Эмма Страуб

Завтра в тот же час

Спасибо отцу за то, что показал мне, на что способна литература.

И за то, что принял эту книгу так, как и задумывалось, – в качестве подарка.

Посвящается Патни Тисон Ридж

Только когда повествование завершалось, все судьбы прояснялись и коллизия вполне вырисовывалась, так что рассказ походил, по крайней мере в этом отношении, на любое другое законченное сочинение, она могла почувствовать себя защищенной и оказывалась готова, проделав дырочки в полях, сшить страницы веревочкой, нарисовать красками или просто карандашом обложку и показать завершенную работу матери или отцу, если тот был дома[1].

Иэн Макьюэн, «Искупление»

Где мы будем завтра в тот же час?

The Kinks

До встречи в будущем!

Леонард Стерн, «Братья времени»

Emma Straub

THIS TIME TOMORROW

Copyright © 2022 by Emma Straub

Перевод с английского Екатерины Казаровой

© Казарова Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть первая

Глава 1

В больницах времени не существует. Как в казино Лас-Вегаса: нигде нет часов, а ядреный флуоресцентный свет в любое время дня и ночи горит одинаково ярко. Элис как-то спросила, выключают ли они свет по ночам, но медсестра либо не услышала ее, либо подумала, что это шутка, и ничего не сказала, так что ответа Элис так и не узнала. Ее отец, Леонард Стерн, по-прежнему лежал на своей койке посреди палаты, присоединенный к такому количеству проводов, трубок, мешков и устройств, что Элис даже не могла их толком сосчитать. Он уже неделю почти не разговаривал, и поэтому тоже вряд ли смог бы назвать их количество, даже если бы снова открыл глаза. Чувствовал ли он какую-то разницу? Элис вспомнила, как подростком летом валялась на траве в Центральном парке и прикрытыми веками ощущала солнечное тепло. Тогда они с друзьями растягивались на мятых пледах и ждали, когда Джон Кеннеди-младший случайно зарядит в них фрисби[2]. Здешнее освещение было совсем не похоже на солнце. Слишком яркое и слишком холодное.

Элис удавалось навещать отца по субботам и воскресеньям, а еще вечером во вторник и четверг, когда рабочий день заканчивался пораньше и она успевала прыгнуть в подземку и добраться до больницы до того, как кончится время посещений. Из ее бруклинской квартиры дорога на метро от двери до двери занимала час: две трети от Боро-холла до Девяносто шестой и двадцать минут по другой ветке до Сто тридцать шестой, а от работы путь занимал всего полчаса по ветке С: пулей от Восемьдесят шестой до Централ-Парк-Вест.

Летом у Элис получалось навещать его почти каждый день, но с тех пор как начался учебный год лучшее, на что она могла рассчитывать, – пара раз в неделю. Казалось, прошло уже несколько десятилетий, с тех пор как ее отец был собой; с тех пор когда он был более или менее похож на себя такого, каким был всю ее жизнь: иронично-улыбчивым мужчиной с бородой, больше каштановой, чем седой. Но на самом деле прошел всего месяц. Тогда он лежал на другом этаже, в палате, напоминающей скорее аскетичный гостиничный номер, а не операционную; там на стене висел снимок Марса, который он выдрал из «Нью-Йорк таймс», и фотография его древней могучей кошки Урсулы. Элис задумалась, что с ними стало. Снял ли их кто-то и положил к его вещам – кошельку, телефону, одежде, в которой он приехал, стопке книг в мягких обложках, которые он взял с собой, – или же их просто выбросили в один из огромных мусорных контейнеров с откидной крышкой, которыми здесь уставлены все стерильные коридоры.

Когда кто-нибудь спрашивал, как у отца дела, – Эмили, с которой они сидели за одним столом в кабинете приемной комиссии; или Сэм, ее лучшая подруга со школьных времен, у который было трое детей, муж, дом в Монтклере и целый шкаф туфель на шпильке, чтобы носить в жуткой адвокатской конторе; или же ее парень Мэтт – Элис и рада была бы дать простой ответ. Чем дольше все это тянулось, тем больше этот вопрос превращался в пустую фразу вроде мимоходом брошенного приятелю на улице вопроса «Как ты?». У него не было ни опухолей, которые можно вырезать, ни бактерий, с которыми можно бороться. Просто все многочисленные районы и кварталы в теле Леонарда большим нестройным хором приходили в упадок: сердце, почки, печень.

Теперь Элис как никогда понимала, насколько человеческое тело схоже с машиной Голдберга: достаточно сдвинуть в сторону одну шестеренку или рычажок, и весь механизм остановится. Каждый раз, когда врачи заглядывали в реанимационную, единственное, что они говорили, – недостаточность. Снова и снова. Они все ждали, когда ее отец умрет. Он мог прожить еще несколько дней, недель или месяцев – точнее сказать никто не мог. Одним из худших моментов во всей этой ситуации было то, что врачи почти всегда гадали. Они все были умными людьми, их догадки подкреплялись результатами анализов, медицинскими исследованиями и годами практики, но тем не менее это были догадки.

Тогда Элис осознала: всю жизнь она думала о смерти как о мгновении – остановка сердца, последний вздох, но теперь она понимала, что смерть порой может быть куда больше похожа на роды с девятью подготовительными месяцами. Ее отец был глубоко беременный смертью, и им всем оставалось только ждать: врачам и медсестрам, ее матери в Калифорнии, его друзьям и соседям и, прежде всего, им двоим. Все это может кончиться только одним способом и только один раз. Неважно, сколько раз человек оказывался в тряском самолете или попадал в автомобильную аварию, сколько раз отскакивал от несущейся машины или падал и не ломал себе шею. К большинству людей смерть приходит именно так – постепенно. Единственным неизвестным оставался лишь день, когда именно это произойдет, за которым последуют другие дни, в которые он не отпихнет надгробный камень или не высунет руку из земли. Элис все это знала и иногда принимала как естественный ход вещей, а иногда ей становилось так грустно, что она просто не могла держать глаза открытыми. Ему всего семьдесят три. Ей через неделю будет сорок. Когда его не станет, она будет чувствовать себя неизмеримо старше.

Элис знала некоторых медсестер с пятого этажа и нескольких с седьмого – Эсмеральду, ее отца тоже звали Леонард; Иффи, которая сочла забавным замечание Леонарда о том, что больничный обед часто включает яблоки в трех видах: сок, повидло и собственно яблоко; санитара Джорджа, который ловчее всех его поднимал. Когда она замечала тех, кто ухаживал за отцом на более ранних стадиях, ей казалось, что она вспоминает кого-то из прошлой жизни. Неизменными сотрудниками были трое мужчин за стойкой регистрации, они всегда были приветливы и помнили имена таких, как Элис, приходивших снова и снова, потому что понимали, как много это значит. Ими заведовал Лондон, чернокожий мужчина средних лет с щербинкой в зубах и слоновьей памятью. Он помнил все: ее имя, имя ее отца, чем он занимался. Его работа обманчиво казалась простой – она состояла не только в том, чтобы улыбаться людям со связками воздушных шариков, пришедшим поприветствовать новорожденных детей. Нет, такие посетители, как Элис, все приходили, приходили и приходили, до тех пор пока у них не пропадала причина здесь появляться, а вместо нее оставался лишь длинный список номеров, по которым нужно позвонить, и вещей, которые нужно сделать или организовать.

Элис достала из сумки телефон, чтобы проверить время. Время для посещений почти закончилось.

– Пап, – позвала она.

Отец не пошевелился, но его веки дрогнули. Она встала и положила ладонь ему на руку. Она была тонкая и вся в синяках – ему разжижали кровь, чтобы не случился инсульт, а это значило, что каждый раз, когда врачи и медсестры втыкали в него очередную иголку, на месте укола расцветал небольшой синяк. Его глаза так и остались закрытыми. Время от времени одно веко приподнималось, и Элис наблюдала, как он обшаривает взглядом комнату, ни на чем не фокусируясь и не видя ее. По крайней мере, ей так казалось. Когда ей удавалось дозвониться матери, Серена твердила, что последним из чувств уходит слух, поэтому Элис постоянно с ним разговаривала, хоть и не знала, доходят ли ее слова. По крайней мере, сама она их слышала. Еще Серена говорила, что Леонарду нужно отпустить свое эго и что, пока он этого не сделает, он будет прикован к своему бренному телу, и что с этим могут помочь кристаллы. Элис не могла слушать все, что говорила ее мать.

– Я приду во вторник. Люблю тебя. – Она сжала его руку. Элис уже освоилась с подобными проявлениями нежности. Она никогда не говорила отцу, что любит его, пока он не угодил в больницу. Ну, может, раз, в старшей школе, когда давила на жалость во время скандала из-за того, что она пришла домой позже, чем должна была. Но тогда они бросались этими словами туда-сюда через закрытую дверь ее комнаты. Теперь же, приходя к нему, она говорила это каждый раз и следила за реакцией. Одно из устройств позади него пикнуло в ответ. Дежурная медсестра с дредами, заправленными под шапочку с изображением Снупи, кивнула Элис на выходе. «Ладно», – пробормотала Элис. В такие моменты ее не покидало чувство, что она как будто сбрасывает его звонок или переключает канал.

Глава 2

Выйдя из больницы, Элис всегда писала матери: «Папа норм. Без изменений, это же неплохо?» Серена присылала в ответ красное сердце и радугу, обозначив, что она прочитала слова и что ей нечего добавить. И никаких дополнительных вопросов. Казалось, так нечестно – снять с себя всю ответственность, просто потому что вы больше не состоите в браке, хотя развод, разумеется, именно это и предполагает. Они ведь разведены уже намного дольше, чем были женаты, – почти в три раза, подумала Элис, произведя в голове вычисления. Ей было шесть, когда на ее мать снизошло озарение и она сообщила им, что у нее случилась самоактуализация разума или даже что ей явилась сама Гея – она не знала точно, что именно, но зато знала наверняка, что она должна уйти в пустыню и присоединиться к исцеляющей общине под руководством некоего Деметриоса. Судья рассказал им, как редко отцы получают полную опеку над детьми, но в данном случае ему было нечего возразить. Серена проявляла заботу, когда объявлялась, но Элис никогда не мечтала, чтобы ее родители остались вместе. Если бы Леонард женился второй раз, сейчас кто-то еще держал бы его за руку и задавал медсестрам вопросы, но он не женился, поэтому с ним была только Элис. В подобной ситуации очень кстати пришлась бы полигамия или прорва братьев и сестер, но у Леонарда была только одна жена и только одна дочь, и это была Элис. Она спустилась в подземку и, когда приехал поезд, даже не попыталась достать книгу и прикинуться, что читает, а просто заснула, прислонившись лбом к грязному поцарапанному окну.

Глава 3

Элис и Мэтт не стали съезжаться, потому что наличие двух квартир всегда казалось им этакой хитрой уловкой, по-настоящему революционным подходом к постоянным отношениям, если, конечно, он был по карману. Она жила одна со времен учебы в колледже и совсем не стремилась к отношениям, в которых ей пришлось бы каждый божий день делить кухню, туалет и все остальное с другим взрослым человеком. Однажды в колонке «Современная любовь» она прочла историю о паре, у которой было две квартиры в одном здании, и это показалось ей настоящей сказкой. Элис заехала в свою студию в двадцать пять, когда только-только окончила школу искусств, дохромав до выпуска с такой черепашьей скоростью, на какую только была способна. Это была полуподвальная квартирка в старом кирпичном доме на Чивер-плейс, крошечной улочке в Коббл-Хилле, где круглосуточно слышен рев скоростной дороги Бруклин – Квинс, который по ночам убаюкивал Элис не хуже шума океана. А поскольку она жила там уже очень долго, за аренду платила меньше, чем ее двадцатипятилетние знакомые, живущие в Бушвике.

Мэтт, что само по себе невероятно, жил на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде, где Элис выросла и теперь работала. Когда во время первого свидания он рассказал ей, где живет, она решила, что он шутит. Сама мысль, что ее ровесник – если точнее, Мэтт был на пять лет младше, – может позволить себе жить на Манхэттене, казалась неправдоподобной, хотя Элис давно усвоила, что место, где человек может позволить себе жить, зачастую вообще не соотносится с его зарплатой, особенно если речь идет о Манхэттене. Мэтт жил рядом с Коламбус-Серкл, в одном из новехоньких многоквартирных домов с консьержем, комнатой для посылок и специальной холодной камерой для доставки продуктов. Из его квартиры на восемнадцатом этаже открывался вид аж до самого Нью-Джерси. Когда Элис смотрела из своего окна, ей открывался вид на пожарный гидрант и ноги проходящих мимо людей.

У Элис был ключ от квартиры Мэтта, но она все равно всегда останавливалась у стойки консьержа, прежде чем пройти к лифту, как положено посетителям. Эта процедура не сильно отличалась от посещений больницы, где нужно было записываться в журнал. Сегодня, когда она вошла, один из консьержей, пожилой мужчина с бритой головой, который всегда ей подмигивал, просто махнул в сторону лифта, и Элис кивнула. Зеленый свет.

За глянцевым мраморным углом ждала лифт женщина с двумя маленькими детьми. Элис сразу ее узнала, но поспешила прикусить язык и слиться с интерьером. Дети – светловолосые мальчишки четырех и восьми лет, бегали кругами вокруг матери, стараясь огреть друг друга теннисными ракетками. Когда лифт в конце концов приехал, они рванули в кабину, а мать засеменила следом, сверкая тонкими голыми лодыжками, выглядывающими из лоферов. Развернувшись к дверям, она подняла взгляд и лишь тогда заметила Элис, приткнувшуюся в углу у панели с кнопками этажей.

– Ой, здравствуйте! – сказала мать. Миленькая блондинка, с честным, натуральным загаром, таким, какой постепенно наслаивается на теннисных кортах или полях для гольфа. Элис встречалась с этой женщиной – Кэтрин, кажется, – когда та приводила старшего сына в приемную комиссию школы «Бельведер».

– Здравствуйте, – ответила Элис. – Как вы? Привет, ребята. – Дети забыли о своих ракетках-мечах и теперь пинали друг друга под коленки. Игра такая.

Женщина – Кэтрин Миллер, вспомнила Элис, а мальчики Хенрик и Зейн – отбросила волосы на спину.

– Мы прекрасно. Знаете, так рады вернуться в школу. Мы все лето были в Коннектикуте, мальчики очень соскучились по друзьям.

– Школа говно, – выпалил старший, Хенрик. Кэтрин схватила его за плечи и прижала к ногам.

– Он это несерьезно, – сказала она.

– Нет, серьезно! Школа говно!

– Школа говно! – тут же спопугайничал Зейн в три раза громче, чем требовало пространство лифта. Кэтрин от стыда залилась краской. Лифт пиликнул, и она вытолкала мальчишек на этаж. Младшего в этом году будут устраивать в детский сад, а это значит, что Кэтрин снова придет в кабинет к Элис. На лице женщины отразилось несколько эмоций, и Элис старательно проигнорировала их все.

– Хорошего дня! – мелодично выкрикнула Кэтрин. Двери лифта закрылись, и Элис напоследок услышала, как та принялась весьма экспрессивно, хоть и шепотом, отчитывать мальчишек, удаляясь по коридору.

В Нью-Йорке много разных видов богачей. Элис превосходно разбиралась во всех, но не потому, что хотела; просто она как будто бы выросла билингвом, только одним из языков, которые она понимала, были деньги. Первое правило большого пальца гласило: чем сложнее определить источник чьих-то доходов, тем больше там этих самых доходов. Если оба родителя были художниками, писателями или просто не имели опознаваемой работы и могли позволить себе самостоятельно привозить и увозить детей из школы, это значило, что их деньги текли из какого-то очень внушительного источника, как ручейки с айсберга. Было много родителей-невидимок: они – и отцы и матери – постоянно работали, и если появлялись в школе или на игровой площадке, то вечно разговаривали по телефону, заткнув пальцем свободное ухо, чтобы приглушить звуки реальной жизни. Это были семьи с прислугой. Те, которые стеснялись своего богатства, говорили «помощница по дому», а те, которые нет, – «домработница». Даже если дети не всегда и не совсем все понимали, у них все же были глаза и уши и родители, любившие посплетничать друг с другом на совместных прогулках.

С деньгами ее собственной семьи все было просто. Когда она была маленькой, Леонард написал «Братьев времени», роман о двух братьях, путешествующих во времени, который разошелся миллионными тиражами, а потом превратился в сериал, который в промежутке между 1989 и 1995 годами дважды в неделю смотрели все: кто целенаправленно, а кто просто заленившись переключить канал. Так Элис с пятого класса попала в частную школу «Бельведер», одну из самых престижных в городе. На шкале школ Бельведер занимал место между заведениями, где учились светловолосые девочки в дорогой форме, и школами с безоценочной системой, где было принято называть учителей по именам. Для белых англосаксов в Бельведере было слишком много евреев, а для марксистов – слишком много милых домашних обычаев.

Если верить аналитике, большинство частных школ Нью-Йорка ничем не отличались друг от друга – стимулировали, обогащали и вообще были превосходны во всех смыслах, и, хотя так оно и было, Элис понимала разницу. Эта для вундеркиндов с расстройством пищевого поведения, та для болванов с наркозависимостью и богатыми родителями. Была школа для спортсменов и для маленьких манекенщиков «Брукс Бразерс»[3], школа для будущих исполнительных директоров, школа для разносторонне развитых середнячков, будущих юристов, и школа для творческих чудиков и для родителей, которые хотели бы, чтобы их дети стали творческими чудиками. Бельведер открылся в Верхнем Вест-Сайде в семидесятых и поначалу кишел социалистами и хиппи, а теперь, пятьдесят лет спустя, мамочки встречали своих чад на «Теслах», а все дети поголовно сидели на таблетках, борясь с синдромом дефицита внимания. Как писал Фрост, «все золотое зыбко», но это было ее место, и она его любила.

Элис научилась по-настоящему различать категории богачей, только когда повзрослела: блондинок с подтянутыми руками и хорошо укомплектованными домашними барами; телевизионных актеров с запасным домом в Лос-Анджелесе на случай, если ветер переменится; интеллектуалов, романистов и прочих с мутными трастовыми фондами и домами куда большими, чем они по-хорошему могли себе позволить; трутней-финансистов с безукоризненно чистыми кухнями и пустыми встроенными книжными полками. Были и те, чьи фамилии можно было найти в книгах по истории, – работа для таких была совершенно необязательным делом, но они могли занимать себя дизайном интерьеров или сбором пожертвований для благотворительности. Некоторые из этих богачей были очень хороши – хороши в приготовлении мартини, хороши в сплетнях, хороши в жалобах на свои проблемы. В самом деле, кто может быть ими недоволен? Каждый из них состоял в комитете при каком-нибудь культурном учреждении. И почти всегда представитель одной из этих категорий создавал семью с представителем другой, и тогда они оба могли кичиться тем, что выбрали пару не из своего круга. Все это было чистым фарсом, уловкой, чтобы не казаться такими уж лоснящимися от привилегий. К Элис это тоже относилось.

Она встречала их всех, когда они приходили в приемную комиссию Бельведера, где она, незамужняя, бездетная женщина со степенью бакалавра в изобразительном искусстве и дополнительной специализацией в кукольном театре, решала, попадут ли их детки в школу. В Нью-Йорке было много видов богачей, но все они хотели отправить детей в школу, которую сами выбрали, потому что жизнь их чад представлялась им железной дорогой, последовательным путем от одной станции к другой: Бельведер, Йель, Гарвардская школа права, брак, дети, дом на Лонг-Айленде и большая собака по кличке Гекльберри. Элис была всего одной из ступеней, но ступенью важной. Позже в тот же день ей придет письмо от Кэтрин, где та радостно напишет, как приятно было ее встретить. У Элис не было власти ни над реальным миром, ни над собственной жизнью, но в королевстве Бельведера она была повелителем ситхов или джедаем – в зависимости от того, получал ребенок место или нет.

Глава 4

У Мэтта в квартире всегда было чисто. Он жил там уже три года, но до сих пор ни разу не готовил себе больше одного блюда в день – он предпочитал делать все, что можно, через приложение. Будучи городской девчонкой, Элис тоже часто заказывала еду, но она при этом хотя бы брала в руки телефон и разговаривала с людьми. Как и большинство переселенцев из маленьких городов, Мэтт воспринимал Нью-Йорк как набор известных декораций, не сильно задумываясь, что появилось раньше: курица или яйцо.

Элис положила сумку на длинную белую столешницу и открыла холодильник. Внутри стояли три банки энергетика с разными вкусами, полупустая бутылка комбучи, которую она оставила там с месяц назад, салями, незавернутый кусок уже слегка заветрившегося по краям чеддера, полпачки масла, банка корнишонов, парочка контейнеров с едой навынос, бутылка шампанского и четыре бутылки «Короны». Элис закрыла дверцу и покачала головой.

– Эй, привет! Ты дома? – крикнула она в направлении спальни Мэтта. Ответа не последовало, и вместо того, чтобы написать ему сообщение, Элис решила постирать ту небольшую кучку вещей, которые она затолкала в сумку перед тем, как отправиться в больницу. Самым большим плюсом в квартире Мэтта было наличие посудомойки и стиральной машины. Посудомойка была ему без надобности, потому что Мэтт редко ел из настоящих тарелок, а вот стиральная машина стала любовью всей ее жизни. Обычно Элис таскала сумку с грязными вещами в прачечную за углом, недалеко от дома – ей даже не приходилось переходить улицу, – там ее вещи стирали, складывали и возвращали чистыми в большом фирменном мешке, но легкость, с которой она могла постирать любимые джинсы, три комплекта белья и футболку, которую она хотела на следующий день надеть на работу, была чем-то волшебным. Стоя у открытой стиралки, Элис подумала, что было бы неплохо постирать заодно те вещи, которые были на ней, стянула джинсы и футболку и закинула их туда же. Когда вещи с шумом завертелись внутри, Элис в носках проскользила по гладкому полу в спальню Мэтта, поискать, что можно было бы накинуть. Открылась входная дверь, и она услышала, как по столешнице стукнули ключи Мэтта.

– Привет! Я здесь! – крикнула она.

Мэтт показался в дверях спальни с огромными пятнами пота на шее и в подмышках и вытащил наушники.

– Я сегодня чуть не сдох, отвечаю. Была круговая со становой тягой и дополнительные берпи. Я вчера выпил четыре бутылки пива и был почти уверен, что блевану.

– Неплохо, – отозвалась Элис. Мэтт был достаточно спортивным, чтобы держать свой пивной живот в пределах разумного, но недостаточно, чтобы продержаться хоть одну тренировку без риска вывернуться наизнанку. Он говорил так каждый раз.

– Схожу в душ. – Он посмотрел на Элис. – Почему ты голая?

– Я не голая, – ответила она. – Я стираю вещи.

Мэтт открыл рот и тяжело выдохнул: «Мне все еще кажется, что меня сейчас вывернет».

Он обошел Элис и открыл дверь в ванную. Она присела на кровать и прислушалась к шуму воды.

Элис знала, что они не были такой уж хорошей парой в отличие от ее друзей и знакомых, которые постили в Инстаграме[4] рапсодические оды на каждый день рождения и годовщины. У них не было общих интересов, они не слушали одинаковую музыку, не предавались одинаковым мечтам и надеждам, но когда они познакомились в приложении (естественно) и сходили выпить по бокальчику, бокальчик перетек в ужин, ужин перетек в следующий бокальчик, а этот бокальчик перетек в секс, и теперь, год спустя, консьерж уже перестал спрашивать ее имя. Год – это прилично. Сэм, замужняя и потому знавшая, как все это устроено, полагала, что скоро Мэтт сделает предложение. Элис не была до конца уверена, что она в таком случае ему бы ответила. Она осмотрела свои ногти, которые явно просили свежего лака, – на кончиках остались только маленькие красные кружочки. Через неделю ей исполнится сорок. Они с Мэттом еще ничего не планировали, но ей думалось, что если что-то и должно произойти, то, скорее всего, именно тогда. От этой мысли ее желудок исполнил небольшой кульбит, словно пытался отвернуться в другую сторону.

По большей части брак представлялся Элис удачной сделкой – кто-то всегда есть рядом, а когда ты будешь умирать, он или она будет сидеть рядом и держать тебя за руку. Разумеется, это не относилось к бракам, которые заканчиваются разводом или оказываются несчастливыми, в которых держание за руки существует лишь в воспоминаниях. Не относилось это и к людям, которые погибают в авариях или умирают от сердечного приступа, сидя за столом. Скольким людям в самом деле выпадает умереть с ощущением, что их любит и поддерживает супруг? Десяти процентам? Смерть, конечно, была не единственным доводом в пользу брака, но одним из. Элис было жалко отца, жалко, что, кроме нее, у него никого не было, и она опасалась, что из-за их сходства ей самой тоже не светит ничего большего. Нет, у нее будет и того меньше. У Леонарда есть ребенок. Не просто ребенок – дочь. Будь она мальчиком, не натасканным обществом быть хорошим и ответственным помощником, все могло бы быть по-другому. Последние десять лет пролетели так быстро. До тридцати годы прошли как в тумане, а десять лет назад ее друзья начали жениться, выходить замуж и заводить детей – кто-то в тридцать три, кто-то в тридцать четыре или тридцать пять, и она вроде бы не сильно от них отставала, а потом раз – и ей уже сорок, и уже поздно. Разве нет? У нее были друзья, которые развелись, и те, что женились во второй раз. Последние всегда так быстро устраивались, что несложно было догадаться, что пошло не так в первый раз: если брак распадался и через два года у одного из супругов уже была новая семья и ребенок на подходе, тут все понятно. Элис не знала, хочет ли она детей, но знала, что в определенный момент в ближайшем будущем ее незнание необратимо превратится в факт, решение де-факто. И почему времени так мало?

Мэтт вышел из душа и увидел, как она сидит, скрючившись над своими ступнями, точно обеспокоенный голем. «Хочешь, закажем чего-нибудь поесть? Потрахаемся, пока курьер едет». Полотенце, которым он обернулся, упало, и Мэтт не стал его поднимать. Элис бодро поприветствовала его эрекция.

Она кивнула.

– Пиццу? Из того местечка.

Мэтт несколько раз ткнул в телефон, а затем бросил его Элис за спину, на свою огромную кровать.

– У нас от тридцати двух до сорока минут, – сказал он.

Пусть Мэтт и не был великим кулинаром или кем-то еще, но он был хорошим любовником, а это уже кое-что.

Глава 5

Бельведер, как и многие другие частные школы Нью-Йорка, не удержался в пределах одного здания и с годами, как вирус, захватил в районе небольшую территорию. Младшие классы и администрация остались на первоначальном месте – на южной стороне Восемьдесят пятой улицы между авеню Централ-Парк-Вест и Коламбус, в компактном, современном, оскорбляющем архитектурное искусство шестиэтажном здании с превосходной системой кондиционирования, большими окнами, встроенными в стены экранами для проекторов и устланной коврами библиотекой с яркими удобными креслами. Большие детки – с седьмого по двенадцатый класс – теперь учились за углом, в новом корпусе на Восемьдесят шестой. Элис была рада, что ей не приходилось каждый день иметь дело с подростками. Старшеклассники и так всю осень шастали в соседний кабинет, где располагалась дирекция по подготовке к поступлению, и наблюдать их долговязые туловища и гладкие щеки с трехметрового расстояния Элис было более чем достаточно. Приемная комиссия располагалась на втором этаже, и, если высунуть голову из окна, можно было увидеть склон холма в Центральном парке.

В приемной комиссии была просторная приемная с низкими детскими столиками, на которых лежали дорогие, но пользующиеся популярностью деревянные головоломки, ждущие, когда обеспокоенные родители поиграют с ними, пока с их детьми будет беседовать Элис, ее коллега Эмили или их начальница Мелинда, поразительная женщина с широкими бедрами и постоянно сменяющимся набором крупных подвесок на бусах, которые дети всегда пытались потрогать. «Залог успеха в нашем деле!» – восклицала она всякий раз, когда какая-нибудь мамочка, трясущаяся, как гончая в своем спортивном наряде, делала ей комплимент. То же самое говорили Элис и Эмили, сматываясь на перекур в течение дня. Эмили выглядывала из-за разделявшей их столы перегородки и говорила: «Что в нашем деле залог успеха?», после чего они выскальзывали из школы через черный ход и курили на небольшом пятачке асфальта, где обитали мусорные баки.

– Видела сегодня «велопапашу»? Ух, блин, я от него просто тащусь, – сказала Эмили. Ей было двадцать восемь – расцвет брачного сезона, когда все вокруг начинают выходить замуж. Почти как сезон бар-мицв в детстве, только теперь наряды и подарки приходилось оплачивать самостоятельно. За лето Эмили побывала на восьми свадьбах, Элис знала об этом, потому что Эмили любила по пьяни писать эсэмэски, особенно когда впадала в уныние. – По-любому он Лев. Как думаешь? – продолжала она. – У него такая мощная львиная энергетика. Видела, как он затаскивает свой велик на тротуар прямо с обоими детьми? Эта штука же, наверное, весит килограммов девяносто, а он просто… Р‑р‑р‑р. – Она театрально изобразила, как выпускает когти.

– Не-а, – затянувшись, ответила Элис. Перекур спонсировала Эмили своей пачкой «Парламента». Сигареты на вкус напоминали мокрую газету, если бы кто-нибудь умудрился такую поджечь. За последние десять лет Элис несколько раз почти удавалось бросить, но каким-то образом, несмотря на жвачки, книги и неодобрительные взгляды друзей и случайных прохожих, так и не удалось продержаться. «Господи, спасибо тебе за Эмили», – думала Элис. Почти никто из молодых сотрудников больше не курил, даже вейпы! Они предпочитали травку, но не умели даже скрутить косяк. Они выбирали съедобные формы. Малыши. Элис понимала, что это более разумно, лучше для легких и для экологии, пожалуй, тоже, но все равно чувствовала себя одиноко.

– Он был в полосатой футболке, как Пикассо, только секси и не такой жуткий. Я его обожаю. – Эмили шаркнула по асфальту подошвой ботинка.

– Детей забирает жена, – сказала Элис. – А что с Рэем? Видела, как он приходил, что у вас происходит?

Рэй Янг работал помощником воспитателя в дошкольной группе, играл на укулеле и где-то раз в месяц спал с Эмили. Она каждый раз божилась, что это был последний раз, что он просто выгуливал своего пса около ее крыльца; по мнению Элис, это попахивало мелодрамой в стиле «Мелроуз Плейс», но Эмили не смотрела «Мелроуз Плейс», поэтому Элис оставила свои соображения при себе. Рэй был абсолютно свободным двадцатипятилетним парнем, что в глазах Эмили делало его скучным.

– Ну блин, – протянула Эмили, закатывая глаза. – Он трахается так, как будто за ним мама наблюдает.

Элис закашлялась.

– Какая ты гадкая.

Эмили ей подмигнула.

– Пошли обратно, пока нас после уроков не оставили. – Она бросила окурок на асфальт и притоптала. – Кстати, как папа?

– Не очень, – ответила Элис и щелчком отправила еще тлеющую сигарету на землю.

Глава 6

Мелинда выдала им стопку картонных папок, на каждой из которых фломастером было написано имя ребенка. Двести заявок на тридцать пять мест, и это только детский сад. Элис, Эмили и Мелинде предстояло провести собеседование со всеми претендентами из стопки, а затем занести в общую таблицу свои заметки: у кого в этой школе учились братья, сестры или родители, у кого знаменитые родители, кто претендует на стипендию, кто цветной, а кто из смешанной семьи – все что угодно примечательное. Время от времени Элис задумывалась, сколько всего эти малыши уже успели достигнуть, и ей становилось не по себе. Она чувствовала себя судьей конкурса красоты. Этот играет на фортепиано! Этот читает на двух языках! Этот победил в регате! Но дети по большей части, конечно, были прелестные: чудны́е, милые, забавные, неуклюжие – как и все дети. Дети были самым лучшим в этой работе. Иногда ей приходила мысль, что она бы с удовольствием стала детским психологом, хотя для этого, наверное, было уже поздновато. Ей нравилось встречаться с детьми и разговаривать с ними один на один: слушать, как они высказывают свои безумные измышления высокими голосами, наблюдать, как испаряется их робость.

Она не планировала навсегда остаться в своей альма-матер.

Она планировала стать художницей. Или заниматься любым другим творчеством, за которое платят. Или стать учительницей рисования, которую обожают ученики, у которой все стены увешаны прелестными рисунками детишек и которая в свободное время занимается собственными работами. Сейчас у нее уже было мало шансов стать успешной художницей, но в ее окружении были люди, которые помнили ее как творческую девчонку и все еще так ее и воспринимали, хотя она уже больше года не брала в руки кисть. Все ее школьные друзья, которые-таки стали художниками, уехали из дорогого Нью-Йорка. Они уехали пять, десять, пятнадцать лет назад. Элис сбилась со счета. Те, кто больше всех ей нравился, даже забросили социальные сети, не считая периодически появляющихся размытых пейзажей и фотографий забавной еды в магазинах. Элис их не хватало.

– Земля вызывает Элис, прием, – добродушно позвала Мелинда. Они сидели в своих крутящихся креслах кривоватым кружком.

– Извините, я просто задумалась. Я с вами, – сказала Элис. Эмили ей подмигнула.

– Хорошо бы нам разобраться с этой стопкой за следующие две недели, если сможете связаться с семьями из ваших списков и назначить время. Кажется, Эмили уже сделала таблицу. Замечательно. – Мелинда кивнула им.

Стопка папок была тяжелой, к каждой обложке была прицеплена фотография ребенка, а внутри лежали документы. Элис и представить не могла, что все было так же, когда родители отправляли в школу ее, – они бы в жизни не заполнили больше одной страницы анкеты. Элис пробежалась по папкам у себя на коленях, выискивая знакомые имена. Всегда попадалась парочка. Ее одноклассники, оставшиеся в Нью-Йорке, плодились поразительными темпами: у некоторых уже было трое детей, и школа перерабатывала их всех весьма эффективно. Элис казалось странным, что так много людей оставались жить в пределах того же района, где выросли, но затем она вспоминала о том, сколько жителей городов и городишек по всей стране поступали точно так же. Это казалось странным лишь для Нью-Йорка, места, популяция которого обновлялась каждые несколько лет силами приезжих и переселенцев. По большей части ей было приятно встречать знакомых – в основном женщин, которых она не то чтобы хорошо знала, но которые неизменно бывали приветливы и вполне твердо стояли на ногах. Намного тверже, чем она сама. Куда реже она натыкалась на имена людей, которых знала хорошо.

Вроде малыша Рафаэля Джоффи. Сколько Джоффи может быть в городе? С фотографии на нее смотрел мальчик с оливковой кожей, темно-русыми волосами, густыми бровями и одним недостающим зубом. Он был так похож на отца, что Элис уже заранее знала, что она найдет в папке. А вот и он, на второй строчке – Томас Джоффи. Адрес в заявке – Централ-Парк-Вест, Сан-Ремо[5], место, где рос Томми. Он был почти на два года и на один класс старше ее. Элис не помнила, в какой квартире он жил, что утешало, но зато помнила его домашний номер телефона. Если информация в заявке была актуальной, он жил всего в паре кварталов от школы, в том же районе, где они оба выросли. Странно, что Элис ни разу не столкнулась с Томми на улице, но иногда так бывает. Есть люди, которые двигаются по той же траектории, что и ты, они могут жить за углом или на другом конце района, но вы по необъяснимым причинам двигаетесь по одному маршруту и постоянно сталкиваетесь то тут, то там. А есть люди, которые живут по соседству, но из-за разных графиков вы можете вообще никогда не встретиться. Разные жизненные пути, разные ветки метро, разные расписания. Элис задумалась, чем Томми зарабатывает на жизнь, конечно, если кто-нибудь еще называл его «Томми». Заехал ли он недавно или так и прожил на одной улице всю жизнь? Жил ли он вместе со своей семьей в той же квартире, в которой рос, или же поселился на другом этаже, а маленький Рафаэль катался на лифте, чтобы повидать бабушку с дедушкой? Она попыталась представить, как сейчас выглядит лицо Томми, начал ли он седеть, осталась ли его фигура такой же красивой, какой была когда-то: стройной и гибкой в колыхающейся одежде, словно его постоянно обдувал легкий ветерок. Она даже имени его не слышала с последней встречи выпускников позапрошлой весной, на которую он не пришел, но тогда она подметила, как несколько человек спрашивали о нем. Его отсутствие заметили, – а это кое о чем говорит.

Элис закрыла папку и оставила ее лежать сверху. Она гадала, как они называли мальчика – полным именем, или он был Рафом, а может, Раффи? Ему она напишет первым, обратится к обоим родителям. Она начнет письмо, как делает всегда, когда ей попадаются бывшие выпускники Бельведера: «Привет! Это Элис Стерн, выпуск 1998‑го!» В конце, после шаблонного сообщения о времени собеседования и экскурсии со ссылкой на регистрацию, Элис напечатала, а затем удалила приписку. «Добрый день», – написала она. Нет. «Привет, с нетерпением жду встречи с вами и Рафаэлем». Всегда лучше концентрироваться на детях. Когда она только начинала работать в приемной комиссии, Мелинда объяснила ей: иногда среди родителей попадаются кинозвезды или музыканты, выступающие на Мэдисон-сквер-гарден. Это не имеет никакого значения. Они не хотят, чтобы ты трепетала перед ними или заискивала. Они, как и все родители, хотят, чтобы ты посмотрела на их детей и восхитилась. Они хотят, чтобы ты разглядела их цветочек. Знаменитости никогда не приводят ее в замешательство, не более чем если бы она просто встретила их на улице, но есть люди, которых она знала подростками, от чьих имен у нее все еще начинало крутить живот. Элис не представляла, что бы она сказала Томми, если бы столкнулась с ним на улице или в дальнем зале темного переполненного бара, – могла не сказать вообще ничего, но она точно знала, что сказать ему у себя в кабинете. Она просто откроет дверь и улыбнется – сама лучезарность и уверенность. И он улыбнется тоже.

Глава 7

В палате Леонарда всегда было холодно, как и во всех больничных палатах, чтобы не допустить любого инфицирования. Бациллы любят тепло, чтобы можно было колонизировать одного донора за другим. В таких условиях только врачи и медсестры с достаточно сильным иммунитетом способны оттеснить их обратно в пыльные углы. Элис сидела в гостевом кресле из кожзаменителя – мягком, удобном для долгого сидения, да и чистить легко, – спрятав руки в рукава свитера. Недавно она пыталась вспомнить свои разговоры с отцом. Одна ее подруга, у которой несколько лет назад умерла мать, посоветовала ей записывать свои беседы с отцом, сказала, что позже она захочет их вспомнить, неважно, о чем они были. Элис было неловко спрашивать, но месяц назад она все-таки записала один их разговор в больнице, положив телефон экраном вниз на столик между креслом и кроватью отца.

ЛЕОНАРД:…а вот и наша миледи, госпожа сего царства.

(Медсестра говорит неразборчиво.)

ЛЕОНАРД: Дениз, Дениз…

ДЕНИЗ: Леонард, у меня тут две таблетки, это ваши вечерние. А это вам подарочек.

(Шуршащий звук.)

ЭЛИС: Спасибо, Дениз.

ДЕНИЗ: Он мой любимчик, только не говорите остальным пациентам. Ваш папа, он лучший.

ЛЕОНАРД: Я обожаю Дениз.

ЭЛИС: А Дениз обожает тебя.

ЛЕОНАРД: Мы говорили про Филиппины. Про Имельду Маркос. Так много медсестер из Филиппин.

ЭЛИС: Это расизм?

ЛЕОНАРД: Тебе во всем мерещится расизм. Очень много медсестер-филиппинок, вот и все.

(Пикает аппарат.)

ЭЛИС: Ты работаешь над чем-нибудь?

ЛЕОНАРД: Да брось.

Почему она спросила? Она столько раз разговаривала с отцом, и вот что она хотела узнать? То же, о чем за двадцать лет его мог бы спросить любой писака-журналист? Это было проще, чем спрашивать его о чем-то личном или рассказывать что-то о себе. И да, она хотела знать.

* * *

Когда Элис закрывала глаза и представляла отца – представляла таким, каким он навечно останется в ее памяти, – он сидел за их круглым кухонным столом на Помандер-уок. В Нью-Йорке было много похожих местечек: Пэтчин Плэйс, Миллиган Плэйс в Вест-Виллидж и несколько в Бруклине, недалеко от места, где теперь жила Элис, но Помандер-уок был особенным. Большинство таких маленьких переулков когда-то были каретными стоянками или возводились неподалеку от грандиозных стройплощадок для временного размещения работников, а теперь эти дорогие кукольные домики облюбовали богачи, которых эксклюзивность и старомодное очарование интересовали куда больше, чем место для хранения. Помандер прямой линией прорезал квартал от Девяносто четвертой до Девяносто пятой между Бродвеем и Вест-Энд-авеню. Его возвел застройщик отелей в 1921 году, и что больше всего нравилось Леонарду, так это то, что эта улочка была спроектирована по мотивам пьесы, созданной по мотивам романа о небольшом английском городке. Факсимиле другого факсимиле, реальное исполнение вымышленного места с двумя рядами крошечных домиков, словно сошедших со страниц «Гензель и Гретель» и запертых за оградой.

Дома были маленькие, двухэтажные, часто еще и разделенные на две семьи. Перед каждой дверью был крошечный ухоженный палисадник, а со стороны Девяносто пятой улицы стояла сторожка не больше телефонной будки, где хранились предметы общего пользования: снеговые лопаты, паутина и редкие тараканы, исполняющие кроль на спине. Когда Элис была маленькой, Реджи, завхоз, рассказывал ей, что когда-то на Помандер-уок жил Хамфри Богарт, и его телохранитель использовал сторожку в качестве своего поста, но Элис не знала, правда это или нет. Но что она точно знала, так это что Помандер-уок был особенным местом, и даже если их фасадные окна располагались в трех метрах от окон соседей, а из задней части дома было видно жителей большой многоэтажки напротив, он все равно был их личной отдельной вселенной.

Картина была всегда одна и та же: Леонард за кухонным столом, у него за спиной горит торшер, на столе перед ним одна или несколько книг, стакан с водой и еще один с чем-то другим, вспотевший ото льда внутри, планшет, ручка. В течение дня Леонард смотрел сериалы, гулял по Центральному парку, по Риверсайд-парку, совершал походы до почты и супермаркета, заходил в закусочную на углу Бродвея и Девяностой, болтал с друзьями по телефону. Но по ночам он сидел за кухонным столом и работал. Элис пыталась пристроить в эту сцену себя, увидеть, как она входит, бросает на пол сумку и усаживается напротив. Что она говорила ему, приходя со школы? Они говорили о домашних заданиях? О фильмах, о телепрограммах? Обсуждали известные им ответы на вопросы телевикторины? Элис знала, что говорили, но ее воспоминания были лишь кадрами без звука.

* * *

Вошла медсестра – Дениз, голос которой она записала. Элис отодвинулась на стуле и выпрямила спину. Дениз махнула рукой. «Не беспокойтесь», – сказала она. Элис кивнула и принялась наблюдать, как Дениз проверяет многочисленные аппараты и меняет пластиковые мешки с мутными жидкостями на стойках у кровати Леонарда.

– Вы хорошая дочка, – сказала Дениз, собравшись уходить, и похлопала Элис по коленке. – Я уже говорила вашему отцу, я просто обожала «Братьев времени». Когда я училась на курсах медсестер, мы с моей соседкой по общежитию наряжались Скоттом и Джеффом на Хэллоуин. Я рассказывала вашему отцу. Я была Джеффом, когда у него были усы. Классный был костюм, все угадывали, кем я была. До встречи в будущем! – Это была их коронная фраза, четыре слова, за которые Леонарду всегда было стыдно и которые ему часто кричали вслед на улице и писали на чеках в ресторанах.

– Уверена, вы выглядели шикарно, – ответила Элис. Костюмы у героев «Братьев времени» были что надо: не такие тесные, как спандекс персонажей из «Стартрека», не такие безликие, как гриффиндорские мантии, – но достаточно простые, чтобы весь образ можно было собрать из того, что есть в шкафу. Джефф носил узкие джинсы, желтый дождевик и добавившиеся в последних сезонах светлые усы. А младший, Скотт, с его длинными светлыми волосами, клетчатой рубашкой и тяжелыми рабочими ботинками вообще давно стал иконой стиля среди лесбиянок. Ее отец не знал, что случится, когда его роман опубликуют. Даже представить не мог, что ждет впереди. Книга до сих пор продавалась и будет продаваться. Она уже не входила в список бестселлеров, но не было ни магазина, который не держал бы на полке хотя бы один экземпляр, ни подростка, у которого не лежало бы в комнате издание в мягкой обложке, ни взрослого, которому хотя бы однажды не приходилось, как Дениз, рыскать в поисках дождевика и накладных усов. Леонард не имел к экранизации никакого отношения, но ему платили за каждый показ эпизодов, и его фамилия попадала в список ответов на кроссворд «Нью-Йорк таймс» больше раз, чем он мог сосчитать. Он так больше ничего и не опубликовал, но писал постоянно.

В детстве Элис часто представляла, что братья из романа были ее настоящими братьями, – это было одно из многих одиночных развлечений, которым она предавалась в своей крохотной спальне. Когда сериал впервые вышел в эфир, актеры, сыгравшие Скотта и Джеффа, были молодыми и смазливыми, только-только со школьной скамьи. В то время она еще не прочла сам роман, но суть ухватила – два брата путешествуют во времени и пространстве и разгадывают тайны. А что еще ей нужно было знать? Теперь же актер, который играл Джеффа, снимался в рекламе витаминов для пенсионеров и подмигивал в камеру со словами, что теперь у него даже усы блестят, а актер, сыгравший Скотта, перебрался на ферму в Нашвилле, Теннесси, о чем Элис было известно благодаря рождественским открыткам, которые тот каждый год посылал отцу. Придется ли ей рассказать ему об отце? Придется ли ей придумывать, как рассказать об этом и другому актеру, тому, что играл Джеффа? Он всегда был придурком, даже в ее детстве. Элис не видела его много лет. Он наверняка пришлет что-нибудь вычурное и бесполезное, необъятный букет, который кто-нибудь выберет за него, с открыткой, которую кто-нибудь другой подпишет. Ей хотелось рассказать отцу, что она вспоминала их, этих двух болванов: добряка и клоуна.

Каждый раз, уходя из больницы, Элис боялась, что это был последний раз, когда она видела отца. Она слышала, как люди рассказывали, что их любимые дожидались, когда они уйдут. Элис всегда сидела до последнего, пока не заканчивались часы для посещений, и, уходя, говорила отцу, что любит его.

Глава 8

Мэтт заранее выбрал ресторан, что стало приятным сюрпризом. Он написал, что у них забронирован столик, и прислал ей адрес. Они еще не бывали в этом месте, по крайней мере, Элис не бывала. Она накрасила губы.

«Мэтт забронировал столик, – написала она Сэм. – Какое-то роскошное место в Мидтауне, там работает шеф из “Лучшего шеф-повара”». Сэм ответила в ту же секунду: «Секси-диабетик или та красотка-японка? Мне они оба нравились». Элис пожала плечами, как будто Сэм могла ее увидеть, а потом набрала ее по видеосвязи, чтобы она уж точно смогла.

– Привет, – сказала Элис.

– Привет, крошка, – ответила Сэм. Похоже, она была за рулем.

– Саманта Ротман-Вуд, ты что, за рулем? Зачем ты взяла трубку? Не умри, пожалуйста.

– Спокойно, я на парковке, жду Иви с балета. – Сэм прикрыла глаза. – Иногда я сплю сидя. – Иви, старшей из троих, было семь. Из чьего-то невидимого рта донеся писк. – Блин, мелкий проснулся.

Элис смотрела, как Сэм ловко перелезла на заднее сиденье, вытащила Лероя из детского кресла, спустила лифчик для кормления и пристроила ребенка к груди. «Так, – сказала Сэм. – Ну что там?»

– Я иду на ужин с Мэттом в этот роскошный ресторан и не знаю – это ранний сюрприз на день рождения или… – Элис принялась грызть ноготь. – Я не знаю.

Маленький Лерой засучил ножками и шлепнул Сэм по груди своей маленькой ладошкой.

– Ясно, – ответила она. – Мне кажется, что это оно. Я думаю, что он собирается сделать тебе предложение и собирается сделать его скромно-публично. Без мексиканского ансамбля и флешмоба, но типа, знаешь, с кольцом, спрятанным в десерте. Такое предложение, когда официант узнает обо всем раньше, чем ты.

Элис втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Э‑эм. Ну да. Может быть.

Сэм подняла на нее взгляд.

– Ты там дышишь?

Элис потрясла головой.

– Я позвоню тебе после, ладно? Люблю тебя.

Сэм послала ей воздушный поцелуй и помахала за Лероя его крошечной ручкой. Они оба казались такими маленькими на заднем сиденье ее кроссовера, неповоротливой громадины с автомобильной люлькой, установленной против движения, детским креслом, закрепленным по ходу, и втоптанными в коврики хрустящими колечками. Элис нажала на кнопку и отправила их восвояси.

Некоторое количество лет – в двадцать и в начале тридцати – Элис завидовала своим друзьям. Не только Сэм, но ей в частности. Когда Сэм в белом струящемся шелковом платье выходила замуж за Джоша и танцевала под Уитни Хьюстон со всеми черными женщинами своей семьи и еврейками из семьи Джоша, Элис подумала: вот так выглядит счастье, и у меня его никогда не будет. Она расплакалась, когда Сэм забеременела в первый раз, а потом и во второй. Элис этим не гордилась, даже обсуждала это со своим психотерапевтом. Но потом, годы спустя, она оглянулась по сторонам и поняла, что ее университетские друзья, которые завели детей, больше не могли нигде задерживаться допоздна, или проспать до обеда, или могли встретиться с ней строго в промежутке между 10:30 и 11:30, в зависимости от того, согласится ли кто-нибудь поспать. А она по-прежнему могла делать все, что вздумается. Она посмотрела на это с другой стороны. Она была вольна путешествовать, приводить домой незнакомцев, вольна делать что угодно.

Этому способствовал и тот факт, что ее отец всегда относился к браку как к кошмарной болезни, которую он чудом перенес. Ему шло быть разведенным отцом-одиночкой – он любил Элис и ее друзей, ему нравилось ходить на площадку, нравилось есть перед телевизором; нравилось в той же мере, в какой он ненавидел все то, что ему приходилось делать в браке. Ему не нравилось покупать рождественские подарки для родственников, с которыми при прочих обстоятельствах он даже не общался. Леонард терпеть не мог званые ужины и необходимость поддерживать светские беседы с другими родителями, которые нагоняли на него скуку. Он был чудаковатым в том смысле, какого не понимали родители из частных школ, то есть не был в точности таким же, как они. На разных этапах их жизни то и дело возникали женщины, которые, по мнению Элис, могли быть подружками отца, но они никогда не оставались на ночь и даже не позволяли себе при ней поцеловать Леонарда в щеку. Сложнее всего ей было представить отца вместе с матерью в одной комнате, дотрагивающихся друг до друга. Даже не в интимном смысле, а вообще в любом. Чтобы один дотронулся до руки другого или плеча. Или чтобы они просто сидели рядом, соприкасаясь руками. Они были женаты почти десять лет: четыре года до рождения Элис и еще шесть после. Когда Элис пошла в первый класс, Серена уехала в Калифорнию, и между ними оказалась целая страна.

Ей, конечно, встречались счастливые супружеские пары – родители друзей, в чьи жизни она проникала во время ночевок и праздничных выходных, но для нее это было все равно что смотреть документальные фильмы о дикой природе. Мы видим гетеросексуальную американскую пару в 1989 году. Посмотрите, как они готовят для ужина томатный соус и периодически игриво дотрагиваются до задних конечностей друг друга. Это была не реальная жизнь. Поначалу ей хотелось, чтобы ее отец был как другие отцы – скучным дядькой с набором клюшек для гольфа в багажнике машины. Да хотя бы просто дядькой с машиной. И чтобы на пассажирском сиденье сидел кто-нибудь добрый. Если бы вместо того, чтобы стать писателем, он стал стоматологом, или бухгалтером, или ветеринаром, или сантехником, как его отец, его жизнь, возможно, сложилась бы по-другому. Если бы ее родители не разошлись, они были бы несчастны. Разумеется, они обсуждали это тогда – какое несчастье хуже, какая печаль тяжелее. Было ли дело в том гипотетическом неизвестном счастье, которое могло ждать их впереди? И так ли думала Элис на самом деле? Едва ли они заходили в своих рассуждениях так далеко.

К ночи начало холодать, Элиз поежилась и пожалела, что не подумала накинуть что-нибудь сверху. Ресторан располагался в лобби отеля на Пятьдесят девятой улице, прямо напротив Центрального парка. Она прошла вдоль парка мимо лошадей, запряженных в двухколесные экипажи, и извозчиков, лениво зазывающих туристов, желающих прожечь свои деньги. Она едва не вляпалась сначала в кучку собачьих какашек, потом в кучу лошадиного навоза. Листья деревьев в Центральном парке мерцали в последнем вздохе дневного света. Все, кому не нравится Нью-Йорк, могут просто сходить на хер. Вы только посмотрите на это место. На эти лавочки, на эту брусчатку, на стоящие бок о бок такси и лошадиные упряжки. Что бы ни случилось, у нее всегда будет это. Элис выдохнула, сошла с тротуара и, дождавшись просвета между машинами, побежала на другую сторону улицы.

Глава 9

В ресторане было так темно, что Элис пришлось вести рукой по стене, когда она спускалась по ступенькам и шла к стойке хостес. Там стояли три высокие девушки в одинаковых черных платьях с одинаково каменными лицами – Элис даже на секунду подумала, что они просто не видят ее в темноте, но потом та, что стояла посередине, спросила: «Я могу вам помочь?» Откашлявшись, Элис назвала имя Мэтта, и другая девушка молча развернулась, держа руку ладонью вверх, точно мим, подносящий невидимый коктейль. Она свернула за угол в сторону зала, Элис пошла за ней.

Пол был черный, глянцевый, как мрамор, Элис шагала с опаской, боясь поскользнуться. Все стулья были накрыты чем-то похожим на скатерти, как мебель в исторических фильмах, с которой стайка слуг сдергивает покров прямо перед прибытием богатенькой семьи. Мэтт сидел за столиком у дальней стены, ослепительный в своем костюме.

– Привет, – сказала Элис и чмокнула его в щеку, перед тем как сесть. Было ощущение, словно она уселась на плохо сложенную простыню с резинкой.

Мэтт взял свой бокал и глотнул.

– Такое офигенное место, скажи.

Элис осмотрелась. Все официанты были одеты в шелковые пижамы – весьма неудачная идея, учитывая риски посадить пятно и стоимость химчистки. Ресторан был новый. Элис никогда не работала в общепите, но она была коренной уроженкой Нью-Йорка и поэтому знала, какой процент ресторанов рано или поздно прогорает. Прогноз был неутешительный. Но, по крайней мере, сейчас шикарные звездные шефы спокойно могли уйти на телевидение.

Подошла шелково‑пижамная официантка и выложила на стол меню – каждое на кожаном планшете длиной почти полметра. Насколько Элис поняла, описание блюд состояло лишь из списка ингредиентов, без обозначения конечной формы: микрозелень гороха, тыква «кабоча», рикотта собственного производства. Шалфей, яйца, коричневое масло. Вешенки, колбаски.

– Можно мне большой бокал вина, пожалуйста? Белого. Несладкого, – попросила Элис, пока женщина не ушла.

Мэтт дергал под столом ногой, слегка сотрясая стол, точно небольшое землетрясение. Он выглядел неотразимо и весь покрылся испариной, так что Элис сразу поняла, что произойдет дальше. Она почти что видела все в режиме быстрой перемотки: приносят еду, Мэтт взвинчивается все сильнее и сильнее, они едят изумительные микроскопические штучки, разложенные на тарелках, как художественные этюды, небольшая пауза перед десертом, а потом Мэтт кладет перед ней маленькую бархатную коробочку, прямо на пятнышко от соевого соуса.

– Я тут подумал, – начал Мэтт. – Может, ты переедешь ко мне?

Официантка принесла вино, Элис тут же сделала большой глоток и почувствовала, как холодная жидкость обволокла язык. «Зачем? – спросила она. – Тебе разве не нравится иметь свое пространство? Возможность побыть одному?» Элис не знакомила Мэтта с отцом. Сэм это казалось странным, а Элис казалось странным, что Сэм нравилось быть беременной. Было очевидно, что Леонард и Мэтт не особенно друг другу понравятся, и следовательно, игра не стоила свеч. Плюс от жизни в неполной семье все-таки был: она не стремилась поскорее выскочить замуж, как сделали многие ее знакомые, пытаясь поскорее стать взрослыми. Если подумать, до чего же нелепо, что мы принимаем столько важных жизненных решений, исходя из той модели, которая была у нас перед глазами.

– Не знаю, – ответил Мэтт. – Я просто подумал, что, если ты переедешь ко мне, мы могли бы, там, собаку завести? Мой приятель из колледжа недавно взял хаски. Такой жучара. На волка похож.

– То есть ты хочешь, чтобы мы съехались, просто чтобы завести собаку? – Элис троллила его. Мэтт пытался. Она это видела и не была до конца уверена, чего она хочет: отскочить от приближающейся лавины или дать ей себя расплющить. Кто знает, что она почувствует, когда он на самом деле произнесет эти слова? Может быть, это будет не так, как она себе представляет; может быть, ей будет приятно знать, что кто-то однажды хотел задать ей тот самый вопрос, потому что, может статься, больше никто и не соберется.

Мэтт промокнул лоб уголком салфетки. Он уже начинал выглядеть нездорово.

Вернулась официантка, спросила, решили ли они уже, что будут есть, а затем пустилась в десятиминутный пересказ меню. Элис и Мэтт слушали и кивали. Когда она закончила, Элис спросила, где находится уборная, и отправилась по очередному непроглядному коридору к безымянной двери, за которой пряталась большая общая раковина в окружении кабинок. Изнутри комната напоминала бункер, словно Элис оказалась глубоко под землей. Она побрызгала водой на лицо, и тут же из ниоткуда возникла женщина с полотенцем.

– Здесь было бы классно кого-нибудь убить, – сказала Элис. Женщина отпрянула. – Простите, тут очень мило, просто так темно. Простите, я не то имела в виду. Кажется, мой парень собирается сделать мне предложение.

Женщина нервно улыбнулась, по-видимому, прикидывая, какова вероятность того, что Элис и вправду могла оказаться убийцей.

– В любом случае спасибо, – сказала Элис и, вытащив из кошелька два доллара, сунула их в баночку для чаевых.

Она вернулась за столик, они сделали заказ, потом ели. Вкус каждого блюда явно говорил о том, что его готовили очень и очень долго. Элис осталась голодной. Когда со стола убрали тарелки, она откинулась на спинку стула, а Мэтт поднял на нее взгляд.

– Супер, – сказала она. – Все было так вкусно.

– Ага, – ответил Мэтт. Лед тронулся. Он отодвинулся на стуле, медленно наклонился, пока не коснулся руками пола, затем по очереди опустил колени. Элис с ужасом наблюдала, как он прополз на четвереньках пару шагов перед тем как выпрямить спину и выставить вперед одно колено. Он потянулся за рукой Элис, и она ее вытянула.

– Элис Стерн, – начал он. – Согласна ли ты заказывать со мной еду навынос и спорить о том, что смотреть на Нетфликсе до конца наших дней? – Ему самому-то понравилось, как это прозвучало? Он продолжил: – Ты такая умная, и такая смешная, и… ты правда очень смешная, и я хочу на тебе жениться. Ты выйдешь за меня?

Он хоть раз упомянул слово «любовь»? Она смешная? А что, если она хотела заниматься чем-то помимо заказывания еды и просмотра телевизора? Ей казалось, что сказать «нет» будет куда сложнее. У него в руках было кольцо, красивое кольцо, которое Элис совершенно не тянуло надеть себе на палец.

– Мэтт, – сказала она. Она склонилась к нему так, что их лица почти соприкоснулись. В ресторане было достаточно шумно и темно, чтобы свидетелями происходящего оказались только люди за ближайшими столиками, отчего Элис захотелось вернуться в туалет, еще раз извиниться перед той женщиной и сказать: «Спасибо тебе, Господи, за это темное, убийственное место». – Я не могу выйти за тебя. Прости, но я не могу.

Он несколько раз моргнул, перекатился на пятки и неуклюже сманеврировал обратно на стул.

– Блин, ты серьезно? – ответил он, хотя на его лице явно проступило облегчение. Элис была уверена, что он хочет жениться не больше ее. Ему каждый день звонила мать, старшая сестра звонила тоже. Элис могла себе представить, какое давление должен чувствовать молодой успешный мужчина. Ведь сюжеты всех романов развиваются именно так? Нужно найти невесту? Так развивались сюжеты романов и жизней большинства людей из ее социально-экономической страты: колледж, работа, брак. Мэтт уже слегка запаздывал, но пока еще в пределах нормы. У мужчин времени в запасе, безусловно, больше.

– Серьезно, – сказала Элис. Она не заметила, как на столе возникла тарелка с каким-то загадочным десертом. Он был зеленый и круглый, более влажный, чем торт. Может, флан или какой-нибудь пудинг. Элис ковырнула шарик ложкой. На вкус он оказался похож на пюре из травы. Она съела еще кусочек. – Я уверена, ты найдешь подходящую женщину. Мне кажется, это здорово, что ты хочешь жениться, правда. Только я для этого не подхожу.

– Была одна девушка – теперь уже женщина – в старшей школе. Все пишет мне на Фейсбуке[6]. Мы вместе ходили на выпускной. Она недавно развелась. – Мэтт взял ложку и повозил ей вокруг пудинга. – Это звучит странно.

– Мне кажется, идеально. – Элис зачерпнула последнюю ложку, из самого центра, где концентрация травянистости достигала апогея. Всю свою жизнь Элис гадала, может, она что-то делает неправильно, может, она какая-то ущербная, но, может быть, все дело было в том, что она была слишком сильно похожа на отца и ей просто было лучше самой по себе. Может быть, подумала она и порадовалась этой мысли, ошибкой было полагать, что в какой-то момент все встанет на свои места и ее жизнь станет такой же, как у всех. В центре пудинга обнаружилась горошинка взбитых сливок.

– О, смотри! – воскликнула она. – Я выиграла!

Глава 10

Элис, как обычно, плотно забила собеседованиями весь день – иначе никак. Список семей был слишком большой, чтобы его размазывать, иначе на собеседования ушли бы месяцы. Но Рафаэля Джоффи она вписала в самый конец дня, потому что в таком случае, если собеседование затянется, никто не будет жаловаться и чувствовать себя обделенным. Еще Элис за годы заметила, что в середине дня собеседования часто проходят без отцов, а на те, что назначены рано утром или в конце дня, с куда большей вероятностью придут оба родителя.

Ей ответил не Томми, это, разумеется, сделала его жена. Мать. Ханна Джоффи. Отвечали всегда матери. Письмо не содержало никакой реакции на ее личное знакомство с Томми; на то, что она была живым человеком, которого он знал в прошлом и с которым проводил время в этих самых стенах. Сейчас все стало настолько автоматизировано, что, возможно, его жена подумала, что ведет переписку с каким-нибудь виртуальным ассистентом. Но Ханна написала «мы», так что Элис ожидала увидеть всех троих, всю семью. У нее в кабинете было по большей части убрано: после ухода каждого ребенка с комплектом родителей у нее было несколько минут, чтобы закончить со своими заметками и убрать на места пазл, игрушки, бумагу и восковые мелки.

Эмили постучала в дверь и просунула голову в кабинет. Элис ввела ее в курс дела (старый друг, школьная любовь, парочка неуклюжих обжиманий и сокрушительно разбитое сердце), что, пожалуй, было ошибкой, потому что Эмили от всего этого сильно перевозбудилась.

– Они здесь. Мне их привести? Или ты сама их встретишь? Он такой секси. Просто чтоб ты знала. Старый, конечно. Старше меня. Ну в смысле твой ровесник. Но прям огонь. Я бы ему дала. Ладно. – Эмили выпучила глаза. – Так мне их вести?

Элис вздохнула.

– Я их встречу. А ты забейся куда-нибудь в угол и сиди тихо.

Эмили кивнула.

Элис была в платье, что с ней случалось редко. Винного цвета, винтажное, достойное королевы диско. Ни одна бельведерская мамочка в жизни ничего подобного не надела бы: они все носили одни и те же вещи: одинаковые джинсы, одинаковую обувь, одинаковую спортивную форму, а зимой – одинаковые пуховики. Элис это все было неинтересно. Она хотела, чтобы Томми увидел ее и подумал: «Охренеть, что же я упустил?» Ей хотелось этого почти так же сильно, как увидеть его и не подумать то же самое. Элис хотела, чтобы он оказался увядающим мужчиной в скучном костюме, с обвисшими щеками и редеющей шевелюрой. В интернете его было не найти – Томаса Джоффи практически нигде не существовало, не считая папки у нее в руках. Элис разгладила подол платья и вышла в приемную, заранее растягивая губы в улыбке.

* * *

Ребенок сидел лицом к ней за дальним концом низенького стола. Он катал машинку вокруг головоломки и издавал звуки взрывов. Его родители стояли на коленках перед столиком спиной к Элис. Это выглядело так, будто они молятся у алтаря крошечного бога. Мальчик поднял на нее взгляд из-под длинной темной челки и застыл.

– Привет, Рафаэль, – сказала Элис. – Меня зовут Элис. Можно мне посмотреть твою машинку?

Мальчик не пошевелился, но это сделали его родители. Элис словно в замедленной съемке наблюдала, как оба старших Джоффи повернули головы в ее сторону.

Ханна, конечно, была красоткой. Элис нашла ее Инстаграме и успела пролистать достаточно фотографий, чтобы рассмотреть ее со всевозможных удачных ракурсов. Она оказалась не такой, как ожидала Элис, что, разумеется, все только испортило. У Ханны было необычное лицо – крупный, чуть косящий в сторону нос, как будто она его когда-то ломала, а глаза расставлены достаточно широко, чтобы можно было предположить, что в школе ее из-за них дразнили. Волосы – темные, с мягкими волнами – спадали до талии. Она не улыбалась.

– Вы, наверное, Ханна, – сказала Элис, подходя к ней и протягивая руку. Она обнаружила, что просто не может посмотреть на Томми, который уже поднялся, чтобы с ней поздороваться. Она видела его краем глаза, только силуэт и тени, но сердце все равно колотилось. Она потрясла тощую ладонь Ханны, прощупав все ее крошечные косточки, а затем развернулась на каблуках.

Рафаэль шмыгнул за ноги отца. Томми положил одну руку сыну на голову, а другую себе на живот. Элис протянула руку, но Томми отвел свою в сторону и наклонил голову вбок, приглашая ее обняться. Элис закрыла глаза и шагнула прямо в его туловище, проскользив щекой по его плечу. Ее губы оказались так близко к его щеке, что она могла его поцеловать, но не стала.

– Рад тебя видеть, – сказал Томми. Она наконец-то смотрела прямо на него.

Ничего обвисшего, ничего размякшего. Его волосы все еще вились, такие же темные, хотя на висках виднелась парочка серебристых нитей. Элис не понимала, любит ли она его еще, где-то в глубине души, или же она просто вспомнила его, что все равно ощущалось так же – узлом в животе. Томми улыбнулся.

– Ну что, Рафаэль, ты готов со мной поиграть? Или я сначала поговорю с твоими родителями, а потом мы во что-нибудь сыграем?

На Элис было ее лучшее ожерелье – подарок Мелинды. На нем, как на браслете с подвесками, висели крохотные машинки и самолетики. Она нагнулась, чтобы показать их мальчику. Он потянулся к ожерелью одной рукой, а вторую мягко положил на ее предплечье. Она подняла глаза и подмигнула Томми. Если мальчик получит место, баланс сил сместится и она просто станет бывшей одноклассницей, которая непонятно почему так и осталась торчать в одном месте, наверное, застряла в старшей школе, но сейчас власть полностью была в ее руках, и это было приятно.

Глава 11

Эмили пришла в восторг от истории с рестораном. Ей понравилось, что Элис сказала «нет». Эмили все еще пыталась быть хорошей для всех вокруг, и все ее расставания были похожи на унылый перестоявший пирог с пропиткой из слез, посыпанный бурными выяснениями отношений на тротуаре.

– Мне кажется, это самая отбитая история, которую я слышала. – Они курили во дворике. – И я просто поверить не могу, какой у тебя был секси-одноклассник. Так что там с ним?

Элис располагала лишь крупицами информации, добытыми во время разговора с пятилетним мальчиком или о нем. Они только что перебрались в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса, откуда была родом Ханна. У Рафа – так они называли мальчика – аллергия на некоторые вещества, причем достаточно сильная, и они наблюдаются у нью-йоркского врача, лучшего в этой области. Они перебрались в Нью-Йорк не потому, что хотели быть поближе к родителям Томми, но у них была еще одна небольшая квартира в том же доме, так они там и оказались. Ханна делала украшения и снимала короткометражки. Томми сказал, что он филантроп, а Ханна в этот момент дотронулась до его ноги, легонько провела рукой по бедру.

– Что эта херня вообще значит? – спросила Эмили, выбросив окурок.

– Понятия не имею, – ответила Элис. – Последнее, что я о нем слышала, это то, что он пошел в юридический.

* * *

Когда они вернулись в кабинет, их уже ждала Мелинда.

– Мы наказаны? – спросила Эмили и закинула в рот мятный леденец. Было уже почти пять, и все, не считая охранников и волейбольной команды средней школы, разошлись по домам.

Мелинда потрясла головой.

– Садитесь. – Они сели. Эмили и Элис выжидающе уставились на нее, как музыканты, следящие за дирижерской палочкой. – В конце семестра я ухожу на пенсию. – Она говорила об этом уже несколько лет, пустая угроза, обычно звучащая перед каникулами или весной, когда разгневанные родители начинали возмущаться из-за того, что их идеальный, исключительный ребенок не получил место. – Время пришло.

– Мелинда! – воскликнула Элис. Она осмотрелась по сторонам, чтобы убедиться, что в закоулках офиса точно никого не осталось. – Тебя что, уволили? Вот сволочи! Это эйджизм! Или сексизм? Скорее всего, и то и другое!

Мелинда прищелкнула языком.

– Нет-нет, дорогая. Это мой выбор. Я собиралась уйти в прошлом году, и в позапрошлом, и за год до того, но момент всегда был неудачный.

В ней все было таким умиротворяющим. Дети заглядывали в администрацию, просто чтобы поздороваться с ней и обнять. На их с Эмили дни рождения Мелинда всегда приносила обалденные вкусняшки из пекарни за углом и дарила им содержательные вручную подписанные открытки, от которых на глаза неизбежно наворачивались слезы.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – сказала Элис.

– Мне семьдесят, – ответила Мелинда. – Все будет хорошо.

– Ну что ж, – сказала Эмили. – Во‑первых, это печально, а во‑вторых, это значит, что теперь Элис будет боссом? – Она подняла вверх большие пальцы.

Ее слова застали Элис врасплох, и она залилась краской.

– Я даже не думала об этом.

Повышение хорошо бы уравновесило ее расставание с Мэттом. От мысли о том, что скоро у нее может появиться больше свободного времени, если ей не придется больше ходить в больницу, по коже побежали мурашки. Ведь люди так справляются с горем? Закапываются в работу? Это ей было представить куда легче, чем попытки освоить вязание или приложение с медитациями.

Мелинда откашлялась.

– Это было бы чудесно, но увы. Сюда пригласят начальника приемной комиссии из подготовительной школы Спенсера. – Она помедлила, прикидывая, сколько может рассказать. – Мне кажется, они хотят пересмотреть направление развития.

Эмили повернула кисти пальцами вниз. Мелинда похлопала ее по коленке.

– А, ну да, – сказала Элис. – Конечно.

– Блядь, это так тупо, – выпалила Элис. – Простите мой французский, Мелинда.

– Девочки, перестаньте, – сказала Мелинда. – Давайте не будем драматизировать. Я встречалась с женщиной, которую они берут. Она очень умная, очень хваткая. – На утешение это не тянуло, Мелинда и сама это понимала.

Если бы кто-то спросил, Элис не сказала бы, что рассчитывала однажды занять место Мелинды. Мелинда была незаменима, единственная в своем роде, да и какая у нее была квалификация? Школа, конечно, отправляла ее на какие-то курсы по администрированию, но у нее не было магистерской степени. Она никогда не думала о том, чтобы заниматься тем же самым в другой школе. Что она знала о тех родителях, о тех детях? Идея пригласить какого-то «профессионала из Спенсера» казалась дурацкой со всех сторон, словно эта работа – отбор детей, сортировка их по классам, налаживание общения – была какой-то обычной бизнес-задачей. Элис так привыкла к Мелинде, к тому, что все делается так, как делалось всегда, что просто не могла представить, как будет сидеть в кабинете, а у руля в это время будет стоять кто-то другой. Эмили переживет, она еще молодая. Она скоро уйдет: пойдет учиться в магистратуру или еще куда-нибудь. Так поступало большинство.

Когда Элис только-только выпустилась из школы искусств, работа в Бельведере казалась чем-то забавным и чудны́м, этакой шуткой. В Бельведер часто брали недавних выпускников на вакансии начального уровня, и легкий налет кумовства никого при этом не смущал, потому что никто не оставался там надолго. А Элис осталась. Осталась в Нью-Йорке, осталась в той же самой квартире и осталась в Бельведере.

Она всегда полагала, что это ее сильная сторона. Стабильность. Ответственность. В последний раз ее повышали четыре года назад, когда пришла Эмили. До этого она была у Мелинды единственной ассистенткой, а перед этим ее просто перебрасывали по разным подразделениям как временного помощника, затыкая дырки там, где не хватало рук. Время пролетело быстро: сначала пять лет, потом десять и так далее. Сейчас она уже работала в школе дольше, чем проучилась там, а некоторые из ее любимых коллег когда-то были ее учителями. Первые десять лет она работала человеком-пластырем: тут кто-то ушел в декрет, там кто-то сломал ногу, спускаясь в метро, и Элис всегда была на подхвате, надежная и своя. Она всегда была счастлива в Бельведере, настолько счастлива, насколько возможно. Время от времени она, конечно, чувствовала себя игрушкой, которую убрали подальше, не в силах расстаться насовсем, но по большей части да, она была счастлива.

– Элис, она тебе понравится, – сказала Мелинда. – Вообще-то, я думаю, что она будет хорошим наставником. Лучше, чем я. – Мелинда склонила голову набок, и Элис увидела, что у нее заблестели глаза. – Я ведь всегда просто придумывала все на ходу.

Элис и Эмили расплакались, а Мелинда тут же сунула им коробку бумажных салфеток – подготовленная, как всегда.

Глава 12

Когда ты взрослый, день рождения, выпавший на субботу, немного похож на летний день рождения в детстве. В двадцать это, разумеется, круто, потому что не надо с похмелья идти на работу, но потом очарование пропадает. Если день рождения выпадает на будний день, на работе может неожиданно собраться междусобойчик, кто-то даже может достать из закромов бутылку шампанского, если настроение располагает. А вот в выходные взрослые с куда меньшей вероятностью позвонят доброму коллеге с поздравлениями. Коротенькое сообщение или комментарий в соцсетях – вот, пожалуй, и все. Элис была не рада тому, что ее день рождения пришелся на субботу, и от этих мыслей почувствовала себя жалкой, поэтому она отодвинула кофейный столик к стене и включила на Ютубе десятиминутный ролик с йогой, но в итоге выключила его на середине, когда инструктор начала часто дышать через нос, надувая и сдувая живот, как кошка, собравшаяся блевать.

Раздался звонок в дверь. Привезли доставку – на месте обратного адреса стоял номер абонентского ящика матери. Серена не была в Бруклине лет десять, и за все время, что Элис жила на Чивер-плэйс, бывала у нее в квартире всего раз или два. Она не всегда присылала подарки, но этот год был особенным, и когда Элис открыла коробку, то без удивления обнаружила внутри несколько больших кристаллов и металлическую поющую чашу. Серена не могла пройти мимо ни одной методики исцеления, и Элис понимала, что все ее подарки, как и похожие на них, которые ей доводилось получать, были своего рода безмолвным извинением, единственным видом извинений, на который она могла рассчитывать.

* * *

Когда Элис представляла свой сороковой день рождения – в той степени, в какой люди вообще представляют подобные вещи, – в ее воображении все выглядело по-другому. Ей довелось побывать на нескольких шикарных сорокалетиях в таунхаусах Бруклин-Хайтс с выездными банкетами, и она знала, что ничего подобного у нее не будет. Никаких приглашенных официантов, разносящих микроскопические киши из «Питер Люгер» или еще какого-нибудь древнего нью-йоркского ресторана, очаровательного, законсервировавшегося в своей архаичности, где официантами работают не начинающие актеры и модели, а хмурые немолодые мужчины в жилетах. Когда Сэм пару месяцев назад исполнилось сорок, муж снял для нее номер в отеле, где она целую ночь провела в одиночестве и тишине. К тому моменту, когда ее матери исполнилось сорок, родители были уже в разводе, Серена была вне поля зрения и на пути в новую жизнь. Большинство лечащих врачей отца были моложе ее, и эти люди всегда уверенно заговаривали с ней, вооружившись своими учеными степенями и профессиональными знаниями. Некоторые из них были, наверное, лет на десять моложе. И пока они препарировали трупы и запоминали названия костей, чем занималась Элис? Ее отец читал по три книги в неделю, иногда больше, и всегда отвечал на каждое фанатское письмо. Как-то раз она пыталась начать бегать. Несколько лет она участвовала в программе для наставников, но потом «младшая сестричка», которую ей назначили, поступила в колледж, и они потеряли связь.

* * *

Вытащить Сэм на ужин всегда было сложно, потому что у нее были дети и она жила в Нью-Джерси, а такие обстоятельства даже по одному обойти не так-то просто. Они должны были встретиться в ресторане в Вест-Виллидж – не самое удобное место для них обеих, но, поскольку и той и другой нужно было до него ехать, это, по крайней мере, казалось честным. Но за час до ужина, когда Элис уже собиралась идти к метро, Сэм позвонила и сказала, что у Лероя поднялась температура и что она еще может приехать, но не сможет задержаться надолго, и было бы здорово, если бы они встретились где-нибудь поближе к тоннелю Линкольна. Тоннель выходил на Тридцать девятую улицу к конференц-центру Джейкоба Джевитса – пожалуй, наименее привлекательному уголку Манхэттена. Элис ответила «конечно», потому что хотела отпраздновать и ей было, в целом, все равно, где именно.

* * *

Они устроились в местечке на нижнем уровне высоченного, разруганного урбанистами торгового центра к югу от тоннеля. Гулять так гулять: они не просто собирались засесть в месте с хот-догами в меню, но с хот-догами за двадцать баксов. По пути туда Элис заново скачала несколько приложений для знакомств и успела немного их полистать. Благословение и проклятие использования всех этих приложений заключается в том, что ты можешь сказать им, что конкретно ты ищешь, и только это – плюс-минус – тебе и покажут. Мужчины? Женщины? Младше тридцати, старше сорока? Все мужчины и женщины на всплывающих фотографиях выглядели прекрасно. Они все либо ходили в зал, либо держали котов. Все были либо душнилами по части кулинарии, либо по части музыки. Элис закрыла приложение и убрала телефон в карман. Все люди на экране выглядели одинаково непривлекательно, даже самые симпатичные.

Когда она вышла из метро, ее уже ждало сообщение от Сэм: она опаздывала. Элис это не удивило. Когда они учились в старшей школе, Сэм частенько появлялась на час позже назначенного времени. Пока Элис ждала у телефонной будки рядом с книжным на пересечении Бродвея и Восемьдесят второй или занимала столик в кафе, отказываясь заказать что-то кроме бездонной чашки кофе, Сэм все еще болталась у профессорского дома родителей рядом с Колумбийским университетом в Морнингсайд-Хайтс. «Хадсон-Ярдс», гигантский торговый центр, где располагался ресторан, был еще открыт, и Элис отправилась убить время в опустевших магазинах. Она кивала продавцам, а когда те в ответ бросали на нее жадные взгляды, указывала пальцем на телефон, делая вид, что слушает кого-то на другом конце. Написала Эмили, Мелинда прислала письмо. Элис сфотографировала свою руку, показав жест мира и выложила фотографию с подписью 4–0. Четыре – ноль. Что именно это значило: четыре победы и ноль поражений или ноль побед и четыре поражения – она и сама не знала. В магазине с кучей красивых свитеров была распродажа, и Элис примерила один прямо в зале. Он стоил две сотни долларов – уже со скидкой, но она все равно его купила, потому что день рождения. Наконец-то написала Сэм, чтобы сообщить, что она нашла парковочное место и подойдет через десять минут.

* * *

Когда Сэм ворвалась с необъятным пакетом из магазина, Элис уже заняла столик. Сэм всегда выглядела прекрасно, даже измотанная и в трениках. В старшей школе она постоянно выпрямляла волосы, но теперь оставила их в покое, и гигантское облако кудряшек обрамляло ее лицо, как нимб. Иногда, когда Элис начинала жаловаться на гусиные лапки или тонкие, плоско лежащие волосы, Сэм добродушно смеялась и отвечала, что красиво стареть дано только черным женщинам и что она сочувствует Элис.

– Привет-привет-привет, – затараторила Сэм, обвивая руками шею Элис. – Прости, я знаю, что это все просто ужасно и что это ни разу не то место, куда бы хотела сходить на день рождения, извини меня. И еще раз привет! Я соскучилась. Расскажи мне все. – Сэм плюхнулась на другую сторону кабинки и начала сбрасывать слои одежды.

– Привет-привет, – сказала Элис. – Да так, ничего особенного. Рассталась с Мэттом, не получила повышение, на которое даже не рассчитывала, папа по-прежнему умирает. Все супер.

– Это да, но, – ответила Сэм, – посмотри, что я приготовила тебе на день рождения. – Она залезла в пакет и достала оттуда миленькую коробочку, перевязанную широкой атласной лентой. Сэм всегда была рукастой. На столе завибрировал ее телефон. – Черт, – сказала Сэм и взяла мобильник. – Лерой наш третий ребенок, и, я тебе клянусь, иногда мне кажется, что подросток и тот был бы лучшей нянькой, чем Джош. Он только что написал мне, чтобы узнать, где у нас лежит детское жаропонижающее, как будто оно может быть где-нибудь в гараже или в моем ящике с трусами.

Элис придвинула к себе коробку.

– Можно открыть?

– Да-да, открывай! – сказала Сэм. – А мне нужен очень большой бокал, но только один, максимум два, чтобы я могла закиснуть и успеть откиснуть до возвращения домой. – Она осмотрелась в поисках официанта и помахала первому попавшемуся на глаза.

Элис стянула ленточку с коробки и подняла крышку. Внутри бушевал смерч из папиросной бумаги, а в его центре аккуратно лежала тиара. Бриллианты в ней были ненастоящие, но на вес она была тяжелая, не то что всякая свадебная фигня. «Это не все», – сказала Сэм, и Элис, водрузив тиару на голову, вытащила из коробки ком бумаги. На дне лежала фотография в рамке. Элис осторожно вытащила ее. На снимке были Элис и Сэм: обе в тиарах, платьях-комбинациях и с темной помадой на губах. У Сэм в руке бутылка пива, а Элис затягивается сигаретой. Обе смотрят в камеру, взгляды острые, как лезвия.

– Какой гранж.

– Я тебя умоляю, это не гранж, – сказала Сэм. – Нам было по шестнадцать, и мы были сногсшибательны. Это же с твоего дня рождения, помнишь?

Вечеринка была на Помандер-уок. Учитывая, что Элис знала в лицо всех своих соседей, предприятие было рискованное, но, как и в случае со всеми авантюрами, в которые она тогда пускалась, Элис была абсолютно неспособна предугадать никаких последствий. Она проследила, чтобы все шторы были задернуты, и пригласила лишь пятнадцать человек, и даже когда заявилось вдвое больше, это было терпимо, до тех пор пока в доме было тихо. Леонард проводил ночь в отеле в даунтауне, на конвенции по научной фантастике и фэнтези, которую он посещал каждый год, и должен был вернуться только следующим вечером. Вечеринку Элис помнила урывками – белье «Кельвин Кляйн», которое на ней было, запах пустых пивных банок, которые заполонили все свободные поверхности, бутылочные крышки, все без исключения доверху заполненные длинными гусеницами сигаретного пепла. Их с Сэм в ту ночь обеих вырвало, но уже после того, как сделали этот снимок. Вечеринка была признана удачной. Для Элис вечер кончился слезами и разбитым сердцем. Давно это было.

– Мне очень нравится, – сказала Элис, и подарок ей правда понравился, несмотря на то что нагнал на нее непомерную тоску.

Официант принес огромный бокал вина для Сэм и еще один для Элис. Они заказали больше закусок, чем могли съесть: хрустящий нут и цветную капусту, хлеб и сыр, овощные оладьи с ветчиной, крошечные шоты гаспачо. «Я плачу́, – сказала Сэм. – Я хочу есть еду, от которой мои дети попрятались бы под стол». Они ели осьминога, оливки и тосты с анчоусами. Сэм спросила о Леонарде, и Элис рассказала. Дело было не в том, что она боялась его смерти: он умирал, и она это знала, – но она не знала, когда это случится, или как она будет себя чувствовать, когда это случится, и боялась, что испытает облегчение; боялась, что не будет в достаточной мере убита горем, чтобы не ходить на работу; боялась, что она больше никого себе не найдет, потому что будет слишком убита горем, чтобы ходить на свидания, а ведь ей уже сорок, и сорок – это совсем не то же самое, что тридцать девять, но тут у Сэм зазвонил телефон, и зазвонил еще раз: Лерой скатился с дивана, ударился головой и, наверное, нуждался в швах, Джош не мог сказать точно. Сэм за все заплатила, поцеловала Элис в обе щеки, потом в лоб и исчезла в дверях, даже не успев до конца просунуть руки в рукава пальто. Стол все еще ломился от еды, так что Элис съела, сколько смогла, а потом попросила упаковать остатки в контейнер, чтобы забрать домой.

Глава 13

До того как лечь в больницу, Леонард звонил Элис несколько раз в неделю. Они болтали о том, что посмотрели на Нетфликсе, о книгах, которые читали в тот момент, или о том, что ели на обед. Повар из Леонарда был никудышный: он был способен разве что вскипятить воду для пасты, сделать хот-доги или приготовить замороженную овощную смесь. Элис, подобно многим ньюйоркцам, училась готовить путем набора телефонного номера: «Оллиз», если нужно что-то китайское, «Джексон Хоул» для бургеров, «Ранчо» для мексиканской еды, «Карминс» для пасты с фрикадельками, в закусочную ради бекона, яичницы и сэндвичей с сыром. Иногда они говорили о матери Элис: верила ли она в инопланетян (верила), была ли сама инопланетянкой (не исключено). Леонарду нравилось слушать ее рассказы о детях в школе. Не то чтобы Элис с отцом никогда не разговаривали по душам – разговаривали, и куда успешнее, чем многие другие разговаривали со своими родителями, – но в основном их разговоры весело прыгали по поверхности, как идеально плоские камни.

Леонарда несколько месяцев мучили боли. Когда он наконец согласился лечь в больницу, дежурная медсестра облегчила его агонию, соединив его катетер с мешком какого-то убойного вещества, и тогда, за несколько минут до того, как оно подействовало и Леонард уснул, Элис с отцом по-настоящему начали разговаривать.

– Ты помнишь Саймона Раша? – спросил Леонард. Это было, когда он лежал в комнате с видом на величественный Гудзон и мост Джорджа Вашингтона. Элис наблюдала, как по воде туда-сюда снуют катера, мелькали даже водные мотоциклы. Откуда люди в Нью-Йорке брали водные мотоциклы?

– Того самого, который твой лучший друг? Конечно, помню. – Элис с легкостью воскресила в памяти его образ, когда он стоял на пороге Помандера, и вспомнила, как иногда проходила мимо них с отцом на углу Девяносто шестой и Вест-Энд-авеню: они стояли и курили, а она с друзьями взбиралась вверх по улице из Риверсайд-парка.

– У него травка была такая же. Для меня обычно слишком забористая, но иногда, да-а… Иногда мы с ним так укуривались. Сидели потом у него дома на Семьдесят девятой и слушали Forever Changes[7] на виниле, через самые крутые колонки, которые вообще можно купить за деньги. – Леонард указал на нее пальцем. – У тебя она есть? На телефоне. Можешь включить?

Леонард так и не купил себе смартфон – не видел смысла. Но ему нравилось, что Элис могла в любой момент включить то, что ему хотелось послушать, словно это была какая-то магия. Она несколько раз ткнула в экран, и из крошечных динамиков зазвучала музыка. Гитара любит движение. Леонард поднял тонкую руку и мягко прищелкнул пальцами.

– Удивительно, как ты всегда была такой идеальной, Элис. Я постоянно занимался своими делами, а на тебя всегда можно было положиться. Ты была как бульдог. В смысле твердо стояла на ногах.

– Спасибо, – рассмеялась Элис.

– А что? Так говорить нельзя? Когда ты была маленькой, я хорошо справлялся. О‑о, мы могли играть, сочинять истории, нам было нужно только воображение, но когда у тебя начался переходный возраст, мне нужно было привлечь кого-то, кто знает, что делает. Отдать тебя в девчачью школу-пансионат или подселить тебя к Сэм и ее семье. Но ты была таким замечательным ребенком. Казалось, что у тебя и так все в порядке.

– Ты позволял мне курить в моей комнате. – У ее комнаты была общая стена с отцовой спальней и общая пожарная лестница.

– Но ты ведь не курила? Просто баловалась?

– Пап, я выкуривала по пачке в день. В четырнадцать. – Элис закатила глаза. Да они же вместе курили за кухонным столом с одной пепельницей.

Леонард засмеялся.

– Правда? Но ты никогда не вляпывалась в неприятности. И ты, и Сэм, и Томми, и все ваши друзья – вы были такими хорошими, такими веселыми детьми.

– Когда я училась в старшей школе, ты относился ко мне как ко взрослой. Поэтому я и думала, что я взрослая. Но не прямо взрослая-взрослая. Я скорее думала о себе, как о Кейт Мосс или Леонардо Ди Каприо. Представляла себя одной из тех звезд, что постоянно тусовались в ночных клубах. Думаю, в этом и состояла моя цель.

Леонард кивнул, его глаза уже начали потихоньку закрываться.

– В следующий раз мы установим больше правил. Для нас обоих.

Это правда, она всегда была в порядке. В таком порядке, что никому даже в голову не приходило узнать, что происходит у нее внутри. Были проблемные дети: Хизер, которую отправили в реабилитационный центр, потому что она кололась в вену между пальцами на ноге, как в «Дневниках баскетболиста»; или Жасмин, которая съедала в день только сто калорий и в итоге на четыре месяца угодила в реанимацию, где ее кормили через трубку. Элис была не такая. Элис была веселая, Элис была нормальная. Они с отцом были похожи на дуэт комиков, и она всегда смеялась громче его. Если бы были правила, комендантский час или родитель, который, найдя у нее травку, посадил бы ее под домашний арест, вместо того чтобы просто забрать находку, она бы, возможно, поступила в Йель. Она бы, возможно, набрала достаточно высокий балл, чтобы просто озвучить это намерение, не вызвав смех у представителей университета.

Она бы, возможно, носила белое осенью и длинные волосы или переехала бы во Францию и добилась чего-то, чего угодно. Она бы, возможно, общалась с медсестрами из своего дома в Монклере, наблюдая из окна, как ее муж плескается с детьми в бассейне, пользуясь последними погожими деньками. Когда Сэм в юности сильно напилась, она пришла на Помандер-уок, и Леонард разрешил ей отоспаться в кровати Элис. Может, родители должны быть параноиками? Элис всегда считала, что отец все знал и доверял ей, будучи уверенным, что она не вляпается в неприятности, но может быть, он просто никогда не обращал на нее внимания, как все остальные? Теперь ему было сложно оставаться внимательным, и он снова и снова задавал ей одни и те же вопросы. Леонард помнил Сэм и Томми, но не назвал бы имени никого из ее коллег. Элис понимала, что так это и работает. В юности он казался ей старым, а теперь, когда он уже действительно был старым, она осознала, каким молодым он был тогда. Перспектива – несправедливая штука. Когда Леонард заснул, Элис ушла.

Глава 14

В каждой руке у Элис болталось по большому пакету: в одном дорогущий свитер, в другом коробочка с объедками от ужина «для домашнего питомца». Она никогда, ни разу в своей нью-йоркской жизни, не оказывалась одна посреди ночи в самом западном районе тридцатых улиц. Она прошлась до Восьмой авеню, где попала в толпу людей с чемоданами на колесиках, направляющихся к Пенсильванском вокзалу. Пьяной она себя не чувствовала, но мир приобрел несколько придурковатый налет, и она хихикала, продираясь сквозь поток тел на тротуаре. Станция метро была совсем рядом, но ей не хотелось туда спускаться. Прелесть Нью-Йорка заключается в прогулках, счастливых случайностях и незнакомцах, и потом, ее день рождения еще не закончился, поэтому она зашагала дальше. Свернув, она пошла по Восьмой авеню мимо убогих магазинчиков с магнитиками, брелками, футболками I ♥ NY и поролоновыми перчатками в форме статуи Свободы. Элис прошла почти десять кварталов и вдруг поняла, что у нее появилась точка назначения.

Подростками они с Сэм вместе с друзьями много часов просиживали в барах: в «Дублин Хауз» на Семьдесят девятой; в баре «Погружение» на углу Амстердам-авеню и Девяносто шестой с неоновой вывеской в форме пузырьков, хотя он и находился в опасной близости к дому; а также в нескольких облюбованных студентами местечках на Амстердам-авеню с ободранными столами для бильярда, где за двадцать баксов можно было купить ведро пива. Иногда они даже забредали в бары около Нью-Йоркского университета на Макдугал-стрит: оттуда можно было сбегать через улицу за фалафелем, а затем вернуться, делая вид, что где-то там находился их офис и они просто выбежали на обед. Но их излюбленным местом была “Matryoshka” – бар в русском стиле на станции метро первой и девятой ветки на Пятидесятой улице. Сейчас там проходит только первая ветка, но тогда была еще и девятая. Все вещи постоянно менялись, хотя иногда это было и незаметно. Наверное, поэтому люди часто не чувствуют себя на свой возраст. Это ведь происходит так медленно: каждый день ты просто становишься чуть более медленным и скрипучим, а мир вокруг меняется так постепенно, что к тому времени, когда угловатые машины эволюционируют в обтекаемые, к желтым такси присоединяются зеленые, а жетоны в метро заменяют карты, ты уже ко всему этому привыкаешь. Все мы по сути – лягушки в кипятке.

Бар “Matryoshka” был единственным в своем роде. На станциях встречались крошечные лавчонки размером с платяной шкаф и магазинчики, где продавали воду и батончики, кое-где в мидтауне попадались обувные мастерские, где также продавали зонты и другие вещицы, которые могли вдруг понадобиться занятым пассажирам, было даже несколько барбершопов, но ничто из этого не могло сравниться с этим местом. Во всех барах обычно темно – отчасти в этом и есть их суть, но “Matryoshka”, пристроившаяся на лестничном пролете с левой стороны от турникетов, была подземельем в буквальном смысле. Туда вела черная дверь, а единственным опознавательным знаком была нарисованная на уровне глаз буква «М». Элис не заглядывала туда пятнадцать лет. Она знала, что бар все еще там, – это было злачное место, подземная достопримечательность, куда редакция «Нью-Йорк мэгэзин» любила отправлять репортеров и кинозвезд, чтобы заполучить «реальную атмосферу». Элис хотела написать Сэм, но потом подумала о том, как это будет выглядеть: «У меня день рождения, и я тусуюсь в баре на станции метро. Одна!» Это была и шутка, и мольба о спасении, но Элис не хотела, чтобы ее спасали. Она хотела пропустить последний бокальчик в месте, которое любила, пойти домой и на следующее утро проснуться сорокалетней, а потом в один прекрасный день она могла бы начать жизнь заново.

На лестнице толпился народ, и Элис забеспокоилась, что “Matryoshka” стала слишком популярным местом и теперь, чтобы попасть туда, нужно отстоять очередь, чего она, разумеется, делать не будет, но оказалось, что эти люди просто выходили из метро. Дверь была открыта, внутри бара царила знакомая, чуть забродившая темнота. Даже подпиравший дверь барный стул – черный, с потрескавшимся кожаным сиденьем – был очень похож на тот, на котором Элис в свое время провела много часов, положив тощие подростковые локти на липкую барную стойку. Бар состоял из двух комнат: тесного пространства, куда входили посетители, где располагался сам бар, и зоны с черными кожаными диванами, которые, судя по их виду, кто-то когда-то любил, а потом выбросил на тротуар, и в итоге они оказались спущены по ступенькам входа в подземку и обрели здесь свой последний приют. Там же стояло несколько престарелых пинбольных автоматов и один музыкальный, тот самый, который им с Сэм так нравился. Это ее удивило – когда она была в старшей школе, музыкальные автоматы стояли повсюду, в барах и закусочных, иногда встречались маленькие настольные, но она уже много лет не видела такого, как этот, – огромный ящик высотой до плеч, размером с типичную нью-йоркскую гардеробную. Бармен кивнул ей, и Элис вздрогнула. Это был тот же чувак, который работал тут сто лет назад, – что, конечно, было неудивительно, скорее всего, он был тут хозяином, – но он выглядел в точности так же, как тогда. Может, появилось несколько седых волос, но Элис была уверена, что он изменился не так сильно, как она сама. Полумрак красит всех.

Она приветственно кивнула в ответ и пошла глянуть на второй зал. Чаще всего они с друзьями проводили время именно там, потому что там было больше диванов и места, чтобы развалиться, флиртовать и танцевать. Дальний угол занимала фотобудка: иногда кто-нибудь позировал там, но чаще всего там просто уединялись парочки, потому что машина, как правило, была сломана, но шторка, маленькая скамеечка и возбуждающее опасение все-таки попасть на пленку делали свое дело. Повсюду пили и смеялись небольшие компании посетителей, уперевшись друг в друга коленями и широко растягивая красивые рты. Элис и сама не понимала, что она там делает: надеется увидеть кого-то знакомого, притворяется, что ищет кого-то знакомого, или же просто малодушно ищет туалет. Она вернулась к бару и уселась за стойку, пристроив пакеты на пол.

– У меня день рождения! – сообщила она бармену.

– С днем рождения, – ответил тот и, поставив на стойку две стопки, наполнил их текилой. – И сколько тебе стукнуло?

Элис хохотнула.

– Сорок. Мне. Сорок. Лет. Пока не понимаю, как это звучит. – Она взяла стопку, которую бармен подтолкнул через стойку, и звякнула ей о вторую, которую тот сразу же непринужденно в себя опрокинул. Жидкость жгла рот. До настоящего алкоголя она так и не добралась: ни количественно, как отчаявшиеся домохозяйки, ни качественно – как многие ее однокурсники, возомнившие себя начинающими миксологами, у которых дома теперь имелись хорошо затаренные барные тележки. – Ух-х, – сказала она. – Спасибо.

Из угла с музыкальным автоматом долетел громкий смех. Троица молоденьких девушек – моложе Элис и даже моложе Эмили – делали селфи и показывали друг другу получившиеся снимки.

– Я часто бывала здесь в старшей школе, – сказала Элис бармену. – У меня были поддельные права, я добыла их на Восьмой улице, и там было написано, что мне двадцать три. Мне казалось, что, если мне будет двадцать один, это будет выглядеть подозрительно, а когда мне и правда исполнилось двадцать один, на тех правах мне было уже почти тридцать. Но теперь я даже не могу отличить двадцатиоднолетних от двадцатидевятилетних, так что, может быть, и не было никакой разницы.

Бармен налил еще стопку.

– За счет заведения. Я помню, как мне исполнилось сорок.

Элис хотела спросить, когда это было: год назад, десять лет назад или вчера, – но не стала.

– Хорошо, – сказала она. – Но это последний.

В этот раз вкус оказался лучше – меньше похож на пожар, скорее на цыганский поцелуй.

Глава 15

Добраться до Помандера было куда проще, да и ключи у нее где-то были. Когда такси высадило Элис на углу Девяносто четвертой и Бродвея, было три часа ночи. Остатки ужина она оставила в баре или, может, поделилась с кем-то? Так или иначе, она сократила количество своих пакетов до одного, и вместо нового свитера там лежал старый, потому что она пролила на него почти целую пинту пива и в туалете переоделась в новый. Девушки у музыкального автомата оказались такими веселыми и, слава богу, курильщицами – во всяком случае, в той мере, в какой после ночи в баре в курильщика превращается чуть ли не каждый. Ехать было всего десять минут, она вполне могла бы спуститься в метро, но у нее в конце концов был день рождения, поэтому она вызвала самую шикарную машину из тех, что оказались поблизости. Когда она забралась внутрь, водитель окинул взглядом ее расплывшееся на заднем сиденье его новенького «кадиллака» туловище, и Элис была уверена, что он приготовился к фонтану рвоты. Но его не будет.

Однако стоило такси отъехать, фонтан все-таки извергся. В сточную канаву. Тротуары были пусты. Дрожа, Элис принялась шарить в сумке в поисках ключей. Она всегда носила с собой ключи от отцовского дома, на всякий случай, но не заглядывала туда уже несколько недель. Она частенько забегала забрать почту и покормить Урсулу, но они платили девочке-соседке, чтобы та регулярно заходила накормить и погладить кошку, так что, если Элис случалось надолго пропасть, совесть ее не мучила.

Главный вход на территорию Помандер-уок выходил на Девяносто четвертую улицу, рядом с кованой калиткой висела табличка с фамилиями, напротив звонков. Туристы иногда куковали у этих ворот в ожидании, что их кто-нибудь впустит. Обычно это случалось в течение дня и не доставляло неудобств. Должно быть, Помандер-уок попал на какие-нибудь немецкие туристические сайты или в путеводители, потому что почти всегда туристы были из Германии; иногда мог затесаться какой-нибудь англичанин. Никто не звонил в звонок в три часа ночи. Смотритель не жил на территории, консьержа как такового тоже не было, был только привратник на полставки, который мог помочь достать что-нибудь из микроскопической кладовки, на которую была километровая очередь. Если ей не удастся найти ключи, она всегда может позвонить Джиму Романсу из двенадцатого, ближайшего к воротам дома. Если он не спит, ему, по крайней мере, не придется далеко идти, и у него тоже есть ключ от дома отца. Но перспектива разбудить щеголеватого восьмидесятилетнего вдовца, которого Элис знала с самого детства, была крайне непривлекательной. Одна мысль о том, чтобы явить ему пьяную и, скорее всего, еще липкую сторону своей личности, сильно удручала ее желудок, поэтому Элис прислонилась спиной к кованой двери и продолжила перепахивать содержимое своей сумки. Но стоило ей надавить своим весом на дверь, этот тяжеленный черный кованый монстр, о которого она один раз так зашибла лодыжку, что пришлось делать рентген, распахнулся настежь. «Господь милосердный, спасибо», – пробормотала Элис. У кого еще был ключ от ее бруклинской квартиры? Запасной лежал в офисе, но какой от этого толк? У ее хозяйки был ключ. У Мэтта был ключ, хотя он так ни разу и не воспользовался им, чтобы попасть в ее квартиру. Надо будет его забрать.

Элис вскарабкалась по ступенькам, ведущим в переулок, и постаралась поймать равновесие. Помандер всегда будет самым красивым местом из всех, где ей доводилось и доведется жить. Кукольные домики с почти что пряничными деталями точно вышли из рождественских фильмов, только с вездесущим нью-йоркским музыкальным сопровождением гудящих клаксонов и отбойных молотков. Поскольку на дворе уже стояла осень, народ повыставлял у дверей тыквы – красивые, с каких-нибудь ферм на севере штата, на которых слишком жалко вырезать рожицы. Эти появятся позже, ближе к Хэллоуину. В Помандере всегда было достаточно детей для веселого Хэллоуина – маленькие человечки шатались от одной двери к другой, пока взрослые, нацепив маски или смешные шляпы, попивали вино и сидр. У Леонарда было полно смешных шляп и несколько накладных усов, и Элис с отцом всегда от души в них резвились: и когда она была маленькой собирательницей сладостей, и когда стала слишком взрослой для этого и начала сама раздавать конфеты.

Ключи все никак не находились. Элис знала, что одно из окон в доме достаточно хлипкое и его можно легко открыть снаружи. Или же она могла просто подождать несколько часов до утра, и тогда Джим Романс или смотритель откроют ей дверь. Второй вариант был, пожалуй, лучше. Элис уже начала опускаться на крыльцо отцовского дома, когда ей на глаза попалась сторожка. Она была одной из любимых вотчин отца, он относился к ней так, как мужчины из пригородов относятся к своим гаражам. Леонард царственно хозяйствовал там, и в сторожке зачастую было куда чище, чем дома. Сторожка в равной степени принадлежала всем жителям Помандера; всем, кому могли понадобиться грунт, лопата для снега или что-то из инструментов, но Леонард любил ее больше всех и больше всех о ней заботился.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что сторожка почти пустая: в углу стояла метла, у стены лежало несколько запечатанных мешков с садовым грунтом, но в остальном крошечная хижина выглядела безупречно. Элис прикрыла за собой дверь и уселась на пол. Через несколько минут она откинулась на мешки с землей и подсунула под голову пакет с испачканным свитером. Почти сразу же она уснула, представляя себя маленьким крольчонком из книжки Ричарда Скарри, уютно устроившимся на зиму в своем дереве.

Глава 16

В комнате было темно, Элис почти слышала, как у нее скрипит все тело. Она открыла глаза и поморгала. Ей потребовалась пара секунд, чтобы понять, где она находится. Ночью она каким-то образом умудрилась проникнуть в дом и забралась в свою детскую кровать. Леонард был не из тех родителей, что переделывают детскую в склад для гантелей и тренажеров, но вместе с тем над вещами Элис он особо не трясся. Большинство были на месте, но как-то раз во время ежегодной генеральной уборки он без спроса сдал в макулатуру все ее журналы «Сасси» – ужасное преступление, от которого она все еще кипела. Она вытянула руки над головой, пока кончики пальцев не коснулись стены.

Ее тело в целом было в порядке, а вот во рту пересохло, да и головная боль уже весело неслась ей навстречу на всех парах. Не открывая глаз, Элис вытянула руку и пошарила по полу в поисках сумки и телефона. Вместо них ее пальцы нащупали плотный лохматый ковер, который едва ли хотя бы раз пылесосили, и захламленную прикроватную тумбочку.

– Зараза, – пробормотала Элис, садясь в кровати. Сумка должна быть где-то тут. Без телефона она понятия не имела, сколько сейчас времени. Очевидно, утро, хоть в комнате все еще темно. Задние части домов на Помандер-уок всегда пребывали в полумраке, особенно по утрам, а окно ее комнаты выходило на тылы больших зданий, занимавших другую часть квартала, изнанку городского пейзажа – сплошь пожарные лестницы и неприметные окна. Элис начала составлять в уме список кредиток, которые нужно будет заблокировать, если она не найдет кошелек, равно как и всех остальных вещей, которые придется заменить. Как оставить заявку в магазин «Эппл» для покупки нового телефона, если нет старого? Ее ноутбук остался дома. Элис вздохнула.

Она опустила ноги на пол и встала с кровати. Сейчас она покормит Урсулу и придумает, как попасть в метро без проездного. Где-то в доме однозначно завалялась пара долларов – хватит, чтобы добраться домой, – а ключ от квартиры есть у хозяйки. В комнате как будто ураган прошел: на полу высились горы скомканной одежды, как будто перед тем, как лечь в больницу, Леонард решил разобрать и повыкидывать вещи. Элис босыми ногами распихала одежду в стороны, расчищая путь к двери.

Она добрела до ванной и даже не стала утруждаться, чтобы закрыть дверь. Она присела на унитаз и закрыла глаза. В гостиной что-то стукнуло, а затем из коридора послышались шаги Урсулы. Ее маленькая черная мордочка мелькнула в дверном проеме, и в следующую секунду она уже терлась о ноги Элис.

– Хорошая киса, – сказала Элис. Только в этот момент она опустила глаза и обратила внимание на свое тело. На ней были шорты и огромная желтая футболка с логотипом магазина электроники «Безумный Эдди», стекавшая по коленкам. Ее бедра, даже приплюснутые сиденьем унитаза, казались такими худыми, как будто за ночь она каким-то образом умудрилась похудеть. Элис не помнила, что переодевалась, а даже если и так, она уже лет сто не видела эту желтую реликвию из детства. Она встала и натянула футболку, чтобы полюбоваться этой частичкой настоящей нью-йоркской истории. У нее в голове сразу же заиграла музыка из рекламы. Теперь она ни за что не оставит ее здесь. Урсула обернулась вокруг ее ноги, а затем ускакала – скорее всего, понеслась караулить ее возле миски. Элис услышала шум из другой комнаты – наверное, пришла соседка – нянька Урсулы. Элис спешно захлопнула дверь, чтобы не напугать девочку.

Ванная Леонарда напоминала капсулу времени. Может, он все так же ходил в тот старомодный магазин, или же современные бренды просто еще не добрались до Верхнего Вест-Сайда, но и зубная паста, и крем для бритья, и полотенца, когда-то бежевые, а теперь замызганно-серые – все выглядело в точности так же, как когда-то. Элис выдавила колбаску зубной пасты на палец и почистила зубы. Сплюнув пасту, она поплескала на лицо водой и вытерлась полотенцем.

– Уже выхожу! – крикнула она. – Это Элис!

С детьми, наверное, не так часто случаются сердечные приступы, но во времена ее детства в Помандере повсюду только и говорили, что об опасных незнакомцах, и она, как любая нормальная городская девчонка, всегда была готова лягаться и кусаться. В ответ прозвучала тишина, и Элис, расправив футболку, вышла в коридор. Она в конце концов взрослый человек, который работает с детьми, и может заговорить с кем угодно даже в детской пижаме.

Урсула восседала на своем любимом месте: на подоконнике, с той стороны, где располагался радиатор, ее черная шерсть подпекалась на солнышке. Она была самой древней кошкой в мире, никто точно не знал, сколько ей лет, но Элис дала бы ей двадцать пять. Или вечность. Урсула выглядела так же бодро, как обычно.

– Эй, доброе утро, – сказала Элис, сворачивая из коридора в кухню. – Надеюсь, я тебя не напугала.

– Ты не настолько страшная, – ответил ее отец.

Леонард Стерн сидел на своем месте за кухонным столом. Рядом с ним стояли чашка кофе, открытая банка кока-колы и тарелка с тостами и парой сваренных вкрутую яиц. Элис показалось, что еще она заметила печеньки «Орео». Часы на стене показывали семь утра. Леонард выглядел хорошо, он выглядел здоровым. Даже здоровее, чем он когда-либо выглядел на ее памяти. Он выглядел так, словно мог бы запросто обежать квартал по кругу, если бы захотел, просто шутки ради, как те отцы, что играют с детьми в догонялки или учат их кататься на коньках, даже учитывая, что он к таким не относился. Леонард выглядел как кинозвезда, как киношная версия себя – красивая, молодая и шустрая. Даже его волосы выглядели бойко: упругие каштановые локоны, в точности такие же, какими она их помнила. В какой момент он начал седеть? Элис не знала. Леонард поднял глаза и поймал ее взгляд. Взглянув на часы, он снова повернулся к ней и потряс головой. «А ты рано. С чистого листа! Мне нравится». Что происходит? Элис закрыла глаза. Может, у нее галлюцинации? Не исключено. Может, она напилась до такой степени, что даже спустя много часов все еще была пьянее, чем когда-либо в жизни, и поэтому ей теперь мерещится всякое. Может, ее отец умер, а это его призрак? Элис заплакала и прислонилась щекой к прохладной стене.

Отец отодвинулся от стола, встал и медленно направился к ней. Элис не сводила с него глаз; она боялась, что если моргнет, то он исчезнет.

– Что такое, именинница? – улыбнулся Леонард. У него были такие белые и ровные зубы. Она чувствовала, как он него пахнет кофе.

– Сегодня мой день рождения, – сказала Элис.

– Я знаю, что сегодня твой день рождения, – ответил Леонард. – Ты сто раз заставила меня посмотреть «Шестнадцать свечей»[8], чтобы я уж точно не забыл. Но все-таки парня на спортивной машине я тебе не куплю.

– Что? – переспросила она.

Где ее кошелек? Где телефон? Элис похлопала себя по бедрам, ища хоть что-то из своих вещей, что-то, что сможет все это объяснить. Она прижала к себе гигантскую футболку и нащупала свой плоский живот, свои тазобедренные косточки, свое тело.

– Тебе сегодня шестнадцать, дружок-пирожок. – Леонард потыкал ее бедро большим пальцем ноги. Он всегда был таким гибким? Он кучу лет не управлял своим телом с такой легкостью. Ощущения были в точности такие же, как когда она впервые за несколько лет встречала детей своих друзей, а они внезапно оказывались полноразмерными людьми, которые уже катаются на скейте и почти достают ей до плеча. Такие же, только наоборот. Отец всю жизнь был у нее перед глазами: сначала каждый день, потом каждую неделю. Не было никакого временного зазора, чтобы она смогла взглянуть на него свежим взглядом. Она видела каждый новый седой волос и, разумеется, не заметила, когда сместился баланс сил, когда их стало больше, чем темных. – Хочешь печеньки на завтрак?

Часть вторая

Глава 17

Элис стояла в дверном проеме своей спальни. Ее сердце исполняло кульбиты, которые сердцам вообще-то не положены, вроде перестука в ритме Глории Эстефан. Она очень хотела пойти и посидеть рядом с отцом, но для начала ей нужно было понять, жива ли она и жив ли он. Может, она спит? А может, ей и вправду шестнадцать, а не сорок, и она правда стоит в своей спальне в доме отца? Элис не могла решить, какой из этих вариантов был наименее привлекателен. Если она умерла, то, по крайней мере, это было не больно. Если она спит, то рано или поздно проснется. Если умер ее отец и ее тело так отреагировало на это потрясение – что ж, вполне логично. Однако самым логичным объяснением – не считая того, что ей просто снится охренительно реалистичный сон, – было то, что у Элис случился психоз и все это происходило у нее в голове. Если же она действительно перенеслась в прошлое и ее сорокалетнее сознание оказалось в шестнадцатилетнем теле; если на дворе действительно 1996 год, а она учится в старшей школе, то из этого вытекало несколько серьезных затруднений. Едва ли в ее детской комнате можно было отыскать ответы на эти вопросы, но в комнате девочки-подростка чего только не найдешь, так что все возможно. В конце концов, Элис выросла с двумя воображаемыми, путешествующими во времени братьями.

Она включила свет. Куча одежды, которую она отпихнула ногой, не была попыткой отца расхламить шкаф – то были горные вершины ее творения. Комната выглядела в точности так же, как помнила Элис, только хуже. Все внутри пропахло сигаретным дымом и резкими сладкими духами, которыми Элис пользовалась в старшей школе и колледже. Элис прикрыла за собой дверь и, осторожно переступая через горы одежды, добралась до кровати, той самой кровати, в которой проснулась.

Постельное белье в мелкий цветочек сбилось в ком, словно по поверхности ее односпальной кровати прошелся торнадо. Элис села и положила на колени свою мягчайшую подушку с узором из медвежат, скрытым под наволочкой. Комната была маленькая, и кровать занимала почти половину всего пространства. Стены покрывали вырезанные из журналов картинки – Элис непрерывно работала над этим коллажем с десяти лет, пока не уехала в колледж. Он напоминал какие-то психоделические обои: там Кортни Лав целуется с Куртом Кобейном на обложке «Сасси», там Джеймс Дин на колесе своего мотоцикла, там Моррисси без футболки, там Киану Ривз без футболки, а вон там Дрю Бэрримор без футболки – прикрывает грудь руками, в волосах торчат ромашки. Тут и там разноцветные отпечатки губ, потому что Элис вместо салфетки промакивала помаду обоями – «Любимец Нью-Йорка», «Изюм с ромом», «Вишня на снегу». Центральное место занимал огромный постер фильма «Реальность кусается», купленный за десять долларов в видеопрокате, все остальное было наклеено вокруг или поверх, так что осталось видно только лицо Вайноны Райдер. На голубом фоне виднелись слова: кино, доверие, работа. К ним Элис добавила собственные: школа, искусство, поцелуи. Какой-то начинающий граффитист оставил свой тег прямо на лице Бена Стиллера. Эндрю, школьный друг, – секунду спустя подсказала память. Почти каждый из ее школьных друзей в те времена считал себя граффити-художником, хотя большинство из них рисовали не на стенах подземки, а в блокнотах. Элис повернулась к прикроватной тумбочке и открыла маленький ветхий ящик: дневник, зажигалка, пачка «Ньюпорт Лайт», жестянка с леденцами, пара ручек, несколько резинок для волос, горстка монет, пачка фотографий. Ощущение было такое, будто она только что проснулась в музее, где сама же была единственным экспонатом. Все в ее комнате было таким же, каким было в ее шестнадцать лет.

Элис достала из ящика пачку фотографий. Насколько она помнила, это не были снимки какого-то определенного события: тут Сэм сидит на ее кровати; Сэм разговаривает по телефону-автомату у школы; снимки ее самой, сделанные в зеркало; черная дыра там, где не сработала вспышка; Томми в комнате отдыха в Бельведере прикрывает лицо руками. Она решила, что это Томми. Многие мальчишки в Бельведере одевались совершенно одинаково: огромные джинсы, футболки, которые могли запросто сойти за детские, будь они на три размера меньше. Элис услышала, как на кухне отец включил радио и начал мыть посуду.

– Я только в душ схожу, пап! – крикнула она.

На протяжении всех своих юных лет Элис считала себя обычной. Обычная внешность, обычные способности, обычное тело. Она рисовала лучше большинства людей, но ни черта не смыслила в математике. Когда на физкультуре их заставляли бегать, она периодически останавливалась и хваталась за бок. Конечно, Элис жаловалась на то, что стареет: отпускала самоуничижительные комментарии на днях рождения Эмили и тому подобное, ощущала возраст в пояснице и коленях, в морщинках у глаз, но в целом она чувствовала, что осталась такой же, какой была в юности. Но как же она ошибалась.

Элис встала перед зеркалом и поприветствовала себя поднятым вверх пальцем. Ее волосы, разделенные на прямой пробор, свисали ниже плеч. На подбородке зрел небольшой прыщик, грозивший прорваться на поверхность, но в остальном лицо Элис как будто сошло с полотна эпохи Возрождения: кожа гладкая и бархатистая, глаза огромные и сияющие. Карикатурно розовые яблочки щек.

– Да я просто, блин, ангелочек, – прошептала сама себе Элис. Она перевела взгляд на свой плоский живот. – Что со мной было не так?

У Элис перехватило дыхание. У изножья кровати валялся ее розовый кассетный плеер с торчащей антенной. Красная полоска на шкале показывала чуть за 100, если точнее – 100.3, жуткая радиостанция, которую она в детстве слушала чуть ли не каждый день. Она записала столько кассет с песнями для мальчишек, которые ей нравились, для мальчишек, о которых она не вспоминала десятилетиями; и для Томми Джоффи, и для Сэм, и еще для сотен других людей. В каждой песне был свой намек, и, учитывая, что половину составляли треки Мэрайи Кэри, намек совершенно непрозрачный. Потом плеер на какое-то время переехал жить в ванную, где его иногда любил послушать Леонард, но за последние лет десять он ни разу не попадался ей на глаза. Элис прижала устройство к груди, словно одного этого было достаточно, чтобы услышать каждую песню, которую когда-то любила.

Братья времени носились туда-сюда в пространстве и времени на своей машине. У Марти Макфлая был конденсатор потока, а у Билла и Теда – телефонная будка и Джордж Карлин. Красотке из «Чужестранки» нужно было просто забрести в какие-то развалины. У Дженны Ринк была какая-то волшебная пыль из родительского подвала. В «Родне» и «Жене путешественника во времени» перемещения просто происходили, внезапно и сами по себе. Элис перечисляла в уме все возможные сценарии. Что было в «Доме у озера»? Волшебный почтовый ящик? А Элис напилась и отключилась. Она сделала несколько глубоких вдохов, наблюдая, как надуваются и сдуваются ее щеки.

Под ногами она обнаружила еще один знакомый предмет: телефон в прозрачном пластмассовом корпусе с длинным витым проводом, который дотягивался до любого угла комнаты. Она получила его на свой пятнадцатый день рождения, его и собственную выделенную линию. Элис сползла на пол и пристроила аппарат у себя на коленях. Звуки гудков были такими знакомыми и успокаивающими, как кошачье мурчание. Ее пальцы бессознательно пробежали по кнопкам с номером Сэм. Номером ее розового телефона из ее розовой спальни в доме ее родителей. Было еще очень рано, и, если взрослая Сэм в это время уже кормит детей завтраком, подкупая мультиками, девчонка Сэм, скорее всего, еще спит лицом в подушку как убитая. Элис все равно набрала номер.

Сэм сняла трубку после пары гудков и простонала: «Чего?»

– Это Элис.

– Привет, Элис! Ну и зачем ты мне звонишь в такую срань? Что-то случилось? Ой, черт, у тебя же день рождения! – Сэм откашлялась. – С днем рожде-нья те-бя-я…

– Да-да, спасибо. Петь не обязательно. – Разговаривая, Элис наблюдала за своим отражением в зеркале. – Я просто хотела кое-что проверить. Ты можешь прийти? Когда ты встанешь? Или я могу прийти сама. Позвони мне, как встанешь, ладно? – Ее подбородок казался таким острым, что об него можно было порезаться. Почему Элис никогда не сочиняла оды своему подбородку, не фотографировала его и не писала маслом?

– Окей, старушка. Как скажешь. Люблю тебя.

Сэм положила трубку, и тогда Элис сделала то же самое. За стенкой ее гардеробной была ванная, и Элис услышала, как туда вошел Леонард и включил свет, вместе с которым загудела и вытяжка. Пошла вода, Леонард чистил зубы. Она не слышала, чтобы он закрывал за собой дверь, ту, с дешевым замком, – это был их единственный способ обозначить, что кому-то из них нужно побыть в одиночестве. Элис слушала, как отец почистил зубы, прополоскал рот, сплюнул и постучал щеткой о край раковины, прежде чем вернуть ее в стеклянный стакан, где она стукнулась о ее собственную щетку. Как давно она не слышала этих звуков: кофемолки, шебаршения в коридоре. Элис порылась в кучах вещей на полу и в гардеробной и в конце концов отыскала то, что, по крайней мере, нормально пахло.

Глава 18

Леонард снова сидел на своем месте и читал книгу. Элис прошла на кухню, опасливо, словно в любой момент могла провалиться в незамеченный под ногами люк. Отец перевернул страницу и поднял подбородок, чтобы Урсула могла о него потереться. Открывая холодильник и доставая оттуда молоко, Элис краем глаза наблюдала за отцом. Хлопья обитали в шкафчике рядом с тарелками и бокалами, целая коллекция коробок, выстроившаяся рядом с банками арахисовой пасты, консервированных супов и томатного соуса. Элис достала коробку с мелко перемолотыми хлопьями, отец любил их больше всех.

– Ты как, пап? Хорошо себя чувствуешь? – Она всматривалась в лицо Леонарда, стараясь углядеть хоть какой-то признак того, что он уже знает; знает, что с ним происходит; заметил что-то необычное. Но необычным было только его лицо – вокруг глаз собрались мелкие морщинки, но борода все еще роскошная и роскошная улыбка. Он молодой, молодой, молодой. Элис подсчитала: если ей сейчас шестнадцать, то Леонарду сорок девять. Сейчас он меньше чем на десять лет старше ее. Элис привыкла думать о жизни как о череде восходящих ступеней: от старшей школы к колледжу, от колледжа ко взрослости, от двадцати к тридцати. Они казались ей отрезками марафона, который она проходила вполне неплохо, но сейчас в отце ей виделось угасание, которое ждало его впереди. Поездки в больницу, бесконечные записи ко врачам, как только он на них согласится. Слуховой аппарат после нескольких лет выкрикиваний «Что? Что? Что ты сказала?» через стол в ресторане.

– Конечно, а что? – спросил Леонард прищурившись.

– Ничего. – Элис посмотрела на коробку с хлопьями. – Не понимаю, кто еще их покупает. За всю жизнь ни разу не встретила ни одного человека.

Леонард пожал плечами.

– Я думаю, тебе нужно встречать побольше людей.

Элис засмеялась и согнулась над своей миской, чтобы Леонард не заметил, что ей на глаза навернулись слезы. Сморгнув их, она досыпала хлопья и в конце концов уселась рядом с отцом.

Перед ним на столе были разложены номера «Нью-Йорк таймс», «Нью-Йоркера», «Нью-Йорк мэгэзин» и выпуск «Пипл» со свадебной фотографией младшего Джона Кеннеди и Кэролин Бессетт.

– Вот блин, – ляпнула Элис, бросив на них взгляд. – Так жалко.

Леонард взял журнал и изучил фотографию.

– Да-да… Я тоже надеялся, что у тебя будет шанс стать девочкой-женой, как в старые-добрые. Было бы здорово. – Он уронил журнал обратно на стол и слегка сжал запястье Элис. Дыхание застопорилось где-то в горле. Все казалось таким настоящим. Кухня казалась настоящей, ее тело казалось настоящим. Ее отец казался настоящим. А Джонни Кеннеди был счастливым – и живым – новобрачным.

– Нет, в смысле… Э‑э… – замялась Элис. – Ну да. Она закинула в рот ложку хлопьев. – Они такие странные. Такое ощущение, что в коробку просто ссыпали крошки, которые остались от нормальных хлопьев, чтобы не выкидывать.

Когда она сидела у отца в больнице, страстно желая, чтобы он открыл глаза и поговорил с ней, она и представить не могла, что беседа начнется с сухих завтраков.

Леонард прищелкнул пальцами:

– Вкусно и питательно. Ну, какие у тебя великие планы? В десять у тебя подготовка к экзаменам, потом вы где-нибудь зависаете, а вечером мы ужинаем с Сэм, так? А потом я еду в отель на конвенцию и вернусь завтра вечером, после мероприятия. Ты точно не против, что я еду?

Элис поставила локти на стол. Так странно быть ребенком – кто-то другой отвечает за покупку молока и хлопьев и за то, чтобы в доме всегда были зубная паста, средство для чистки унитаза и кошачья еда, но при этом все, что делаешь ты – ходишь в школу и на подготовительные к экзаменам по субботам, – все это служит какой-то размытой, отдаленной перспективе. Кошка прошлась по раскрытой на столе газете и принюхалась к Элис. Как и у многих черных кошек, ее глаза постоянно казались то зелеными, то желтыми. Урсула потыкалась в Элис носом, и та в ответ опустила лицо поближе.

– Сколько лет Урсуле? – спросила Элис. Кошка сунула нос в миску с хлопьями и спрыгнула обратно на пол.

– Такому существу, как она, непросто присвоить цифру, – ответил Леонард. – Я не присутствовал при рождении Урсулы, так что могу выдвигать только жалкие человеческие предположения. Мы нашли ее уже взрослой. Она сидела перед восьмым домом, помнишь? Когда мы принесли ее домой, я подумал, что кто-то, наверное, по ней скучает. Таких отличных кошек просто так не теряют.

Элис кивнула.

– Я помню. – Может, Урсула тоже прибыла из какого-то будущего, где кошки живут вечно. А может, каждый год на смену старой Урсуле прилетает новая. – Так, а где подготовительные занятия?

– В школе. Там же, где и на той неделе.

– В Бельведере?

Леонард сложил газету пополам и еще раз согнул посередине. Зачем они делают газеты такими огромными, что их приходится складывать в несколько раз?

– Да, – сказал Леонард, склонив голову набок. – Ты в порядке? У тебя что, именинная горячка?

На последней странице была телепрограмма, где Леонард обвел в кружок все передачи, которые не хотел пропустить: киномарафон Хичкока и новую серию «Завтра наступит сегодня».

– Наверное, – ответила Элис. Идея пойти в школу – в то самое старое здание, ее здание – казалась вполне неплохой. Может, она войдет в двери и столкнется там с Мелиндой и Эмили, тогда она сможет попросить их отвезти ее прямиком к психиатру.

– Ты ведь понимаешь, что это все неважно? Эти экзаменационные оценки.

Леонард учился в Мичиганском университете, который находился рядом с домом и не стоил его родителям практически ничего, и поэтому ему даже не позволили подать документы куда-то еще. Тогда Элис еще этого не знала, но давление в Бельведере было ужасное. Сейчас она чувствовала, что сама стала его частью: родители, приводившие детей в школу, должны были предоставить информацию о том, где учились сами, как будто их альма-матер – будь то Гарвард, местечковый колледж или вообще отсутствие высшего образования – накладывала хоть какой-то отпечаток на жизни их детей. Похоже, родительство – достаточно дерьмовая работенка: к тому моменту, когда ты уже достаточно стар и опытен, чтобы осознать собственные ошибки, твои дети ни за что на свете не станут тебя слушать. Каждый должен набивать свои шишки. Элис была одной из самых младших в своем классе: некоторые ее одноклассники были старше на целый год. К выпускному классу некоторые из ее друзей уже определились, куда хотят поступать: Сэм собиралась в Гарвард, Томми уже отправил документы в Принстон, где учились, по крайней мере, три поколения его семейства, хотя до этого истово клялся, что скорее сдохнет, чем пойдет туда. А Элис не знала. Ни тогда, ни после, когда десятилетия спустя все еще думала, что могла бы заняться кучей других вещей и прожить кучу других жизней. Иногда ей казалось, что все ее знакомые уже стали теми, кем хотели стать, когда вырастут, а она все еще чего-то ждала.

– Наверное, – сказала Элис. В животе заурчало: она все еще умирала с голоду. Подготовительные к экзаменам были сплошной тратой времени, теперь она это вспомнила, по крайней мере, вспомнила какая-то ее часть. Элис осознавала, что мысли у нее в голове скачут параллельно – так бывает, когда едешь по шоссе и радио постоянно то ловит, то теряет местную волну. Она все видела четко, но сигнал как будто шел из двух разных источников. Элис была собой и только собой, но одновременно собой нынешней и тогдашней. Ей было сорок, ей же было шестнадцать. Перед ней вдруг возник образ Томми, откинувшегося на стуле и грызущего кончик карандаша, и в животе тут же забурлило. Она испытала не тот коктейль из нервозности и стыдливости, который накрыл ее, когда Томми привел в Бельведер своего сына. Это было то старое чувство – совершенно очумелая страсть.

– Что будете обсуждать завтра на конвенции?

– Ой, – ответил Леонард. – Это же мероприятие в честь сериала «Братья времени». Кто-то будет задавать мне вопросы. Тони и Барри тоже там будут. Все просто жаждут их увидеть. – Его губы вытянулись в прямую линию. Ему никогда не нравились эти актеры, особенно Барри. – Зуб даю, Тони начнет рассказывать свои захватывающие истории со времен съемок с Томом Хэнксом.

Тони в свое время досталась маленькая роль в «Форресте Гампе», там, где дело происходит в семидесятых, словно ни один директор по кастингу не мог решить, в какой же временной отрезок его можно засунуть. Элис подумала, что, возможно, из-за этого он и решил совсем бросить актерскую карьеру и провести остаток своих дней в компании лошадей, которые знали только его сегодняшнего, с яблоком на раскрытой ладони.

– А тебе обязательно участвовать? – Урсула снова запрыгнула на стол и принялась вылизывать остатки молока из тарелки Элис.

– Все жаждут их увидеть. Именно поэтому и продаются билеты, продаются книги и покупаются хлопья для завтрака. Да все нормально. – Леонард махнул рукой, отгоняя беспокойство Элис. – Где ты хочешь поужинать?

– Мы еще едим завтрак, – ответила Элис, поглаживая кошку. – Надо подумать.

Отец глотнул кофе. Его руки выглядели такими сильными. Если она галлюцинирует, то чертовски хорошо. Послышался какой-то громкий звон, и Элис подумала: «О, наверное, это будильник, сейчас я проснусь», но нет, это трезвонил телефон в ее комнате.

– Ты собираешься ответить? – спросил Леонард. – Обычно, когда звонит телефон, ты летишь как молния, даже в фокус не поймаешь.

– Это, скорее всего, Сэм. Я ей перезвоню.

На улице Хедриксы подметали дорожки. Элис они всегда нравились, Хедриксы относились к тому типу соседей, которые напоминают всем убрать машины в день подметания улицы, впускают газовиков, помогают выковыривать листья из водостока. Каким-то непостижимым образом у них всегда находились нужные инструменты, хотя дом у них был такой же маленький, как у всех, с такой же катастрофической нехваткой места для хранения. Кеннет Хедрик работал метлой в шапке «Метс» и штанах цвета хаки. Заметив лицо Элис в окне, он приветственно помахал ей рукой.

– Ничего себе. Что это, Эл, ты повзрослела? – Леонард покачал головой. – Похоже, в шестнадцать и правда все меняется.

Глава 19

Сэм позвонила еще раз и сказала, что подхватит Элис на Помандере и они вместе пойдут на подготовительные занятия. Через десять минут Элис перезвонила Сэм и спросила, что та наденет. Еще через полчаса Сэм позвонила сказать, что опаздывает и чтобы Элис шла без нее. Это было похоже на переписку, только с помощью голоса. До Сэм уже лет десять было почти невозможно дозвониться. Один раз в то утро Сэм не взяла трубку, и вместо нее ответил автоответчик с трескучим призывом «брякнуть ей на пейджер». Она помнила все комбинации наизусть: *911 для экстренных случаев, *143 – чтобы сказать «я люблю тебя», *187 – чтобы сказать «если ты сейчас же мне не перезвонишь, я тебя прикончу». Элис хотелось звонить и звонить, просто чтобы послушать, как Сэм каждый раз поднимает трубку.

Глава 20

Элис попросила Леонарда проводить ее в Бельведер на подготовительные занятия. Разумеется, она совершенно в этом не нуждалась, она могла бы дойти туда хоть во сне – а так оно, возможно, и было, – но тем не менее все происходящее, чем бы оно ни было, начинало казаться все более реалистичным. Элис сходила по-большому, чего ни разу не делала во сне, и приняла душ, а еще трижды за короткое время успела поесть – два раза прямо перед открытым холодильником. Подготовительные занятия шли всего час, а желание вживую увидеть Сэм подростком было так неодолимо, что Элис все-таки решила пойти, хоть ей и было немного страшно выпускать Леонарда из поля зрения. Но только при условии, что он ее проводит.

Школа находилась недалеко – всего двенадцать с половиной кварталов. Вниз по Бродвею до Восемьдесят пятой, потом налево и в сторону парка, или можно пройти зигзагом – в зависимости от загруженности тротуаров. Элис всегда гордилась своим широким шагом и пешей скоростью. Ничто не может сравниться с этим приятным ощущением, когда ты ступаешь на тротуар с проезжей части за секунду до того, как пронесется машина, – ежедневный балет филигранно рассчитанных «перебежек». Перебегание дороги вообще было единственным доступным Элис видом спорта. Леонард по нью-йоркским меркам ходил достаточно неторопливо, но сейчас Элис просто не могла поверить тому, насколько он стремителен, – он пронесся по Помандеру, чуть ли не пританцовывая, как Кэри Грант с зонтиком. В последний раз она видела, как ее отец идет по улице, в июне. Тогда они ходили ужинать в «Джексон Хоул», прославленную закусочную, располагавшуюся в том же квартале, что и Бельведер, на углу Восемьдесят пятой и Коламбус-авеню. Элис удобно было заскочить туда после работы и оттуда же вернуться домой в Бруклин. Леонард обожал «Джексон Хоул», потому что там готовили необъятные бургеры, размером с хоккейную шайбу для великанов, и такие же луковые кольца. Элис пришла первой и, заняв столик у окна, наблюдала, как отец старался побыстрее перейти дорогу и чуть было не угодил под идущий в даунтаун автобус. После того раза она видела только, как он ходил туда-сюда по больничным коридорам, а потом и вообще никак.

На Леонарде была джинсовая куртка, как и в большинство дней большинства лет с тех пор, как родилась Элис. «Поверить не могу, что тебе шестнадцать, Эл». Он захватил с собой банку кока-колы и теперь открыл ее с приятным «пшиком» вырвавшихся на волю сахарных газиков. Выходя из дома, Элис бросила взгляд на сторожку, которая на вид была, как обычно, завалена всякими причиндалами. Воспоминания о том, как окончился прошлый вечер, замылились, не считая блевотины – та помнилась отчетливо розовой и отчетливо мерзкой. Где еще она точно была? Элис пыталась восстановить события, и это походило на попытку решить математическую задачку задом наперед.

– Я тоже, – ответила она.

После разговора с Сэм Элис отыскала на полу в гардеробной то, что посоветовала подруга: черные шерстяные брюки-клеш с тысячей пуговиц и бантом сзади и атласный топ, бывший нижним бельем во времена, когда люди просто так наслаивали одежду, а бюстгальтеров без лямок еще не существовало.

– Когда ты выходишь прогуляться, куда ты ходишь? – спросила Элис.

Уже сейчас она была одного роста с отцом. Серена была выше его на пару дюймов, и Элис однажды перегонит его на один, но пока что этого еще не произошло. Мать не позвонила поздравить ее с днем рождения, но на западном побережье было еще раннее утро, да и кто знает, чем сейчас занята Луна или другие планеты. Планеты вообще во многом определяли порядок взаимодействия Серены с миром. На улице было прохладно. Со всеми глобальными изменениями климата Элис привыкла носить в октябре футболки, но сейчас было все еще свежо. А та жуткая метель уже была? Элис не помнила точно, в голове мелькали только снежные заносы: толстое белое покрывало, на несколько дней парализовавшее весь город.

– Да везде хожу, – ответил Леонард. – На север, на юг. Один раз вообще обошел по кругу весь Манхэттен. Ты знала? А почему ты спрашиваешь?

Элис неловко пожала плечами.

– Ну… Просто интересно.

Ей вспомнился Саймон Раш и остальные друзья Леонарда – задроты-буквоеды, все, даже самые богатые и знаменитые. У нее было очень мало воспоминаний об отце при свете дня и за пределами Помандера. Стерны никогда не ходили в походы, не жаловали пляжи, национальные парки и вообще не занимались ничем из того, что делали нормальные семьи. Они проводили время вместе только так – за разговорами. Сидели в своем районе, в своем маленьком королевстве. Именно это Элис и хотела вобрать в себя, впитать, насколько возможно. То, как совпадают их шаги, пока они оба торопятся навстречу приближающемуся такси. То, что отец рядом с ней, бурчит и напевает что-то себе под нос, издает загадочные внеязыковые звуки. То, что она может смотреть на него и не бояться, что это в последний раз.

Леонард положил руку ей на плечо.

– Это очень мило.

До этого она еще не прикасалась к нему – она хотела его обнять, когда в первый раз вошла в кухню, но объятия у них в семье не пользовались популярностью, к тому же она была почти уверена, что от нее в лучшем случае воняет землей, а в худшем – землей и перегаром, поэтому она тут же умчалась в свою комнату, боясь, что один из них в любую секунду может испариться или превратиться в горстку праха. Элис накрыла руку отца своей. В ее памяти он никогда не был моложе, чем сейчас.

– В каком возрасте я была лучше всего? – Элис убрала руку и уставилась в землю. – Ну, типа если бы тебе пришлось выбирать возраст, в котором я осталась бы навсегда, какой бы ты выбрал?

Леонард хмыкнул.

– Надо подумать. Ты была ужасным младенцем. Орала сто процентов времени. Мы с твоей мамой боялись, что соседи вызовут полицию. Потом ты вроде как это компенсировала и была милашкой, где-то с трех до пяти. Это было хорошее время. Но я бы все-таки выбрал тебя сейчас. Я могу сквернословить сколько хочу, и за тобой больше не нужно постоянно присматривать. И плюс ко всему мне с тобой весело.

В каждом квартале, который они проходили, было какое-нибудь местечко, которое ей нравилось и о котором она совершенно забыла: магазин вечерних платьев из лайкры, пекарня «Хот энд Красти», где на яркоосвещенном прилавке лежали халы, бутик для богатых богемных дам «Либерти Хауз», в котором Элис спускала свои карманные деньги на топы с индийскими принтами и длинные серьги. «Тейсти Ди-лайт»[9], ее тогдашняя большая любовь. Они вообще еще где-то остались? Однажды, лет в двадцать, Элис видела в «Тейсти» Лу Рида и Лори Андерсон, оба взяли маленькие стаканчики, без посыпки. Она хотела было рассказать об этом отцу, но остановилась на полуслове. У нее была только одна песня Лу Рида, из саундтрека «На игле», и она не была уверена, что он уже вышел. А без интернета и не проверишь. У нее в голове всплыл роботизированный голос «Мувифона»[10], о котором она не вспоминала лет десять, и Элис рассмеялась. Это был другой век. Тогда это так не ощущалось, но так и было. Нью-Йорк проделывал этот фокус постоянно, потихоньку сбрасывал старую кожу, как змея, – так медленно, что к тому моменту, когда змея обновлялась до неузнаваемости, никто этого не замечал.

– Спасибо, – сказала Элис.

Может, в этом и был ответ? Может, Леонард прав, и это действительно были ее лучшие годы? И хотя в этом воплощении ее отец еще не видел, как она с грехом пополам окончила художественную школу, меняла одного парня-кретина на другого, так и не занялась живописью, а вместо этого осталась работать в Бельведере, он уже понимал, что это был ее потолок.

Леонард схватил Элис за локоть и оттащил назад на тротуар. Мимо, быстро и круто войдя в поворот, пронесся угловатый серый седан. «Не под моим присмотром», – сказал отец. Они шли, пока не добрались до круглосуточной французской кофейни, и там свернули налево, в сторону парка.

Глава 21

На улице у Бельведера стояло несколько человек. Элис настолько хорошо знала этот маршрут и этот квартал, который не сильно-то и изменился, не считая парикмахерской, превратившейся в груминг-салон, и балетного зала, ставшего студией пилатеса, что даже особенно не нервничала, до тех пор пока они с отцом не подошли достаточно близко, чтобы разглядеть лица собравшихся на тротуаре. Элис представляла, как увидит Сэм, которая просто будет Сэм Вуд, еще без своей двойной фамилии, но Элис даже не подумала о том, что увидит кого-то еще. Бельведера в ее жизни было так много, что она даже не подумала обо всех тех, кто оттуда исчез. Леонард бросил окурок на землю и притоптал.

– Что такое? – спросил отец, хотя ему самому никогда не требовалось особых причин, чтобы избегать людей.

На тротуаре стоял Гарт Эллис, футболист с самой кругленькой и очаровательной задницей. В старшей школе Элис как-то раз его поцеловала и все оставшееся время делала вид, что ничего не было. Там же была Джессика Янкер, которая каждое утро завивала челку в безупречную трубочку – Элис и Сэм частенько разыгрывали ее по телефону, изображая представителей бренда лака для волос, но потом появились определители номера, и рисковать как-то не захотелось. И Джордан Эпштейн-Рот, у которого изо рта постоянно торчал кончик языка; и Рэйчел Целковиц, чья фамилия не оставляла ей ни единого шанса спокойно пережить школьные годы. Они все были такими потрясающими, долговязыми и как будто немного сыроватыми, словно их слишком рано вытащили из духовки, – даже те, к кому она в свое время не приглядывалась, как Кенджи Моррис, который весь год таскался на подготовительные к экзаменам, точно какой-нибудь Дуги Хаузер[11]. У кого-то были слишком длинные руки и ноги, у других – уже взрослые носы. Она не вспоминала о них двадцать лет, да и в те времена не особенно их замечала. Ее передернуло от мысли, что бы они все подумали, если бы узнали, что в сорок лет она все еще одинокая, все еще странноватая и все еще работает в Бельведере. Элис подняла взгляд на здание школы, на окна своего кабинета. Леонард оперся спиной о чью-то припаркованную машину и закурил очередную сигарету.

– Да просто старшая школа, все такое. Наверное, – ответила Элис. То, что с ней происходило, было не похоже ни на «Братьев времени», ни на «Назад в будущее». Это было скорее как в фильме «Пегги Сью вышла замуж». Элис попыталась вспомнить сюжет. Она там упала в обморок? Нет, это был сон, так ведь? По большей части? В итоге Кэтлин Тернер приходит в себя в больнице, все еще замужем за Николасом Кейджем.

Входная дверь школы распахнулась, и Элис увидела, как ее начальница, Мелинда, зацепила крючок за маленькое колечко в стене, чтобы та оставалась открытой. У Элис перехватило дыхание, точно так же, как когда она увидела своего отца за кухонным столом. Она знала Мелинду столько лет, что даже не задумывалась о том, что та как-то изменилась: она всегда выглядела одинаково, носила те же самые вещи – но нет, Мелинда, как и ее отец, была молода. Просто тогда Элис сама была слишком юна, чтобы это заметить.

Дети потянулись внутрь. Элис подошла к отцу и облокотилась на машину рядом с ним.

– Если бы ты мог вернуться назад во времени, в старшую школу или в колледж, что бы ты сделал? – спросила она.

– Ой нет, спасибо. Я бы не стал ничего особенно менять, иначе у меня бы не было тебя. А если не собираешься что-то менять, нечего там делать, поверь мне. – Леонард легонько пихнул Элис локтем.

– Ага…

Элис нужно вернуться в бар. “Matryoshka” наверняка открывается не раньше пяти. Не то чтобы в будущем ей было что терять, но ей определенно не хотелось проживать всю свою жизнь заново, начиная с шестнадцати лет. Ей нужно понять, как она здесь оказалась, и найти способ выкурить себя отсюда.

– С днем рождения, Эл, – произнес кто-то у нее за спиной. Элис обернулась.

Томми стоял, засунув руки в карманы. На нем была футболка с контрастным воротом, а вокруг шеи завязан самодельный чокер из простого коричневого шнурка. Большинство мальчишек в Бельведере уже переросли образ Джордана Каталано[12], но не Томми. Он носил длинные волосы и заправлял их за уши. Он учился в последнем классе и все еще пытался улучшить свои экзаменационные балы, хотя они и так уже были почти превосходны. Бельведерские родители и сейчас оставались такими же: с готовностью тратили деньги и время, зацикливаясь на «почти» вместо «превосходный». Томми выглядел лучше, чем она помнила, а образ, который она помнила, был совершенно божественен. У нее скрутило живот так, как не крутило, когда она увидела его взрослым. Ощущение было такое, словно на крошечном участке ее туловища уживались сразу две Элис: подросток и взрослая женщина.

– Спасибо, – ответила Элис. Он не притронется к ней в присутствии ее отца.

– Привет, Томми, – бросил Леонард, кивнув в знак приветствия.

– Привет, Леонард, – ответил Томми. – Я прочел ту книгу, о которой вы рассказывали. Которая про монстров. «Ктулху».

– И как тебе? – Леонард выбросил сигарету и придавил каблуком. Оттолкнувшись от машины, он сделал пару шагов навстречу Томми, так что теперь они все стояли в тесном кружке.

– Жестяк, – ответил Томми. – Такой жестяк.

Элис рассмеялась. Окунуться в мир подросткового сленга – такой жуткий стыд, зато находиться рядом с таким Томми ей стало гораздо легче.

Томми развернулся и начал подниматься по ступенькам.

– Увидимся, Элис, – сказал он. – Сегодня вечером?

Сегодня же ее вечеринка. Элис забыла. Фотография от Сэм, где они обе в платьях, опьяненные собственным бессмертием. Это ведь сегодня.

Глава 22

Без десяти десять перед школой остановилось такси, и Сэм выскочила с заднего сиденья, мать вышла следом. Лорейн преподавала на кафедре африканистики в Барнарде и всегда носила жемчужные серьги и хитроумно завязанные платки, подчеркивавшие ее ультракороткую стрижку.

– С днем рождения, с днем рождения, – проскандировала Сэм и, прежде чем Элис успела ответить, повисла у нее на шее. Она дурачилась, как будто они были детьми. Элис понимала, что именно детьми они и были, но тогда им, конечно, так не казалось. На Сэм была огромная футболка-поло и мешковатые джинсы – ее миниатюрное туловище плавало в одежде, а шею крепко обхватывало ожерелье из ракушек. Элис чмокнула Сэм в одну щеку, потом в другую, как они всегда делали, бог знает почему. У них была куча каких-то обычаев, шифров и привычек. Скелеты девочек-подростков наполовину состоят из костей и наполовину из секретов, которые известны только другим девочкам-подросткам. Сэм курила травку из маленького стеклянного бонга, который прятала на полке, в тайнике в виде книги, входившей в волшебный набор, – подарок родителей на десятилетие.

– Привет, Леонард, Элис. – Лорейн махнула в сторону входной двери. – Вы сможете проследить, чтобы она дошла до школы? Я опаздываю на встречу в даунтаун.

Леонард кивнул и выбросил очередной окурок. Лорейн была вегетарианкой, и йогиней, и вообще серьезной женщиной, но даже она не могла устоять перед «Братьями времени», и Леонард ей очень нравился. Нравился настолько, что она всегда отпускала к ним Сэм с ночевкой, хотя прекрасно знала, что Леонард ни разу не скормил ее ребенку ни единого овоща.

– Конечно.

Лорейн забралась обратно в такси и помахала им на прощание. Сэм принялась скакать и приплясывать.

– Ну, юные умы, тут я вас покину, – сказал Леонард. – Только заскочи потом домой, Эл. Хорошо?

– Конечно, пап, – ответила Элис. – Потом сразу домой.

– Ленни! Да бросьте! У нашей девочки день рождения! Наконец-то! У меня такое чувство, что мне шестнадцать уже, не знаю, вечность. – Сэм исполнилось шестнадцать пять месяцев назад, на излете предыдущего учебного года, то есть на другом конце лета, а значит, и правда, целую вечность назад. Леонард кивнул и двинулся в путь. Элис топталась на тротуаре, не желая, чтобы он уходил, в точности как в детском саду, когда она мертвой хваткой вцеплялась отцу в ногу и воспитательнице приходилось ее отдирать.

– Пойдем, – сказала Сэм. Они сцепили руки и вошли в школу.

* * *

Если бы Элис попросили угадать, сколько раз с ее школьных лет в Бельведере делали ремонт, она бы сказала, что практически ни разу, – может, раз или два обновили полы или заменили стулья в каком-нибудь классе, но в общем и целом школа казалась такой же, какой была всегда. Однако, пройдя через входную дверь, Элис тут же поняла, что была бы не права. Стены в вестибюле были выкрашены в бледно-персиковый цвет, на полу лежал ковер в «огурцах» в тон – без сомнения, наследие восьмидесятых. Место секретаря было отделено перегородкой из квадратных стеклоблоков. Элис остановилась, чтобы впитать все увиденное, но Сэм потянула ее за руку.

– Пошли, – сказала она. – Мне надо успеть пописать.

Сэм повела ее по коридору к туалетам, располагавшимся как раз перед распашными дверями спортзала, который уже подготовили к занятиям: расставили несколько рядов стульев и выкатили на середину площадки большую доску на колесиках.

– Как думаешь, они так хотят подчеркнуть, что стандартизированные тесты – это игра, в которой нам нужно выиграть, или они просто не хотят чтобы мы в субботу поднимались наверх и носились по всей школе? – спросила Сэм. Она толкнула дверь в туалет, и Элис последовала за ней.

Это была самая большая уборная во всей школе с тремя кабинками и душем – спортивные команды гостей обычно использовали ее как раздевалку. Сэйра Т. и Сара Н. стояли у зеркала и мазали губы блеском, кто-то еще занимал одну из кабинок.

– Сара, привет, – воскликнула Элис. Сара была миленькая, вся в веснушках, с короткими кудрявыми волосами, которые отказывались держаться за ушами. Она всегда носила в сумке запасные тампоны и в тридцать умерла от лейкемии. Они не были подружками, разве что в том смысле, в котором все становятся друзьями, когда появляется какая-нибудь домашка по биологии, которую можно обсудить. Она была второй из их класса, кто умер. Первой была Мелоди Джонсон, погибла на горнолыжном курорте во время весенних каникул в их последний год в школе. Боже, Мелоди ведь тоже будет здесь. Элис задумалась, может ли она ее предупредить, сказать, что у нее было видение, рассказать о Сонни Боно[13], попросить уговорить родителей вместо гор поехать к морю. Но Элис ничего не могла сказать Саре, широко улыбающейся ей в школьном туалете.

– Привет, Эл. Это все такой отстой, скажи? Так задолбали все эти разговоры про колледж, а мы ведь еще даже документы не подавали. Вчера мама десять минут распиналась насчет того, что в женских колледжах учатся не только лесбиянки, но угадайте, что? Там учатся одни лесбиянки. – Мать Сары, безусловно, догадывалась, что Сара и сама была лесбиянкой, равно как и еще с полдюжины девчонок в их классе, но никто из них не заявил об этом открыто до самого колледжа, а некоторые скрывали и дольше.

– Так во сколько сегодня твоя тусовка? – спросила Сара.

– Сегодня? – Элис посмотрела на Сэм.

– Мы же управимся с ужином к полдевятому? – подсказала Сэм. – Во сколько будем всех звать? К девяти? Вроде нормально.

Сара и Сэйра сунули свои блески обратно в сумочки.

– Оки, увидимся.

В кабинке спустили воду. Элис затащила Сэм в душевую и задернула шторку. «Ты тут собираешься писать?» – прошептала Сэм. Элис затрясла головой. Она не знала, как объяснить, с чего начать.

Вдруг чья-то рука отдернула шторку.

– Мне показалось, я слышу моих дамочек.

На Фиби Олдхем-О’Нил были такие длиннющие джинсы с таким широченным клешем, что казалось, будто у нее совсем нет ног. Из всей их компании Элис была самой высокой, но на ней штаны сидели точно так же, они были настолько длинными, что волочились по земле, а необработанный край брючин окаймлял сейсмографический грязевой узор. Фиби расцеловала их в обе щеки. Ее необъятная нейлоновая куртка шуршала при каждом движении. Изо рта у нее несло сигаретами «Ньюпорт», а сама она пахла, как первый этаж универмага «Мэйсис», словно через ее поры распылили целый флакон «Кельвин Кляйн Уан». Элис ошалела от того, сколько ее друзей тогда курили, какими взрослыми они себя чувствовали и казались. А еще от того, что сигареты служили им огромными мигающими указателями, помогали определять своих и чужих. Тем, кто курил «Мальборо Лайт» – диетическую колу в мире сигарет, – доверять было нельзя. Их курили девочки с зефирно-розовыми помадами, злоупотребляющие пинцетами для бровей, а еще они частенько играли в волейбол и занимались сексом со своими парнями на кроватях, заваленных плюшевыми игрушками. Девчонки, курившие «Парламент», были ни рыба ни мясо – курить «Парламент» было, считай, что не курить совсем, но все равно по ним можно было деловито постукивать пальцем, чтобы стряхнуть пепел, и стрельнуть кому угодно, – первая положительная группа сигарет. Красные «Мальборо» курили самые отбитые; эти были для бесстрашных, и во всей школе такая девчонка была всего одна – мелкая кудрявая шатенка с волосами до талии, чьи родители состояли в секте, а потом и вовсе пропали. Фанатки «Ньюпорта» были такими же крутыми, но слушали хип-хоп и, как Фиби, предпочитали темно-бордовые, вампирские оттенки помады и лака для ногтей. Девчонки «Ньюпорт Лайт» были такие же, только девственницы. Над всеми ними возвышались те, кто курил «Американ Спиритс», – те были взрослыми, и у них уже были ключи от домов их парней. Элис рассмешил тот факт, что вся эта информация реально дремала все эти годы где-то в потаенном уголке ее мозга. Сама она курила «Ньюпорт Лайт», и да, она была девственницей.

Сэм посмотрела на Фиби.

– Достала? – Она похлопала ресницами.

– Достала. Брат долго жопился, но в итоге сдулся. – Старший брат Фиби, Уилл, учился на первом курсе Нью-Йоркского университета и был главным поставщиком дури для всего Бельведера, и речь не только о травке.

– Что достала? – спросила Элис, прекрасно зная ответ. Ей показалось, что сейчас ей нужно закрыть уши, словно училке, которая случайно зашла в туалет и, если бы захотела, могла бы запросто сделать так, чтобы их всех вышвырнули из школы. Им нельзя обсуждать такие вещи рядом с ней. Иногда в своей реальной жизни Элис натыкалась на старшеклассников с косячком, тогда она сразу разворачивалась и удалялась в противоположном направлении.

– Сюрприз на день рождения, – ответила Сэм и послала ей воздушный поцелуй. – Спасибо, Фибс. Тогда увидимся вечером, окей?

Фиби состроила серьезную мину, как у морпеха, и кивнула. Весной ее исключат, и она на десять лет исчезнет из виду, а потом объявится в аппалачском Катскилле в качестве гончара и начнет заряжать кристаллы от лунного света.

Когда дверь со щелчком закрылась, Элис глубоко вдохнула.

– Что такое? Ты поговорила с Томми? Он же придет сегодня? – спросила Сэм. Они вышли из душевой кабинки и подошли к раковинам. Элис медленно покачала головой. – Не могу поверить, что нам надо ходить на эти дебильные занятия, так бесит. Еще и в твой день рождения!

– Можно я скажу тебе кое-что очень странное? Это прозвучит так, будто я выдумываю, – спросила Элис.

– Конечно, – пожала плечами Сэм.

Элис посмотрела на их отражение в зеркале. Даже в немилосердном свете флуоресцентных туалетных ламп они с Сэм выглядели феноменально.

– Я из будущего, – сказала Элис и посмотрела на Сэм.

– Ага, ясно, – кивнула Сэм, ожидая продолжения. Как-то раз, когда они с Сэм раздавили на двоих шесть бутылок «блейзера», Элис сказала, что ей кажется, будто ее голова никак не присоединена к туловищу, как будто это два совершенно отдельных организма, просто живущих по соседству. В другой раз, во время школьной поездки в парк развлечений, Сэм рассказала Элис, что иногда ей снится, будто у нее была сестра-близнец, но она съела ее, когда они были маленькими. Очень важно было иметь друзей, которые могли выслушать все, чем тебе необходимо было поделиться, и не треснуть со смеху.

– Ну, в смысле не из далекого-далекого будущего. Не из четыре тысячи какого-то года. Но вчера, когда я уснула, был день накануне моего сорокалетия, а проснулась я вот такой. – Элис принялась жевать ноготь. – Типа как Пегги Сью.

Сэм облокотилась на стену, где тут же ожила сушилка для рук. «Блядь», – ругнулась она и переместилась к краю раковины.

– Я знаю, это звучит дико, и это реально дико, но так и было. Как бы я это я, но типа вот эта я. – Элис уронила лицо в ладони. – Я понимаю, что это полный бред.

Сэм скрестила руки.

– Элис Стерн, ты что, дунула и не сказала мне?

Элис затрясла головой.

– Нет, Сэм. Я понимаю, как это звучит, но все так и было. Я думаю… В смысле, я не знаю, я думала, что сплю, но уже прошло много времени, и теперь мне так не кажется. Ну, как бы я же здесь. Правильно? И ты настоящая, правильно? Поэтому мне нужно понять, что это за хренотень. И как мне вернуться к моей обычной жизни, если она еще где-то существует, потому что я смотрела достаточно серий «Братьев времени» и знаю, что с этой фигней нельзя затягивать.

– Или будет как в «Назад в будущее», ты себя сотрешь, – закивала Сэм и задумчиво постучала пальцем по губам.

– Ну, я думаю, это произошло потому, что Майкл Джей Фокс вмешался в отношения своих родителей и этим поставил под угрозу свое существование в будущем, но да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Сэм снова скрестила руки.

– Элис, ты, блин, прикалываешься, что ли? Это че, программа «Розыгрыш»? Потому что, если честно, меня уже начинает нервировать.

Элис задумалась.

– Я понимаю.

Когда Братья времени мотались туда-сюда, им не приходилось никому ничего рассказывать. Они просто объявлялись в своей машине то тут, то там: помогали домохозяйкам в пятидесятых, или средневековым принцессам, или астронавткам в колониях на Луне. Они никогда не переносились на двадцать пять лет назад, и им не приходилось встречать собственных друзей и родственников с фразой: «Эй, прикинь, как мы умеем». Их бы приняли за душевнобольных.

Сэм кивнула.

– Слушай, если это наш план на сегодня, то ладно. Не могу сказать, что я прям верю в то, что ты говоришь, но я хочу тебя поддержать. Тем более что ты, похоже, и сама не особо во все это веришь. Я правильно оцениваю положение?

Элис захотелось разрыдаться.

– Ага.

– Блин, и ты пришла на подготовительные? – Сэм закатила глаза. – Если бы я думала, что, возможно, прилетела из будущего, я бы не пошла. Я бы и на сам экзамен не пошла. У тебя есть дети? Ты замужем? А я замужем? О господи, я не хочу знать. Я хочу знать? – Сэм схватилась за живот. – Как я выгляжу? Я счастлива? Мы же все еще дружим? Так? – Она стремительно преодолела разделявшее их расстояние и крепко обняла Элис. – Я все еще не совсем тебе верю, но это так, на всякий случай.

– Да, Сэм, – ответила Элис. – Поэтому я тебе и рассказала. И да, ты замужем, у тебя есть дети. И ты счастлива, и мы друзья. Но никаких деталей, ладно? Я не хочу отмайклджейфоксить тебя или твою прекрасную семью. Ты можешь мне помочь? – Элис чувствовала, что ее распирает. – Я просто уже давненько не была шестнадцатилетней и не особо помню, как тут все устроено, и мне нужна твоя помощь. – Сэм пахла, как Сэм: духами «Лавз бэби», какао-маслом и шампунем «Хербал Эссенс».

Она протянула Элис обе руки: «Обещаю, что попробую. Даже если придется разговаривать с кем-нибудь за тебя. Ну, с врачом, например».

Глава 23

Когда Сэм и Элис вошли в спортзал, все уже расселись, и как только скрипнула дверь, все головы разом повернулись к ним. В последнем ряду оставалось несколько пустых мест, Сэм и Элис быстро туда нырнули. Впереди стояла Джейн, тогдашний консультант по поступлению, и держала в руках пачку листов – навскидку штук пятьсот, – которые, без сомнения, собиралась раздать ученикам – скучающим, встревоженным и разрывающимся между первым и вторым. Джейн в Бельведере недолюбливали по многим причинам, но в основном потому, что она частенько заявляла ученикам, что им ни за что не попасть в колледж, который они выбрали, и тратила большую часть консультаций на вопросы о том, сколько зарабатывают их родители. Оглядываясь на это сейчас, Элис ее понимала. Джейн мыслила прагматично и хорошо знала, как устроена система.

– Я ничего из этого не помню, – шепнула она Сэм. – Я и сам экзамен-то почти не помню, но у меня точно не осталось ни единого воспоминания вот об этом.

Джейн передала толстенную пачку бумаг девочке с цилиндрической челкой в переднем ряду – Джессике Янкер, которая взяла себе несколько листов и передала оставшиеся следующему. Томми сидел в ряду поближе, так сильно откинувшись на своем стуле, что казалось, будто его одежда вот-вот растечется по полу. У Элис неожиданно перехватило дыхание. «Мне нужно попить, возьми мне что они там раздают, ладно?» Сэм кивнула, и Элис, сложившись пополам, на полусогнутых выбежала из спортзала.

На втором этаже был фонтанчик, в конце коридора, где располагалось то, что Элис считала своим кабинетом, хотя сейчас, конечно, это был совсем не ее кабинет. Оказаться в школе в субботу даже во взрослом возрасте казалось чем-то бредовым. В отличие от первого этажа второй, как ни странно, выглядел так же, как когда она в последний раз уходила с работы. Те же деревянные полы, те же резные дверные коробки – единственное напоминание о некогда стоявших на этом месте особняках. В одном из кабинетов кто-то болтал и смеялся. Раскатистый грудной смех Мелинды Элис бы узнала где угодно – он был похож на вековой дуб, такой же объемный, раскидистый, пестрящий в солнечных лучах. Элис устремилась по коридору и тут же налетела на лавочку у кабинета дирекции по подготовке к поступлению.

– Блин, – выпалила Элис и схватилась за ногу. – Блин, блин, блин.

В конце коридора из-за двери высунулась голова Мелинды.

– Ты там в порядке?

Элис выпрямилась и убрала волосы за уши.

– Здрасьте, да, – сказала она. – Все нормально, просто споткнулась.

– Нужен пластырь? Или лед? – У Мелинды был чудесный муж, взрослые, на вид адекватные дети и очаровательные внуки, одаривающие ее несуразными фигурками из пластилина. В девяносто шестом у нее еще не было внуков, но ее дети уже тогда были старше Элис, может, даже успели окончить колледж, точно она не помнила. Как же много времени человеку отведено быть взрослым, после того как пролетят его детство и юность. Здесь тоже должно быть разделение: идиотские годы после двадцати, когда все вдруг начинают ожидать, что ты знаешь, как делать всякие взрослые вещи; истеричные поиски пары ближе к тридцати, когда браки заключаются со скоростью игры в пятнашки; период мамочки из ситкома, когда у тебя наконец достаточно еды в морозилке, чтобы протянуть на ней месяц, если понадобится; период школьной директрисы, когда уже никто не воспринимает тебя как женщину, а видит в тебе лишь собирательный образ ворчливой авторитетной тетки. У тех, кому везет, бывает еще период «мамы Стифлера» или состоявшейся и властной Мэрил Стрип, за которым, разумеется, следуют примерно два десятилетия жизни старой перечницы, как у той старушки в финале «Титаника». До сих пор Элис ни разу не приходило в голову, что Мелинда так стремилась быть поближе к ней и ученикам, потому что ей было приятно находиться в окружении молодых. В Бельведере она тоже это почувствовала. Это сложно было назвать источником молодости, потому что ничто не напомнит тебе о собственной дряхлости лучше, чем брошенная подростком жестокая шуточка, но как бы то ни было, молодое окружение поддерживало сердце здоровым, а ум – открытым.

– Нет, все в порядке, – ответила Элис. Она не смогла удержаться и подошла к кабинету, который считала своим, хотя сейчас он безраздельно принадлежал Мелинде.

– Тебе что-то нужно? – спросила Мелинда. Она уселась обратно в свое гигантское мягкое офисное кресло лицом к компьютеру размером с микроавтобус.

– А на нем есть электронная почта? – спросила Элис. Компьютер Мелинды представлял собой памятник первобытного искусства. Элис не знала, как объяснить ей свои ощущения, кроме как сказав, что ее привела сюда мышечная память, выработанная за долгие годы, которым еще только предстояло случиться.

– Ты имеешь в виду интернет? – Мелинда пошарила на столе и выудила откуда-то CD-диск AOL. – Еще не установила. У меня дома есть. Тебе нужен?

Элис закрыла глаза и попыталась представить свою жизнь без душераздирающего количества непрочитанных электронных писем. «Нет, спасибо», – ответила она. Элис не припоминала, чтобы она бывала в этом кабинете школьницей, – она не могла припомнить ни одной причины, по которой ей могло бы понадобиться туда прийти, но она знала, что Мелинда не станет ее допрашивать, если она не сможет дать ей никакого объяснения. Зачастую было просто невозможно убедить ребенка любого возраста сказать о чем-нибудь напрямую, поэтому все сотрудники школы привыкли вальсировать вокруг да около.

– А вы пришли проследить, чтобы дети, в смысле чтобы мы не разнесли тут что-нибудь?

– Что-то вроде того. Но мне нравится приходить по субботам. Школьники – шумные зверята, поэтому иной раз просто приятно тут похозяйничать.

На шее у Мелинды было знакомое Элис ожерелье: толстый шнурок с деревянными подвесками в виде фруктов. На краю ее длинного стола лежала кипа бумаг, а на мониторе висели стикеры, исписанные таким знакомым почерком – размашистым, с щедрым наклоном вправо. Мелинда указала на диванчик, служивший многим ученикам сестринским постом, куда можно завалиться, чтобы выговориться. Элис протиснулась мимо места, где обычно сидела сама и где сидела Эмили, прямиком к дивану и опасливо присела.

Мелинда скрестила лодыжки и развела колени, отчего ее брюки образовали собой вельветовый шатер мышиного цвета. Элис потерла ладони, прикидывая, как объяснить словами свои опасения насчет того, что у нее, возможно, случился срыв, что она совершила прыжок во времени и что теперь ей, возможно, придется прожить всю свою жизнь заново, начиная с этого самого дня.

– Просто там внизу… – начала она. – Наверное, я не совсем понимаю, какой у меня план. Типа жизненный путь. – Свет в комнате был таким знакомым: солнечные лучи рассекали воздух и падали на монитор, отчего прочесть на нем что-то становилось невозможно. На самом деле Элис хотелось спросить: «Это будет безумием, если я попытаюсь полностью изменить всю свою жизнь и жизнь моего папы? Возможно ли в этот раз сделать все лучше?»

Мелинда кивнула.

– Ты ведь художница, верно?

Элис не хотела закатывать глаза, но не смогла удержаться.

– Ну, я не знаю. Вроде того.

– Какой вид искусства тебя больше привлекает? – Мелинда переплела пальцы, она казалась такой же, какой была, когда общалась с пятилетками, – открытой, терпеливой и доброй. Элис и раньше доводилось видеть, как Мелинда разговором приводила в чувства колючих подростков. В конце концов она отправляла их обратно на занятия, но сначала всегда выслушивала.

– Да кто ж теперь знает? Мне нравилась живопись. Она и сейчас мне нравится, наверное, – нахмурилась Элис. Она не могла спросить о том, о чем хотела, а именно: какого хрена с ней происходит и почему. Каждый, кто хоть раз читал книгу или смотрел фильм о путешествиях во времени, знает, что это никогда не случается просто так. Кто-то улетал в прошлое, чтобы влюбиться в человека из другого тысячелетия, а кто-то – чтобы сделать домашку по истории. Элис понятия не имела, для чего она проснулась на Помандер-уок и что ей нужно было сделать. – Меня, наверное, больше интересует, как понять, какой выбор действительно имеет значение, а какой просто шелуха.

– Увы, – ответила Мелинда, – это бывает непросто. Выбор колледжа и специальности, конечно, играет определенную роль, но это все-таки не татуировка на лице. Всегда можно передумать. Перевестись. Начать заново. Я тоже изучала искусство, – сказала она. Элис этого не знала. У Мелинды были темные густые волосы, заплетенные во французскую косу. Они с Леонардом были примерно одного возраста, но она всегда выглядела старше, намного старше, чем отец Элис. – Я изучала живопись и рисунок. После выпуска я переехала в Нью-Йорк и работала в галереях, но потом мне понадобилась работа, которая обеспечивала бы медицинскую страховку, тогда я устроилась сюда. И я стала счастливее, чем когда-либо: я так же могла рисовать, я могла рисовать вместе с детьми – и мне не пришлось самой платить за два кесарева.

– Значит, выбор колледжа важен.

– Все важно, – сказала Мелинда. – Но ты можешь передумать. Почти всегда.

Элис кивнула и осмотрелась по сторонам, ища какой-нибудь повод, чтобы задержаться.

– Мне нужно возвращаться на занятие. Но спасибо вам.

– Не за что, – ответила Мелинда. – Обращайся.

По пути к двери Элис провела рукой по столу, в слабой надежде обнаружить какую-нибудь потайную кнопку. Ничего не найдя, она просто остановилась в дверном проеме.

– Можно я как-нибудь еще зайду?

– Я же говорю, конечно! Зимой, весной, летом или осенью. – Еще одна любимая фраза Мелинды. – Но по поводу плана на жизнь я тебе вот что скажу: не нужен он тебе. Вот мой совет. Это реальная жизнь. Твоя жизнь. Планы не срабатывают. Живи как живется.

Элис хотелось остаться, обнять Мелинду, рассказать ей о том, что происходит, но чем больше она будет об этом болтать, тем безумнее будет казаться. Мелинда (что вполне логично) позвонит Леонарду и все ему перескажет. В реальной жизни, в реальном времени, Мелинда была ее другом, но сейчас Мелинда была взрослой, а Элис – шестнадцатилеткой. Кто-то скрипнул полами в коридоре, и Элис выглянула посмотреть. Сэм пришла за ней и манила ее пальцем с другого конца коридора.

– Ладно, – сказала Элис. – Я пойду.

Глава 24

Подготовительные занятия тянулись бесконечно. Сэм сидела, скрючившись над своими бланками, и строчила так, словно это могло на что-то повлиять. Элис сползла вниз на стуле и пялилась по сторонам. Томми перехватил ее взгляд и вздернул подбородок в своем фирменном стиле – от этого жеста сердце у Элис неизменно начинало колотиться как безумное. Бланк состоял из страницы тестовых заданий по тригонометрии. Элис и в школе-то сдала ее с грехом пополам, а теперь все эти синусы и косинусы были от нее так же далеки, как Плутон, который уже даже не планета. Хотя, может быть, сейчас он ею и был. Элис полезла в карман за телефоном, которого там, конечно же, не оказалось, и тогда посмотрела на свои часы. От занятия прошло всего полчаса. Она попыталась прислушаться к тому, что говорила Джейн, но у нее был такой монотонный голос и в спортзале было так тепло, что Элис начал одолевать сон. Она подперла щеку рукой и почувствовала, как веки сами собой начали закрываться. Элис тут же встряхнулась, боясь, что если она заснет, то может исчезнуть в облачке дыма и снова проснуться сорокалетней. Именно этого она и хотела, но только не так – ей нужно вернуться к отцу. Она хотела поесть с ним хот-догов и заставить его бросить курить. Она хотела научить его готовить овощи, теперь она знала как! Она может ему показать! Элис перевернула свой бланк и принялась составлять перечень того, что она теперь умела готовить, и не успела она опомниться, как вокруг нее заскрипели стулья, зашуршали запихиваемые в рюкзаки бумажки, а перед ней материализовался Томми.

– Курнем? – спросил он. Он провел рукой по волосам, но они в ту же секунду вернулись в прежнее положение. Каждая клеточка в мозгу Элис призывала ее сказать «нет», сграбастать Сэм и бежать прямиком домой, как она и обещала отцу, но словом, которое вырвалось у нее изо рта, оказалось «ага». Сэм это явно не обрадовало, но Элис ничего не могла с собой поделать. «Я тебе маякну!» – крикнула Элис, и они с Томми, толкнув дверь, вышли на солнце.

Они перебежали Централ-Парк-Вест на красный, Томми схватил Элис за руку, чтобы выдернуть ее из-под машины. Прошли по дорожке, ведущей к небольшой площадке с парой невзрачных качелей. Поскольку была суббота, площадку оккупировали родители с детьми, а у массивных железных ворот выстроился целый ряд колясок.

– Сюда, – сказал Томми, мотнув головой, и зашагал по тропинке дальше.

В Бельведере часто использовали пешую доступность парка: устраивали бейсбольные матчи на Большой лужайке и ежегодные вылазки на каток «Ласкер», проводили там занятия по физкультуре, когда позволяла погода или когда всех косила весенняя лихорадка и было, в принципе, все равно, где они будут прыгать на скакалке – в зале или на улице. Некоторые сотрудники школы тоже использовали парк для занятий: они носили с собой спортивную одежду и выходили побегать до или после уроков. Элис к ним не относилась.

Центральный парк был создан не для занятий спортом. Он был создан для того, чтобы ныкаться в тенистых аллеях и сидеть на лавочках. Он был создан для того, чтобы говорить вполголоса и устраивать там тайные встречи. С одной стороны, площадь парка в три с половиной квадратных километра – Элис пришлось заучить эту цифру в средней школе – не предполагала совершенно никакого уединения, и тем не менее именно таким он и был – уединенным. Неприметных местечек и тихих, потаенных уголков там было не меньше, чем выпендрежников на роликах и уличных танцоров. Элис любила парк, любила за его величественность, за кажущуюся бесконечность и за то, что он принадлежал ей в той же степени, в какой принадлежал всем остальным.

Томми погрузился в траву и откинулся на ствол дерева. Вытащил из кармана куртки пачку «Парламента» и принялся постукивать ей по ладони.

– Почему всем надо постоянно мурыжить что-то в руках? – воскликнула она. – Сигареты, бутылки. Это так нелепо.

Она уселась на землю рядом с Томми и обхватила колени руками. Все ее тело было словно резиновое, казалось, что, если понадобится, она запросто закинет ногу за голову или на эту же голову встанет. Первый оргазм Элис испытала только в колледже и первого парня завела там же, но какое это вообще имеет значение, когда ты каждый день так прекрасно чувствуешь себя в собственном теле? От одной лишь мысли, что она сейчас сидит рядом с Томми, смотрит на него, все ее тело превращалось в сгусток электричества. Она все еще чувствовала его прикосновение с тех пор, как они перебегали улицу, хотя он сразу же разжал руку, стоило им оказаться на противоположной стороне. Элис совсем забыла, как часто они с друзьями контактировали в физическом смысле, как они с Сэм постоянно сидели друг у друга на коленях, дотрагивались до лиц.

– Ага, такая дичь, – ответил Томми, оставляя пачку сигарет в покое. – Не знаю. Просто нравится, наверное. – Он содрал с сигарет целлофан и бросил на землю.

– Эй-эй, – сказала Элис. – Давай не будем свиньями. – Она сгребла мусор и убрала его в карман.

– Ты как, нормально вообще? – спросил Томми. – Я тыщу раз видел, как ты сама это делала.

– Ну да-да, – ответила Элис. Она чувствовала себя самозванкой, точно на ней были костюм и маска с ее же собственным лицом. Ветер взбудоражил кучку листьев рядом с ними и закрутил в крошечный торнадо. Наблюдая за ними, Элис подумала, что, возможно, она просто потерялась, просочилась в щель. В «Братьях времени» была серия, где Джефф провалился в портал посреди моста Золотые Ворота и Скотту пришлось его вызволять. Получилось путешествие во времени внутри путешествия во времени. Такое случается, когда сценаристам надоедает раз за разом подкидывать героям одни и те же задачки. Элис могла потеряться или могла застрять, а могла и потеряться, и застрять. Единственное, в чем она наконец убедилась наверняка, так это в том, что это все действительно происходит, чем бы оно ни было. И эти нервные спазмы в животе, как на американских горках, и обостренное восприятие всего, что происходит вокруг. Она чувствовала себя Человеком-пауком, не считая того, что вся ее суперсила заключалась в том, что она была девочкой-подростком.

Они с Томми были друзьями. Они никогда не были парочкой, даже близко. В Бельведере было несколько стабильных пар: Эндрю и Морган, Рэйчел Гурвич и Мэтт Бореалис, Рэйчел Хамфри и Мэтт Паджиони, Бриджит и Дэнни, Ашанти и Стивен. Элис всегда считала, что они на несколько уровней опережали ее в плане человеческого развития. Они целовались в губы посреди коридора, зная, что их видят абсолютно все. Во время футбольных матчей они сидели на трибунах, держась за руки, чудили на школьных танцах, терлись коленями, как статисты из «Грязных танцев», но никто при этом не начинал шептаться. У Элис было несколько парней, но ни один из них не продержался дольше месяца. Все они представляли собой вариацию байки «у меня есть парень в Канаде», только они были не вымышленными людьми из Канады, а настоящими, из ее математического класса, которых она, правда, едва знала. Требовалось всего-то несколько недель переговоров со свитой и один неловкий телефонный звонок. Почти как в шестом классе, разве что теперь они с мальчиком изредка могли неуклюже попытаться залезть друг другу в штаны.

С Томми у них все было по-другому. У него периодически появлялись девушки. Знакомые старшеклассницы. Девочки, которые уже не были девочками. Он был самым симпатичным в своем классе, и, когда девчонкам постарше надоедало перебирать доступные им варианты, они все переключались на него. Он даже встречался с девочками из других школ; с девочками, которые прямо в своей форме проходили через парк, чтобы с ним встретиться; с девочками, которые жили на Парк-авеню и чьи родители владели целыми островами. Элис была его подругой, и она была в него влюблена. Иногда он оставался с ночевкой у них дома, и они всю ночь лежали «ложечками», тогда Элис вообще не спала и просто слушала, как он дышит, а иногда – иногда – посреди ночи они начинали целоваться, и тогда она думала: «Боже, неужели это и правда происходит, неужели теперь он будет мой», но наутро он всегда вел себя так, будто ничего не произошло, и ничего так и не изменилось. В принципе, с мужчинами, которых она в двадцать встречала в барах, а в тридцать – в приложениях для знакомств, история была почти такая же.

Томми протянул пачку, и Элис взяла себе сигарету.

– Спасибо, – сказала она.

– Ну так что? – спросил Томми. – Кто придет на вечеринку?

– Понятия не имею, – честно призналась Элис. – Этим рулит Сэм.

Кое-что из той вечеринки она помнила. Помнила, как помогала Сэм проблеваться, как тщетно пыталась прибирать за всеми, пока вечеринка была еще в самом разгаре. Помнила, как Томми сидел на углу дивана, запрокинув голову и прикрыв глаза. Помнила, как съела то, что достал для них брат Фиби, какие-то малюсенькие таблетки, похожие на аспирин. А еще она помнила, как сидела у Томми на коленях, а его рука в это время прокрадывалась под ее рубашку. Она помнила, как Дэнни так сильно высунулся из окна, что в итоге вывалился, пролетел полтора метра и сломал запястье. Она помнила, как задергивала шторы, чтобы Джим и Синди Романс не вызвали полицию, и как потом жалела, что они все-таки этого не сделали.

– Я говорил, что собираюсь писать сценарий? – спросил Томми. – Мы с Брайаном вчера обсуждали. Мы хотим написать сценарий фильма типа «Деток», но не только про скейтеров, ну и не такой депрессивный. Потом сами же будем режиссерами. Еще и снимемся там.

– А что насчет колледжа? – Томми, как и его родители, поступил в Принстон.

– Без вариантов, – сказал Томми и затянулся сигаретой. – Не буду я плясать под дудку родителей. Разбежался, ага. – Что-то пиликнуло. Томми отцепил от ремня свой пейджер. – Это Сэм. Она в школе, у телефона-автомата.

– Я сейчас к ней вернусь.

– А Лиззи придет? Ну, на твою вечеринку. – Лиззи училась в старших классах и даже отдаленно не была подругой Элис, не считая того случая, когда она пошла с ней и Сэм купить травки в маленьком киоске, который был не совсем киоском. На ее вечеринке Томми и Лиззи займутся сексом прямо на ее кровати, и после этого они с Томми ни разу не заговорят друг с другом до того момента, когда он зайдет в ее кабинет с женой и сыном.

– Понятия не имею, – ответила Элис, поднимаясь и отряхивая штаны. – Пошли назад.

Глава 25

Сэм стояла в телефонной будке Бельведера и грызла ногти. Будка располагалась на первом этаже в дальнем конце здания, рядом с учительской, а ее деревянные панели хранили на себе многолетний архив инициалов и ругательных лозунгов. Маленькая дверка была закрыта, но когда Сэм увидела Элис через исцарапанное стекло, она распахнула ее, и Элис тут же втиснулась внутрь.

– И чего же хотел красавчик? Чтобы ты немножко им повосхищалась?

– Хотел узнать, придет ли на вечеринку Лиззи.

Сэм закатила глаза.

– И он спросил это в твой день рождения? Прости, но меня это бесит.

– Если честно, у меня сейчас есть и другие проблемы. – Элис сняла трубку с рычага и уставилась на нее. – Еще раз, как мы звоним в справочную?

Сэм показала как и протянула Элис трубку.

– Здравствуйте, – сказала Элис. – Могу я узнать номер бара “Matryoshka”? Того, что на станции метро. – Выслушав ответ, она вернула трубку на крючок и повернулась к Сэм, у которой с лица сошла вся краска.

– Так ты говорила правду?

– Боюсь, что так. – Элис почувствовала, как глаза начинают заволакивать слезы.

– Блядь. Так ты что, типа старая?

– Я не старая, – ответила Элис. – Мне сорок.

Сэм рассмеялась.

– Я уважаю то, что ты видишь тут какую-то разницу.

– Просто все относительно. Вот мой папа… – Элис не знала, как объяснить, насколько Леонард был молод сегодня, в девяносто шестом. Но она вынуждена была признать, что Сэм права, – «сорок» вдруг действительно прозвучало как дремучая древность. Двадцать пять уже было старостью, а «сорок» – вообще что-то за гранью восприятия. Двадцатипятилетний чувак мог начать клеиться к тебе в баре, и, с одной стороны, тебе бы это польстило, а с другой – напугало бы до усрачки. Сорокалетними могли быть только родители. Какие-то авторитетные люди. Президент.

– Это он типа отпутешествовал тебя во времени? – Сэм сделала движение рукой, изображая машину, несущуюся сквозь пространство. В титрах «Братьев времени», весьма смехотворных, Барри и Тони едут на машине на фоне летящих астероидов, и их ржаво‑желтый седан подскакивает, натыкаясь на звезды.

– Нет, – ответила Элис. Она представила Леонарда на больничной койке. – Это точно не он. Но у меня есть идея. Пошли.

– Подожди, – перебила ее Сэм. – Просто скажи мне что-нибудь. Что-нибудь такое, чтобы я точно поняла, что ты не выдумываешь. Ты же знаешь, я ненавижу дурацкие розыгрыши.

Элис задумалась. Сэм не сильно заинтересуют результаты матчей или кто из знаменитостей на самом деле окажется геем. Она была бы в восторге узнать что-нибудь о своей свадьбе, но, учитывая опыт Марти Макфлая, это было бы слишком рискованно.

– Эта история с твоим отцом, – наконец выдавила Элис. В первый раз они обсуждали это уже в колледже, когда были за много миль друг от друга и единственным средством связи для них был телефон. Уолт всегда много разъезжал по работе: в Вашингтон и обратно, в Вашингтон и обратно – и частенько оставался там на несколько дней. Лорейн развелась с ним, когда Сэм пошла в колледж. Тогда-то они ей и рассказали, что у него уже давно была другая женщина. Целая другая жизнь. Сэм много лет подозревала что-то подобное, но ни разу даже словом не обмолвилась. – Это правда. Мне очень жаль. Но все именно так, как ты думаешь.

Сэм сглотнула полный рот воздуха.

– Блин. Я думала, ты скажешь, что Шварценеггер стал президентом чего-нибудь или что-то в этом роде.

Элис притянула Сэм к себе и обняла.

– Прости, мне правда очень жаль.

Сэм всплакнула ей в плечо, но, отстранившись, тут же улыбнулась.

– Я, блядь, так и знала! – сказала она. – Ладно, пойдем.

* * *

“Matryoshka” открывалась только в пять, но чувак по телефону сказал, что если она что-то у них потеряла, то может зайти в любое время. Элис не сомневалась, что все случилось именно там, в темном подземном баре с вечно липким полом. Если где-то и была потайная тропа в прошлое и будущее, логично, что она будет бежать где-нибудь под землей вдоль туннелей ветки, соединяющей Бронкс и Бруклин, куда не сунулся бы никто из тех, кто не желал исчезнуть в прямом или переносном смысле.

Элис как-то читала о бездомных, которые живут в этих тоннелях, а еще там были заброшенные станции. Элис знала, что одна такая есть на Девяносто первой улице, ее можно было увидеть из вагона на старой манхэттенской ветке, если хорошо присмотреться. Наверняка в этом все и дело – кто-то слишком далеко копнул, нарушил какую-то границу и конкретно облажался. Элис пожалела, что она не прислушивалась, когда Леонард и его друзья обсуждали научную фантастику, а просто смеялась над тем, что эти взрослые дяденьки только и делают, что треплются о параллельных вселенных.

– Ну и каково быть взрослой? – спросила Сэм.

– Да вроде ничего. Могу делать что хочу. Могу пойти куда вздумается.

– Потому что без тебя все остальное ничто-о‑о…[14] – пропела Сэм.

Элис рассмеялась.

– Ага. Просто, наверное, сейчас я думаю, что если бы я поступала по-другому, то все было бы иначе. Но, понимаешь, все нормально. Я не умерла, я не в тюрьме. Но я не могу не думать о том, что все могло бы сложиться лучше. – Ей вспоминается Леонард, все эти трубки и аппараты, хмурые лица врачей.

Если верить Сэм, они ходили в этот бар всего раз или два – все остальные разы, которые помнила Элис, должно быть, случились все-таки позже, чем она помнила. Летом после выпуска или даже во времена колледжа, когда они обе возвращались домой на День благодарения и собирались с друзьями. Элис подумала, что они выглядят слишком молодо, чтобы просто так войти в бар, тем более при свете дня, и что им придется придумывать какую-то легенду.

– А что мы ищем? – прошептала Сэм.

– Что-нибудь, – ответила Элис. – Мы просто ищем что-нибудь. Дверной проем, тоннель, может, выключатель? Не знаю. Думаю, что мы сами узнаем, когда найдем. Если найдем. Просто вспомни какую-нибудь книгу или фильм о путешествиях во времени.

– Поняла, – ответила Сэм. – Ну, в смысле я попробую.

Элис чувствовала, что между ними что-то переменилось. И дело было не в том, что Сэм ей не верила, – она верила, очевидно, – но вместе с тем она понимала, что Элис, с которой она разговаривает, не совсем ее Элис. Что это скорее Элис-наставница, Элис-нянька. А она ведь еще даже не рассказала, что работает в Бельведере. Тогда она бы тут же превратилась в Профессионального Администратора Элис. Вот смеху было бы.

Дверь бара была приоткрыта, девочки вошли внутрь медленно, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. В баре было пусто, на стойке рядами выстроились бутылки, а с другой стороны кто-то видимый лишь наполовину перегнулся через нее и что-то считал. Тут Сэм явно психанула и схватила Элис за локоть. Элис поняла: ее подруга в основном блистала в ситуациях, которые могла упорядочить и проконтролировать, вроде подготовки к вступительным экзаменам в юридический или брака с парнем, который на нее чуть ли не молился.

– Э‑э, здрасьте? – нарушила тишину Элис и тоже крепко ухватилась за руку подруги.

Бармен выпрямился, тот же самый, который так любезно накачал ее накануне.

– Ой, привет! – Элис облегченно выдохнула. – Рада снова вас видеть.

– Девочки, – ответил бармен, одновременно приветствуя их и опасливо прикидывая их возраст. Он ничем не показал, что узнал ее.

– Мне кажется, я кое-что тут потеряла, – сказала Элис и кашлянула. – Я вам звонила. Мы можем просто поискать тут? Мы не будем ничего пить.

Бармен принялся составлять бутылки обратно на полки. Все заведение отвратительно воняло сожалениями и разочарованиями тысяч незнакомцев с легкими нотками рвоты и дезинфицирующего спрея.

– Окей, – ответил он, не отрываясь от работы.

Элис тут же потащила Сэм в угол за музыкальным автоматом.

– Так, вчера я была здесь, и он тоже был здесь, я сказала ему, что у меня день рождения, а он налил мне кучу бесплатных шотов, я напилась и пролила что-то на свитер, и еще, мне кажется, я раздавала тапас каким-то девчонкам из студенческого сестринства.

– Когда это было? – переспросила Сэм. Они практически соприкасались носами, кожа оранжевела в свете крохотных лампочек музыкального аппарата.

– Вчера. В моем вчера.

– Поняла, поняла. То есть мы просто ищем что-то странное. Типа… двери? Жуткого коридора? – Сэм оглядела бар: доисторический пинбольный автомат, продавленный диван, на котором наверняка уже собралось достаточно образцов ДНК, чтобы раскрыть с полдюжины преступлений, музыкальный автомат.

– Фотобудка! – воскликнула Элис. Она схватила Сэм за руку и потащила ее через весь бар в соседнюю комнату.

Шторка в будке была отдернута, скамеечка внутри пустовала. Элис протиснулась внутрь, Сэм скользнула следом.

– Мне кажется, тут все нормально, – сказала Сэм.

– Мне тоже, – ответила Элис. – Жалко, что я не могу просто погуглить.

– Это вы так разговариваете в будущем? – Сэм поджала губы. – Если ты собираешься так говорить, то мне может понадобиться побольше узнать о том, за кого я вышла замуж: за Брэда Питта или за Дензела Вашингтона.

– Они оба для тебя староваты. Даже для взрослой тебя. Но ладно! Ладно. Знаю, что я не собиралась ничего говорить, но в будущем есть такая штука, Гугл, ты просто печатаешь туда что-нибудь, и он тут же выдает тебе тысячу ответов. Еще есть «Википедия», она, по сути, делает то же самое. И мне правда жалко, что я не могу сейчас набрать «путешествия во времени помогите пожалуйста» и получить хоть какие-то ответы.

– То есть ты просто печатаешь что угодно? И оно говорит тебе все, что нужно знать? У вас там вообще кто-нибудь делает домашку? – спросила Сэм.

– Сомневаюсь, – ответила Элис. Она пробежала пальцем по инструкции о том, как пользоваться фотобудкой и отсеком для денег. Потом залезла в карман, выудила кошелек и извлекла из него мятый доллар. Она засунула банкноту в прорезь, и огонек на панели тут же начал мигать. Они приняли одну позу, потом вторую, третью и четвертую, внутренности машины загудели, и они выбрались из будки.

В ожидании, пока проявятся фотографии, Элис обошла по периметру обе комнаты, ведя рукой по аляповатым стенам, заглядывая за картины, к которым пару десятков лет никто не прикасался. Ей не попалось ничего необычного, во всяком случае, ничего необычнее созерцания ночного заведения в дневные часы, что было примерно так же странно, как оказаться в школе во внеучебные часы. Наконец машина выплюнула их снимки. Сэм с Элис метнулись обратно в будку и осторожно взяли еще влажную полоску за уголки.

– Классика, – одобрительно кивнула Сэм. Воздушные поцелуи, языки наружу, глаза открыты, глаза закрыты.

– Мне нравится, – сказала Элис. Она видела себя в этих фотографиях, не только себя шестнадцатилетнюю, но и другую себя тоже. Было что-то в ее зрачках, в напряженности губ. Это было не совсем то же фото, что Сэм подарила ей на сорокалетие, но близко к тому. Они были как пара разнояйцевых близнецов.

– Возьми себе, – сказала Сэм. – Будет тебе подарок на день рождения.

Элис почувствовала легкий укол поражения.

– Давай просто вернемся в Помандер. Я хочу провести с отцом столько времени, сколько смогу.

– Окей, – ответила Сэм.

Они помахали на прощание озадаченному бармену, прошли через турникеты, помахав контроллеру школьными проездными, и уселись на пустые места в конце ряда.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – попросила Сэм. – Что-нибудь хорошее.

– Ты переедешь в Нью-Джерси, – сказала Элис и улыбнулась.

Сэм шутливо ударила кулаком по воздуху.

– Ты прикалываешься!

Элис кивнула. Правду иногда сложно принять.

Глава 26

Они не застали Леонарда на Помандер-уок, но Урсула принялась с готовностью крутиться у них между ног, пока они шли через весь дом к комнате Элис. На двери висел стикер с надписью: «Скоро вернусь. Папа».

– И какой у нас план? – спросила Сэм, заваливаясь на кровать Элис. Свесившись через край, она подняла с пола выпуск «Сэвентин». – Поверить не могу, что ты подписана на эту фигню.

– На сегодня? Или на жизнь вообще? – спросила Элис, усаживаясь рядом.

– А это разве не одно и то же?

– Ну, если подумать, сегодня я хочу получше провести время, чем в прошлый раз. Я хочу разобраться, как мне вернуться в свою жизнь. В другую жизнь. Я хочу провести время с отцом. – Стыдно было признаваться в этом так открыто. Сейчас все дети в Бельведере были поголовно травмированы собственной осознанностью. Они меняли ориентацию и гендеры, экспериментировали с местоимениями. Они были настолько развиты, что сами понимали: их развитие еще не закончилось. Когда Элис была подростком, смысл жизни сводился к тому, чтобы показать всем, что тебя совершенно ничего не колышет. Вообще-то она и сейчас не могла решиться сказать Сэм всю правду: даже если она сможет вернуться, она хочет убедиться, что Леонард все-таки не окажется там, где она его оставила. Она хотела его спасти. Вот так просто. Как раз в этот момент Элис услышала, как хлопнула входная дверь, а Урсула, спрыгнув с какой-то верхотуры – с книжной полки или с холодильника, помчалась в коридор.

– Эл, ты дома? – крикнул Леонард.

– Да! Я тут! Сэм со мной! – прокричала Элис. Она смотрела, как Сэм перелистывает страницы журнала, пестрящие рекламой чудодейственной туши от «Мэйбелин» в пастельных тонах, часов «Свотч», бальзамов для губ с запахом колы и пластмассовых шкатулок для бижутерии. Тогда Элис безоговорочно верила, что эти журналы готовили ее к будущему, что у них все было как в «Беверли-Хиллз, 90210», только там платья были покороче и на уроках чаще сидели в бейсболках. Все, что ее окружало, чуть ли не кричало ей в лицо, что она уже взрослая. Ей захотелось встряхнуть Сэм за плечи и сказать, что на самом деле они тогда были всего лишь детьми, а никто вокруг этого не видел, как если бы одна вскарабкалась другой на плечи, укрывшись под длинным плащом, и все вокруг на это купились. Но Сэм это и так знала, потому что она получала взбучку, если поздно приходила домой. Ее наказали, когда мать нашла в ее комнате окурок от косяка. Когда Лорейн позвонили из Бельведера и сказали, что Сэм поймали целующейся с мальчиком – Ноа Кармелло – под лестницей во время урока, у Сэм на две недели отобрали пейджер. Хуже всего в подростковом возрасте было осознать, что жизнь со всеми обходится по-разному – Элис понимала это уже тогда. Но ей потребовалась пара десятков лет, чтобы понять, что большинство из того, что ты считал своим преимуществом, вовсе им не было.

– Ты не собираешься сходить домой перед вечеринкой? – спросила Элис.

– Нет, а зачем? Просто надену что-нибудь из твоих вещей, – ответила Сэм. Элис совсем забыла о преходящей природе девичьей одежды, о том, что тогда было просто невозможно определить, где чье. Они с Сэм носили примерно один размер, что делало возможным практически любой обмен.

На снимке, который подарила ей Сэм, они обе были в атласных платьях и тиарах, как королевы красоты, вынужденные рвануть на конкурс посреди ночи.

– Давай наденем что-нибудь обычное, – сказала Элис. – Ничего роскошного.

Сэм пожала плечами.

– Это же твой день рождения.

Заверещал телефон. Элис не сразу откопала его в куче одежды.

– Алло?

– С днем рождения, Элли, – сказала ее мать, употребив прозвище, которое Элис никогда не нравилось. Серена как будто разговаривала с кем-то другим, хотя в каком-то смысле так и было. Серена всегда разговаривала с той Элис, которая, как ей казалось, была рада ее слышать или удовольствовалась бы ее спорадическими звонками и ее спорадической заботой. – Я отправила тебе пару вещиц. Они дошли?

– Привет, мам, – ответила Элис, а Сэм погрузилась обратно в журнал.

– Девочки, хотите пообедать? – крикнул Леонард, и они обе выкрикнули в ответ: «Да!»

Глава 27

«Папайя Грея» был лучшим рестораном во всем Нью-Йорке, потому что там подавали только одно блюдо: хот-доги. Хот-доги с кетчупом, хот-доги с горчицей, хот-доги с кислой капустой, хот-доги с наполнителями. За стойкой стояли огромные бурлящие чаны с разноцветными соками, но взять какой-нибудь, кроме папайи, мог только полный придурок. Стульев там не было, только высокие столы вдоль окон с видом на Бродвей и Семьдесят вторую улицу – идеально, чтобы понаблюдать за людьми. Пока Леонард пошел делать заказ, Элис и Сэм вступили в схватку за место с видом на Бродвей.

– Ты ему рассказала? – прошептала Сэм.

Элис покачала головой.

– Но он же вроде шарит, – сказала Сэм. – Ну во всяком таком.

– Что ты имеешь в виду? «Братьев времени?» Сэм, это же книга. Это художественный вымысел, причем довольно дурацкий, о братьях, которые путешествуют во времени и раскрывают всякие тухлые преступления.

– Но может быть, из-за него все это и случилось? У вас там нигде нет ржавой тачки? – Сэм округлила глаза. – А может, машина замаскирована под твою ванную?

– Что ты несешь?

– А, так это я несу всякий бред, ну конечно… – Сэм закатила глаза. Леонард протиснулся между людьми, выстроившимися позади них, и поставил на стол четыре хот-дога: два с кетчупом и горчицей и два с кислой капустой и луком. «Мои любимые овощи», – объявил он.

– Пап, я ни разу не видела, чтобы ты ел какую-то зелень, не считая смеси синего и желтого красителя, – сказала Элис. Леонард пошел обратно к стойке за напитками.

– Просто спроси у него, – процедила сквозь зубы Сэм.

– Не сейчас, – ответила Элис и широко улыбнулась отцу, который в этот момент оперся о столик с противоположной стороны. Она откусила свой хот-дог, и тот оказался на вкус таким же, как всегда, – божественным. Поглощая хот-дог, Леонард прикрыл глаза, явно наслаждаясь обедом не меньше ее. Может, в этом и есть главный ключ к жизни: не пропускать крохотные моменты, когда все уходит на второй план и на секунду или даже на две все заботы исчезают, а остается только блаженство, только благодарность за то, что в этот момент находится прямо перед тобой. Это было похоже на трансцендентальную медитацию, только с хот-догами. Если все рано или поздно изменится, и хорошее, и плохое, так почему бы не порадоваться хорошему?

* * *

Расправившись с хот-догами, они пошли по Амстердам-авеню в сторону кафе-мороженого, уворачиваясь от скоплений людей и туристов, выходящих из Музея естественной истории. Такой день рождения мог бы быть у Элис в пять лет, или в десять, или в сорок. Таксисты перестраивались, чтобы подобрать пассажиров на углу, а все остальные дружным недовольным хором им сигналили, как будто им невдомек, как тут все устроено. Все прохожие на тротуаре смотрели строго перед собой, или друг на друга, или на облака голубей, опустившихся попировать на какой-нибудь особенно изысканной куче мусора, бывшей до падения на тротуар чьим-то обедом.

В пустом кафе Элис и Сэм изучили стеклянные витрины и выбрали себе замысловатые комбинации: мятное с шоколадной крошкой и двойное шоколадное с теплой помадкой и радужной посыпкой – для Элис, фисташковое и клубничное со взбитыми сливками – для Сэм. Леонард взял себе большой стаканчик со вкусом песочного печенья и кусочками шоколада. Они уселись за маленький круглый столик, сдвинув под ним колени.

– Что ты пишешь по ночам? – обратилась к отцу Элис и воткнула ложечку в свою сахарную высотку. Звуки, сопровождавшие работу отца, – то, как из колонок завывала гитара, как шуршали по коридору его тапки, как он настукивал по клавиатуре, – успокаивали ее, как белый шум. Если она слышала их, это значило, что он пишет и что он в своем роде счастлив.

– Кто? Я? – спросил Леонард.

– Да, ты, – ответила Элис. Помадка на мороженом застыла до консистенции лавы и теперь липла к хилой пластмассовой ложечке.

– Рассказы. Идеи. Всякое-разное.

Элис кивнула. На этом она обычно и останавливалась, до того как Леонард начинал щетиниться, до того как она начинала упорствовать.

– Так почему ты ничего не опубликуешь? Очевидно же, что любой издатель в Нью-Йорке купит все, что ты напишешь, даже если это полная фигня.

Леонард схватился за грудь.

– Ты ранишь меня до глубины души.

– Я же не говорю, что ты пишешь фигню, пап. В смысле ни фига себе, кто-то купит это, опубликует и отвалит тебе кучу денег. Так почему нет? – сказала Элис и залилась краской.

– Я думаю, Элис хочет спросить, – вставила Сэм, – не работаете ли вы там над какими-нибудь «Сестрами времени». Ну, типа идея та же, но вместо братьев – сестры, потому что девочки во всем умнее.

Леонард закивал.

– Я понимаю, о чем ты. И спасибо, Сэм, это действительно идея на миллион долларов, и она должна была прийти мне в голову много лет назад. Но в чем смысл делать что-то второй раз? Если бы я снова написал ту же самую книгу, только с другими героями, разве это не было бы скучно?

Элис и Сэм пожали плечами.

– Это как с Человеком-пауком, если можно позволить такое смелое сравнение. Когда ты уже написал одну успешную книгу, ты можешь опубликовать и вторую, но на тебя начинает давить то, что сделало первую книгу успешной, ты начинаешь думать: им понравилось вот это, значит, тут я напишу так, и так далее. Есть писатели, которые десятилетиями, каждый год, раз за разом пишут одну и ту же книгу, потому что читателям нравится и потому что они это могут, и могут очень хорошо. А есть другие писатели вроде меня, – на этих словах Леонард улыбнулся, – которых просто парализует от одной этой мысли, и они лучше будут смотреть «Свою игру» с дочкой-подростком и писать то, что им хочется писать, не беспокоясь, что это когда-нибудь кто-нибудь увидит.

– О, «Своя игра» – крутая викторина, – сказала Сэм. – Я понимаю, о чем вы.

Элис сомневалась, что Сэм действительно поняла. У нее, как и у ее матери, в кончиках ногтей было больше амбиций, чем у большинства людей во всем теле. Окончив колледж, она тут же занырнула в юридический, даже не всплывая вдохнуть. А вот Элис понимала. Она постоянно видела такое в Бельведере: у родителей, всюду таскающихся с ракетками для тенниса, дети таскались с ракетками для тенниса. Тех, у кого были проблемы с алкоголем и хорошо затаренный домашний бар, вызывали к директору по поводу найденной в шкафчике бутылки ликера. У ученых росли маленькие ученые, у женоненавистников – маленькие женоненавистники. Элис всегда считала, что ее профессиональная жизнь разительно отличалась от отцовой: он добился оглушительного успеха, а она – ничего, она просто ухватилась за что-то стабильное, как морской конек за водоросли, но теперь она поняла, что ошибалась. Он тоже боялся и предпочитал держаться того, что уже сработало, вместо того чтобы рискнуть всем и попробовать что-то иное.

– Прости, пап, – сказала она. – Я знаю, что ты чувствуешь.

Леонард легонько похлопал ее по щеке.

– Ты ведь всегда все знала, ты в курсе? Это так странно. Даже когда ты была совсем маленькой, я задавал тебе вопрос, а ты каким-то образом всегда знала ответ. Казалось, будто кто-то выскочит из кусов и скажет: «Ха, ты думал, что ребенок действительно знает, чем отличаются сумчатые и млекопитающие? Ей же всего три!» Но никто никогда не выпрыгивал. Ты просто знала.

– Но тебе и правда сто́ит, пап. Как Сэм сказала. У тебя отлично выйдет, ты же сам знаешь. Всем понравится. То, что «Братья времени» всех порвали, не означает, что другая книга непременно провалится. Это не повод не попробовать.

Леонард поскреб ложечкой по дну своего стаканчика.

– И когда вы две стали такими умными, а?

Девочки уже доели свои непомерные порции, так что Леонард встал, собрал мусор и выкинул его в контейнер, а потом сгреб все заблудшие кусочки посыпки со стола в ладонь и выкинул их туда же. Сэм взглянула на Элис и склонила голову вбок.

– У меня появилась мысль, – сказала она. – Мне надо пойти домой и кое-что проверить, встретимся на Помандере, ладно? Скинь мне на пейджер, если я тебе понадоблюсь. Спасибо за мороженое, Ленни.

Леонард отвесил поклон.

– Всегда к вашим услугам.

Помахав им рукой, Сэм выскочила в дверь. Она послала Элис воздушный поцелуй. Та его поймала и вдруг снова занервничала, оставшись наедине с правдой.

– Ты уже слишком взрослая для кита? – спросил Леонард.

Глава 28

По субботам в музее всегда было столпотворение, но народ по большей части топтался на верхних этажах, в залах с динозаврами, которые не особенно занимали Элис лет так с пяти. Они хотели попасть совсем не туда. После того как Леонард показал на входе свою музейную карточку, они сразу же свернули влево и пошли мимо бронзовой статуи Тедди Рузвельта и нескольких диорам, создатели которых явно недооценивали масштаб напряжения, существовавший между коренными жителями этого региона и пилигримами-колонистами. Через проход они попали в комнату, напоминавшую джунгли, украшенную чучелом тигра в натуральную величину и такой огромной морской раковиной, что этот самый тигр мог бы запросто в ней поместиться. По этой комнате Элис всегда понимала, что они уже близко.

У этого зала, конечно, было название – Зал Мильштайна, но никто его так не называл. Да и кому бы пришло это в голову, если там под потолком парит кит размером с автобус, а на фоне звучит гулкий шум океана? Находиться в этой комнате было все равно что сидеть на дне океана, где тебя не достигает ничего из того, что происходит на поверхности. На балкончике были крабы-пауки и медузы, всевозможные существа облепляли стены, но настоящее действо разыгрывалось внизу, под китом, которого окружали рисованные диорамы. Сонно дрейфующие ламантины, словно всегда находящиеся в полусне. Прыгучие выпендрежники-дельфины. Тюлень, которого только что в смертельной схватке одолел морж. В уголке – охотник за жемчужинами, почти полностью скрытый за кораллом и косяком рыб. Не говоря ни слова, Леонард и Элис медленно спустились по ступенькам. Этот зал требовал тишины, так же как зал кинотеатра или церковная скамья.

Проблема взрослой жизни заключалась в том, что все в ней как будто шло по таймеру: ужин с Сэм – это два часа как максимум, с другими друзьями и того меньше. Бывало, что приходилось подождать столик, или случался загул по барам, иногда какая-нибудь вечеринка сильно затягивалась, но даже в таком случае на все это уходило не больше пары часов реального времени. Большинство друзей Элис казались ей теперь виртуальными, как друзья по переписке во времена детства. Так просто было не встречаться с людьми годами и следить за их жизнью по фотографиям собак или детей за обеденным столом. Но ни с кем и никогда она не проводила целый день так, чтобы просто перебираться от одного занятия к другому. Семью и брак Элис представляла себе именно так, когда рядом всегда есть кто-то, с кем ты целый день можешь дрейфовать рядом, и когда для того, чтобы встретиться, не нужны три предварительных имейла, шесть эсэмэсок и впопыхах забронированный столик. У всех это было в детстве, но только особенно талантливые смогли перенести эту способность во взрослую жизнь. Братья и сестры давали небольшое преимущество, но далеко не всегда. В Бельведере было двое таких мальчишек: они дружили чуть ли не с детского сада, а когда выросли, женились на девушках-сестрах, и теперь всех их четверых детей в Бельведер по очереди привозили мамы. Это был совершенно другой уровень дружбы – укрепленный браком. Тут определенно попахивало Средневековьем, так же как от всех королевских семейств во всем мире, члены которых приходились друг другу как минимум кузенами. Наличие двоюродных родственников в принципе отдавало бахвальством: «Поглядите, сколько людей имеют ко мне отношение!» Элис никогда не чувствовала принадлежности к кому-то – или чьей-то принадлежности к себе, – не считая Леонарда.

Он вышел на середину зала и опустился на пол. Элис наблюдала, как он растянулся на спине, а его ноги в видавших виды кроссовках развалились в стороны. Он был такой не один – неподалеку от него пара с маленьким ребенком тоже с пола созерцала брюхо кита. Элис опустилась рядом с отцом на колени.

– Помнишь, как мы раньше постоянно сюда приходили? – спросила она. Когда она была маленькой, они ходили в музей каждую неделю, если не чаще; она даже помнила, что когда-то бывала здесь с матерью, хотя той куда больше нравилось торчать в залах с камнями и минералами. Элис провела ладонями по бедрам, вниз-вверх. Ее брюки были очень темные и плотные. В свое время она купила их в «Элис Андеграунд», своем любимом магазине, и не только потому, что у него в названии было ее имя. Ей все еще было непривычно видеть свое тело – молодое тело, которое она едва помнила таким, потому что в те времена воспринимала его совсем иначе.

– Это было единственное место во всем Нью-Йорке, где ты переставала плакать, – широко улыбаясь, ответил Леонард и похлопал по полу рядом с собой. – Давай, ложись.

Элис плюхнулась на спину. Некоторые торчки из Бельведера ходили на световые шоу в планетарий за углом, когда были под кайфом, вроде представления Pink Floyd с летающими свиньями, но Элис искренне не понимала, как кому-то может захотеться пойти не сюда, а куда-то еще.

– Не понимаю, почему я перестала сюда ходить, – сказала она, а затем добавила: – Такое ощущение, что у меня упало давление.

– С каких это пор тебя начало беспокоить давление? Елки-палки, шестнадцать лет и правда уже не те, что раньше. – Леонард сложил руки на животе, и Элис принялась наблюдать, как они поднимаются и опускаются в унисон с его дыханием.

Элис подумала, что как раз сейчас можно что-нибудь сказать. Вокруг них пары катали в колясках детей, туристы шарили в своих пакетах, но в зале стояла тишина, и, что бы она ни сказала, никто, кроме отца, ее бы не услышал.

Конечно, Леонард размышлял над путешествиями во времени куда больше других людей. Пусть он вечно отпускал колкости в адрес жутких научно-фантастических романов, фильмов и сериалов, даже тех, которые создали его друзья, Элис знала, что на самом деле он их обожал. Невозможное, ставшее возможным. Границы реальности, раздвинутые за пределы понимания ученых. Разумеется, это и метафора, и литературный прием, и целый жанр, но это еще и развлечение. Никто – по крайней мере, никто из тех, кого жаловал Леонард, – не использовал научную фантастику как прием, как призму. Это было занятие для мудаков. Из всех писателей в мире Леонард больше всего недолюбливал позеров с магистерскими степенями по писательскому мастерству и завсегдатаев церемоний со строгим вечерним дресс-кодом, которые мимолетно снисходили до земли, воровали что-нибудь из разных жанров – зомби или какой-нибудь маленький апокалипсис, а потом тащили их в когтях на свой Олимп. Леонарду нравились чудилы, те, у кого научная фантастика была в крови. Некоторые из писателей-позеров где-то глубоко внутри тоже были теми еще чудилами – против них Леонард ничего не имел. Элис понимала, что не сможет просто так завести разговор о чудилах, научной фантастике или путешествиях во времени и при этом не выдать себя, а сделать это прямо сейчас она еще была не готова. Тут не получится, как с Сэм, которая так до конца и не опустила вздернутую бровь, как агностик, который во что-то верит, но это необязательно бог. Леонард верил всему, что она говорила: тому, какая именно девочка спихнула ее с качелей, какой мальчишка ее дразнит и какой учитель занижает ей оценки. Она опасалась того, что последует за этим разговором, потому что Леонард без колебаний поверил бы каждому ее слову.

Кит занимал почти весь зал, его морда была устремлена вниз, словно он собирается занырнуть в чернильные глубины. Его широкий хвост, казалось, был готов взметнуться наверх, может, даже проломить потолок, чтобы подсобить гигантскому животному в его погружении. Элис закрыла глаза и сосредоточилась на том, насколько незыблемым казался пол, на котором она лежала.

– Я рассказывал тебе, как мы с Саймоном однажды ходили на концерт Grateful Dead в «Бикон»?

Рассказывал.

– Ну-ка? – отозвалась Элис и улыбнулась. Она наизусть знала каждое слово, которое отец собирался произнести.

– Был тысяча девятьсот семьдесят шестой, – начал Леонард. – У Джерри тогда была та белая гитара. Я знаю кучу людей, которые видели их раз сто, но я видел их всего один. «Бикон» может показаться таким маленьким, смотря где сидеть, а Саймон через своего крутого агента раздобыл нам билеты в третий ряд. В третий! Там было столько красоток, я как будто на четыре часа оказался на другой планете.

Вот чего ей так недоставало. Не только ответов на вопросы, которые ей не хватало духа задать, или семейной истории, которой никто не знал, не только взгляда на свое детство глазами отца, но и вот этих нелепых историй, которые она слышала уже тысячу раз и не услышит больше никогда. Она представляла себе этот концерт: взмокшее лицо Леонарда, его широкую улыбку, когда он еще не был женат, не был отцом, не опубликовал книгу. Она видела этот концерт так же отчетливо, как кита, даже с закрытыми глазами.

Глава 29

Когда они вернулись на Помандер, в доме разрывался телефон. Леонард сдвинулся в сторону и жестом предложил Элис ответить.

– Это тебя, – сказал он.

– Откуда ты знаешь? – спросила Элис и подняла трубку.

– Господи, я уже несколько часов названиваю тебе каждые десять минут, – сказала Сэм.

– Простите, это не Господи, это Элис. – Она обернула провод вокруг пальца. И с чего люди взяли, что мобильники дают им больше свободы? Она моталась где-то весь день, недоступная ни для кого, и вот теперь она на связи.

– Ой, заткнись, бабуля. Где вы собираетесь ужинать? Я подойду прямо туда.

– Где мы будем ужинать, пап? – спросила Элис у Леонарда. Он стоял у кухонного стола и перебирал стопку писем, журналов и черт знает чего еще.

– Можем пойти в ту пиццерию, «Винсент и Тони». И Сэм недалеко идти. Подойдет?

– Да. Сэм, ты слышала? Тягучая пицца. «Винсент и Тони», в шесть часов. – Элис повернулась спиной к отцу. – Нашла что-нибудь?

– Да, – ответила Сэм, слегка задыхаясь, словно несколько часов бегала на месте, а не просто стояла и тыкала в кнопки на телефоне. – Мне кажется, я поняла. Наверное. Возможно. Расскажу при встрече. – Элис почувствовала тепло в животе, искру надежды – или паники, глубоко забившуюся ей под ребра.

– Окей, – ответила Элис и повесила трубку.

Леонард кинул стопку почты обратно на стол.

– И почему нам постоянно приходит только всякая макулатура? – спросил он.

Телевизор стоял в необычном месте – на краю кухонной столешницы, чтобы его можно было поворачивать и к столу, и к дивану. Вообще-то они стояли примерно на одной траектории, но места все равно больше не нашлось, да и они с Леонардом уже так привыкли. Видеомагнитофон был втиснут под телевизор, а все провода свисали прямо со столешницы. Если бы вместо Урсулы у них была какая-нибудь другая кошка, нормальная, провода представляли бы для нее неодолимый соблазн, но Урсула была выше этого. А у них была куча времени до ужина. Элис поочередно открыла все шкафчики, пока в конце концов не нашла пачку попкорна для микроволновки. Она помахала ей отцу.

– Не хочешь посмотреть кино?

Леонард открыл кладовку, где хранились все их кассеты, и принялся перечислять названия:

– «Волшебник страны Оз»? «Ребекка»? «Пиф-паф, ой-ой-ой»? «Ведьма на летающей кровати»? «Мэри Поппинс»? «Останься со мной»? «Грязные танцы»? «Назад в будущее»? «Голова-ластик»? «Навострите ваши уши»? «Пегги Сью вышла замуж»?

– «Пегги Сью», – ответила Элис. Она обошла дверь кладовой, чтобы видеть отца. Леонард вытащил кассету из коробки и протянул ей.

– Вуаля, – сказал он. – Ну разве мы не самые умные люди на свете? Кто-то занимается бегом просто так, а мы вот смотрим кино средь бела дня.

Фильм был хорош, как всегда, за исключением того, что Элис просто взбесило, как мало внимания маленькая Пегги Сью уделяла своим родителям. Да кому нужны ее отстойные друзья и ее парень-кретин? Ей нужно было быстренько потрахаться со всеми, с кем надо, а потом просто остаться дома. А ее бабушка с дедушкой? У Пегги Сью была замечательная жизнь. Она вышла замуж, родила детей, ее родители все еще были живы и вообще все было превосходно, не считая того, что она хотела развестись. Да и не было там никакого путешествия во времени, ну почти. Пегги Сью отключилась и увидела сон. Похоже, что это был один из тех случаев, когда продюсерам пришлось отснять три разные концовки, потому что зрителям не понравилось то, что они увидели на пробном показе. Элис хотела бы увидеть концовку, в которой Кейтлин Тернер ползает по полу в баре в поисках кроличьей норы, но ничего не находит и остается в этой ловушке навечно, обреченная раз за разом совершать одни и те же ошибки. Элис хотела бы увидеть хоррор-версию. Но не исключено, что ей самой предстоит в ней оказаться, так что, может, и не стоит ей такое видеть.

Леонард потрепал ее за плечо. Элис заснула, свесив голову с подлокотника дивана. Будь она в своем сорокалетнем теле, шея после такого болела бы еще пару дней.

– Время для пиццы, – сказал Леонард.

* * *

«Пиццерия Винсента и Тони» располагалась на углу Сто десятой улицы и Амстердам-авеню, напротив собора Иоанна Богослова, куда Леонард водил Элис каждый год на День святого Франциска, когда там открывали гигантские парадные двери, чтобы в них мог пройти слон[15]. В семье Стернов не отмечали никаких религиозных праздников, но зато они отмечали много нью-йоркских: помимо Дня святого Франциска со слонами был еще парад Мэйсиз в День благодарения, и каждый год накануне вечером они ходили смотреть, как надувают фигуры; были и богато украшенные к Рождеству витрины магазинов на Пятой авеню, святой Януарий и китайский Новый год, когда все объедались канноли и дамплингами; парад на День Пуэрто-Рико, когда все улицы аптауна наводняли звуки реггетона, и День святого Патрика – такой же шумный, но только с волынками.

Пицца у «Винсента и Тони» была не самая вкусная, она была самая тягучая, как будто в центре их печи было небольшое углубление, отчего серединка у каждой пиццы получалась расплавленная, жидкая, как воронка в центре водоворота. Сыр сползал с теста, поэтому первый, кто брал себе кусочек, неизменно стягивал всю клейкую сырную массу с соседних кусков и был вынужден возвращать ее на место пальцами или столовым ножом. Элис это обожала. Когда они с Леонардом добрались до перекрестка, у входа в пиццерию уже нетерпеливо топталась Сэм.

– Привет, – выпалила она и вцепилась в руку Элис. – Сходишь со мной в туалет?

Леонард махнул им рукой.

Маленький туалет оказался пуст. Сэм спустила воду и открыла кран.

– Только не смейся надо мной, – сказала Сэм, скрестив руки на груди.

– Мне кажется, я сейчас не в том положении, да и я бы, в принципе, не стала, – ответила Элис. – Пожалуйста, расскажи мне.

В туалете пахло антибактериальным мылом и томатным соусом.

– Короче. Ты же знаешь, что моя мать обожает «Братьев времени». Я их пролистала, а потом полезла смотреть, какие еще книги у нее есть, и оказалось, что для профессора у этой женщины охренеть сколько всякой фигни про путешествия во времени. – Сэм явно переполняли слова, которые ей очень хотелось вывалить как можно быстрее. – Я думаю, тут есть два варианта. Варианта не в смысле, что у тебя есть выбор, а две версии.

– Так, – протянула Элис. Сэм так и осталась такой, слава богу, – обстоятельной, смекалистой и активной. Элис хотелось сказать ей, что именно эти качества сделали ее такой хорошей матерью, но она не стала.

– Если коротко, я думаю, что ты либо застряла здесь, либо нет. Вот у Скотта и Джеффа была их тачка, так? И они перемещались в ней, как Марти Макфлай. Это не твой случай. И тот факт, что ты оказалась в своем теле, судя по всему, плохой знак. Без обид. Ну, типа если бы здесь было две тебя и ты бы наблюдала за другой собой со стороны, как во второй части «Назад в будущее», ты бы точно могла вернуться назад, потому что в противном случае вас навсегда осталось бы двое в одном времени. Понимаешь, о чем я?

– Да, – ответила Элис.

– Мне кажется, что это может быть кротовая нора. Скотт и Джефф один раз попали в такую, помнишь? Этого не было в книге, но было в сериале, помнишь ту серию? Они там попали на семейную ферму Скотта в Висконсине и такие: «О‑хо-хо, неужели на этот раз мы просто путешествуем» – типа на каникулы приехали или что-то вроде того. А потом Скотт пошел помогать бабушке вычистить старый амбар, и тут – хоп! – на дворе 1970 год, а сам Скотт превратился в ребенка. Он тогда весь день пробыл ребенком, но он был с бабушкой, и нам показали, как умерла его мать, а на следующий день он опять стал собой, но он изменился. Мне кажется, с тобой может быть что-то такое, ты тоже вроде как попала в амбар.

– И теперь я ребенок.

– Да, но ты знаешь, что ты ребенок.

Кто-то постучал в дверь. Это был единственный туалет на весь ресторан. Элис выключила воду и крикнула: «Выхожу». Они с Сэм встретились взглядами в зеркале.

– Но я все равно не знаю, что делать.

Сэм пожала плечами.

– Давай начнем с пиццы.

* * *

Когда они вернулись к столику, на красной клетчатой скатерти их уже ждала кока-кола, а по центру стояла миска с салатом из зеленых листьев и бледных помидоров. Только такие унылые пиццерийные салаты и нравились Леонарду. Девочки уселись за столик напротив Леонарда и отпили по большому глотку газировки. Дома Сэм не разрешали ее пить, поэтому она упивалась ею до посинения, когда бывала с Элис и Леонардом.

– А тебе точно обязательно ехать на эту конвенцию? – спросила Элис.

Леонард вскинул брови.

– Пеперони, грибная, колбаски с паприкой… А у вас разве нет планов на вечер?

– Леонард! – взвизгнула Сэм. – Вы же не должны об этом знать!

– Да все в порядке, развлекитесь. – Он улыбнулся. Официант принес бокал красного вина, Леонард поблагодарил его. – Я вам доверяю.

Он взял с собой сумку – видавший виды рюкзак из армейского магазина. Теперь он свисал со спинки его стула. Из ресторана Леонард сразу поедет в отель в мидтауне, где пройдет конвенция. Элис была так занята собой, что даже не заметила.

– Ты правда поедешь? – спросила она.

– Да бросьте, вы же не хотите, чтобы я мешался у вас под ногами. Вы повеселитесь, а я позвоню утром. Но если что, у тебя есть номер отеля. Я оставил на холодильнике. – Леонард сделал глоток вина и изобразил рвотный позыв. – Вот это уксус! Но я люблю уксус. С днем рождения, кулек! – Леонард поднял бокал.

– Ну па-а‑ап, – не сдержавшись, простонала Элис.

– С днем рождения, Элис, – поправился он.

– Ага, спасибо, – кивнула она.

Через час Леонард закинул рюкзак на плечо и вышел из ресторана, помахав им на прощание под аккомпанемент дверного колокольчика. Еще не было и восьми. Элис не могла вспомнить, что в тот раз было дальше.

Глава 30

По ночам дом на Помандере казался меньше. Без солнечного света, который и так нечасто пробивался через соседние высотки, окружавшие их узенький переулок, внутри становилось еще теснее. Они с Сэм забили холодильник пивом и выставили на кухонный стол миски с чипсами. Элис нервно курила. Сэм рылась в шкафу с одеждой, перебирая варианты.

– Расскажи мне что-нибудь убойное, – попросила Сэм.

Элис затянулась сигаретой и прикинула, что в шестнадцать лет впечатлило бы ее сильнее всего.

– Я занималась сексом с кучей людей.

Сэм остановилась и прижала к груди ворох платьев.

– Куча – это сколько?

Точного числа Элис и сама не знала – годы в колледже прошли, как в тумане, да и в воспоминаниях до тридцати были значительные провалы. Считать ли минеты? Или те случаи, когда она пыталась заняться с кем-то сексом, но отвлекалась на что-то и в итоге бросала эту затею на полпути?

– Парней тридцать. Или около того.

Бывали годы, когда она спала с кем-то одним, а бывало и так, что за полгода ей и поцелуя не перепадало. Но между этими периодами часто случались годы, в которые помещалось много народу.

На лице у Сэм отразилась смесь ужаса и восторга, куда ярче, чем когда Элис сообщила ей, что та переедет в Нью-Джерси, но Сэм быстро сумела взять себя в руки.

– Ладно, – сказала она. – Расскажи, что мне нужно знать из того, что я еще не знаю?

Они обе были девственницами и останутся ими до самого колледжа. До встречи с Джошем у Сэм будет два парня. Всего трое, насколько известно Элис, – вот и весь ее список. Элис помнила, как они с Сэм были просто убеждены, что у них ни за что и никогда не будет секса с другим представителем человечества и что они останутся девственницами до глубокой старости. Элис уже и забыла, как не знала когда-то, что делать с собственным телом, как доставлять удовольствие себе или кому-то другому, но она снова ощущала все это сейчас: панический страх и дикое вожделение, коктейлем бурлящие в животе.

– О боже, – сказала она. – Да до фига всего. Для начала могу рассказать про клитор. – В девяносто шестом куда проще было представить подростка из Бельведера, который решил проблему мирового голода, чем подростка, который сумел отыскать и сделать что-то вразумительное с клитором.

Сэм покраснела, как помидор.

– О господи, – сказала она. – Ладно, забудь, что я спросила. Это похоже на личную консультацию у школьной медсестры, а это единственное, что может быть хуже уроков полового воспитания.

Раздался звонок в дверь, и Элис ударилась в панику.

– Надо было все отменить.

Никуда не торопясь, Сэм вылезла из шкафа, на цыпочках подошла к кровати и бросила на нее кучу вещей.

– Я открою, а ты надень пока что-нибудь. Если вечеринка будет говно, мы всех выставим и завалимся смотреть «Девушку в розовом». Все, что захочешь.

Все уже было по-другому. Да и разве может человек два раза сделать что-то совершенно одинаково, даже если постарается? Элис даже не помнила, что накануне ела на обед; откуда она могла вспомнить, что происходило в ее шестнадцатый день рождения? На прикроватной тумбочке остались две открытые банки пива. Элис быстро опустошила одну, а за ней и вторую. Ведь ее цель вернуться назад, так? Или, по крайней мере, выяснить, какого хрена происходит. Или ее цель не отправиться блевать, не дать Томми разбить ей сердце, не продолжить влачить то же существование, что и прежде? Или же проследить, чтобы Леонард начал бегать, вместо того чтобы тягать бесконечные банки с колой? Дни рождения всегда оставляли после себя привкус разочарования, так уж повелось. Она не могла припомнить ни одного дня рождения, от которого она по-настоящему испытала бы удовольствие. Именно так социальные сети и поддерживали показатели депрессии среди населения по всему миру, ведь сейчас так просто увидеть, как все вокруг веселятся в свои дни рождения, как родители дарят им всякие замороченные подарки и закатывают вечеринки-сюрпризы. Сама Элис не хотела никаких вечеринок-сюрпризов, и все же. Больше, чем она не хотела вечеринку, она не хотела только чувствовать, что она ее не заслужила. Это была ее последняя большая тусовка, последняя из тех, на которых гости, которых она не приглашала, появляются и исчезают, когда им вздумается.

* * *

Если Элис и казалось, что она что-то в жизни делает не так, то она сказала бы, что всегда была слишком пассивной. Она не ушла из Бельведера, как сделали все остальные, она не уходила от парней, даже когда понимала, что ей с ними не по пути, она ни разу никуда не переезжала и не сделала чего-то экстраординарного. Она просто дрейфовала. Как морской конек.

Из всех животных Леонарду больше всех нравились морские коньки. У них была детская книжка о папах-коньках, которые сами вынашивали своих детей, и Элис подозревала, что в этом и была причина. Воспитание детей подразумевает множество разговоров о животных, в частности, о самых любимых, так что каждому родителю полагается иметь такого, и хорошо, если это будет кто-то, выставленный в музее в трех кварталах от дома. В дикой природе встречается не так уж много матерей, обращающихся со своим потомством так же, как мать Элис. Есть много таких, которые сразу же оставляют свой молодняк – змеи, ящерицы, кукушки, но Серена так не поступила. Она осталась достаточно надолго, чтобы причинить Элис боль, и после этого Леонард взялся вынашивать ее сам. Для любого действия есть хорошие причины и есть плохие. Ее отец дрейфовал намеренно: никуда не гнал, никогда не заходил слишком далеко, а Элис неосознанно все это повторила. В этом заключается самый печальный факт о родительстве: то, что ты делаешь, значит куда больше, чем то, что ты говоришь.

* * *

Элис заставила себя подняться. Она не была пьяна, но определенно была уже на пути. Она подошла к двери, чтобы оценить происходящее в доме. В гостиной было уже с полдюжины человек, у всех по здоровенной бутылке с пивом. Сара и Сэйра, Фиби, Ханна, Джен, Джессика и Хелен. Все они, за исключением Сары, более или менее присутствовали и в ее взрослой жизни, Элис как минимум в общих чертах знала, где они живут и чем занимаются. Сэйра и Ханна стали врачами и проводили все свое время на Фейсбуке, выкладывая туда фотки своих детей на коньках. Фиби постила фотографии закатов и всяких штук, которые она лепила из глины. Джессика переехала в Калифорнию и занялась серфингом, все ее фотки были старые, но у нее были, по крайней мере, двое детей, а может, и больше и красавчик-муж с ярко прорисованными кубиками пресса. Хелен жила неподалеку от Элис в Парк-Слоуп и уже успела сменить множество гламурных низкооплачиваемых занятий, но она могла себе это позволить, потому что ее прадед изобрел какую-то детальку для станка, на котором изготавливали обувь, и теперь она могла хоть до старости мастерить свои прихватки и продавать их по пятьдесят центов, и при этом все равно покупать дорогущие сабо. Раз или два в год они с Хелен сталкивались где-нибудь на улице, обнимались, целовались в щеки и давали клятвенное обещание как-нибудь собраться на ужин, которое тут же благополучно забывали.

– Элис Стерн, у тебя тут одни девчонки, – сказала Хелен, подойдя к Элис и чмокнув ее в щеку. От нее тянуло водкой. Может, всех тогда вывернуло как раз потому, что ее друзья пришли на вечеринку уже навеселе? Позвонили в дверь, Элис пошла открывать.

Все мальчишки прибыли табуном. Целый лес, весь школьный состав. Их тела заполонили почти все пространство переулка. Парнишка, стоявший во главе толпы, Мэтт Б., прикрыл рот рукой и сказал: «А вот и вся ба-а‑анда», что, наверное, должно было прозвучать круто, но оказалось куда больше похоже на возглас вожатого, успешно переправившего отряд через дорогу. Элис отступила в сторону, и толпа хлынула в дом. Некоторых она не знала: у мальчишек вечно находились какие-нибудь кузены или друзья из других школ, что было неплохо, но мальчишки из других школ существовали где-то за пределами реальной жизни, как дополнительные материалы к фильму. Входя в дом, каждый поцеловал Элис в щеку, даже те, кого она не знала, словно такова была цена входного билета. Томми оказался где-то в середине, поэтому, приняв поцелуй от него, она вынуждена была остаться в дверях и продолжить подставлять щеки незнакомым парням, наводнявшим ее дом. Она захлопнула и закрыла на замок дверь за последним – Кенджи Моррисом, высоким десятиклассником, достаточно симпатичным и тихим, чтобы тусоваться в компании постарше, с густой темной челкой, из-за которой выглядывал печальный глаз. С большинством мальчишек она была знакома с пятого класса, и все же в памяти всплывали только обрывочные факты о них: у Мэтта Б. предположительно был кривой член, Джеймс в седьмом классе заблевал школьный автобус по пути на экскурсию, отец Кенджи умер, а Дэвид назаписывал ей на кассету кучу песен из мюзиклов – так Элис сразу поняла, что он гей.

Кто-то врубил музыку – ее органайзер с дисками открытым лежал на столе, рядом с бумбоксом. Даже несмотря на то что, когда Элис была одна, она слушала разную музыку: Green Day, Oasis, Лиз Фэр, Мэри Джей Блайдж, даже попсу вроде Мэрил Кроу, если та попадалась на радио и рядом не было никого, кто мог бы поднять ее на смех, – на вечеринках играли только Бигги, Method Man, The Fugees и A Tribe Called Quest[16]. Не то чтобы все белые мальчишки из частных школ изображали из себя черных, но все они полагали, что, будучи ньюйоркцами, они в отличие от других белых парней имели право претендовать на афро-американскую культуру, даже живя в довоенных особняках с видом на Центральный парк. Кто-то поставил песню You’re All I Need to Get By[17], и все девчонки тут же начали подпевать, пока парни просто качали головами в такт и старательно делали вид, что ничего и никого не замечают. Фиби пробилась к Сэм и Элис сквозь толпу и, схватив обеих за руки, потащила в ванную.

– Вуаля! – воскликнула она, вытащив из кармана три таблетки.

– Что это? – спросила Элис, хоть и прекрасно знала ответ.

Сэм занервничала.

– Фиби сказала, что ее брат сказал, что это типа экстази, но без химозы. Типа это что-то натуральное?

Натурального там не было ничего, чистая химия. Это были настоящие наркотики, купленные у настоящего барыги, и теперь они оказались в ее ванной, на ладони ее подруги.

– Нам же необязательно… – сказала Сэм. – Я думаю, не надо. – То же самое она говорила и в первый раз. Сэм всегда была умнее Элис.

Элис задумалась о том, что именно она помнила с прошлого раза, какие фрагменты этих воспоминаний с годами закальцинировались в факты: как она была разбита, когда Томми отвернулся от нее и подошел к Лиззи, как она видела их исчезающими за дверью ее комнаты, как все ее надежды на настоящую любовь пошли прахом, – и все это не когда-нибудь, а в ее день рождения. Тогда Элис впала в неистовство, как жена мафиози в фильмах из восьмидесятых. Если бы у нее под рукой оказалась одежда, которую можно было бы выкинуть из окна или поджечь, она бы это сделала. Если Томми ее не хотел, вполне мог бы захотеть кто-нибудь другой. Элис хотелось поцеловать кого-нибудь, хоть кого-то, так что она начала подходить ко всем парням подряд и целовать их, и каждый следующий рот оказывался еще менее привлекательным, чем предыдущий, – мокрым, неуклюжим и гадким. Но это было неважно, и Элис не остановилась. Она была обречена умереть девственницей, а Томми на самом деле никогда ей не принадлежал. У двери в ванную Кенджи, единственный трезвый человек на вечеринке, заметил ее и спросил: «Зачем тебе все это?», а потом Сэм начало тошнить, и ей понадобилась помощь. В конце концов народ разошелся, остались только они с Сэм, Хелен и Джессика – все четверо завалились спать в комнате Элис, а к вечеру следующего дня абсолютно все уже знали про ее оргию и про роман Томми и Лиззи, и с тех пор беспорядочные поцелуи стали фишкой Элис, а от звания шлюшки ее спасало лишь то, что она все-таки ни с кем не переспала, но и девушкой своей ее, конечно, никто не считал.

Тогда она не понимала разницы между собой и Сэм, разницы между собой и Лиззи, разницы между тем, чтобы хотеть чьей-то любви, и тем, чтобы хотеть хоть чьей-то любви. У Сэм никогда не было времени на бельведерских парней – очевидно, что все они были ее недостойны, и точка. Она могла подождать. Лиззи и ей подобные понимали, что все вокруг были в равной степени растеряны и что власти в старшей школе можно было добиться, только будучи уверенным в себе.

– Я не буду, – сказала Элис. – Очень хочется, но не сегодня.

Замутить с кучей парней звучало круто, а вот замутить с кучкой подростков – отвратительно, почти как подвергнуться нападению огромных жаб. Но они – подростки, те, что сейчас ее окружали, – не казались ей детьми, которых она видела в бельведерских школьниках, будучи взрослой. Они все казались ей такими красивыми и потрясающими, такими взрослыми, в общем-то они такими и были. Элис поняла, что она смотрит на них не как сорокалетняя, а как подросток, которым была когда-то, или, точнее, которым снова стала. У нее внутри уживались два мозга: сорокалетний и шестнадцатилетний. Элис полностью была собой и в себе. Да, она видела все происходящее в ретроспективе (или в перспективе?), но не чувствовала себя сумасшедшей и обдолбанной.

– Ну и ладно, – ответила Фиби. – Сэйра и Сара сказали, что будут, если вы откажетесь.

Она выскользнула обратно в гостиную, и как только за ней закрылась дверь, Элис подперла ее спиной, смяв висящие на крючках полотенца.

– Я хочу сделать кое-что безумное. Может быть, зря, но я все равно это сделаю. – Выпалив эти слова, Элис крепко зажмурилась, словно это должно было убедить Сэм не вмешиваться в ее план.

– Это что же? – спросила Сэм, скрестив на груди руки.

– Господи, да из тебя уже сейчас вышла бы лучшая сорокалетняя, чем из меня. Помнишь ту часть в «Пегги Сью вышла замуж», когда Пэгги поехала на мотоцикле с тем поэтом, они занялись сексом на пледе для пикника, а он потом посвятил ей свою книгу? Это был единственный момент во всем фильме, который подтверждает, что все это ей не приснилось. – Элис говорила сбивчиво, но она знала, что Сэм понимает, что она имеет в виду.

– Ага, – ответила Сэм.

– Я займусь сексом с Томми, если он захочет, конечно, и мне кажется, это изменит мою жизнь. Ну, в смысле не сам секс, он сто процентов будет никакой, но мне кажется, что, если я прислушаюсь к своим чувствам и дам им волю, вместо того чтобы постоянно бояться, это изменит мою жизнь, – протараторила Элис и приоткрыла один глаз.

– Ну, я вот что скажу. Во‑первых, ему уже восемнадцать, так что это хоть и дико, но не преступление, – сказала Сэм. – Но во‑вторых, технически тебе шестнадцать. Я не знаю, какие законы распространяются на тех, кто застрял в собственном теле в более раннем отрезке жизни, но мне кажется, что все норм. Если ему норм. И тебе норм. И если вы будете предохраняться.

Элис уже сто лет не вспоминала о своих яичниках. Она уже давно поставила спираль, которая теперь правила ее телом медным кулаком, отмеряя ей коротенькие месячные в качестве напоминания о том, что ее тело все еще может произвести на свет ребенка, если он ей потребуется. А до этого она пятнадцать лет сидела на противозачаточных. Элис, конечно, хотелось изменить свою жизнь, но забеременеть в шестнадцать представлялось весьма сомнительным способом.

– Это ты в точку, – призадумавшись, сказала Элис. – Я знаю, где достать резинки.

В отличие от ее комнаты, где вечно царил свинарник, комната ее отца представляла собой воплощение спартанского аскетизма – Леонард всегда заправлял кровать, а единственным предметом, не убранным с глаз, была стопка книг на прикроватной тумбочке. И все, даже ни одного носка на полу не валялось. Давно, еще в седьмом классе, Элис нашла у него в тумбочке пачку презервативов. Она стащила один и положила себе в кошелек, потому что ей казалось, что так она будет выглядеть круче, но в итоге она так никому его и не показала, даже Сэм. Элис открыла ящик. Как и в ее собственном, там лежали пачка сигарет, спички, блокнот, ручка и немного мелочи, единственным отличием была заткнутая в дальний угол упаковка «Троянцев».

– Какая гадость, – протянула Сэм, наблюдая из коридора, как Элис сунула резинку в карман. – Просто фу.

* * *

Томми сидел на диване в точности так же, как помнилось Элис. За то время, что они проторчали в ванной, народу прибавилось, кухонный стол оказался заставлен пивными бутылками и импровизированными пепельницами, а рядом с ними высилась скособоченная Пизанская башня из дисков, которые кто-то уже изъял из ротации. Лиззи болтала в углу с какими-то девчонками и не сводила с Томми глаз. На ней был топ с тонкими бретельками, и кончик высокого хвоста то и дело хлестал ее по голым плечам. Элис метнулась вперед и плюхнулась на диван рядом с Томми.

– Эй, привет.

– Привет, – ответил Томми и развернулся к ней, подтянув на диван колено.

– Можно с тобой поговорить? На пару слов? – сказала она и положила ладонь ему на грудь. Томми кучу раз спал в ее постели, целовал ее в шею. Элис всегда считала, что он набивал себе цену или просто игрался с ней, только и всего, но теперь она поняла: он был таким же подростком, как и она, и всего лишь ждал, чтобы кто-нибудь сказал ему, что нужно делать.

За всю жизнь Элис влюблялась несколько раз – достаточно, чтобы понять, что родство душ – это миф и что требования и вкусы людей меняются вместе с ними. Ее первой любовью был парень из колледжа, милый рыжий мальчишка с факультета кинематографии. Второй оказался юрист, приятель Сэм, который любил водить ее в дорогие рестораны, в которых она прежде бывала разве что на свадьбах и бар-мицвах. А третьей ее любовью стал художник, которому нравилось заниматься сексом с другими людьми, – Элис долго билась, пытаясь что-то из этого склеить. Она даже была готова выйти за него замуж, если бы он попросил.

Вот оно. Несмотря на все, что было после той ночи, несмотря на всю ее жизнь, Элис всегда была уверена, что именно в тот момент она свернула не туда. У человека может быть сколько угодно партнеров, возлюбленных, жен или мужей, близких людей, но есть лишь небольшая горстка тех, кто определяет его жизненный путь. У Элис в голове зазвучал голос Ричарда Дрейфуса из финальной сцены «Останься со мной»[18]: «У меня никогда не было таких друзей, какие были в двенадцать лет». А хоть у кого-нибудь они были? Когда Элис училась в колледже, один из ее преподавателей живописи пустился в пространное и витиеватое лирическое отступление о том, как Барбара Стэнвик повлияла на его сексуальный профиль, все тогда скорчились в приступе испанского стыда, и только одна Элис понимающе кивнула. У каждого была своя искра, свой якорь. Томми Джоффи был ее якорем. Она не представляла, какой была бы ее жизнь, если бы он принадлежал ей в той же степени, в какой ей так отчаянно этого хотелось, не представляла, какой была бы она сама, но ей хотелось это узнать. Даже если она так и не разберется, как вернуться обратно в свою жизнь, даже если она здесь застрянет.

Элис встала и потянула Томми за руки. Когда они проходили мимо, несколько парней, прикрыв рот руками, пробормотали: «Ни хера себе». Элис затылком чувствовала на себе взгляд Лиззи, но всего пару секунд. Лиззи не знала, что она упускает, она знала лишь, чего ей хочется, и Элис ее прекрасно понимала. Это пройдет.

* * *

Как только они оказались в ее комнате, Элис закрыла дверь. Когда-то давно она заставила отца прикрутить маленький дверной крючок и теперь тихонько просунула его в колечко, заперев их обоих внутри.

– Ты что, не убиралась перед тем. как все пришли? Блин, Эл. – Томми махнул на возвышающиеся на полу горные хребты. Он расчистил себе путь носком ботинка. У Элис в комнате был всего один стул рядом с маленьким письменным столом, но на нем лежали несколько учебников и стопка свитеров, поэтому Томми направился прямиком к кровати. От того, что он был так рядом, от того, что она могла к нему прикоснуться, все внутренности Элис начали выделывать внутри кульбиты. Такого не было, когда Томми вошел в ее кабинет. Тогда она испытала куда более знакомые чувства, те, с которыми жила десятилетиями: неловкость, несостоятельность – общее недомогание стареющего миллениала. Сейчас же все ее тело было похоже на горючую смесь и грозило взорваться в любую секунду. Она его хотела.

– А зачем? Я хочу, чтобы люди видели меня такой, какая я есть. Не хочу ничего из себя строить.

Томми завалился на кровать.

– Лично мне норм. Тут уютно. Я как медведь в берлоге. – Он натянул на голову плед, как фату со шлейфом.

– На вот, – сказала Элис. – Возьми лучше вот это. – Она стянула с себя футболку и бросила ему. Томми ее поймал и расплылся в улыбке, не в силах скрыть довольное смятение.

– Ах так? – сказал Томми. – А еще что-нибудь у вас там есть? – Он вздернул бровь, ни на секунду, однако, не ожидая, что она может сделать что-то еще.

Так много людей видели Элис голой: не только те, с кем она спала, но еще ее друзья, народ на пляже в Форт Тилдене и в раздевалках отделения Ассоциации молодых христиан на Атлантик-авеню, череда гинекологов и бог знает кто еще. Подростком Элис всегда надевала и снимала лифчик через футболку, даже когда была одна. Теперь же она без колебаний расстегнула молнию на брюках и спустила их вниз, покачивая бедрами, пока ткань лужицей не растеклась по полу.

– Воу! – воскликнул Томми. Он стянул плед с головы и накинул его на колени, где, без сомнения, уже сработал локатор. Часть ее понимала, что ей не следовало бы этого делать, но другая, внезапно разросшаяся и окрепшая часть была убеждена в том, что это ее шанс и им непременно нужно воспользоваться. Конечно, она не провела последние двадцать лет своей жизни, сожалея, что рядом с ней нет Томми и что она не вышла за него замуж, но зато за эти двадцать лет она поняла, что просто сидеть и ждать – не лучшая тактика, чтобы получить желаемое. Если уж она и собиралась что-то исправить, то начинать нужно было именно с этого: нужно говорить о своих желаниях. Она хотела Томми, но не знала, как сказать об этом. Теперь она знает. Элис ощутила, как ее взрослое «я» отступает в дальний угол сознания, передавая командование, чтобы дать другому, юному «я», право на личную жизнь.

– Представь себе, – ответила Элис. Медленно, настолько медленно, насколько она была способна, она подошла к Томми и толкнула его на кровать, уперевшись одним пальцем ему в грудь. Забравшись на него верхом, она склонилась к его лицу и замерла в паре сантиметров от его губ, ожидая, чтобы он потянулся ей навстречу.

– Ты уверена? – спросил Томми, и она была уверена.

Глава 31

В гостиной что-то упало на пол. Элис услышала, как Сэм заорала кому-то, чтобы привели все в порядок, а потом кто-то прибавил музыку, и она уже ничего не могла расслышать, кроме The Fugees. Томми лежал на спине, раскрасневшийся от удовольствия и усердия.

– Пойду проверю, что там, – сказала Элис. – А вообще-то знаешь что, выпну-ка я их всех отсюда. Надоело. – Она просто тратила время. Подростки – дикие, мятущиеся зверьки, и Элис внезапно почувствовала себя дуэньей на собственной вечеринке – да и в собственном теле, и с этим нужно было что-то делать. Примерно так же Элис представляла себе секс сиамских близнецов: одна ее часть была здесь, другая – там. Они делили общий кислород, но все-таки не были одним целым. Шестнадцатилетка не успела вознестись, чтобы освободить место для сорокалетней, и теперь они оказались соседками.

Томми приподнялся на локтях.

– Да-а, на хрен их всех. Полностью с тобой согласен. Пусть все валят, а ты потом возвращайся сюда, чтобы мы могли повторить все еще сто раз.

Элис разобрал смех.

– Полегче, тигр. – Она легонько похлопала его по груди. – Ладно. Пора одеваться и топать домой.

– Что? После такого? – воскликнул Томми, выпучив глаза. – Я думал, ну… ты знаешь…

– Ага, знаю, – ответила Элис и улыбнулась. – Обязательно, но сейчас мне нужно кое-что сделать.

– Можно пойти с тобой? – заунывно протянул Томми. Она никогда не слышала, чтобы он так говорил.

– Может быть, – сказала она. – Зависит от того, как быстро ты сможешь выпроводить всех отсюда.

Томми вскочил с кровати, одним скользящим движением натянул сразу и трусы, и штаны и просунул голову в ворот футболки. Элис еще даже лифчик не успела застегнуть, а он уже скрылся в коридоре. Послышались громкие вздохи, смешки, хлопки отбитых «пятюнь», но вскоре вслед за ними раздался приятный звук щелкнувшего дверного замка. Элис могла с легкостью представить все их лица: осуждающие, раздраженные, удивленные, разобиженные – потому что в сорок они все с точно такими же лицами наблюдали из приемной, как Мелинда общается с их детьми. Люди меняются и не меняются. Эволюционируют и в то же время нет. Элис представила график, где одна кривая показывала бы, насколько сильно люди менялись после школы, а другая – насколько далеко они уехали от дома. Несложно было оставаться таким, как был, каждый день глядя на одни и те же стены. Туда же примешивался и показатель того, насколько беззаботной была их жизнь, сколько слоев социальных привилегий защищали их облаком пенопластового наполнителя, как крошечную стекляшку в коробке. Элизабет Тейлор, наверное, отмечала изменения по своему мужу. Академики, переехавшие из Огайо в Вирджинию, а потом в Миссури в поисках гарантированных карьерных перспектив, скорее всего, отмечали перемены по улучшениям условий страховки и сменам университетских талисманов. А чем Элис могла измерить свое время на Земле? Она застыла в янтаре, делая вид, что плывет. Но она была готова попытаться. Через несколько минут Томми прискакал назад и победоносно хлопнул в ладоши.

У двери в комнату Элис возникла Сэм, готовая идти.

– Я готова разобраться с этой дичью, – изрекла она, кивнув головой. – Пока вы тут, э‑э‑м, чем-то занимались, я все думала про ту серию с младенцем. У него был день. Один день. А потом он вернулся. Так что времени у тебя…

– Немного, – ответила Элис. – Ну, в смысле, если это то же самое.

– Что за дичь? Что случилось? – спросил Томми.

– Не бери в голову, – бросила Элис, схватила висевшую на холодильнике записку с адресом и номером отеля и возглавила движение.

Глава 32

Почерк у Леонарда всегда был неважный: сплошная череда неподдающихся расшифровке загогулин и точек, но Элис поразило то, насколько лучше он был тогда. Она вполне могла его разобрать: Мариотт Маркиз, Брод. и 45-я ул., номер 1422, а внизу нацарапан номер телефона. Томми и Сэм увязались вместе с ней, хотя Элис думала, что лучше бы ей было пойти одной, но они оба застряли на кухне, отказываясь уходить, и в конце концов они пошли втроем. Дом выглядел как после бомбежки, но он никуда не денется, Элис успеет прибраться, когда вернется. Ночь была ясная, состав на второй ветке не заставил себя ждать и прогрохотал на станцию в сопровождении своей лязгающей трели. Когда они уселись, Томми схватил Элис за руку и сунул их сцепленные ладони промеж их соприкасающихся бедер. Все уже было по-другому.

Манхэттен особенно хорош в двух состояниях: днем и ночью. Причины этому были одинаковые: живые улицы, вечно гудящие, вечно в движении. Даже если ты чувствовал себя одиноко, в Нью-Йорке было просто невозможно остаться в одиночестве. Во время грозы всегда находился еще кто-то, прорывающийся по лужам к ближайшей мусорке, чтобы выбросить туда сломавшийся зонт – незнакомец, который разделял твою боль и страдания, хоть и всего на пару минут. Метро в Нью-Йорке всегда было медленным и грязным, но Элис все равно его любила. По ветке 2/3, которую Леонард до сих пор называл «старушка», ездили длинные, узкие составы, в которых в час пик начинался настоящий мрак: брокеры с Уолл-стрит пачками набивались в вагоны в Верхнем Ист-Сайде, не оставляя никому надежды сесть до самого бруклинского тоннеля, и кто-то постоянно норовил к тебе прижаться. Но по ночам там тоже было оживленно, ведь ветка шла из Гарлема в мидтаун, потом на Четырнадцатую и дальше вниз. Театралы, тусовщики – все ездили по этой ветке. Элис сидела между Сэм и Томми. Они могли ехать куда угодно: в кино, на тусовку, в Мэдисон-сквер-гарден. Элис прильнула головой сначала к Сэм, а потом к Томми. Прикрыв глаза, она подумала о том, что можно пару минут вздремнуть, но затем представила, как проснется, так и не поговорив с отцом, и сразу же выпрямилась.

– Ты была права. Как всегда, – обратилась она к Сэм. – Надо было отменить вечеринку. И не надо было вообще его отпускать. В конце концов, что важнее?

– Я всегда права, – ответила Сэм.

* * *

Отель оказался гигантским – целый квартал к северу от Таймс-сквер, который разрезала посередине подъездная дорожка для такси, с тремя вращающимися дверями, чтобы выпускать и впускать всех желающих. Элис еще в метро попыталась предупредить Сэм и Томми о том, что им предстоит узреть, но у них все равно поотвисали челюсти.

На конвенции научной фантастики и фэнтези приглашали спикеров вроде Леонарда, Барри и других известных писателей, актеров, режиссеров и мультипликаторов, но затевалось все это совсем не для них – конвенции устраивались для фанатов. Для самых верных и преданных, для тех, кто денно и нощно просиживал на форумах, споря о том, кто выстрелил первым: Хан Соло или Гридо, и о том, какой Доктор Кто круче; для взрослых людей, чьи шкафы ломились от головокружительных костюмов, и их друзей, с которыми они в разные годы познакомились в других отелях. Для фанатов, которым было недостаточно обычной, нормальной жизни.

Томми встал как вкопанный. У входа стоял Дарт Вейдер и курил сигарету через маленькое отверстие в маске. К нему присоединилась блондинка с накладными прядями в прославленном костюме кролика из «Плейбоя» с огромным игрушечным пистолетом, пристегнутым на бедре.

– Это типа «Барби из армии»?

– Это Барб Уайр, – выпалил Томми. – Ну, Памела Андерсон.

– Какая реакция! – ответила Элис.

– Ну извините, – пробормотал Томми, залившись краской. – Мне нравились «Спасатели Малибу».

– Пошли, – сказала Элис и за руки потащила Томми и Сэм к главному входу, где не было вращающихся дверей. В лобби толпился народ: полчища людей, разодетых кто во что горазд. Молодые, старые, всех цветов и размеров – фандом не знал никаких ограничений. На каждом углу висели гигантские винтовые плакаты, указывающие в разные направления, то в один зал, то в другой. Там собралось больше гиков, чем Элис видела за всю свою жизнь, и все это в одном помещении, и все они были так рады поспорить друг с другом о какой-нибудь мелочи, которую никто из их близких не воспринимал всерьез.

Леонард всегда говорил, что ненавидел конвенции, и Элис была уверена, что он ненавидел свою обычную роль, которая заключалась в том, чтобы сидеть за раскладным столом с дешевой скатертью и оставлять один автограф за другим. Каждый третий задавал какой-нибудь заковыристый вопрос о сериальной вселенной «Братьев Времени», на что Леонард всегда отвечал: «Сценарий писал не я, так что этот вопрос немного не по адресу». Он написал сценарий всего к парочке серий, и, как правило, они об этом знали, так что иногда он все-таки мог, хоть и нехотя, ответить на их вопросы. Каждый десятый спрашивал о книге, и на эти вопросы Леонард отвечал с куда большим воодушевлением. Частенько с ним просили сфотографироваться. Ему платили за эти выступления, и где-то в глубине души он кайфовал от всего этого, и все равно ходил бы туда, чтобы просто повидаться с друзьями, съехавшимися со всего штата.

Главное веселье концентрировалось в баре, особенно после того, как заканчивались все официальные мероприятия.

– Такое ощущение, что я реально попал в Кантину Мос-Эйсли, – сказал Томми. – Только я никогда не думал, что там такие мощные кондиционеры.

– Да ты гик! – воскликнула Сэм с ноткой одобрения.

– Сюда, – скомандовала Элис. Тусовку возглавляли двое симпатичных мужчин в кожаных куртках – чертовски симпатичных по меркам сборища поклонников научной фантастики, а это означало, что в реальной жизни они были чуть выше среднего. Один из них, седовласый с аккуратной белой бородой заметил Элис и театрально ударил рукой в свою упитанную грудь. Собравшиеся перед ним люди обернулись.

– Элис, детка! – воскликнул мужчина. Это был Гордон Хэмпшир, австралийский писатель, автор целой кучи книг об эльфах и феях, которые очень много сношались. Шестидесятилетний, он был кругл животом, но через особую призму научно-фантастической конвенции в нем еще углядывалось ускользающее сходство с Томом Крузом, если бы тот вдруг постарел и зарос. От отца Элис знала, что Гордон переспал со всеми женщинами, которых знал, буквально со всей толпой: с подругами, с фанатками, с женами друзей, с писательницами, с бесчисленным количеством сотрудниц отелей и официанток. Он был просто не способен разговаривать с женщинами без заигрываний.

– Привет, Гордон, – поздоровалась Элис, позволяя ему заключить себя в объятия.

– Это Элис Стерн, дочка Леонарда Стерна, автора несравненных и потрясающих «Братьев времени»! – объявил Гордон, и собравшаяся толпа тут же ответила охами и вздохами.

Второй мужчина в кожаной куртке, напарник Гордона по выступлению, кивнул.

– Обожаю твоего отца. Я Гильермо Монтальдан, я написал…

– «Лисью нору»! – воскликнул Томми из-за спины Элис. – Обожаю эту книгу, чувак! Та часть, где Лис – ну, сам он не лис, он типа космический воришка – проникает в хранилище душ, и все души вырываются оттуда и окружают его… Обожаю это место! Это охренительно, чувак!

Гильермо положил руку на сердце и отвесил легкий поклон:

– Мучас грасиас.

– Гордон, ты папу не видел? Он у себя в номере? – Элис осмотрелась по сторонам. Ей на глаза попались еще несколько знакомых писателей, Принцесса Лея и парень с накладными усами-щеткой, разговаривающий с Барри Фордом, который неодобрительно поглядывал на самозванца, шевеля своими собственными, настоящими.

– Мне кажется, что да, – ответил Гордон. – Если хочешь, я тебя провожу. Тут столько лестниц и лифтов, лабиринт просто.

Казалось, что всю толпу вот-вот хватит удар.

– Не надо, – сказала Элис. Томми с головой погрузился в беседу с Гильермо, и Сэм махнула ей рукой.

– Иди, Эл. Если мы понадобимся, мы будем тут.

Глава 33

Гордон оказался прав: эти дебри, названные отелем, явно проектировал какой-то садист. Чтобы попасть на верхние этажи, нужно было сменить два лифта и пробираться по указателям. Элис успела несколько раз заблудиться, пока Капитан Кирк и Сэйлор Мун не подсказали ей, куда идти. Она прошла по длинному коридору с ковролином, нашла нужную дверь и постучалась.

Дверь открыл Саймон Раш. Он был весь взмокший, на белой рубашке с расстегнутым воротом, из-под которого выбивался пучок седых волос, красовались какие-то пятна. Горчица или «Маунтин Дью»?

– Элис! – воскликнул Саймон и обернулся в номер. – Эй, народ, Элис пришла!

В ответ послышался скромный приветственный хор. Элис сунулась внутрь. Там были Говард Эпштейн, дражайший (и единственный) друг Леонарда из профессуры, который читал курс по научной фантастике, сценарист Чип Истон и Джон Вулф, чернокожий актер, постоянно игравший инопланетян. Говард стоял у кровати, спрятав руки за спину, Джон сидел на кровати, откинувшись на изголовье, а Чип занимал единственное в номере кресло.

– А папа тут? – спросила Элис. – Это его номер?

– А, он скоро вернется, он просто вышел… вроде как поговорить с кем-то. Ты заходи, заходи, – сказал Саймон и тут же споткнулся о собственную ногу. Судя по всему, он уже хорошенько поддал.

– Ладно, – согласилась Элис и вошла в номер. Окна выходили на Сорок пятую улицу, она заметила, как внизу люди покидают театры, заполоняя весь тротуар. Минскофф, театр Шонфельда, театр Бута. Во всем мире субботний вечер был в разгаре, и народ оттягивался вовсю. Элис никогда не ходила на спектакли. Никогда не ходила на Таймс-сквер. Она и на концерты-то теперь практически не ходила, а в Мэдисон-сквер-гарден была в последний раз в двенадцать лет. Элис ездила на метро, ходила в Бельведер и в четыре излюбленных бара и ресторана, а иногда садилась на поезд до Джерси, чтобы навестить Сэм. Куда направлялись все эти люди, все эти юные сердца? Когда она была подростком, восьмидесятые казались ей какой-то очень далекой галактикой, а теперь, когда она ускакала на несколько десятков лет вперед, ей казалось, что 1996‑й был совсем недавно. Первые двадцать лет ее жизни прошли как в замедленной съемке: бесконечные летние каникулы, время от одного дня рождения до другого вообще не поддавалось измерению – а вот вторые двадцать пролетели в одно мгновение. Бывали, конечно, долгие дни, но недели, месяцы, а порой и годы проносились мимо, как ускользающая из рук веревка.

– Элис! Чему обязаны такой милости? – спросил Говард.

– Ну, – протянула Элис, прикидывая, как бы ответить честно, – я просто задумалась, ну знаете, о «Братьях времени», о путешествиях во времени, всякое такое. Можно сказать, начала вникать в семейное дело.

– Я так рад, что ты наконец-то заинтересовалась, Элис! – ответил Говард. Они с Леонардом познакомились сто лет назад, когда один брал у второго интервью для журнала «Научная фантастика». Говард жил в Бостоне с четырьмя котами, каждого из которых он назвал в честь какого-нибудь монстра из японского фольклора.

– Кумовство, – кашлянул в кулак Саймон и подмигнул. У него было два взрослых сына, они оба работали в издательстве, которое публиковало его книги, и когда Саймона не станет, один из них продолжит писать и публиковать под его именем новые.

– Я просто хочу разобраться в разных теориях. Понять, как это работает. Как работают путешествия во времени, – сказала Элис и, присев, прижала колени к подбородку.

– Ну, есть временные петли, временные замыкания, тупики, мультивселенные, теория струн… – начал перечислять Говард.

– Кротовые норы, медленные перемещения, быстрые перемещения, машины времени… – подхватил Саймон.

– Ты читала «Излом времени», Эл? Слышала про тессеракты? – спросил Говард. – По сути, это такой смятый участок во вселенной, где пространство и время складываются так, что ты можешь проскочить насквозь.

– Или вот в «Назад в будущее», – вклинился Чип. – У него была машина, и ему просто нужно было специальное топливо и разогнаться до восьмидесяти восьми миль в час, и дело в шляпе.

– Я там снимался, – вставил Джон. – У меня была одна реплика.

– О да, – воскликнул Говард. – Это успех, чувак. Мне всегда была ближе схема Джека Финнея, там, где героя вербуют в особую программу, связанную с путешествиями во времени, и ему просто нужно оказаться в правильной квартире в «Дакоте»[19]. Там он чувствует, что она как будто начинает меняться, и он переносится на сто лет назад.

– А что такое замыкания? – спросила Элис. – А петли? Тупики?

– Ты слышала про «парадокс дедушки»? – сказал Чип. – Его еще иногда называют «парадокс младенца Гитлера». Если ты вернешься в прошлое и убьешь Гитлера в младенчестве, это предотвратит холокост? Или если ты столкнешь с моста своего дедушку, тогда твои родители не родятся и ты тоже не родишься, и что тогда с тобой станет, ты знаешь?

– Ох ты ж, блин, – выпалила Элис. – Так, ладно.

– Короче, иногда в путешествиях во времени появляется петля, в которой все может изменяться, а то, что ты сделаешь, повлияет на других, например, ты убиваешь младенца Гитлера, и взрослый Гитлер уже как бы не существует, и это может повлиять на миллион других событий и вообще полностью изменить ход истории. А есть петли, где ничего не меняется, как в «Дне сурка».

Элис даже в голову не приходило, что она может проснуться на следующее утро и все начнется сначала. Хуже шестнадцатого дня рождения была только сотня шестнадцатых дней рождения. Нескончаемый день шестнадцатилетия. Она задумалась, что станет с той частью ее мозга, которой было сорок? Канет ли она со временем в небытие, в темную комнату без света?

– И это подводит нас к концепции мультивселенных. Если ты возвращаешься в прошлое и что-то меняешь, то ты железобетонно меняешь будущее? Или же ты меняешь одно из возможных будущих, но другое будущее, из которого ты прибыла, продолжает существовать? – сказал Говард.

– У меня уже голова лопается, – ответила Элис.

– Знаешь, какой фильм о путешествиях во времени мне всегда нравился? – вставил Джон. – Тот, где Супермену нужно было спасти Лоис Лейн, и ему просто пришлось очень быстро лететь. Просто и эффектно.

– А мне больше нравятся те, где героя просто швыряет туда-сюда, как в «Родне» Оливии Батлер, – протянул Саймон. Он достал сигарету, закурил, и все остальные один за другим последовали его примеру. – Мне бы такого не простили, но многим нравится.

– В «Братьях времени» была машина. У тебя же был роман о путешествиях во времени, Саймон? Или даже два? – перебил Чип. – Там еще палеонтолог вернулся в Триасовый период. Что у него было? Волшебная косточка? – Чип прыснул в кулак.

– Да, блядь, там была волшебная косточка, – ответил Саймон. – И эта волшебная косточка оплатила мне дом в Ист-Хэмптоне.

– Какая хорошая косточка, однако, – развеселился Чип.

– А как называется, когда кто-то использует информацию из будущего, чтобы повлиять на прошлое? Как Бифф со спортивным альманахом?[20] – спросила Элис.

– А вот это хороший вопрос, – улыбнулся Саймон.

– То есть если бы я, например, прилетела из будущего и сказала вам, что в течение десяти лет «Ред сокс» выиграют Мировую серию, а вы все поставили бы на «Ред сокс» и выиграли хренову тучу денег, то это просто круто, потому что никто при этом не пострадает? – уточнила Элис.

Все застонали, не считая Гордона, единственного бостонца и фаната «Ред сокс», который с гиканьем вскинул вверх кулаки.

– Естественно, пострадает, – ответил Саймон. – Лично я удавлюсь и посинею, как эмблема «Янкис». Но я понимаю, о чем ты.

– Так, значит, вот чем вы занимаетесь на этих тусовках? Сидите, обсуждаете книги, фильмы и стебетесь друг над другом? – спросила Элис.

– Иногда кто-нибудь притаскивает блендер для «маргариты», – сказал Чип. – Или дурь. – Говард пихнул его локтем. – Да хорош, ей шестнадцать! Элис, ты же не думаешь, что взрослые люди станут толпой шататься в костюмах на трезвую голову?

– Нет, – ответила Элис. – Не думаю. А как работает тупик? Что это вообще такое?

– Что-то вроде параллельной временной полосы, она никак не влияет на будущее, которое уже свершилось. Некоторые называют ее континуумом или бесконечной временной шкалой. Думаю, это значит, что она просто может длиться бесконечно и в ней никогда не образуется петля. – Говард скрестил руки на груди. – У меня такое ощущение, что я прочитал книг больше, чем вы все.

– Я тебя умоляю, – протянул Чип. – Просто ты привык читать лекции куче студентов и разливаешься соловьем громче всех.

– А как вернуться назад? В смысле как люди возвращаются назад, если нет ни машины времени, ни других штук?

Джон протянул Элис яблоко, и, пока она его ела, у нее в голове крутилась мысль: «Получается, все, что я съем в 1996‑м, уже сгниет внутри меня, когда я вернусь домой?» Если она вернется домой. И если дом – это конкретная точка не только в пространстве, но и во времени.

– Кротовая нора? – предположил Саймон.

– Портал? – добавил Джон.

– Древние руны? Колдовство? – продолжил Саймон. – Вдобавок к кости динозавра я как-то раз использовал совиный помет: учитель третьего класса наступил в него, и его засосало в прошлое, и, чтобы вернуться назад, ему пришлось отыскать ту самую сову, которая нагадила ту кучу.

– Я просто поверить не могу, что тебе за это платят, да еще столько, – сказал Говард, качая головой.

– Вы знаете, где мой отец? Мне вообще-то с ним поговорить надо, – спросила Элис. Это все уже было не смешно, она просто тратила время впустую.

Говард тяжело вздохнул и глянул на Джона. Тот натянуто кивнул в ответ.

– Пошли, Эл. Я знаю, где он.

Глава 34

Говард провел Элис по коридору мимо лифтов и свернул налево. Они оказались перед дверью другого номера.

– И вот здесь ты собираешься меня убить? – шутливо спросила Элис. – Тут много свидетелей.

Говард в ответ закатил глаза и забарабанил костяшками пальцев по двери. Из комнаты донесся женский смех, а затем дверь открыл ее отец. Он был не голый – даже не с голым торсом, но ситуация явно была недвусмысленная. За спиной отца она заметила женщину, которая надевала сережки. Элис сразу же пришло в голову, что это очень похоже на «Беверли-Хиллз», когда Донна Мартин следила за музыкантами, а в итоге застала мать с любовником, но на самом деле все было совсем и не совсем так. Ее отец не был женат. Ни на ее матери, ни на ком-либо еще.

– Глянь, кого я нашел, – бросил Говард. – Рад был повидаться, Эл.

Он неловко помахал ей на прощание и поспешил убраться от греха подальше.

– Привет, – сказала Элис.

Застигнутый врасплох, Леонард принялся возить ладонью по бороде, как делал всегда, когда нервничал.

– Дружок-пирожок, что случилось? – спросил он. – С тобой все в порядке?

Элис попятилась на несколько шагов и облокотилась на стену.

– А кто твоя подруга?

Леонард вздохнул.

– Такого поворота я не предполагал, – сказал он.

– Это не ответ. – Элис сползла по стене и уселась на пол, скрестив ноги.

– Ее зовут Лаура, она редактор журнала. Ей тридцать четыре. Она живет в Сан-Франциско. – Леонард положил руку на лоб. – Мы знакомы уже несколько лет, и когда оказываемся в одном городе… – Он запнулся. – Не знаю, почему я раньше тебе не рассказывал.

– Ты же в курсе, что я тебя слышу? – широко распахнув дверь, вмешалась Лаура. – Привет, Элис. Очень рада наконец-то с тобой познакомиться.

Она оказалась миленькой, у нее были темные кудрявые волосы и ожерелье с пластмассовой подвеской в виде осьминога, которая закрывала треть ее рубашки.

– Э‑э, взаимно, – ответила Элис. Ей в самом деле никогда не приходило в голову, что у отца могла быть подружка или отношения, которые он от нее скрывал. И с тридцатичетырехлетней! Она же младше, чем сама Элис! Ей это казалось очень вульгарным, хотя она понимала, что все не совсем так.

– Не то чтобы ты для меня не важна, Лаура, – сказал Леонард, залившись малиновым румянцем. – Просто это никак на тебе не сказывалось, я не хотел взваливать на тебя что-то еще. Теперь всем совсем неловко?

– Слегка, – ответила Элис. – Но все окей. Я рада, что у тебя кто-то есть. – Она задумалась, как долго Леонард встречался с этой женщиной: было ли это просто мимолетное увлечение или что-то серьезное. Куда она подевалась? Почему не сидела с ним в больнице, не держала его за руку? – Можно с тобой поговорить, пап?

Лаура схватила сумочку и ключ. Они с Леонардом были примерно одного роста, но, надев туфли, она оказалась немного выше. У нее было круглое, заострявшееся подбородком лицо, похожее на восклицательный знак. Счастливое лицо, доброе. Она дотронулась до локтя Леонарда и сказала: «Я загляну чуть позже. Очень рада встрече, Элис. Надо будет как-нибудь повторить». Она выскользнула из номера, прошла по длинному коридору и исчезла за поворотом в сторону лифтового холла.

– Прости меня, – сказал Леонард. У него был такой вид, словно он вот-вот заплачет. – Я хотел рассказать. – Он схватился за живот, как будто его резко одолел приступ тошноты.

– Я из будущего, – сказала Элис. – Так что это, конечно, очень классная новость, но сейчас это меня заботит меньше всего.

Леонард поднял вверх указательный палец.

– Это не то, что я ожидал услышать. Дай-ка я возьму ботинки, и пойдем в мой номер.

Он тут же скрылся, а через секунду материализовался обратно, держа по ботинку в каждой руке. Они молча направились к номеру Леонарда, и, когда добрались до места, дверь оказалась открыта, а изнутри выглядывали Сэм и Томми, распевавшие что-то мимо нот. Элис узнала «Конец пути», но сходство было минимальное. Сэм хлопала в ладоши, а Томми утащил чей-то зонтик и теперь крутил им, как тростью.

– Господь, – изумилась Элис.

– Элис! – заорал Томми. – Мы тебя потеряли! А теперь нашли.

– Приятели твоего папы купили нам выпить, – сказала Сэм. – Парочку крепышей.

– Твоя матушка будет не в восторге, Саманта, – ответил Леонард. – Ладно, детки, отвезу вас по домам.

– Погоди, – сказала Элис и затащила Сэм и Томми в номер. – Так, познакомьтесь с папиными друзьями. Мне нужно поговорить с папой. Всего минутку. Сэм, только не блюй, ладно? Ну, в смысле если тебе надо, то блюй, конечно. Говард, можешь поболтать с ними немножко? – Говард отвесил смиренный поклон, и Элис пропихнула друзей в глубь номера. Потом она зашла в ванную, включила едкий флуоресцентный свет и пальцем поманила Леонарда внутрь. Она дала ему знак закрыть за собой дверь, что он и сделал.

– Пап, я правда серьезно. Знаю, что это похоже на шутку, да-да, ха-ха, но это правда. Я перенеслась сюда из будущего, – выпалила Элис. – Я не знаю, как объяснить это лучше.

– Я и в первый раз тебя услышал. – Леонард скрестил руки на груди, очевидно, забавляясь.

– Ага, я вижу, что тебе смешно, и это понятно, но ты, скорее всего, захочешь присесть. – Элис отвернулась и оперлась руками на раковину. На ней стоял неизменный дорожный набор отца с зубной щеткой, пастой, нитью и бог знает чем еще. Все это было так знакомо – все эти дурацкие мелочи, которые она в детстве видела каждый день, все еще были там. Элис понимала, что это были вещи ее отца, те же самые, которые были у него в больнице. Что с ними сделают, когда его не станет?

Леонард отдернул шторку, присел на край ванны и прищелкнул пальцами:

– Готово.

– Вчера мне исполнилось сорок. А сегодня утром я проснулась, и мне шестнадцать!

– Детка, ты пришла куда нужно, – громко хохотнул Леонард.

– Ха-ха-ха, – ответила Элис и поджала губы. – Пап, я не шучу. Я не гиковатая задротка, как вы с друзьями. Без обид. Я серьезно. Это правда происходит.

– У‑у‑у‑у‑у, – протянул Леонард. Выражение его лица никак не вязалось с происходящим – он улыбался так, словно она только что сообщила ему самую распрекрасную новость на свете. Элис предполагала, что такое лицо должно появляться у родителей, когда ты сообщаешь им, что выходишь замуж или ждешь ребенка – восторженное изумление с ноткой осознания собственной смертности. Элис не понимала, поверил ли он ей или же решил, что она взялась его разыгрывать, но так или иначе он выглядел счастливым.

Леонард скрестил ноги и тут же расставил обратно.

– Не буду спрашивать, как там у меня дела. Просто предположу, что ты так и будешь жить со мной на Помандер-уок и что мы оба будем стариться красиво и с достоинством.

Элис с трудом сглотнула.

– Еще как.

– Хорошо, – сказал Леонард. – Хорошо. Давай развезем твоих приятелей по домам и потом сможем поговорить.

Он поднялся, и его отражение в зеркале повторило за ним. Элис таращилась на отца, пытаясь понять, в чем соль. Может быть, ему уже нужен слуховой аппарат – он появится, но позже. Может быть, он не расслышал ни слова из того, что она сказала. Раздался стук, и, прежде чем они успели ответить, в ванную просунулась Сэм.

– Мне кажется, меня сейчас вывернет, – сообщила она, и Леонард тут же поспешил убраться с дороги. Элис проводила его взглядом, а затем подняла крышку унитаза и потянулась подобрать волосы Сэм.

Глава 35

В отличие от друзей Элис, которые целовались в щеки при встрече и на прощание, а иногда и просто так, смеха ради, друзья Леонарда просто помахали им и продолжили болтать, словно пассажиры автобуса.

– Спасибо, народ, – сказала Элис.

Джон получит хорошую роль со словами и приличным временем в кадре, а потом получит столько престижных наград, а все вокруг станут удивляться, что никто не заметил его дарования раньше. Леонард пойдет с ним на церемонию награждения «Золотой глобус» и расплачется, когда назовут его имя. У ее отца были хорошие друзья. Но все они были мужчинами, а мужчины не очень-то умеют нести ответственность за дружбу. Говард пару раз звонил в больницу, и Чип тоже, но от всех остальных уже много лет не было ни слуху ни духу. Элис прекрасно понимала, что люди иногда перерастают дружбу, но бывают ситуации, когда нужно просто проявить свое гребаное участие.

– Тут все такие забавные, – сказала Сэм. Она все еще была немного навеселе и привалилась к стене отеля, пока Леонард пытался поймать такси.

– Тут все такие потрясные, – вставил Томми и поцеловал Элис в щеку. – Мне дико понравилось.

– Ну все, тусовка окончена, – сказал Леонард и утрамбовал всех троих на заднее сиденье такси, а сам устроился на переднем.

Внутри громыхало радио, 101.1 FM, ретро-станция для стариканов. Такси свернуло на Шестую авеню и покатило мимо мюзик-холла «Радио-Сити». Элис закрыла глаза и просто слушала. Сэм слегка похрапывала, а Томми пальцами отбивал у нее на бедре ритм «Бернадетт». Он жил ближе всех – дом Сан-Ремо стоит на пересечении Централ-Парк-Вест и Семьдесят четвертой, и Леонард направил таксиста туда в первую очередь. Все светофоры мигали желтым: два квартала, три квартала, а потом и шесть кварталов подряд – они поймали их все.

На подъезде к Сан-Ремо таксист начал притормаживать, и тогда Элис наклонилась к Томми и сказала: «Это прозвучит очень странно, но… Женись на мне. Не сейчас. Не в ближайшее время. Но когда-нибудь. После колледжа. Обещай мне, ладно?» Она говорила тихо, и музыка играла достаточно громко, так что больше ее никто не услышал. Она даже не знала, услышал ли ее Томми. Она даже не знала, чего именно пыталась добиться, – просто ей хотелось больше всего вот этого, больше сидения кучкой в такси, пока ее здоровый отец обсуждает с таксистом историю о том, как тот однажды подвозил Дайану Росс. Элис просто хотела упереться руками в стены своей жизни и попробовать их раздвинуть. Она хотела перезагружаться снова и снова, до тех пор, пока все не были бы счастливы. Навсегда. Томми поднял на нее сонные глаза и сказал: «Ладно», как будто соглашался на яблочный сок вместо апельсинового, а потом вылез из такси и помахал ей рукой. Элис смотрела, как консьерж в форме с блестящими золотыми пуговицами распахнул перед ним тяжелую дверь и отступил в сторону, пропуская Томми внутрь.

Сэм спихнула Элис на самый край сиденья и положила голову ей на колени.

– Я ведь смогу тебя поддержать, когда ты вернешься назад? В смысле ты ведь будешь там же? Ты будешь помнить все это?

– Я не знаю, – ответила Элис и обхватила Сэм рукой, как ремнем безопасности. Они молчали до самой Сто двадцать первой улицы, а там Элис помогла Сэм добраться до квартиры, пока Леонард составлял компанию водителю. У Сэм было тихо и темно: Лорейн, должно быть, легла еще пару часов назад. Часы в комнате Сэм показывали половину второго. Элис отбросила покрывало и подоткнула его под Сэм, когда та забралась внутрь.

– Я счастлива быть твоей подругой, – сказала Элис. – И ничего, что ты переехала в Нью-Джерси.

– О боже, хватит, иди отсюда, – отмахнулась Сэм. – Люблю тебя.

Элис выскользнула из квартиры, точно воришка, и понеслась по широким каменным ступеням к такси. Отец по-прежнему сидел на переднем сиденье и увлеченно беседовал о чем-то с водителем. Примерно через минуту Элис поняла, что тот болтает о «Братьях времени». Леонард улыбнулся ей через разделительное стекло и, когда такси развернулось в сторону Помандера, открыл окно, впустив внутрь прохладный воздух.

* * *

Леонард открыл ворота и толкнул калитку, пропуская Элис вперед. Уличные фонари все еще горели, но по большей части в переулке было темно, не считая одиноких светящихся окон некоторых спален на вторых этажах. Элис представила, что все их соседи уже разлеглись по кроватям, раскрыли книги или включили телевизор. Ее накрыло ощущение, которое всегда приходит к ней в некоторые летние ночи: ей казалось, что она уже тоскует по мгновению, которое еще длится.

– Так, – сказал Леонард. – Теперь мы можем нормально поговорить. – Он потрусил к двери, звеня ключами. – У нас не очень много времени.

– Времени на что? – спросила Элис. Она вдруг вспомнила, какую помойку ее отцу суждено узреть дома. – Черт, я забыла тебе сказать. Я устроила вечеринку. Не такую грандиозную, как в прошлый раз, но… – Леонард открыл дверь, прежде чем она успела закончить предложение. На кухне был полный мрак: кто-то пролил пиво, и, пока они шли по полу, их ботинки издавали липкий, чавкающий звук, но Леонард, похоже, даже не заметил. Он прошел прямиком на свое привычное место, сдвинул в сторону пустые бутылки, подкурил две сигареты и протянул одну Элис.

– Садись, – сказал он.

Элис села. Затянулась сигаретой и нервозно покатала ее между пальцев.

– Я верю тебе.

– Правда? Там, в отеле, до того как я тебя нашла, я болтала с твоими друзьями о путешествиях во времени и о всей этой мути и поняла, насколько абсурдно это звучит. Волшебная кость? Что это вообще за фигня? У этого ведь нет никаких научных обоснований.

Элис уставилась на желтые пятнышки у себя на пальце, маленькие коварные никотиновые метки. Что, если бы она занималась спортом? Что, если бы она не заливала в себя по полтора литра пива за один присест? Что, если бы она не гоняла балду на математике? Что, если бы она каждый день изо всех сил ценила своего отца? Что, если бы Леонард начал заниматься или научился готовить, или бросил курить? Что, если бы она могла исправить все, что пошло не так, чтобы он дожил до девяносто шести и мирно умер во сне? Все, чего ей хотелось, чтобы все изменилось, все плохое.

Леонард вскинул бровь, глубоко затянулся и выдул три идеальных колечка, а затем просунул в них палец.

– Косточка Саймона, конечно, чушь собачья. Он и сам это понимает. Но то, что говоришь ты, не абсурд, и я это знаю. Знаю, потому что тоже так делал.

– Что? – Урсула запрыгнула на стол, ловко миновала мусорные дебри и запрыгнула Леонарду на плечи.

– Народ болтает всякое, – продолжил он. – На форумах гуляет куча слухов о путешествиях во времени, и все они, как ты понимаешь, сильно отдают душевным расстройством, но, прежде чем написать книгу, мне пришлось пообщаться со многими людьми и прочитать кучу безумных теорий. Несколько ниточек тянулись к Помандеру, но они ничем не подтверждались. Ну, знаешь, вроде россказней о том, что у друга чьих-то приятелей есть кузен, который видел йети. Я сам слышал такое, и это все равно очень занятно. Но люди говорили об этом: о путешествиях во времени, о настоящих возможностях. Даже о других реальностях. Как раз в тот момент на продажу выставили дом, и мы переехали, но я все равно не сразу разобрался. – Леонард прервался и усмехнулся. – Хах, разобрался. Здесь в принципе невозможно разобраться. Я скорее представляю себе это как серфинг: ты вынужден двигаться туда, куда движешься. Не как Скотт и Джефф, в своем неуклюжем фургоне с кучей кнопочек, рычажков и лазеек. Если бы я сделал это перед тем, как написать книгу, вернулся бы назад, «Братья времени» были бы совсем другими. Ты не можешь управлять этим процессом. Ты не можешь выбрать, куда отправиться. У каждого есть только один пункт назначения, один маршрут, и все. И, возвращаясь назад, ты всегда оказываешься в начале, как на аттракционах в Дисней Уорлде, но выход может выглядеть по-другому, в зависимости от того, что ты сделаешь. Ты каждый раз как будто садишься на аттракцион. Ты сама решаешь, поедет ли вагончик быстро или медленно, будет ли его швырять из стороны в сторону или же он будет просто лениво катиться вперед, как река. Так что ты можешь просто не париться, и тогда на выходе все останется таким же, каким было, когда ты вошла.

– Аттракцион?

– Да, – кивнул Леонард. – Это метафора.

– Спасибо, – ответила Элис и затянулась. Ей хотелось, чтобы перед ней оказалась бумажка – диаграмма, карта, хоть что-нибудь. – Так, ладно. Получается, что все это случилось, потому что я была здесь? В нашем доме? На нашей улице? Как такое возможно?

Леонард затряс головой.

– Расскажи мне, что ты делала?

– Я поужинала с Сэм. Потом пошла в бар “Matryoshka” и здорово перебрала. Потом я вызвала такси, приехала сюда, наблевала на тротуар и уснула на улице, как настоящий маргинал, а потом я проснулась, и здесь был ты. Как-то так.

– Ты уснула на улице? – спросил Леонард.

– В сторожке. В твоем сарайчике, или что это такое. Там было почти пусто, и я просто сдвинула кое-какой хлам и вырубилась.

Леонард кивнул.

– Ты помнишь, в каком часу это было?

– Когда я уснула? Не знаю, часа три утра. Или четыре. – Если бы у нее был телефон, она могла бы посмотреть, во сколько таксист ее высадил, но ее собственная память терялась в тумане, пропитанная слишком большим количеством текилы.

– Ты уснула где-то между тремя-четырьмя часами утра, потому что оно работает только в это время. – Леонард откинулся на стуле и потер лицо рукой. – Я очень долго не мог в этом разобраться. Несколько лет. Я все наблюдал и наблюдал. Я не знал наверняка, что там что-то есть, но я чувствовал. И однажды, десять лет назад, как раз когда ты пошла в Бельведер, мы с Чипом болтали про «Доктора Кто», и я вспомнил про нашу маленькую сторожку и подумал: «Наверняка это оно». Я проторчал там всю ночь, ходил вокруг нее кругами, боясь, как бы Хедриксы или еще кто-нибудь не выглянули в окно, но они не выглянули – по крайней мере, я так думаю, тогда я зашел внутрь, все оттуда выгреб: метлы, грязь, лопаты, всякое дерьмо, даже паутину убрал – и просто уселся там. По ощущениям, я просидел там очень долго, а потом в какой-то момент я почувствовал, что я уже в каком-то другом месте. Я не просто был уже не в сторожке, я был в кровати – нашей с твоей мамой кровати в нашей старой квартире. И это был уже не 1996‑й. Я просто это знал.

Сначала я подумал, что у меня начались «Братья времени» головного мозга или галлюцинации. Подумал, может, это похмелье или белая горячка такая, но я дошел до киоска, взял газету, и на ней был 1980 год. У меня с собой был четвертак, и я ее купил, а потом еще раз посмотрел на дату и понял, что это день твоего рождения.

– День моего рождения? – переспросила Элис. – Как сегодня, двенадцатое октября, но в 1980‑м?

– Да, – ответил Леонард. Вдруг он рассмеялся, и Урсула перебралась с плеч ему на колени. – Это был день, когда ты родилась. Твоей маме ставили срок только через три недели. Мы тогда еще жили на Восемьдесят шестой, в той узенькой вытянутой квартирке, и твоя мама была такая несчастная: шагала по коридору туда-сюда, и, когда я поднялся и увидел ее тело, похожее на змею, проглотившую арбуз, я просто не мог поверить. Серена была измученная, необъятная и злая, но такая красивая, а я знал то, чего не знала она, – что в этот день после обеда ты собираешься выбраться на свет. В три семнадцать пополудни. – Леонард принялся часто моргать, но слезы все равно пробились наружу. – Ты знаешь, сколько раз я бывал в той комнате? Сколько раз смотрел, как это случалось? Как ты приходишь в этот мир, показываешь ему свое маленькое безупречное личико? Я не знаю почему, но это мое время. Это то, что я могу увидеть.

Элис представила себе длинный коридор и мать – огромную и злую.

– Звучит как кровавый триллер.

– Так и было. У Серены были тяжелые роды. Но я всегда знал, чем они кончатся, так было намного легче.

– Ты ей не рассказывал? – спросила Элис.

– Кому? Твоей маме? Нет. – Леонард покачал головой. – Я несколько раз пытался, чтобы, знаешь, все срослось. Каждый раз, когда я возвращался, я пытался быть ей лучшим мужем, что бы это ни значило, или стать больше похожим на того, кем она хотела меня видеть. Я слушал каждое ее слово, растирал ей поясницу, приносил кубики льда. Думаю, что большую часть из этого я делал и в первый раз. Я на это надеюсь. Я правда пытался за один этот безумный день показать ей, что у нас все могло бы сложиться прекрасно. Как-то раз, когда я вернулся, мы еще были женаты, но она была еще несчастнее, чем раньше. Она злилась из-за того, что я пытался быть кем-то другим, – самая хреновая вещь в браке.

– Ого, – протянула Элис.

– Ты сама увидишь. – Леонард улыбнулся. – Хорошая новость в том, что жизнь достаточно вязкая штука. Сложно изменить что-то очень уж сильно. Все, что говорили мои друзья, правда, но это все теория. – Он понизил голос, как будто кто-то еще мог их услышать. – Они все профессиональные любители.

– А что там происходит сейчас? – Элис гадала, неужели ее скрюченное сорокалетнее тело сейчас лежит в сторожке, нагоняя страху на ничего не подозревающих обитателей Помандера. – Твои приятели закошмарили меня своей болтовней про младенца Гитлера.

– Ничего не происходит, – ответил Леонард. – Там все замерло. Когда ты вернешься, там пройдет секунд тридцать. Может, минута, но точно не больше. Планеты двигаются, мы тоже двигаемся, так что это не точная цифра, но плюс-минус. Ты будешь там, где ты есть. Это будут не те же сорок, что до этого, но это будешь все та же ты, сорокалетняя. И ты будешь там, куда тебя привел этот день. Понимаешь, что я имел в виду, когда сказал, что жизнь очень липкая? Это всего лишь день: ты просыпаешься утром, а в три-четыре часа ночи – та-дам – и ты снова там, откуда пришла. И это все время, что у тебя есть. Большинство принятых нами решений очень устойчивы, а время любит устойчивость. Я представляю его себе как машину, идущую по колее. Машина хочет оставаться в ней и остается – бо́льшую часть времени. Говард и Саймон тут, конечно, вставят младенца Гитлера, но какая разница? Что ты успеешь сделать? Какую цепочку событий запустишь? Конечно, это важно, но, чтобы столкнуть тебя с колеи, это должно быть что-то грандиозное. Так что не заморачивайся с этим слишком сильно. – Леонард прошагал пальцами по столу в одну сторону, а потом в другую.

Элис глянула на часы. Три часа ночи. Не считая их дома, весь Помандер погрузился во тьму.

– Я сейчас, – сказала она, затушила сигарету о крышку бутылки и умчалась в комнату. Элис осмотрелась в поисках чего-нибудь материального, за что можно уцепиться. Она чувствовала себя так, будто стоит в очереди на американскую горку с мертвыми петлями; на горку, из которой она непременно вывалится, но никак не может это предотвратить. Переодевание тут не поможет.

В дверях возник Леонард и сказал, облокотившись на косяк:

– Милая.

Элис посмотрела на него и поняла, что еще даже не попыталась сделать то, о чем он говорил, не попыталась вытолкнуть машину из колеи.

– Пап, – начала она, но Леонард остановил ее, подняв руку.

– Сначала все будет немного странно, – сказал он. Леонард объяснил ей, что будет дальше, рассказал про сумбур, который ее ожидает. Она будет помнить свою жизнь – прежнюю жизнь, но не очень отчетливо. В конце концов, воспоминания – всего лишь воспоминания, со временем они меркнут, особенно без подсказок в виде фотографий. С годами все сгладится. По крайней мере, он так думал. Разумеется, сказал он, он не может знать наверняка. Леонард был совершенно спокоен, но у Элис начиналась паника.

– Но я только попала сюда, – сказала она. – Это нечестно. – Она хотела сказать ему, что это нечестно, потому что она еще не придумала, как сделать так, чтобы, когда она вернется назад – или вперед, или как это назвать, – он ждал ее там. С открытыми глазами.

Леонард кивнул.

– Времени всегда мало, я знаю. Но помни о том, что ты знаешь, как сюда попасть. Ты знаешь, сколько раз я смотрел, как ты рождалась? Ты всегда можешь вернуться.

– И ты просто будешь здесь? Мы можем прыгать туда-сюда просто так? И что мне теперь делать? Элис потрясла руками, потом ногами – такой флешмобный танец из одного танцора. – Что мне надо делать?

– Уже поздно, – ответил Леонард. – Я бы пошел спать. Или можем посидеть на диване.

Элис прошла мимо отца и устремилась по темному коридору. Урсула потерлась о ее ноги, и Элис, нагнувшись, подняла ее на руки. Она прилегла на диван, и кошка тут же свернулась у нее под мышкой.

Леонард укрыл ее пледом и включил телевизор, но Элис чувствовала, что он смотрит не на экран, а на нее. Она закрыла глаза и попыталась дышать как обычно, но у нее перед глазами стояли скукоженные, прокуренные легкие – черные, как в социальной рекламе против курения, которая была призвана напугать ее, но не справилась с этой задачей.

– Сделаешь для меня кое-что? – спросила Элис.

– Конечно. Что? – отозвался Леонард.

– Брось курить. По-настоящему. – Леонард уже пытался, примерно каждые десять лет, с тех пор как сам был подростком.

Он хмыкнул.

– Хорошо. Я попробую. Ты подловила меня в момент слабости, так что я обещаю попытаться. – Он немного помолчал. – Эл, а почему в сторожке было пусто? – сказал он не то ей, не то самому себе. – Я же следил за ней. Ее что, просто вычистили? А где я был?

Элис не хотела ему лгать, но и правду сказать не могла. Она не так часто думала о больнице, по крайней мере, не так часто, как обычно. Все это казалось таким далеким, каким в общем-то и было – их разделяли десятилетия, целые эпохи. Если бы у них в семье было принято обниматься, она бы обняла отца, просто чтобы убедиться, что успела. И почему они никогда не обнимались? Она сама не хотела? Или он? Элис не могла вспомнить. Леонард был рядом, он говорил с ней. Все остальное неважно.

– Я сама все вытащила. Она была битком набита, как обычно. Кучу времени убила, – пробормотала Элис в диванный подлокотник и отчалила.

Часть третья

Глава 36

Элис не уснула, во всяком случае, ей так не показалось, но она чувствовала, что как будто всплывает из-под толщи воды, как обычно бывает при пробуждении. Она вытянула руки над головой и наткнулась на что-то твердое. Элис вслепую пошарила руками – что-то прочное, отполированное, рельефное, определенно непохожее на отцовскую кровать, – и следом открыла глаза.

Привыкнув к темноте, она увидела, что лежит в постели – гигантской, больше, чем кинг, если такие вообще есть. Элис пошевелила пальцами на ногах, чтобы убедиться, что она может и что это именно они выглядывают из-под тяжелого одеяла. Комната смахивала на дорогой гостиничный номер, которого она не может себе позволить. Прямо у нее под носом обнаружился серебристый светильник с угловатым абажуром. Элис включила свет. Вторая половина кровати пустовала, одеяло было небрежно откинуто к ногам, как будто кто-то только что из-под него вылез. Стены в комнате были кремово‑бежевые, постельное белье кремово‑бежевое, а полы деревянные, искусно постеленные сотню лет назад. Элис знала наверняка две вещи: она никогда раньше не бывала в этой комнате, и в то же время это, без сомнения, была ее комната. Как и говорил Леонард: «Ты проснешься в своей постели, где бы она ни была. Ты окажешься в своей жизни, так же как и сейчас. Вокруг будет много такого, что ты пропустила, но со временем ты освоишься».

* * *

Она села в кровати и наклонилась, чтобы изучить свой туалетный столик. Там лежали подключенный к зарядке телефон, беруши, ручка и маска для глаз. На полу под столом стояла стопка книг, и это ее немного успокоило – какой бы роскошной ни была квартира, она все равно была собой. Она вспомнила, что Леонард говорил о колее, что, даже если все вокруг будет выглядеть по-другому, сама она по большей части не изменится, и это тоже ее успокоило. Элис сняла телефон с зарядки и поднесла к лицу. 5:45. Она проспала переход. Пароль тот же самый – у нее везде стоял одинаковый пароль: ее день рождения и день рождения Киану Ривза. Она придумала его, когда ей было четырнадцать, и у нее ни разу не возникало мысли его сменить. Неудивительно, почему украсть личность так просто. Вот только теперь вместо великолепного кадра с Урсулой, который она привыкла видеть, с экрана ей улыбались двое темноволосых детей.

Похоже, мальчик и девочка, но Элис не была уверена. У обоих были темные брови, ярким росчерком пересекающие их светлые лбы. Маленький сидел на коленках у большого, они напоминали матрешек. Большой попал в кадр с разинутым ртом, а у маленького были умилительно пухлые щеки. Элис знала, что это ее дети. И, судя по цвету их волос, ртам, глазам и тому, как сильно они оба были похожи на Рафаэля Джоффи, которого на неделе приводили к ней в кабинет – или уже не приводили, – она знала, кто спит на другой половине кровати.

Элис откинула одеяло и опустила ноги на пол. Необъятный ковер, на котором стояла кровать, наверняка стоил больше, чем трехмесячная аренда на Чивер-плейс. На ней были полосатые пижамные штаны и футболка с веселых стартов в Бельведере, судя по всему, уже не новая. Элис прижала к телу этот мягкий хлопковый защитный покров. «Ладно», – сказала она себе. Ладно. Она схватила телефон и на цыпочках зашагала к двери. Едва она коснулась дверной ручки, в туалете кто-то спустил воду, а следом за этим распахнулась дверь смежной комнаты. Элис невольно съежилась, точно ящерица или какая-нибудь мокрица, но не стала ни букашкой, ни невидимкой.

– Что ты делаешь? – На Томми была обтягивающая спортивная форма в темных пятнах пота, волосы влажные. Он выглядел почти так же, как и тогда в ее кабинете, только волосы стали чуть короче и лицо выглядело худее. Значит, сработало. Что-то сработало. Элис вспомнила, как в такси голова Томми лежала у нее на плече и что она шепнула ему на ухо. Может быть, в этом и есть секрет: нужно говорить людям, чего именно ты хочешь, прямо и честно, а потом просто отступать в сторону.

– Ничего. – Элис выпрямилась. – Мы здесь живем. Ты и я.

– Ага, от создателей «небо голубое» и «трава зеленая». Еще какие-нибудь шокирующие открытия?

– Мы живем тут постоянно, – ответила Элис.

– Ну, не постоянно, – сказал Томми, закатив глаза. – Ты только представь, какой был бы стыд. – Он явно шутил, но Элис передернуло от этой шутки. – Или это ты так намекаешь, что тебе за каким-то хреном понадобился еще один дом? Элис, сайт с недвижкой тебе не друг, нечего сидеть там по ночам. Одного загородного дома более чем достаточно. – Элис слушала и представила себе белый дом за оградой, гранитную дорожку. Кто-то стрижет газон. – Плюс еще дом родителей. Они же еще переделывают бассейн, дети будут в восторге.

Элис сто раз доводилось слышать такие разговоры. Она и в Бельведере-то выжила только благодаря тому, что научилась трансформировать свою зависть в чувство превосходства. Две трети всех учеников школы описывали себя как «средний класс», категорию, которая, насколько Элис знала, обычно не имела доступа к частным самолетам, домам на Карибах, коттеджам на Лонг-Айленде или круглосуточной помощи прислуги. Леонард как-то сказал ей, предельно серьезно, что он зарабатывал больше, чем все его друзья, но у них было меньше денег, чем у ее друзей, потому что его доход был, так сказать, их единственным волшебным горшком, а большинство бельведерских детей сидели на том, что успело подгрести под свой зад несколько поколений. Ньюйоркцы всегда были мастерами по части превращения своих ежедневных страданий (вроде таскания тяжелых сумок с продуктами или поездок на метро вместо автомобиля) в ценные преимущества, и Элис превосходно умела находить плюсы в том, что у нее нет родового гнезда в Гринвиче, или лошади, или «рэндж-ровера». А теперь, когда все это у нее, похоже, было – в придачу ко взмокшему Томми Джоффи в их общей спальне, – она просто не знала, что ей делать. Все фильмы про путешествия во времени заканчиваются одинаково: в «Из 13 в 30» Дженна Ринк выходит из дома в подвенечном платье; Билл и Тед сдают свой экзамен по истории; Марти Макфлай получает джип. Камера отдаляется, являя зрителю умиротворяющий крупный план, после чего он уходит в затемнение. В «Братьях времени» Скотт и Джефф в перерывах между миссиями ходили есть свою любимую пиццу. Никто из них не оставался стоять посреди комнаты в пижаме, пытаясь вспомнить свою жизнь.

Дверь в комнату распахнулась и смачно стукнула Элис.

– Ма-а‑ма-а‑чка-а‑а‑а! – К ее икрам прицепилось маленькое тело. Это было похоже на нападение чрезвычайно приветливого осьминога – просто двумя руками так не уцепишься. Элис показалось, что она вот-вот свалится, но, ухватившись за стену, все-таки смогла устоять. Ребенок держался как приколоченный. Элис осторожно опустила руку ему на макушку. Это мальчик или девочка? Она опустилась на колени, чтобы рассмотреть ребенка.

– Кто это тут? – сказала она. Это был мальчик, не тот, с которым она беседовала в школе, но очень похож. У него были такие же глаза – глаза Томми, только на маленьком лице – и густые, красивые волосы. Элис попыталась найти в лице мальчика хоть что-то свое, но не смогла. Это как лестно отозваться о чьем-то сходстве с ребенком и услышать в ответ: «Вообще-то он приемный».

– Кто же это такой? Напомни мне, как тебя зовут? Трактор? Или нет, ксилофон?

Мальчик захихикал.

– Это я, мамочка. Лео. – Он прижался к коленям Элис всем своим маленьким тельцем, тихонько увлекая ее на пол. Несмотря на то что она, судя по всему, произвела на свет двух людей, тело Элис было стройным и подтянутым, таким подтянутым, каким никогда не было. Она прикинула, сколько денег отдала за это личным тренерам, но потом решила, что лучше этого не знать.

– А, точно! – сказала Элис. – Лео. А как зовут твою сестру? Тросточка? Или Зимбабве? – Она чувствовала, как имя крутится у нее в голове, представляла, как буквы проплывают на свои места, точно фигурная лапша в супе. Это были ее дети, никаких сомнений. Ее и Томми. Элис стала матерью. Мамой. Мамочкой. Ее собственная мать в какой-то момент решила, что хочет зваться по имени, потому что настоящая мать всего одна – Гея, Мать Земля. Элис почувствовала, как кожа на шее вспыхнула и пошла пятнами от волнения.

Лео снова захихикал и прижал свои мягкие, влажные ладошки к щекам Элис.

– Какашка, – воскликнул мальчик. Он был такой симпатяга, как херувим с итальянских фресок, Элис нравилось чувствовать кожей его ладошки. Элис не знала, может ли она поговорить с Томми, но она могла поговорить с Лео. В этом она была хороша: опуститься на колени, почувствовать теплое дыхание маленького человека. Лео было примерно года четыре. Нет, точно четыре. Элис это знала. Это было сродни тому, как проснуться в гостиничном номере, не помня, где ты находишься или где находится туалет.

– Не правда, ее зовут не Какашка, – сказала Элис. Лео отцепился от нее и помчался в коридор, тараторя на ходу: «Какашка, Какашка!»

Томми стянул футболку, скомкал и отправил в корзину. На очереди шорты и трусы. Приятно было снова видеть его во взрослом теле, но Элис все равно отвернулась. Это было слишком уж интимно, слишком много обнаженки. Представьте, как кто-то стоит в свете торшера, а потом совершенно неизящно нагибается, чтобы стянуть с себя трусы – это была крайняя степень обнаженности. Секс предполагает близость в прямом смысле, а следовательно – ограниченный обзор. А здесь, стоя в другом конце комнаты, Элис могла разглядеть все. Она зажмурилась и сделала вид, что что-то прилипло к ресницам.

– Ты еще собираешься на пробежку? – спросил Томми. Элис услышала, как он вернулся в ванную, следом послышался шум воды в душе.

– Да, – ответила Элис. Она отчаянно хотела выбраться из этой комнаты и из этой квартиры, ей хотелось вернуться на Помандер. Ей хотелось позвонить отцу. – Ты не напомнишь мне, какие у нас планы на сегодня? У меня голова как в тумане.

– Ты знаешь, я думал, что мне удастся избежать этой проблемы, если я женюсь на ком-то помладше. Мне казалось, что деменция обычно начинается немного позже, – его голос мячиком отскакивал от выложенных плиткой стен.

– Ну прекрати, – сказала Элис. День рождения Томми был всего через неделю после ее. Она всегда об этом помнила, его день рождения всегда маячил на календаре рядом с ее собственным, как будто отмеченный невидимыми чернилами, которые видела только она. Значит, вот так они общаются друг с другом? Элис почувствовала, что как будто еще не вышла из подросткового режима, в котором она не могла прямо говорить о своих чувствах, а была способна лишь прикрываться сарказмом или притворным раздражением. Она глянула на экран телефона: тринадцатое октября. Вчера был ее день рождения. Временной канал выплюнул ее в то же самое время, в котором она туда попала, но в итоге ей удалось хотя бы частично вытолкнуть машину из колеи. Элис хотелось позвонить отцу, но ее одолевал страх. Ей хотелось позвонить Сэм, но ее одолевал страх. Но главным образом ей хотелось сделать и то и другое без свидетелей, потому что она не знала наверняка, как обстоят дела, и не считала себя достаточно хорошей актрисой, чтобы изобразить нужную реакцию. Если с отцом все в порядке, предполагается, что она об этом знает. Если он умер, она наверняка должна знать и об этом тоже. Но пока что Элис не знала ничего. Томми вышел из душа, обмотавшись полотенцем.

– Ну ладно-ладно. Сорок – это новые тридцать. – Он поднял руки вверх и слегка отклонился от нее. – Я пока присмотрю за Лео и Дороти, а ты перехватишь их после пробежки. Сондра придет в десять. Потом ты идешь навестить отца, а вечеринка начинается в семь. А так, делай что душа пожелает! – Томми поцеловал ее в щеку. Он вел себя так задорно, потому что это была ее именинная неделя. Внезапно это стало ясно, как божий день.

– Дороти, – повторила Элис. – Ясно.

В дальнем конце комнаты было окно, она подошла туда, чтобы взглянуть. Внизу, точно ковер, расстилался Центральный парк. Озеро, на которое Элис обычно не обращала особого внимания, потому что ей оно казалось приманкой для туристов, поблескивало прямо под окнами. Слева вдалеке виднелась высокая узкая башня. Одна из двух.

– Сан-Ремо. Охренеть, – пробормотала Элис. – А где твои родители? – Естественно, она должна была знать ответ, но Томми закатил глаза и продолжил какой-то неизвестный ей разговор.

– Можно подумать, они прибегут помогать с детьми ни свет ни заря. Если вообще соберутся, – ответил Томми. Он просто стоял там, совершенно голый, и вел беседу. На груди серебрились волосы, похожие на маленькие тугие пружинки, которые держат батарейки. Когда он повернулся к шкафу, Элис обратила внимание на то, что его зад слегка обвис – немилосердное зрелище, но утешительное. Значит, она не единственный живой человек, который стареет; значит, даже Томми Джоффи – теперь ее фамилия Джоффи? Нет. Нет-нет, она бы ни за что такого не допустила – не может этому сопротивляться. Когда Томми оделся и закрыл за собой дверь, Элис пустилась шарить по своим ящикам в поисках одежды. Леонард был прав – ее вела мышечная память. Элис знала, какие ящики надо открыть, по крайней мере, это знала какая-то часть ее сознания. Наскоро одевшись, она прошмыгнула в гостиную, крепко сжимая в руке телефон как оберег.

Не то чтобы Элис не хотела детей. Просто время всегда оказывалось неподходящим. Она сделала один аборт, когда впервые съехалась с парнем, за которого очень хотела в один прекрасный день выйти замуж. Он не хотел детей, во всяком случае, так он говорил, пока они не расстались, после чего сразу же побежал и завел ребенка с другой. Но у нее всегда был список имен, и в нем всегда было имя Дороти. До сорока лет Элис верила, что когда-нибудь у нее будут дети, пока в итоге не перестала. Это как раскачивать в воздухе мяч для боулинга. Есть люди, которые точно знают, какую траекторию выбрать, а есть такие, как она, которые никогда ничего конкретного не выбирают, а потом в один прекрасный день и вовсе забивают, а шар улетает в боковой желоб. Один актер из «Странной парочки» стал отцом в семьдесят девять. Мужикам вообще ни черта не приходится выбирать.

Квартира была гигантской. Коридор, в котором она оказалась, с одной стороны был уставлен книжными шкафами, а с другой – увешан семейными фотографиями в рамках. Голос Лео эхом доносился из другой комнаты, помимо него Элис различила и голос вездесущей британской свиньи – когда впервые встречаешь ребенка, важно понимать, на каком уровне парасоциальных отношений с мультяшными героями он находится. Элис шагала медленно, ее ноги в носках не издавали на деревянном полу ни единого звука. На большинстве снимков были дети: Лео в костюме охотника за привидениями с сестрой в образе Зефирного великана; дети в ванной, окруженные горными хребтами из пены, – но в центре стены висел снимок со свадьбы. Со свадьбы Элис и Томми Джоффи. Она подошла на шаг ближе и практически уткнулась носом в стекло. На фотографии она была в белом кружевном платье в пол, с рукавами-крылышками и огромным бантом под лифом – человек-подарок. Ее волосы исполняли нечто, чего за ними никогда не водилось, а именно каскадом спадали с одного плеча, как у моделей, рекламирующих купальники. Элис не совсем могла разобрать выражение своего лица: скорее слабоумное, чем радостное, пышущее накатившей волной то ли эндорфинов, то ли ужаса, – поди разбери. Были там и фотографии глубоко беременной Элис, придерживающей низ своего внушительного живота, как будто без поддержки тот тут же рухнет на землю. Элис дотронулась до своего небольшого животика, мягкого и податливого, как поднимающееся тесто.

– Мама! – раздался высокий голос из соседней комнаты. Элис прошла по коридору и сунула голову в открытую дверь. Комната – розовая, с кроватью под балдахином – была раза в три больше, чем комната Элис на Помандер-уок. Маленькая девочка сидела на ковре и распивала чай с плюшевым медведем едва ли не больше ее самой. Элис почувствовала, как ее всю захлестнуло чувство, которому она не могла дать название. Ей захотелось обхватить эту маленькую девочку руками, поднять в воздух и прижаться к ней всем телом. Ей хотелось сделать с Дороти то же самое, что с ней сделал Лео: обнять ее так крепко, чтобы они обе повалились на пол.

– Привет, Дороти, – сказала Элис. – Можно мне с вами?

Понимая ответственность своей задачи, Дороти торжественно кивнула и налила Элис чашку воображаемого чая. Элис протиснулась поближе и уселась между девочкой и медведем. С оглушительным грохотом в комнату ворвался Лео и бросился обнимать Элис со спины. За ним вошел Томми.

После того как ее друзья начали жениться и заводить детей, Элис задумалась о побочных сторонах этих решений: о квартире, полной игрушек, о том, каково это – всегда делить постель с одним и тем же человеком или всегда иметь рядом того, кто знает, как заполнять налоговую декларацию, о кормлении грудью, о том, что такое плацента и почему некоторые ее едят, о том, во что со временем превращается любовь; не считают ли люди родительство нудным занятием; не начинают ли ненавидеть своих супругов; смогла бы она преуспеть хоть в чем-то из этого? Поначалу все это казалось чем-то гипотетическим, вроде того как девочки иногда планируют свою будущую свадьбу, хотя знают, что после замужества их жизнь полностью изменится. Но чем старше становилась Элис и чем больше ее друзей через это проходили, тем больше эти радужные фантазии мрачнели. Брак строится на компромиссах, а родительство почти всегда – на жертвах, и, как все трудное и малопривлекательное, все это переносится куда легче, когда ты молод.

– Какой вкусный чай! Можно мне еще чашечку? – сказала Элис. Дороти кивнула и взяла ее чашку маленькими пухлыми пальчиками. – Сколько тебе лет, маленькая красотка?

– Какашке три года! – проорал Лео, прыгая по комнате, и тараном помчался на медведя. Это повергло маленькую Какашку в слезы. Она встала и завизжала, крепко стиснув кулаки.

– Тише, парень, – сказал Томми. – Иди сюда, маленькая. – Он сграбастал Дороти, отнес ее в качалку в углу комнаты и выудил откуда-то блеклую хлопковую ленту, к которой была прицеплена пустышка. Дороти взяла предмет обеими руками и довольно, чуть ли не восторженно, заткнула себе рот и замычала. «Иди на пробежку, – сказал Томми. – Я с ними побуду». Он уселся в кресло и взял с полки книжку. Лео по-пластунски прополз через всю комнату и положил голову ему на ногу. Элис понятия не имела, когда стала тем человеком, который бегает просто ради забавы, но все равно натянула кроссовки и вышла в мир.

Глава 37

Консьерж распахнул дверь и приткнулся рядом с двухметровым деревом в горшке – одним из двух, что обрамляли вход в дом. «Доброе утро, Элис», – поприветствовал он. Он был маленький, с круглым лицом, широкая грудь изгибалась колесом внутри двубортного фрака. Элис стало ужасно неловко оттого, что она не знает его имени, потому что она легко могла представить себе, сколько жильцов этого дома никогда не утруждаются его использовать, пока не придет время подписать рождественский конверт.

– Доброе! – ответила она и поспешила ворваться в предрассветную атмосферу Централ-Парк-Вест. В отличие от Бродвея и Коламбус-авеню, самых загруженных торговых участков в их районе, Централ-Парк-Вест всегда выглядел одинаково. Деревья тянулись за каменную ограду парка, как соседи, что пришли одолжить чашку сахара, некоторые склонялись пониже, чтобы укрыть своей тенью скамейки. Жилые дома, смотрящие на парк, были совсем непохожи на стеклянных уродцев, тычущих в небо где-то в мидтауне. Эти были из кирпича и известняка – крепкие и изящные. Год постройки мог быть любым за последние пятьдесят лет. Перед самыми роскошными домами стояли ящики с цветами, а у парадных дверей караулили консьержи, готовые в любую секунду остановить такси или помочь донести покупки. Элис достала из кармана телефон и нажала на имя отца. Что сказал Томми? Идешь навестить отца? Идешь встретиться с отцом? Он как-то упоминал больницу? Элис была почти уверена, что нет.

Гудки все шли и шли, а потом включился автоответчик Леонарда. Элис так давно его не слышала – за несколько недель до дня рождения звонить ему просто не было смысла. Если Леонард не мог взять телефон, который просто превратился в бесполезную коробочку из металла и пластика, то смысл звонить? Он попросил оставить сообщение и сказал, что перезвонит, как только сможет. Может, он был в душе? Может, он пошел завтракать в закусочную и оставил телефон дома. Элис всегда завидовала тому, как ее отец сумел сохранить отношения с телефоном где-то на уровне прошлого века: телефон бо́льшую часть времени оставался дома, а Леонард спокойно мог часами к нему даже не притрагиваться, в то время как Элис не могла оторваться от своего больше чем на десять минут. Элис не стала оставлять сообщение и повесила трубку, но затем передумала, еще раз набрала номер и, дождавшись гудка, сказала: «Привет, пап. Это Элис. Просто хотела услышать твой голос». Она стояла напротив Музея естественной истории, и какая-то ее часть полагала, что если она сейчас войдет туда и пойдет прямиком в зал с китом, то каким-то образом сможет увидеть, как они с отцом лежат у него под брюхом. Элис пустилась рысцой.

Пробежав несколько кварталов на север, она добралась до перекрестка, где находился Бельведер. Заглянув за угол, она с облегчением обнаружила, что улица пуста – никаких призраков ее прошлого или настоящего. Она побежала быстрее, мимо древней парочки стариков, прогуливающихся под ручку, мимо продавца хот-догов, готовящего свой лоток к предстоящему дню. Невозмутимость города придавала ей уверенности. Нью-Йорк способен справиться с любым личным кризисом, он в любом случае видал и похуже.

На углу Централ-Парк-Вест и Восемьдесят шестой загорелся красный, Элис, запыхавшись, согнулась и уперлась руками в колени. Рядом скакала на месте какая-то бегунья в наушниках. Элис не обратила на нее внимания, пока женщина не помахала рукой прямо у нее перед носом.

– Доброе утро, – сказала Элис.

– Ты прикинь. – Женщина задвигала ногами быстрее, как боец в суперлегком весе, и принялась боксировать в воздухе. – Ты говоришь, что у тебя день рождения, и та-да-да-да! У меня тоже день рождения! – Женщина зашлась истерическим смехом от своих же слов. – Шучу, у меня день рождения в другой день. С сорокалетием, дамочка!

Не успела Элис понять, что происходит, как на ней сомкнулись потные объятия незнакомки.

– Ого, спасибо… – пробормотала Элис. Когда женщина отстранилась, Элис всмотрелась в ее лицо. Бельведерская мамочка, та еще заноза в заднице. Как там ее – Мэри-Элизабет или Мэри-Кэтрин. У них учились двое мальчишек, одного из которых чуть было не выперли из детского сада, потому что он вечно кусался. Феликс и Гораций. Точно! Элис вспомнила их аккуратные стрижки и маньяческие замашки.

– Откуда ты узнала?

Мэри-Кэтрин-Элизабет помахала в воздухе телефоном.

– Ты же сама всю Инсту завалила фотографиями, алло. Видела фотку с твоими детишками и тортом, так мило. Мои все на безглютеновой диете, потому что от него они становятся… – Она закрыла глаза и покрутила пальцами у висков. – Но мы наконец-то нашли няню, новую, так что вечером с Итаном оба будем. После целого дня с детьми мне точно понадобится пара коктейлей. – Она состроила очередную гипертрофированную гримасу. – Ладненько, надо закрывать мили. Заботимся о себе! Увидимся! – С этими словами она пулей устремилась на другую сторону, в несколько размашистых прыжков преодолела переход и, свернув к югу, исчезла в парке.

Элис устраивала вечеринку в честь дня рождения. Снова. Она достала телефон, чтобы написать Сэм, но зацепилась взглядом за их скудную переписку. В основном сообщения от Элис в синих пузырях: Привет! Проверка связи. Может, поужинаем на той неделе? Как дела? Если что, по телеку идет марафон «Беверли-Хиллз». И нечастые ответы Сэм. Ужин ок, но на этой неделе завал! Ха-ха! Элис убрала телефон обратно в карман. Попробует попозже.

Еще шесть минут заняла пробежка до Помандер-уок. В переулке за ограждением было тихо, но это ненадолго. Элис открыла калитку и поспешила к дому отца. Ей не хотелось столкнуться с кем-нибудь из соседей, потому что она не знала ответов даже на самые простые вопросы. Даже вопрос «Как дела?» представлял собой экзистенциальное минное поле. Элис закрыла за собой дверь, и у ее ног тут же возникла Урсула. Элис нагнулась, взяла кошку на руки и прижала к груди.

– Привет. Мр-р‑р‑р, – промурлыкала она в черную шерсть Урсулы, тихонько, на случай если отец дома и еще спит. Свет нигде не горел, но уже начало светать, и она вполне могла сориентироваться. Она бы нашла дорогу даже вслепую. В конце коридора она потянулась к ручке двери отца, но замешкалась. Что она хотела там увидеть? Она хотела увидеть, как ее отец там спокойно спит? Или увидеть пустую постель? Вместо этого она взялась за ручку собственной спальни и распахнула дверь.

На полу лежал ковер. На вид старый и дорогой, возможно, турецкий. Не исключено, что он всегда был там, похороненный под грудами ее пожитков, но она не помнила, чтобы он хоть раз попадался ей на глаза. На месте, где должна была стоять ее кровать, красовался стол – большой, красивый, деревянный стол.

– Какого хрена, – пробормотала Элис. Урсула спрыгнула с ее рук и со стуком приземлилась на пол. Элис открыла свой шкаф и обнаружила там аккуратно развешанные вещи, стопки полотенец и постельного белья. Ничего из этого ей не принадлежало. – Какого хрена?

Элис попятилась из комнаты и остановилась у двери отцовой спальни. Тихонько постучала и приложила ухо к двери. Изнутри не доносилось ни звука, так что она постучала еще раз и повернула дверную ручку.

Кровать Леонарда была пуста и аккуратно заправлена, как всегда: сверху лежали четыре подушки, знакомый узорчатый плед туго натянут и подоткнут с обеих сторон. Элис закрыла дверь и пошла обратно по коридору. Урсула мяукнула, явно прося кормежки со всем доступным ей изяществом, и Элис, достав из шкафа свежую банку консервов, вывалила ее содержимое в миску, которая стояла на своем обычном месте – в маленьком подносике на полу.

Большинство предметов на кухне выглядели как прежде. Вот что значит десятилетиями жить в одном месте, как Леонард: если ты когда-то что-то купил – по прихоти или же тебе просто понадобилась табуретка, и ты купил первую попавшуюся в каком-нибудь древнем хозяйственном магазине, – то с этим тебе и жить. Леонарда никогда особо не заботил дизайн интерьера или вообще какой бы то ни было дизайн. Но все же в кухне что-то изменилось, и Элис потребовалась пара минут, чтобы присмотреться и понять, что именно.

Нигде не было пепельниц.

Элис глянула на стол – ничего. Глянула на кухонную столешницу. В доме пахло лавандой и мылом. Она повернулась и взялась за ручку холодильника, но остановилась – на дверце висела ее фотография, прицепленная магнитом, который был у Леонарда, сколько она себя помнила: круглый логотип «НАСА», который они вместе купили в музее, когда она была маленькой.

Фотография была больше похожа на открытку: профессиональный кадр, отпечатанный на плотном картоне. Поверх фотографии шла надпись крупными золотыми буквами: «С Новым годом!» На фотографии Элис держала на коленях Дороти и Лео, последний стискивал в толстых маленьких пальцах игрушечный грузовик. Томми стоял позади, обхватив Элис за плечи, как плохой массажист.

Скрипнула входная дверь, и Элис подпрыгнула.

– Папа, – воскликнула она и обернулась. Сердце заколотилось как безумное.

– Э‑э, нет, – ответил детский голос. Худенькая девочка в голубых джинсах и необъятной толстовке помахала ей с порога. – Я Келли, ваша соседка. Я присматриваю за кошкой, пока Леонард, то есть ваш папа, в больнице.

– Точно. – Элис сглотнула. – Привет, Келли, спасибо за помощь. Я только что покормила Урсулу, но, я думаю, она точно не откажется, чтобы ты немножко с ней посидела и погладила.

– Ладно, – ответила Келли, не двигаясь с места.

Элис протянула руку к фотографии и закрыла свое лицо указательным пальцем. «Да, спасибо», – пробормотала она и выскользнула из дома. Время для посещений начинается с одиннадцати, так что она не сможет поехать прямиком в больницу. Элис бросила взгляд на ключи у себя в руке и зашагала в сторону Сан-Ремо. Думать о нем как о доме у нее пока еще не получалось.

Глава 38

Дети встретили ее громкими визгами. «Мило», – подумалось Элис, приветственная делегация. Она так много размышляла об отрицательных сторонах родительства – бессонных ночах, бесконечных подгузниках, пожизненном обязательстве любить и поддерживать, но никогда особенно не задумывалась о преимуществах.

– Я быстренько в душ и вернусь! – крикнула Элис. Она всегда жила одна, и сейчас ей пришло на ум, что ее наслаждение тишиной, покоем и полной свободой всегда было приправлено легким чувством одиночества. Зайдя в ванную, она закрыла дверь, не готовая к полной голозадой откровенности, которую Томми воспринимал как нечто обыденное, и попробовала набрать Сэм, но, когда та не взяла трубку, решила не оставлять сообщение, а написала эсэмэску: «Очень хочу с тобой поговорить, позвони, как сможешь, пожалуйста».

В теле Элис произошла пара изменений. Ее соски были темнее и больше, причем в разной степени. Мягкий живот ближе к лобку слегка выпирал, кожа пестрела серебристыми точками и черточками, похожими на азбуку Морзе, из которых складывалось сообщение: «Мать двоих детей». Это напоминало игру или головоломку «Найди десять отличий» на последней странице журнала. Ее волосы были короче, и Элис была уверена, что такая прическа стоила куда дороже, чем она когда-либо платила в парикмахерской. Цвет такой же, какой был у нее в детстве в летнюю пору: светлый, с чуть выгоревшими прядями, – вот только на дворе был октябрь, а блондинкой она не была уже лет двадцать. Подборка шампуней оказалась весьма экстравагантной, Элис точно знала, что гигантский пузырек геля для душа стоит пятьдесят баксов. Она так и не узнала, чем зарабатывает Томми. Часть ее знала, конечно, но не та часть, которая сейчас была у руля. У нее было так много вопросов к отцу. Действительно ли он бросил курить только потому, что она его попросила? Что случилось с другой ее жизнью, которая была до всего этого? Она еще существовала где-то, только без нее, или же она обнулила вместе с собой весь мир? Какая-то очень уж большая ответственность для нее одной. Он ведь улыбался, когда объяснял ей, как все устроено?

Чистая, сухая и одетая Элис вышла в гостиную и обнаружила, что дети корпят над чем-то за кухонным столом в компании какой-то незнакомой женщины, наверное, той самой Сондры. Но разумеется, единственной незнакомкой в этом доме была она сама.

– Мама, смотри! Сондра мне помогла! – воскликнул Лео. Он стащил что-то со стола и устремился к ней. Это оказался сложенный лист цветного картона, с нарисованным восковыми мелками угловатым сердцем, а внутри большими буквами красовалось имя «ЛЕО».

– Спасибо, – сказала Элис и поцеловала мальчика в макушку. – Как чудесно.

Во многих уголках мира существуют договорные браки, когда люди входят в комнату незнакомцами, а выходят семьей и каждый день учатся любить друг друга. Элис казалось, будто она оказалась на съемках какого-то сериала: не «Братьев времени», а скорее какого-то ситкома – «Малкольм в центре внимания» или «Розанна», из тех, где все действие вращается вокруг дивана, а камера стоит там, где по идее должен стоять телевизор. Казалось, что все это происходит понарошку, но Элис хотела дать этой жизни шанс. Она взяла карандаш и принялась рисовать.

Глава 39

Больница выглядела в точности так же, как помнилось Элис: череда белых и стеклянных корпусов, жмущихся на верхнем кончике Манхэттена, подпираемые Гудзоном. Огромный баннер, растянутый поперек Форт-Вашингтон-авеню, возвещал о том, что больница занимает одиннадцатую строчку в рейтинге по стране, что явно отдавало каким-то неловким хвастовством. Врачи и медсестры в халатах стояли в очереди перед фургончиками с едой, с профессиональной невозмутимостью игнорируя машины скорой помощи, привозящие и увозящие больных и умирающих. Привычная картина успокаивала. Элис снова вспомнила слова отца о том, что жизнь достаточно вязкая штука. Ее отец не умер. Ее отец был жив и находился здесь, там, где она его оставила.

Зайдя внутрь, Элис встала в очередь, чтобы записаться в журнал посещений. Мужчин за стойкой она тоже узнала: Лондон и Крис, как обычно, улыбались и болтали с посетителями, выдавая им бейджики. Когда подошла ее очередь, Элис встала напротив Лондона и улыбнулась ему.

– Здрасьте-здрасьте, именинница. – Лондон шутливо отбросил на спину невидимые локоны. – Ну что за красотка!

В лобби было свежо и просторно. С одной стороны приютился «Старбакс», а с другой – сувенирная лавка, торгующая дешевыми плюшевыми медведями и шоколадками. Вместе они генерировали столько шума, что разобрать чью-то речь можно было, только если хорошенько прислушаться.

– Как вы узнали? – спросила Элис.

Лондон помахал ей ее же водительским удостоверением.

– А вообще-то я экстрасенс.

– Точно, – сконфузилась Элис. – Вчера же был.

– Можете подниматься, – сказал Лондон. – Помните, куда? Номер палаты на бейджике, – добавил он и сунул в окошко ее права вместе с карточкой.

* * *

В каком-то смысле больница не сильно отличалась от Сан-Ремо: там тоже была куча лифтовых площадок и дверей без табличек, куда простым смертным входить не полагалось. Люди вокруг всячески старались избегать зрительного контакта. Элис зашла в пустой лифт, поднялась на пятый этаж и прошла по коридору через двойные двери, а потом еще через одни, мимо зоны отдыха с видом на реку и крутые серые склоны Нью-Джерси, подступающие к мосту Джорджа Вашингтона. Коридоры с расставленными на каждом углу санитайзерами казались абсолютно стерильными, но все же не настолько, насколько можно было ожидать. На плинтусах лежали свалявшиеся хлопья пыли, кто-то периодически кашлял прямо в общий воздух. Элис пробрал холодок, вынудив ее запахнуть куртку. Она была близко.

Это казалось несправедливым. По возвращении назад, то есть по возвращении вперед, все должно было быть равномерно. Элис предполагала – это осознание пришло к ней, когда она свернула в последний коридор, – что раз ее полуподвальная квартирка превратилась в солнечные апартаменты с парой чудных детишек и няней, эта сторона ее жизни тоже окажется другой. Она предполагала, что если уж она все исправила, то исправила. Разумеется, в конце концов все умирают, в какой-то неопределенный момент в будущем. Люди должны умирать, когда их близкие могут смиренно склонить головы, оплакать их и сказать: «Что ж, время пришло». Если Элис не удалось отменить или исправить время, то что она тогда сделала? Все, чего она достигла с шестнадцати и до сегодняшнего дня, изменилось, так почему бы не измениться и этому? Элис подошла к скрытой за шторкой палате отца. На стене рядом висела белая маркерная доска, на которой было написано его имя, имена врачей и медсестер в смене и список назначений. Телевизор был включен, Элис заметила на экране субтитры. Шел прогноз погоды: «…теплее, чем обычно, сегодня воздух прогреется до +18, а завтра до +21. Посмотрим, продержится ли такая погода до Хэллоуина». Элис взялась за шторку и отдернула ее.

Леонард лежал в кровати. Никаких трубок в носу, никаких капельниц, не считая катетера, свисающего с предплечья, как жухлая морковная ботва. Больничную сорочку прикрывал фланелевый халат, наброшенный на его худое тело подобно пледу. В палате, как обычно, было холодно. Глаза Леонарда были закрыты, но рот чуть приоткрыт, и Элис слышала, как из его пересохших губ вырывается дыхание.

Как правило, в больничные палаты частенько заглядывали люди – это была одна из тех вещей, которые делали пребывание там выносимым. Нескончаемое шествие врачей, медсестер, профильных специалистов и санитаров, приносящих чистые простыни. И тут в дело всегда вступает принятая вежливость, завязывается какой-то отвлеченный разговор. Всегда есть чье имя запомнить, всегда есть с кем поздороваться. Вот и сейчас в палате у окна оказалась женщина. Элис подумалось, как это здорово, что женщина смогла улучить момент, чтобы взглянуть на Гудзон перед тем как продолжить менять капельницы, или разносить обеды, или проверять жизненные показатели, или выбрасывать мусор, или чем она здесь занималась. Стоило Элис шагнуть к кровати отца, как женщина повернулась и одарила ее улыбкой.

– Элис, – сказала она и, протянув руки ей навстречу, поманила ее ладонями, точно маленькими бледными клешнями. Элис покорно протянула свои и позволила женщине взять ее за руки, но та на этом не остановилась: она подтянула Элис к себе, пока их тела не прижались друг к дружке в крепких объятиях. Она была приземистой и очаровательно сбитой, точно снеговичок с копной седеющих кудрей.

– Здрасьте, – сказала Элис. – А вы врач?

Эта женщина выглядела как любой нормальный врач с Верхнего Ист-Сайда, которого доводилось встречать Элис, или как школьная директриса – и та и другая профессия требовала от человека одновременно душевности и твердой руки. В ее лице было что-то знакомое, но Элис не понимала, в каких декорациях могла видеть ее прежде. Может, в отделе сыров в магазине деликатесов на Восьмидесятой? Или в очереди за попкорном в подземном кинотеатре «Линкольн Плаза»? Она выглядела как чья-то мать. Элис тут же одолел мимолетный страх, что эта женщина – ее мать, но это было просто невозможно.

Женщина рассмеялась.

– Ха-ха, да, я тот еще врач. Хотя крови я не боюсь, сама знаешь. – Она освободила Элис и уселась на единственный в палате стул.

– Как он сегодня? – спросила Элис.

– Нормально, – ответила женщина и, запустив руку в большую сумку, стоявшую у ее ног, достала оттуда вязание. – В целом, так же, как и вчера.

Элис повернулась обратно к отцу. В флуорисцентном свете ламп тот выглядел бледно и желтушно, а щетина на щеках уже начинала походить на настоящую бороду. Элис дотронулась до его руки.

– Привет, пап, – тихо сказала она.

– Как отметила день рождения? Дети для тебя что-нибудь смастерили? – спросила женщина.

– Да нормально, – ответила Элис. Она почувствовала укол в спину и, обернувшись, увидела, что женщина протягивает ей конверт.

– Твой отец написал тебе что-то. Думаю, это открытка. – На чистом белом конверте ужасно кривым почерком Леонарда было написано имя Элис. Она осторожно взяла его обеими руками.

– Когда он это написал?

– Не знаю. Он дал мне его где-то с месяц назад. Чтобы я передала тебе. Сегодня. – Женщина зажмурилась. – Ах, Элис. – Ее руки снова обхватили Элис за талию. – Он очень хотел быть с тобой в твой день рождения.

– И он со мной, – ответила Элис и высвободилась, несмотря на сопротивление.

– Дам вам побыть вдвоем. Принести тебе что-нибудь из кофейни? Отсыревший зеленый сэндвич? – У нее были добрые глаза. Элис покачала головой. Женщина достала из сумки кошелек, вынула оттуда двадцатку и убрала кошелек обратно. – Я быстро.

Как только она вышла, Элис тут же достала из конверта открытку от отца. Его почерк скорее напоминал иероглифы, но она смогла разобрать, что там было написано: «Добро пожаловать назад, Эл. Ты ко всему привыкнешь. Еще раз с днем рождения. Люблю. Папа». Это было не то, что она хотела там прочесть. Она рассчитывала на «Сюрприз! Я просто лежу и разыгрываю тебя!» Или «Под кроватью спрятан ключ. Найди его и сможешь меня завести, как игрушку». Элис сунула открытку обратно в конверт и затолкала его в задний карман.

– Ну давай, пап, мог бы и помочь немного, – пробормотала она отцу.

Элис запустила руку в сумку любительницы объятий и достала ее кошелек. Имя на водительском удостоверении – Дебора Финк, фотография десятилетней давности, и, судя по ней, тогда Дебора была стройнее, а ее еще темные кудри доходили ей до плеч. Адрес – Западная Восемьдесят девятая улица, всего на пару кварталов южнее Помандера. Вполне возможно, Элис тысячу раз проходила мимо нее на улице или даже сидела рядом с ней в сто четвертом автобусе, идущем по Бродвею.

* * *

Постучавшись, в палату заглянула врач. Элис застыла на месте, как пойманный с поличным магазинный вор. Врачом оказалась высокая темнокожая женщина со стетоскопом, к которому была прицеплена маленькая игрушечная коала, отчего ее легко можно было спутать с педиатром. Людям куда больше нравились бы врачи, будь они все похожи на педиатров. Элис представила коробку с наклейками и маленькими игрушками – призами за стойко перенесенные сложные или неприятные процедуры.

– Ой, здравствуйте, – бросила Элис и принялась заталкивать кошелек обратно в сумку Деборы, уколовшись в процессе вязальной спицей. – Блин! Ничего, я в порядке. – Она вынула руку из сумки и пожала свежеобработанную антисептиком ладонь врача.

– Меня зовут доктор Харрис, я сегодня делаю обход. Вы дочка Леонарда? – спросила доктор Харрис, выдавив на руку еще антисептика из висящего на стене диспенсера и потирая ладони.

Элис кивнула.

Врач прошла в палату. Удивительно было наблюдать, насколько уверенно некоторые люди чувствуют себя рядом с болезнью, рядом с телами, которые выходят из строя и перестают выполнять свои функции. Но ведь выходить из строя – это, в конце концов, тоже их функция. Это Элис не может этого принять и пытается плыть против течения.

– Вчера я разговаривала с вашей мачехой и еще побеседую с ней сегодня. Пока что состояние вашего отца стабильно, но я хотела бы, чтобы с вами пообщались врачи из паллиативного отделения и рассказали, чего стоит ждать и как сделать так, чтобы он чувствовал себя комфортно. Думаю, что скоро встанет вопрос о переводе его в хоспис. – Доктор Харрис прервалась. – Вы в порядке?

Элис была не в порядке.

– Конечно, – ответила она. – Просто… сами понимаете.

– Понимаю. – Доктор Харрис перевела взгляд на Леонарда. – Он очень упорно боролся. Ваш отец сильный мужчина.

– Спасибо, – сказала Элис. Доктор Харрис сдержанно улыбнулась и ушла, задержавшись снаружи, чтобы написать что-то на доске.

– Прости, что не сказала тебе, – обратилась к отцу Элис. – Твоя догадка мне понравилась больше. Что мы старимся красиво и с достоинством и живем на Помандере. – Она понизила голос. – Я замужем. У меня двое детей. Я не знаю, есть ли у меня работа. Как мне узнать, есть ли у меня работа? Я не знаю, как это работает, пап. Нужно было задавать больше вопросов.

Леонард издал какой-то звук – не то от боли, не то от дискомфорта, не то просто во сне. Элис наклонилась к нему и положила руки на его ладони. «Пап, ты меня слышишь? Прости, что не рассказала тебе. Но я здесь. Я вернулась. Это я, пап. – Язык Леонарда зашевелился во рту, как у попугая. – Я была там, а теперь я тут, и теперь все по-другому, и я не знаю, что тут вообще, блин, происходит». Кое-что все-таки не изменилось – она все так же словно пыталась докричаться до отца с края огромной пропасти. Слов никто не услышит, а то, что нужно сказать, лучше было бы сказать раньше. Она была не из тех, кто сидит у смертного одра некогда близкого человека в ожидании покаяния, тайного кода к сейфу, полному любви и нежности. Элис с отцом всегда были такими чудесными друзьями. Она знала, что это удача, большая удача, когда характеры членов семьи дополняют друг друга. В мире столько людей, которые всю жизнь жаждут быть понятыми. А Элис всего лишь хотела еще немного времени.

Раздался свистящий звук, похожий на тот, с которым отдергивают шторку для душа, – вернулась Дебора с пакетиком чипсов под мышкой, сникерсом и двумя стаканчиками кофе.

– Вот тебе на выбор, – сказала она.

Элис вытерла глаза и взяла кофе из ее левой руки.

– Мэм… – пробормотала она.

Дебора махнула освободившейся рукой, и чипсы тут же оказались на полу. Они обе одновременно наклонились, но столкнулись в узком проходе у кровати Леонарда.

– Ну что ты, милая, – сказала Дебора. – Я же просто твоя Дебби.

– Я всегда хотела, чтобы он нашел себе кого-нибудь, – сказала Элис. – Правда хотела.

– Я знаю, – ответила Дебора. Дебби. Ее мачеха Дебби, которая называла ее «милая». – Он бы ни за что не позвал меня на свидание, если бы не ты.

– А можно мне тоже сникерс?

– Насколько я знаю, сейчас все еще твой день рождения, лапочка. Хоть все бери. – Дебби подвинулась вперед, пока носки их ботинок не соприкоснулись, и потянулась поцеловать Элис в лоб. От нее пахло теплым молоком, дешевым кофе и жасминовыми духами. Элис вспомнила все статьи, книги и глупые заметки о женщинах, которые берут от жизни все, которые когда-то читала, и о том, что сама попытка подсчитать, сколько всего кто-то пытается впихнуть в свою жизнь, ужасно обесценивает весь процесс. Сама она никогда даже не задумывалась о том, что могла бы иметь, или о том, чего не могла.

– Давай, – ответила Элис.

Глава 40

Томми сказал, что вечеринка будет неформальная, но затем добавил, что официанты приедут в четыре, чтобы к шести успеть все подготовить, а бармен придет в пять, но алкоголь уже привезли, и к тому моменту, когда к ним домой начали прибывать люди в накрахмаленных рубашках и черных жилетах, Элис уже понимала, что у них с Томми разные представления о слове «неформальный». Элис вспомнила кое-что: она сама хотела вечеринку. Она всегда хотела вечеринку, но в итоге не получала от нее никакого удовольствия.

Гардеробная у нее была невероятная: не как у Шер Хоровитц в «Бестолковых», конечно, где вешалки ездили на электрическом приводе, но около того. Помимо винтажных платьев, многие из которых Элис узнала, и стопки голубых джинсов, огромная комната была переполнена качественными, дорогими дизайнерскими шмотками, которые она ни за что не смогла бы позволить на бельведерскую зарплату. «Ну ладно», – подумала Элис. Вот это уже больше похоже на правду: это уже крутая часть путешествий во времени, этот эпизод она знает. Элис обшарила все вешалки, точно участница «Гонки по супермаркету». Вернулась в спальню и уселась на кровать напротив двери. Ей стало интересно, кто придет на вечеринку. – Элис открыла почту и начала листать список имейлов. В основном всякий мусор, как обычно. Она забила в поиске «Бельведер», и ей выпало порядка тысячи писем: бланки согласия на прививки, благотворительные сборы, обсуждения подарков учителям.

– Охренеть, я прямо мамочка, – пробормотала Элис. И не просто мамочка, а бельведерская мамочка. Родители там бывали разных категорий, но самих категорий было не то чтобы море, скорее лужица. Леонард в своих футболках и гигантских кроссовках никогда не вписывался в картину, как единственный кривой палец, но при этом у него было достаточно денег, чтобы его просто не принимали в тусовку, вместо того чтобы смотреть на него сверху вниз. У Элис было много друзей из Бельведера, которые устраивали туда своих детей: Мелинда так делала, да и в целом большинство сотрудников, у которых были дети. Внушительная скидка на обучение была очень весомой привилегией, хотя, по словам некоторых приятелей Элис, за последние годы ее внушительность ощутимо усохла. Вот такие родители ей нравились. А другие, те, которых они с Эмили называли «родители полного тарифа», – не особенно.

Но она знала, как они выглядят. Элис достала из гардеробной несколько платьев: струящихся, обтягивающих, расшитых бисером и даже одно с перьями – и разложила их все на кровати. Как наряжать куклу, только по-настоящему. По крайней мере, в этой версии ее настоящего.

В комнату приковыляла Дороти и тут же устремила перепачканную джемом руку к бежевому наряду, которое прекрасно подошло бы какой-нибудь очень богатой монашке.

– Привет, Дороти, – сказала Элис. – Тебе вот это нравится?

Дороти облизала ладошку и потрясла головой.

– Мне нравится розовое.

Не поспоришь, розовое платье было что надо. У него был высокий ворот с оборками, как у Энди Уолш в «Девушке в розовом», а подол доходил до середины бедра и там взрывался облаком из перьев, которых хватило бы на десяток страусов.

– А тебе не кажется, что это перебор? – спросила Элис. Дороти рьяно затрясла головой.

– Оно как фламинго. – Дороти, похоже, была очень непосредственной девочкой. Элис была уверена, что она бы очень сильно любила ее, будь она ее матерью. Сумей она вспомнить, что она ее мать. Элис чувствовала, как что-то – любовь или, может, нежность – наполняет комнату, точно невидимое облако. Она не совсем так представляла себе материнство, но что она вообще о нем знала? Собственную мать она живьем почти не видела – три-четыре воспоминания, только и всего. Бо́льшая часть их общения проходила на расстоянии и уже после того, как Серена ушла. Люди постоянно рассказывали Элис, как невыносимо тяжело для матери потерять опеку над ребенком, другое дело, если мать идет на это добровольно. Материнство сродни катанию на лыжах или умению соорудить красивый ужин из того, что есть под рукой, – этому, конечно, можно научиться, но легче всего это дается тем, кто видел, как это делают другие, причем с раннего детства.

Дороти позвала Сондра, и девочка послушно потопала на кухню, где детей уже ждал ужин. Элис снова заглянула в телефон. Она пыталась позвонить Сэм, но та так и не ответила. Мать оставила сообщение. Хоть какая-то часть ее жизни осталась неизменной. Человек шесть прислали эсэмэски с поздравлениями с прошедшим, но ни одно имя ни о чем ей не говорило. Элис, оказывается, популярна.

Вошел Томми и закрыл за собой дверь. Он опять был весь потный и в спортивках. Похоже, версия «женаты и с детьми» для богачей предполагает, что родители только и делают, что по очереди занимаются спортом и ходят в душ. Элис вспомнила, как они с Томми занимались сексом, и подумала, насколько далеко в прошлом для него осталась эта ночь.

– Эй, помнишь, как мы трахались тогда, на мой день рождения, когда мне было шестнадцать?

– Ага, – ответил Томми. – Ты вызвала сантехника еще раз? У меня в кабинете так и течет, похоже, что откуда-то сверху.

– Конечно, – сказала Элис. Она стояла в белье, очень красивом белье, между прочим; в таком, которое упаковывают в коробочку с папиросной бумагой и которое нужно непременно стирать вручную. Элис привыкла покупать трусы пачками по три штуки и носить их до упора, пока их непригодность не начинала явно бросаться в глаза, тогда она их выкидывала и покупала еще. Она провела рукой по кружевному лифчику.

– Красивое?

– Да, я видел выписку с кредитки. – Томми резво стащил футболку. – Как отец? Видела Дебби?

– Видела. Она прелесть. Папа не разговаривает, но он издавал какие-то звуки. Мне кажется, он знал, что я была там. Точно знал, – сказала Элис, хотя и не была особенно в этом уверена. Что из всего этого было точно? Что было взаправду? Она стояла рядом с отцом, она дотронулась до его руки. Ни в одной из книг по проживанию утраты, которые она покупала, но почти не открывала, такого сценария не было. Хотя, возможно, она просто не вчиталась. Может, там были какие-то секретные главы, написанные как раз для таких, как она, вроде Справочника в «Битлджусе»: «Тебе не нужно ничего знать до тех пор, пока не станет нужно». Элис присела на кровать и посмотрела на шаткую стопку книг на прикроватной тумбочке. Брене Браун, Шерил Стрэйд, Элизабет Гилберт. Если книга понравилась Опре, Элис, очевидно, ее покупала. Ей не попалось ни одной незнакомой. Томми ушел в ванную, и Элис услышала, как вода захлестала по плитке. В тумбочке был небольшой ящичек. Элис открыла его, положила туда письмо отца и тихо закрыла. Из гостиной орала «Улица Сезам». Сегодня буква «Л». Дети Элис восторженно завизжали.

* * *

Сондра быстренько протащила детей между гостями, чтобы те поздоровались и продемонстрировали умилительные реверансы. Элис захотелось пойти за ними в детскую и свернуться под одеялом, прижав к себе их маленькие теплые тела, но вместо этого ей пришлось напялить платье-фламинго, потому что это была ее вечеринка и она не могла просто уйти. Сэм так и не перезвонила, Элис начала тревожиться. Леонард говорил, что это как желоб, трамплин, горка, и вот где она в итоге очутилась. То, что она сделала, те решения, которые приняла, привели ее сюда. Элис пыталась составить в уме список всего, что успело произойти. Очевидно, свадьба и рождение детей. Но она все равно училась в художественной школе – ее работы украшали стены в квартире, и ей нравились те же самые вещи. Холодильник был забит контейнерами с агволемоно с рынка «Фэйруэй», халами и копченым лососем из «Мюррейз», на полке стояли ее любимые книги, в тех же изданиях, что у нее и были. Элис улыбалась всем гостям, чувствуя себя каким-то праздничным склеротиком. Если никто не будет задавать ей прямых, осмысленных вопросов, она справится. Побывав на множестве подобных вечеринок в домах бельведерских родителей, Элис рассчитывала продержаться на разговорах о вкусовых качествах закусок и уточняющих вопросах, которые можно задать, если кто-то обмолвится о том, что делает ремонт.

Квартиру стремительно заполняли люди: куртки и пальто развешивались на длинную металлическую стойку в просторной прихожей, официанты кружили по гостиной, разнося закуски. В гостиной было полно со вкусом одетых гостей, а из скрытых динамиков, к которым у Элис не было доступа, играла ее любимая музыка. Самые сливки собрались в тесный кружок – не больше человек, чем поместилось бы на парусную яхту. Собственно, как всегда.

Элис наблюдала, как Томми лавирует среди гостей. Он был хорошим хозяином. Он мог положить руку женщине на спину или на плечо, и этот жест не выглядел ни пошлым, ни снисходительным. Скорее дружелюбным, хоть и безличным, такого можно ждать от коллеги на работе. Элис перехватила его взгляд с противоположного конца комнаты, и Томми состроил ей глазки. Этого она хотела? Она думала об этом, хоть и не собиралась себе в этом признаваться. Она бывала на подобных вечеринках и видела, как богатые хозяева проплывают мимо гостей, излучая уверенность, закаленную на теннисных кортах и горнолыжных склонах, как в каждом их движении сквозит щедрость, потому что им есть что отдавать. Элис глазела на такие пары, сплетничала о них, высмеивала, но в том, как Томми смотрел на нее, не было ничего смешного, и в том, как она себя чувствовала, – тоже. Она чувствовала, что из путешествия во времени попала в какую-то сказку – родственные, в общем-то, вещи, – причем в ту часть сказки, где на принцессу накладывают заклятье и она должна всеми силами постараться не уснуть. Элис представила себе, как просто ей будет влиться во все это.

– Очень милая вечеринка, – сказала Элис одному из официантов и взяла с подноса бокал с шампанским. – Спасибо. – Официант кивнул и направился к следующему гостю.

В дверях возникла утренняя бегунья. Она сразу заприметила Элис и, стряхнув с себя пальто, начала проталкиваться через гостей. Элис выбрала себе место у окна перед книжным шкафом, где ее сложнее будет достать: нужно как-то обойти диван, и, если выбрать неверную траекторию, придется протискиваться между чьими-то коленями и кофейным столиком, а потом постараться обогнуть приставной столик и не сбить при этом лампу.

Мэри-Кэтрин-Элизабет оказалась обладательницей превосходных подколенных сухожилий, которые позволяли ей перешагнуть через что угодно. Она с легкостью пересекла всю комнату, умудрившись прихватить по пути крохотный хот-дог с лобстером. Элис проследила, как Мэри-Кэтрин-Элизабет целиком уложила его в рот, растянув губы во всю ширь, чтобы не смазать помаду.

– Прошу прощения, – сказала Элис, когда Мэри-Кэтрин-Элизабет подобралась достаточно близко. Та, все еще жуя, подняла вверх палец, прося Элис подождать, но Элис в этот момент уже обогнула диван и пробиралась через частокол ног, щекоча всем лодыжки перьями на платье.

В ванную выстроилась небольшая очередь. Элис улыбалась всем женщинам, которые улыбались ей, то есть каждой. Мужчины сбились в плотный сгусток в прихожей. Все были одеты примерно в одинаковые рубашки: половина с заправленными, половина навыпуск. Папаши в рубашках навыпуск были самые отбитые. Финансистов и банкиров среди них не было, но были юристы и те, у кого в семьях было достаточно накопленного капитала, чтобы им вообще не нужно было работать. Последняя группа, в свою очередь, делилась на документалистов, снимавших фильмы о торговле людьми, и алчных, жадных до власти любителей кокаина, которые из кожи вон лезли, чтобы их папочки ими гордились. Элис удостоилась пары кивков и одного взмаха руки. Казалось, что они жаждут завести с ней беседу не больше, чем она с ними. Томми стоял у бара в небольшой компании мужчин и сжимал чье-то плечо. Так вот как это работает? Парочки просто переглядываются друг с другом с разных концов квартиры, а потом, может быть, занимаются сексом, зная, что оба наверняка успели испытать мимолетный интерес к кому-то, с кем разговаривали в течение вечера. Элис глянула на телефон. Ей страшно хотелось, чтобы Сэм перезвонила. Она собиралась прийти? Спрашивать об этом у Томми было слишком неловко.

Элис врезалась в одну из официанток, едва не отправив на ковер полный поднос крошечных кишей.

– Простите, – воскликнула она и тут же удивленно добавила: – Эмили?

Эмили выпрямилась и залилась краской.

– Нет, это вы простите, я сама виновата.

– Нет, это я на тебя налетела. Что ты здесь делаешь? – Они обе вжались в стену, чтобы пропустить других официантов.

– Не ожидала, что вы вспомните мое имя. Э‑э‑э… Вот это да. Ну, это просто подработка, а так я все еще в Бельведере. – Щеки Эмили полыхали.

– Точно, – ответила Элис. – Как-то по-дурацки вышло. Я просто очень рада тебя видеть. Как Мелинда поживает?

Эмили втянула подбородок.

– Мелинда? Ну, хорошо, наверное. Она уже где-то года два как на пенсии. Я помню, когда вы приходили с Дороти, с вами беседовала Патриша.

– Точно, – подхватила Элис. – Вылетело из головы. А ты сама как? Как с Рэем? – Элис чувствовала, что ее несет. Очевидно, что в этой жизни, в этой временной шкале, в этой реальности она попросту не может ничего знать о личной жизни Эмили. Она и ее саму-то не должна знать. Но вместе с тем ей отчаянно хотелось нормально с кем-нибудь поговорить.

Краснеть Эмили было уже некуда, оставалось только самовоспламениться.

– У меня все отлично. Э‑э‑м, у Рэя тоже. А мы что, когда-то о нем говорили? Хотя, неважно, мне нужно отнести эти киши вашим гостям. – Эмили скользнула спиной по стене, чтобы обогнуть Элис, и той пришлось подвинуться, чтобы не задеть большой серебристый поднос. Из невидимых колонок заиграли Talking Heads: «Это не мой прекрасный дом, это не моя красотка-жена»[21]. Дверь в ванную наконец открылась, и из нее появилась Сэм.

У Элис словно гора упала с плеч. Она бросилась обнять Сэм, но ей помешал внушительный бугор размером с надувной мяч. Элис опустила взгляд на живот Сэм.

– Ой, прости! – сказала она.

Сэм закатила глаза.

– Не делай такое лицо, – сказала она. – Это было запланировано.

Элис схватила Сэм за руку и потащила по коридору в спальню, оставляя за собой дорожку из розовых страусиных перьев.

Глава 41

Сэм, не дожидаясь особого приглашения, уселась на кровать и скинула обувь.

– У меня так раздуло ноги. Я как будто пытаюсь ходить на двух колбасках. – Она закинула одну ногу на другую и принялась ее массировать.

– Сколько у тебя детей? – спросила Элис. – Ты ведь вышла за Джоша? Того, с которым вы познакомились в Гарварде.

– Господи, Элис! – Сэм отпустила ногу, и та грузно приземлилась обратно на пол. – У тебя припадок, что ли?

– Нет, все нормально. – Элис запнулась. – Точнее, не все нормально. В смысле когда-нибудь все, наверное, станет нормально, но сейчас все немножко странно. – Элис металась вдоль кровати, колыхая перьями, но потом остановилась у окна и выглянула на улицу. Некоторые деревья уже пожелтели. Прошел уже почти целый день. Время намеревалось идти дальше, продолжить ускользать. Ей нужно было принять решение. – Ты помнишь мой шестнадцатый день рождения?

В отражении оконного стекла Элис увидела, как Сэм развернулась в ее сторону. Ее живот формой напоминал идеально накачанный баскетбольный мяч. Как часы, что показывают трехмерное время. Теперь Элис знала, каково это – чувствовать, что у тебя внутри кто-то плавает. Она почувствовала легкий фантомный толчок в районе пупка. Напоминание.

– Помню, – ответила Сэм. – А ты помнишь?

«Саманта Ротман-Вуд, крепкий орешек, как всегда», – подумала Элис, ощущая безграничную благодарность. Нет подруги лучше, чем девочка-подросток, даже если эта девочка-подросток уже выросла. Элис вернулась к кровати и устроилась на краешке рядом с Сэм вместе со своими перьями.

– У меня двое детей, а это третий. Я замужем за Джошем, и мы познакомились в Гарварде. А ты, Элис? Откуда ты? Куда идешь?[22] – Она говорила ласково. Сэм была хорошей матерью. Она готовила, играла в игры, разрешала детям смотреть телевизор, любила их отца, ходила к психологу. Если бы Элис могла выбрать себе мать, она бы выбрала Сэм.

– Когда ты сегодня не взяла трубку, я испугалась, что между нами что-то произошло, – сказала Элис.

Сэм рассмеялась.

– Произошло. Четыре с половиной ребенка на двоих, вот что между нами произошло. Ты представляешь, как сложно выкроить время, когда никто тебя не зовет, не тянет за штанину и не нуждается в сопровождении в ванную?

– А мы хоть раз об этом говорили? Прости меня. Я чувствую себя очень плохой подругой. Не только потому, что я вывалила на тебя всю эту странную, безумную дичь, но и потому, что я даже не знаю, что было после. Может, все это время мы просто делали вид, что ничего этого не было. Ты понимаешь, о чем я? – Элис уронила лицо в ладони.

Сэм положила ладонь на живот. Элис увидела, как он шевельнулся. Кто бы ни сидел там внутри, тоже участвовал в разговоре.

– Значит, ты прыгнула из тринадцати в тридцать? Точнее, из сорока в шестнадцать и обратно в сорок, так, что ли?

– Именно, – ответила Элис и, усевшись поудобнее, положила голову на плечо подруги.

– Похоже на мощный приход, – сказала Сэм. – Ну да ладно. Я либо верю тебе снова, либо я верю в то, что у тебя затяжной психоз, что, если подумать, в каком-то смысле одно и то же. Ты веришь, что это действительно происходит, а я верю, что ты веришь. И судя по всему, Леонард тоже в это верил.

– С чего ты взяла? – спросила Элис.

В дверь постучали, в спальню просунулась голова Томми. Обе женщины повернули головы.

– Туземцы бушуют, – сказал Томми, состроив гримасу, которую можно было бы принять за выражение неловкости, испытывай он неловкость хоть за что-то, кроме просьбы сделать ему минет. К Элис постепенно приходило все больше воспоминаний. Как наблюдать процесс рисования на двойной перемотке, когда все белые места заполняются деталями.

– Так больше не говорят, – ответила Элис. – Сейчас выйду.

Томми кивнул и высунулся из комнаты.

– И почему я думала, что брак с Томми был решением всех проблем? – произнесла Элис. – В смысле я представляла себе взрослую жизнь именно так. – Она обвела комнату рукой. – У меня бомбическая одежда. Знаешь, сколько у меня обуви? Дети чудесные и такие уморительные, и… – Элис осеклась, вспомнив об отце. Всего, что она сделала или сказала, оказалось недостаточно. Она не сказала ему всего, что хотела.

– Я понимаю, о чем ты, – ответила Сэм. – Но ты ведь можешь вернуться назад еще раз, так? Разве в книге было не так?

– В какой книге? – переспросила Элис.

– «Заря времени», ну? Моя лучшая идея, за которую я не получила ни копейки.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Погоди. – Сэм соскользнула с кровати и, как была босиком, вышла за дверь со всем изяществом, доступным глубоко беременной женщине. Элис встала и вгрызлась в свои красивые ногти. Через минуту Сэм вернулась, впустив с собой перехлестнувший через порог шум вечеринки. В одной руке у нее была коктейльная креветка на салфетке, а в другой она держала книгу.

– Вот, – сказала она, сунув книгу Элис. – Иди, я как-нибудь выкручусь.

Элис взглянула на книгу. Оранжевая, с крупными буквами, настолько крупными, что они занимали почти всю обложку: Леонард Стерн. Заря Времени. Она раскрыла ее и прочитала аннотацию.

Новая история о путешествиях во времени от автора мирового бестселлера «Братья времени».

Там было написано именно то, что они обсуждали, поедая мороженое. Старшеклассница Заря Гейл не рассчитывает, что ее выпускной станет выдающимся событием, но следующим утром она просыпается тридцатилетней. И теперь ей предстоит разгадать загадку. Сможет ли сообразительная девочка вернуться назад в свою жизнь, или ей так и придется болтаться между двумя отрезками жизни вечно? Дата первой публикации: 1998 год. В этот год Элис окончила школу.

– Неужели, – пробормотала Элис. Он это сделал. Она знала, что он сможет, и он смог. Она перевернула книгу и вгляделась в фотографию Леонарда, которая заняла весь оборот, в его лицо в черно-белых тонах. Элис сразу узнала работу Марион Эттлингер – она снимала всех культовых писателей тех лет, ее стиль, серебристо-стальные оттенки невозможно было спутать ни с чем. Изумительный фокус, видно каждый волосок на голове. Леонард смотрел удивленно, словно не ожидал, что кто-то решит его сфотографировать, словно Марион выскочила из ниоткуда и так и сняла его, рукой подпирающим подбородок. На нем были черная футболка и кожаная куртка, взгляд устремлен прямо в объектив.

– Ладно, – сказала Элис, прижимая к себе книгу. – Я тебя люблю.

Сэм поцеловала ее в щеку.

– До встречи в будущем.

Элис улыбнулась и открыла дверь.

Глава 42

Верхний Вест-Сайд красив при свете дня – если вы в состоянии переварить толпы яппи, школьников в одинаковой форме, банкиров и вылизанные торговые сети, вытеснившие самобытные магазинчики, – но во всей своей красе он предстает по ночам, когда все магазины уже закрыты, а тихие улочки переливаются в свете уличных фонарей. Элис всегда нравилось прогуливаться от дома Томми. Когда ей было двенадцать, отец дал ей сигнальный свисток, просто на всякий случай, и она всегда держала его при себе, в кармане вместе с острыми ключами. Несмотря на то что ей приходилось всегда приглядываться к каждому мужчине в радиусе квартала и обращать внимание на то, на каком от нее расстоянии он находится, – этот неотключаемый внутренний радар по умолчанию встроен в любую женщину, – Элис любила гулять по ночам. Чем позже, тем лучше. Сжимая в руках телефон и «Зарю времени», она уверенно прошагала на середину улицы. Поднялась по Централ-Парк-Вест до Музея естественной истории, который уже был закрыт, но круглые башенки по бокам здания все еще светились, как маленькие маяки, за которыми присматривают динозавры. Элис свернула на Восемьдесят первую и поспешила мимо одетых в форму консьержей, готовых в любую секунду метнуться открывать дверь. Перешла Коламбус, дошла до Амстердам-авеню, усеянной барами, возле которых на тротуаре вэйпили вечерние гуляки, а те, кому удавалось оторваться от телефона больше чем на минуту, умудрялись даже пофлиртовать. Много мест из ее детства уже канули в Лету. «Логово енота», например, где ее крутая няня зависала со своим парнем-байкером, и маленький манеж с конюшней в переоборудованном гараже на Восемьдесят девятой – в детстве она долго умоляла Леонарда отдать ее туда на занятия. Но в этом весь Нью-Йорк: он знает все места, где ты целовался с кем-то или плакал, все места, которые тебе нравились, – знает и превращает их во что-то новое.

Две молоденькие девушки – с виду студентки – стояли, привалившись к обшарпанной заброшенной телефонной будке, и собирались не то поцеловаться, не то наблевать на тротуар.

– Како-о‑ое платье. Отпад! – воскликнула одна, Элис улыбнулась в ответ. Женщины могли сказать ей что угодно – она всегда улыбалась им в ответ. Если бы это сказал мужчина, она бы поморщилась и перешла улицу. В руке зажужжал телефон – эсэмэска от Томми. «Ты где, блядь?» Она пропустила и несколько предыдущих посланий. «Элис, ты где? Время говорить тост». Элис представила, как его лицо каменеет от гнева. Разве она вообще когда-нибудь видела, чтобы он злился? Элис не припоминала, чтобы в школе он хоть раз выходил из себя. Завалил выпускные экзамены из-за двух неправильных ответов? Получил «пару» за профильный экзамен? Не прошел в университетскую бейсбольную команду? Они все существовали в таком плотном пузыре, что реальным проблемам было в него не пробиться. Разумеется, у богатых случались проблемы – родители Томми были холодными и безразличными, его бабушка не чуралась пропустить стаканчик, все остальное надежно скрывалось где-то в глубине, – но Элис даже не представляла, какое выражение принимает лицо Томми в минуты гнева: огорченное или разочарованное, выпускает ли он пар наружу или держит все в себе. Нужны годы, чтобы выучить все это и понять, какие привычки и повадки со временем закальцинируются в типичные черты. С одной стороны, Элис была счастлива оказаться на этом этапе отношений: скучном, как горное плато. И дети у них уже есть. Она прибавила темп, труся по Амстердам-авеню так быстро, насколько позволяли спадающие с ног мюли. Перья на платье щекотали подмерзшие икры.

Через два дома от угла Амстердам и Восемьдесят пятой, в крошечной лавке, где раньше располагался тибетский магазинчик со всякими бусинами и украшениями, обитала гадалка. Половину витрины занимал огромный силуэт стеклянного шара. Внутри помещение было обставлено так, что посетитель был вынужден занять одно из двух мягких кресел, стоящих у самого окна, на виду у прохожих. Другое кресло занимала молодая женщина с бровями-ниточками. Выражение неизменного удивления плохо вязалось с принятым образом гадалки, но Элис все равно остановилась.

Женщина неспешно поднялась, словно будущее вполне могло подождать. Затолкала телефон в задний карман и распахнула дверь. Вблизи обстановка выглядела еще более прозаично. Где-то за хлипкой стенкой по телевизору шел «Закон и порядок».

– Хочешь узнать будущее?

– Сколько стоит? – спросила Элис.

– Двадцать за ладонь, двадцать пять за натальную карту, таро пятьдесят. За все вместе девяносто. – Женщина окинула ее взглядом с ног до головы. – Красивое платье.

– Ясно, поняла, – ответила Элис. – Давайте что побыстрее. – Протиснулась мимо хозяйки, плюхнулась в кресло, что стояло чуть подальше от окна, и пристроила книгу на коленях.

Женщина протянула руку, Элис последовала ее примеру. Откинув назад хвост, гадалка притянула ладонь Элис поближе.

– Когда у вас день рождения? – спросила она.

– Вчера был, – ответила Элис, с трудом поборов желание спросить, настоящая ли она гадалка.

– Вчера? – воскликнула та. – С днем рождения!

– Спасибо. Странный день рождения.

Женщина осмотрела ладонь Элис со всех сторон, держа ее в руках, как самую хрупкую вещь на свете.

– Солнце в Весах, Луна… в Скорпионе?

– Понятия не имею, – сказала Элис. Это было похоже на заключительный этап маникюра, когда все ногти подпилены, заусенцы срезаны и кто-то несколько минут просто держит тебя за руку.

– Вы знаете, во сколько вы родились? Где и в каком году?

– Где-то часа в три дня. В 1980‑м. Здесь, на Манхэттене.

Женщина улыбнулась, явно гордясь собой.

– Луна в Скорпионе. Я тоже родилась в восьмидесятом. В марте. Какая больница?

– Рузвельта.

Элис представила родителей в родильной комнате. Как отец сотню раз держал ее мать за руку, прикладывал ей ко лбу прохладную влажную салфетку, а потом видел, как красное, мокрое тельце Элис выскальзывало прямиком в руки врача. Почему Леонард возвращался именно в тот день, а она возвращалась в ту дебильную вечеринку, когда она напилась, проблевалась и просто была обычной унылой девчонкой, как, в общем-то, и в любой другой день ее подросткового бытия. В обоих случаях выбор явно был неудачным. У Леонарда было много улетных дней, куда более ярких, чем когда-либо выпадавшие ей.

– Это неважно, просто интересно стало. – В неоновом свете розового шара лицо женщины отливало красным. Поработай она с освещением, подумала Элис, дела у нее точно пошли бы лучше, особенно учитывая, что сегодня в Верхнем Ист-Сайде все хотели, чтобы и кабинет дантиста, и коворкинг были похожи на шоурум дизайнерского бюро. – Работает это так: вы задаете вопрос, я на него отвечаю. По ладони, по знаку зодиака и, раз уж у вас день рождения, карту тоже достану. Сейчас закройте глаза, три раза глубоко вдохните и сформулируйте вопрос. Я не могу ответить на вопросы о других людях. Типа «изменяет ли мне мой парень?». Придумайте вопрос в формате «почему» или «как». Понимаете?

Элис сделала, как было велено. У нее только и было что куча вопросов. Я действительно хочу быть женой Томми? Я хочу детей? Как мне спасти отца? Что мне делать с моей жизнью? И вообще, с какой жизнью? У меня есть работа? Моя другая жизнь, она лучше? Как мне узнать, какую выбрать? Каждый вопрос позорнее предыдущего. Она не могла произнести вслух ни одного из них, даже абсолютной незнакомке. Ее грудная клетка вздымалась и опускалась в унисон с дыханием гадалки. Элис сделала еще один дополнительный вдох и решилась. Открыла глаза.

– Как мне узнать, что я живу ту жизнь, которую нужно?

Женщина отпустила руку Элис и потянулась за колодой карт. Положила ее перед Элис. «Снимите, – сказала она. – И еще раз. А теперь возьмите верхнюю карту». Элис перевернула карту. Мальчишка в цветастом наряде с узелком на палочке стоит на краю обрыва, будто вот-вот сорвется вниз. Внизу крупными буквами написано: «Дурак». За пятками мальчишки охотится маленькая белая собачонка, видимо, пытаясь предупредить об опасности, в руке он держит розу.

– Не очень обнадеживает, – заметила Элис.

Женщина откинулась в кресле и рассмеялась.

– Колода вас услышала. Видите? Людей всегда сбивает с толку слово «дурак», но эта карта не о том. Если человеку выпадает «Смерть», это не значит, что он скоро умрет, а если выпадает «Дурак», это не значит, что он кретин. Давайте я вам расскажу. «Дурак», он же «Шут», идет в колоде под нулевым номером, это значит, что он всегда начинает с ничего, с абсолютной невинности, с чистого листа. Это мы, все мы – Дурак всегда в начале пути. Он не знает, что его ждет. И никто из нас не знает, так? Его может отвлечь собака, он может остановиться, чтобы сорвать еще один цветок, он может свернуть с пути – ему известно лишь то, что он видит. – Она провела пальцем по углам карты. – Над ним голубое небо. Облака. Он в самом начале пути. Это может быть новое начало или перемены. Ему нужно лишь помнить о том, что его окружает. Его меняет сам путь. Все зависит от того, какую именно сторону жизни вы имеете в виду. Кто-то приходит и хочет узнать о любовных делах – здесь «Дурак» может указывать на новую любовь, свежее чувство, кто-то спрашивает о работе, карьере, о деньгах – в этих сферах «Дурак» тоже означает новые возможности.

– А собака? – У Элис закружилась голова. – Это типа какое-то тотемное животное?

– Ой, тотемные животные – это вообще отдельная тема. Собаки преданны. – Женщина звонко свистнула, и на пол откуда-то выкатился крошечный шерстяной комок. Она нагнулась и подняла его на колени. – Это пес, но в то же время не просто пес. Этот пес – мой защитник, моя стена. – Пес, вылитый Тотошка, встал на задние лапки и протянул морду к хозяйке. Гадалка подставила ему щеку, а потом осторожно опустила песика на пол. – Вот что такое пес. И у вас есть свой. Друг или родственник. Может быть, даже не один. Кто-то, кто стремится вас защитить, кто всегда на вашей стороне. Вы должны прислушиваться к своему псу.

– Понятно, – сказала Элис.

– И кроме того, «Дурак» – это старший аркан. Он не говорит о повышении или о том, не зря ли вы когда-то что-то ляпнули. Он про более значительные события.

– Куда уж значительнее, – пробормотала Элис.

– В целом эта карта говорит о том, что вы не знаете, что вас ждет, и порадуетесь, когда это случится. Что бы это ни было. Я слушаю один подкаст, «Вселенная – твой босс», знаете такой?

Элис отрицательно покачала головой. Пес, цокая когтями по линолеуму, подбежал к ней и принялся обнюхивать ее руку.

– Классный, послушайте. Там ведущая в конце выпуска всегда говорит: «Радость грядет». Мне кажется, это цитата из какой-то книги или откуда-то еще, не знаю. Но она повторяет это каждую неделю. Радость грядет. Вот это «Дурак». Просто смотрите по сторонам и старайтесь ее не пропустить. А еще постарайтесь не оступиться.

– Вы так говорите, как будто это легко, – ответила Элис. У нее запищал телефон. Она достала его из кармана. Сработал «Локатор» – Томми пытался отследить ее местоположение. Она могла его понять. Она вышла за него молодой, он ее школьная любовь. Они никогда не расставались. Элис задумалась о том, каково это – всю жизнь заниматься сексом с одним и тем же человеком. Похоже на пережиток тех времен, когда средняя продолжительность жизни не превышала тридцати пяти. – Мне пора идти. – Элис поднялась и обняла женщину. Ее это, похоже, нисколько не удивило.

– Можно переводом, – сказала гадалка и кивнула в сторону бумажки с QR-кодом на двери. Элис сфотографировала код и поспешила на выход, а маленький Тотошка еще несколько шагов провожал ее по тротуару, игриво пытаясь ухватить зубами перья на платье.

Глава 43

Томми наверняка свернул вечеринку и прыгнул в такси или же вызвал полицию. Может, и то и другое. Элис отключила «Локатор», а потом и сам телефон. Он, скорее всего, догадается, что она пошла на Помандер-уок, поэтому, добравшись до Девяносто четвертой, Элис подумала было пойти еще куда-нибудь, но идти было некуда. Не преступление – уйти с собственной вечеринки. Мудацкий поступок, спору нет, но не криминальный. Она не без вести пропавший человек. Она просто дурак.

Было еще рано – всего десять вечера. Элис открыла калитку и порадовалась знакомому скрипу кованого железа. В доме у Романсов горел свет и у соседей напротив. В том доме теперь жил актер, Элис знала его в лицо, но имя запомнить никак не могла. Нянька Урсулы, Келли, жила в соседнем доме, Элис увидела, что ее родители смотрят телевизор в гостиной. Сама Келли, наверное, уже отправилась спать. В этом переулке было очень приятно расти, но вместе с тем Элис хорошо помнила, каким тесным он иногда казался, как мало было видно из окна. Может, поэтому Леонарду было так трудно писать: все, что он видел из окна, – это соседский дом, в точности такой же, как его собственный, и стену из окон и пожарных лестниц с другой стороны. А может, ему и не было трудно. Не в этот раз.

Свет Леонарда – свет в его доме – не горел. Элис подумала, дома ли Дебби – утром ее не было. Может, они с Леонардом состояли в том волшебном типе брака, о котором мечтала Элис, – или думала, что мечтала, – где муж и жена живут в паре кварталов друг от друга и всегда могут удалиться в свое собственное пространство. По нью-йоркским меркам дома на Помандере были не такими уж и маленькими, но для тех, кто там жил и работал, у кого все стены были уставлены книжными шкафами и кто так и не научился покупать или готовить нормальную еду, там было тесновато. Дебби. Вспомнив о ней, Элис порадовалась. Ее нескрываемая доброта явно выдавала в ней такую женщину, которая всегда охотно поможет с домашней работой. Элис сразу представила ее заботливой и отзывчивой учительницей в плиссированной юбке, начинающейся под самой грудью, живым воплощением слова «бюст».

Элис открыла дверь, и у ее ног тотчас возникла Урсула. Она навсегда отбила у Элис любовь к другим котам – заносчивым лентяям, которые упорно игнорируют своих человеков, пока не приходит время кормежки. «Эх, Урсула», – сказала Элис и взяла кошку на руки. Урсула осторожно вскарабкалась ей на плечи, как ожившая шаль. На коврике у двери валялось несколько писем, брошенных через прорезь в двери. Не включая свет, Элис прошла на кухню и уселась за стол. Урсула переместилась к ней на колени, лениво поохотилась за парочкой перьев, а потом свернулась в тугой черный клубок и закрыла глаза. Элис щелкнула выключателем.

Над холодильником висела полка, на которой хранились многочисленные награды Леонарда: статуэтка в форме космического корабля и еще одна в форме кометы. Элис никогда не понимала, почему научная фантастика и космос так тесно связаны между собой. Количество фантастических романов, где действие происходит на Земле, в разы меньше чем тех, что разворачиваются на планете Блок или в какой-нибудь далекой галактике. Может быть, все дело в том, что куда проще представить совершенно другую жизнь за пределами стен, которые видишь каждый день. Проще и даже приятнее проводить бесчисленные часы в совершенно другом месте. Элис встала на цыпочки и достала один из серебряных космических кораблей. Их было два, но Элис не могла их вспомнить. Статуэтка была вся пыльная, но увесистая – стоящая вещь, не то что какая-нибудь хлипкая безделушка из сувенирного магазина. На постаменте была небольшая плашка. Элис стерла с нее пыль и прочла:

Лучший роман, 1998 год «Заря времени» Леонард Стерн

Элис поставила статуэтку на стол рядом с книгой. Урсула запрыгнула на стол и устроилась рядом, с громким урчанием протянув Элис подбородок. Элис открыла кран, и кошка тут же сунула шершавый язык под струю этого ресурсоемкого фонтанчика. Элис тоже набрала в горсть воды, сделала пару глотков и опустила ладонь на гладкую кошачью спину.

* * *

Книжные полки были повсюду, но Леонард никогда не ставил на них свои книги, а если и ставил, то разобраться в его системе организации мог только он сам. Когда Элис была маленькой, она знала, где можно найти определенные книги: Агату Кристи, Вудхауза, Урсулу Ле Гуин. Она проскользила взглядом по полкам в поисках книг отца, зная, что не найдет их там.

Но у Леонарда был запас. Элис помнила, что он подписывал экземпляры для всяких благотворительных мероприятий в Бельведере, сборов средств и аукционов. Она включила свет в единственной в узком коридоре кладовке, где Леонард наспех состряпал деревянные полки: недоделанные и грозящие кучей заноз. Внутри стояло несколько мятых картонных коробок. Ближайшая была подписана как «БВ ЗАРУБЕЖНЫЕ ИЗДАНИЯ». Элис отодвинула коробку в сторону и за ней обнаружила другую, с надписью «ЗАРЯ». Она разложила маленькую стремянку, которая стояла в кладовке на случай, если нужно было поменять лампочку, и с громким стуком спустила коробку на пол. Розовые перья, точно снегом, тут же припорошила пыль.

Внутри были разные издания: в мягкой оранжевой обложке, как то, что сунула ей Сэм, и в твердом переплете, с недооцененной черно-белой суперобложкой – по большей части шрифтовой, с маленькой желтой дверцей по центру: как будто ты смотришь на закат из мультяшной мышиной норки. Помимо этих экземпляров внутри лежало несколько зарубежных изданий – Alba del Temps, Świt Czasu, Dämmerungder Zeit – все запиханные в коробку так, словно Леонард в спешке разбирал рабочий стол. Еще там лежали DVD-диски, которых Элис в глаза не видела уже лет сто: комплект дисков с сериалом «Братья времени», шесть штук плюс бонусные материалы, а под ними – диск «Заря времени», по которой, судя во всему, сняли фильм с Сарой Мишель Геллар.

Элис положила диски обратно и затолкала коробку на место, оставив один экземпляр «Зари времени». Его она сунула под мышку и направилась к дивану. Леонард всегда был большим поклонником послеобеденного сна, поэтому на диване всегда лежали видавший виды, но очень уютный плед и подушка, которая вообще-то принадлежала Урсуле, но та всегда была рада ей поделиться. Элис прилегла на диван и закрыла глаза. Было поздно, она вымоталась. Урсула запрыгнула на диван и принялась жамкать ее грудь, оставляя на платье крошечные дырочки. Элис раскрыла книгу, прекрасно понимая, что не закроет ее, пока не дочитает.

Если в «Братьях времени» Леонард изображал приключения и семью – у него не было братьев, а его родители были хоть и благодушными людьми, но его внутренним миром никогда не интересовались, – то в «Заре времени» он изобразил ее. Точнее себя, наблюдающим за ней. Элис понимала, что Заря – это не она, Заря была плодом воображения, смешением нескольких людей: самого Леонарда и того, какой он видел Элис, и не только ее, – а потом с ней случилось это удивительное литературное волшебство, когда герой начинает делать и говорить то, чего не ожидал и сам автор. Элис обожала книгу отца. Книги! Ей хотелось, чтобы их было больше, чтобы где-нибудь была припрятана целая коробка. Неважно, опубликованных или нет, неважно даже, читал ли их кто-нибудь еще. Это лучше, чем дневники, – в книгах не было ничего такого, от чего ее могло покоробить, ничего такого, что могло показаться не предназначенным для ее глаз. Все люди имеют право на личную жизнь, даже родители. Но в книгах Леонарда, в его книгах, Элис могла отыскать маленькие послания. Иногда в чем-нибудь простом вроде описания блюда, которое, она знала, Леонард сам любил, – жареные яйца, подсушенные на сковородке, пока нижняя сторона не станет коричневой и хрустящей, – или упоминание группы Kinks. Маленькие, навечно запечатленные частички его самого, молекулы, превратившиеся в слова на странице. Но Элис видела, что там скрывалось на самом деле. Там был ее отец.

В книге была не сторожка. Заря жила в Вест-Виллидже на Пэтчин-плэйс, в конце переулка там горел газовый фонарь. Однажды она прошла через маленькую дверь в дальней стене своей гардеробной, за такими дверцами обычно скрываются неприглядные, но необходимые тайники с предохранителями или счетчиками воды. Она просто искала себе какой-нибудь укромный уголок, но, забравшись в эту дальнюю часть гардеробной, оказалась в Центральном парке. История была запутанная: порталы, загадки, разные времена и реальности, но Элис увидела в ней то, чем она была на самом деле, – историю любви. Не романтической – во всей книге не было ни одной постельной сцены, разве что парочка поцелуев – нет, это была история любви одинокого родителя и его единственного ребенка. Она не была забавной. Она была искренней. Это было то, чего Леонард ни в жизни не сказал бы Элис вслух. И тем не менее это была чистая правда. Элис потерла глаза и взглянула на часы. Почти три. Она села и через окно посмотрела на сторожку. Чего ей стоило путешествие назад? Всего один день. Один день, в котором ее отец еще жив. Она не сможет оттягивать неизбежное вечно, но ведь Леонард сам сказал, что она может вернуться. Он и сам возвращался, в конце концов. Элис тихонько закрыла за собой входную дверь и прокралась в сторожку. В этот раз она сделает это сознательно.

Часть четвертая

Глава 44

Проснувшись в собственной постели на Помандер-уок, Элис прекрасно осознавала, где она, какой сейчас год и где ее отец. Вставать сразу она не торопилась, а вместо этого хорошенько потянулась. С противоположной стены на нее взирали Итан Хоук и Вайнона Райдер, и Элис нехотя пропела несколько строк «Моей Шароны»[23]. На животе у нее, свернувшись калачиком, лежала Урсула.

– Ты самая лучшая кошка на свете, – сказала ей Элис. Урсула поджала лапки и, не открывая глаз, перевернулась на спину. Элис поняла намек и ласково почесала ее мохнатое пузо.

Все происходящее не имело ничего общего с «Пегги Сью». Там был внезапный обморок и похожая на сон галлюцинация, все это даже не случилось по-настоящему. «Назад в будущее» все это тоже напоминало слабо: она не могла уничтожить, а потом восстановить собственную жизнь или наблюдать за собой со стороны. Это даже не было похоже на «Братьев времени» или «Зарю времени». Там герои всю дорогу разыгрывали сюжет, двигались из точки А в точку В. Элис никогда не сказала бы этого Леонарду, но почему его персонажи всегда так много на себя берут? Откуда взялась эта мода на книги о подростках, раскрывающих преступления? Юные фанаты кей-попа заколачивали деньги, боролись со злом на просторах интернета, но это не одно и то же. Элис хотела поговорить с отцом о «Заре времени», но не могла. Он ее еще не написал.

Нет, в этот раз она справится лучше. К черту вечеринку, к черту подготовительные занятия – все это не имеет значения. Он бросил курить – уже хорошо, значит, она может это повторить. Теперь она хотела убедиться, что он начнет заниматься спортом, не будет игнорировать врачей и вообще будет следить за собой. Еще важно, чтобы они с Сэм сказали то, что сказали тогда в кафе-мороженом. Если Сэм этого не скажет, Леонард не напишет книгу. И теперь она знает, что времени у нее немного. Опять это слово. Неудивительно, почему о времени написано столько песен и книг, снято столько фильмов. Время куда больше, чем просто часы и минуты, но теперь Элис понимала, как много значат все крошечные моменты, собранные вместе. Она чувствовала себя ходячим мотивационным плакатом. Как ты проводишь свой день, так ты в конечном счете и проводишь свою жизнь. Она не подросток-детектив, нет. Она ученый. Кулинар. Сколько нужно добавить вот этого и сколько того? Что бы ни получилось, она увидит результат утром. Проснуться в Сан-Ремо было дико, но вместе с тем забавно, хоть и попахивало вуайеризмом, почти как пройтись по комнате смеха и увидеть, как устроена жизнь с другой стороны. Практически все можно переиграть. Не то чтобы Элис могла выбрать, какую жизнь ей прожить: модели «Виктории Сикрет» или физика-ядерщика, – но она могла направить их с отцом по какому-то пути, а если вдруг окажется, что они свернули не туда, то она всегда может все исправить.

– Эй, именинница, ты там проснулась? – донесся из коридора голос Леонарда. Элис услышала, как он потоптался там, достал что-то из кладовки и побрел в ванную. Дверь за ним со щелчком закрылась, включилась вытяжка. Элис никогда особенно не любила свои дни рождения – из-за гнетущего ощущения, что ты просто обязан хорошо провести время, но она знала, что этот точно будет классным. Урсула спрыгнула на пол и принялась играться с резинкой для волос, подбрасывая ее лапкой. Элис откинула одеяло и опустила ноги на знакомые горные хребты из одежды – в этот раз, может, и не Анды, а итальянские Альпы, но все равно горы как ни крути. На ней все так же была желтая футболка с «Сумасшедшим Эдди». Элис обхватила себя руками и улыбнулась.

Леонард постучал в дверь и приоткрыл ее.

– Ты в пристойном виде? – спросил он.

– А когда было иначе? – ответила Элис. – Все нормально, заходи.

Дверь распахнулась и стукнулась о тонкую стенку, разделявшую их спальни.

– Итак, что у нас на повестке дня? – спросил Леонард. В руке он держал банку кока-колы.

– Ты что, пил колу, пока чистил зубы? – Элис встала и забрала у него банку. – Мы идем на пробежку. Ну, или хотя бы на прогулку. На прогулку с небольшой пробежкой. А потом мы пойдем обедать в «Папайю Грея». Я не пойду на подготовительные сегодня, никто все равно не заметит. Как тебе такая повестка? – Не дожидаясь ответа, Элис унесла банку с колой на кухню и вылила ее содержимое в раковину.

Глава 45

Чивер-плейс. Одна. Подарок от Серены: маленький мешочек с кристаллами и целая скатерть с наставлениями о том, как ими пользоваться.

* * *

Мелинда собирает вещи в кабинете. Элис грозится уволиться. Попытка – не пытка. Она все равно не узнает, чем все закончится, но это было неплохое упражнение.

* * *

В ее комнате на Помандер-уок стоит беговая дорожка, в морозилке лежат овощи. Пепельниц нет. Холодильник забит колой без сахара.

* * *

Дебби у постели Леонарда. Изменений нет.

Глава 46

Элис всегда следила за тем, чтобы Сэм рассказала Леонарду о своей идее, даже когда разговор совсем к тому не шел. Элис нравилось, когда он жил полной жизнью, не такой одинокой, поэтому она всегда придумывала выход, чтобы заставить Сэм говорить, и, когда она говорила, в глазах Леонарда всегда загоралась та же самая лампочка, снова и снова.

* * *

Элис и Сэм нарядились в анимешные костюмы, которые смастерили из того, что нашлось в шкафу у Элис, и на конвенции строили глазки Барри Форду. Они не позволили ему распускать руки и пригрозили вызвать полицию, когда сказали, сколько им лет.

* * *

Она снова занималась сексом с Томми, просто потому, что ей хотелось. В его спальне в квартире его родителей. В перерыве между обедом и ужином, пока они были за городом. У него на стене висел аккуратно приколотый кнопками постер с «Нирваной», а рядом с ним – постер с «Феррари». И в этом была вся проблема.

Глава 47

Чивер-плейс.

* * *

Вместо Барри в рекламе витаминов «Центрум» – Эндрю Маккарти.

* * *

Рабочий день. Элис пришла в Бельведер, и оказалось, что теперь она одна сидит в кабинете Мелинды, а вещей Мелинды там нет. Она крутанулась в кресле и выглянула в окно. Томми Джоффи с женой опять в списке. Элис даже стало жаль его, навечно застрявшего в Сан-Ремо, все такого же до смешного везучего, каким он был всю свою жизнь, но потом она вспомнила постер с «Феррари».

* * *

Лондон у стойки. Дебби у постели. Леонард бледный, без сознания.

* * *

Она может лучше. Она может сделать больше.

Глава 48

Существовали закономерности: если Элис спала с Томми и говорила ему что-то определенное вроде «женись на мне» или даже «теперь ты мой парень», то она вполне могла рассчитывать проснуться на следующий день в Сан-Ремо. Находиться там ей нравилось не больше, чем в своей студии. Дети всегда оказывались очаровашками, но они не имели к ней никакого отношения. Томми всегда оказывался красавчиком, но и он тоже в определенном смысле не имел к ней отношения. Закономерность сложно было сломать – ее тело словно само стремилось повторить то, что уже делало прежде, и Элис приходилось насильно выталкивать себя из колеи. Миру не было совершенно никакого дела до ее поступков, она не питала иллюзий на этот счет, но, очевидно, существовала какая-то космическая инерция, которую ей приходилось преодолевать. Она вспоминала слова Мелинды о том, что все имеет значение, но ты всегда можешь передумать. Мелинда говорила не о путешествиях во времени, Мелинда никогда не говорила о путешествиях во времени, потому что она была разумной, практичной женщиной, но это был хороший совет. Жизнь складывается из множества мелких деталей, но детали всегда можно переставить.

* * *

Иногда что-то менялось значительно, а иногда совсем чуть-чуть. Иногда Элис снимала другую квартиру, ту, которую она даже могла припомнить, – от которой в свое время отказалась из-за слишком низких потолков, или из-за дурацкого туалета с приступкой, или из-за четвертого этажа.

* * *

Элис подумывала взять с собой Сэм, но в итоге отказалась от этой идеи, на случай если в сторожку до кучи встроен режим «Чумовой пятницы» и на входе они поменяются телами или вообще взорвутся.

* * *

Иногда ей просто хотелось свежего бейгла из кофейни своего детства, еще горячего, такого, что не удержать голыми руками. Иногда ей нужно было просто пройти мимо и почувствовать их запах. Детство – это причудливая смесь людей, мест, запахов, рекламных плакатов на автобусных остановках и джинглов на местном радио. Элис возвращалась не только к отцу, она возвращалась к себе самой, к ним обоим вместе. К тому, как лязгает калитка на Помандер-уок; к шелесту метлы, которой Романсы сметают листья с дорожек.

* * *

Иногда она никому ничего не говорила – ни Сэм, ни Томми, ни отцу. Такие путешествия нравились ей больше всего. Она просто забиралась в собственную шкуру и наблюдала за всеми вокруг. Сродни походу в зоопарк, где можно перелезть через любую ограду и вплотную подойти к любому льву, к любому слону, к любому жирафу. Ничто не могло причинить ей вреда, потому что все это было временно. Все, что ей нужно было сделать, – это продержаться до конца дня.

Глава 49

Элис побрилась налысо машинкой Леонарда, которой тот подравнивал бороду. Она много раз об этом думала, но ее всегда пугали долгоиграющие последствия. После этого они с Сэм прыгнули в метро, доехали до Кристофер-стрит и прошли несколько кварталов, пока не наткнулись на какой-то убогий тату-салон. Элис попросила набить ей кита, такого же, как в Музее естественной истории, а Сэм все восторженно вздыхала, уперевшись локтями в черную кушетку из кожзама, пока иголка тыкалась Элис в плечо. Она пропустила все, кроме обеда и ужина с отцом, и отправилась спать абсолютно счастливая, перепачкав подушку кровью, подтекающей из-под повязки.

Глава 50

Новая Зеландия. Теплая комната, из окна видно океан. Дом не ее, она тут временно. Волосы у нее все еще короткие, осветленные почти добела. Кожа загорелая, руки подкачанные. Она носит с собой фотоаппарат.

* * *

Сообщение от Дебби на автоответчике: «Возвращайся домой. Времени мало». Элис хотелось засмеяться. «Время еще есть, смотри сколько его у меня», – подумала она, но все равно села в самолет и пролетела в нем целый день – на целый день назад по времени – приземлившись раньше, чем взлетела.

Глава 51

Элис с Леонардом отпраздновали ее день рождения во всех ее любимых ресторанах: они ели димсамы в «Джинне Фонг» аж в Чайнатауне; пили вечерний чай в «Плазе»; ходили в «Озарение» за огромными порциями мороженого с сиропами и фруктами; ели простецкую толстую пиццу в «Уно», которую Элис втайне любила больше всех других; снова и снова ходили в «Папайю Грея»; ели тягучую пиццу со сползающим сыром у «Винсента и Тони»; ели лосося в «Барни Гринграс»; перепробовали все печенье в венгерской кулинарии; ходили в закусочную «Сити», где Леонард отпускал свою любимую шуточку о том, что он будет рыбу на пару, после чего они дружно принимались уминать бургеры с картошкой и запивать их молочными коктейлями; Леонард давал Элис глотнуть своей «маргариты» в баре «Люси», где они брали на двоих огромную порцию энчилады с сыром. Паста «пенне алла водка» в «Исоле». Иногда казалось жульничеством, что у Элис всегда день рождения и что всегда есть повод для торта и нестройного пения «С днем рожденья тебя» мимо нот. Это и было жульничество по отношению к любому другому дню или даже к следующему, но Элис было все равно, она всегда давала отцу допеть песню до конца. После парочки таких дней рождения Элис поняла, что возвращается по большей части только ради этих ужинов, ради нескольких часов, когда они с отцом или они с отцом в компании Сэм могут сидеть за столом, весело болтать ни о чем и быть счастливыми, просто находясь вместе.

* * *

Леонард всегда так радовался, когда она ему рассказывала. Это стало ее любимым моментом, не считая ужинов. Он каждый раз удивлялся, иногда подавался грудью вперед и довольно хлопал в ладоши. В течение жизни Элис представляла, как скажет отцу что-то такое, что приведет его в восторг, подарит настоящую, большую радость, – но пути вперед не было, только назад. Поэтому она раз за разом сообщала ему одно и то же, зная, как он отреагирует, зная, что это будет подарком для них обоих.

Глава 52

Было приятно пусть и на короткое время забыть о том, что все эти возвращения туда и обратно на самом деле не вели вперед, и воспринимать каждый день, неважно какого года, как новый, неотступно следующий за предыдущим. Ей словно и не нужно было заглядывать далеко вперед. У Элис никогда не было сложностей с тем, чтобы пережить один день и окунуться в следующий. Она понимала, что на самом деле все не так, но время от времени, когда она сидела в сторожке в ожидании будущего или прошлого, ей казалось, что она может делать это вечно, что никто никогда не умрет и что ее решения, какими бы они ни были, не имеют никакого значения, потому что утром она все равно их поменяет.

Глава 53

Бледная кожа Леонарда, закрытые глаза, прерывистое дыхание. Она могла его спасти, и она спасала, снова и снова исполняя волшебный трюк. Леонард молодой, Леонард смеется, Леонард пьет колу и курит сигареты. Леонард бессмертен, пусть и всего на день.

Часть пятая

Глава 54

Прошло уже две недели со дня рождения Элис, каждое возвращение двигало ее жизнь на день вперед. Она уже привыкла к тому, что теперь ей сорок – это ведь просто цифра в самом-то деле, но все ее тело теперь скрипело куда сильнее, чем ей помнилось, а когда она вставала, ее колени похрустывали, как только что залитая молоком воздушная кукуруза. Если бы в ту ночь Элис просто поехала домой, если бы вызвала дорогое такси и дала водителю свой адрес, а не адрес отца, она бы просто проблевалась, отключилась и проснулась сорокалетней и опухшей. Одну вещь в своей жизни она так и не исправила. Она – не Заря, она даже не Брат времени. Если бы у ее жизни был слоган, то какой-то такой: «Вернись в прошлое и ничего не сделай!» У тех книг были счастливые концовки или, по крайней мере, утешительные, с каким-то конкретным исходом. С точкой в конце предложения. Проблемой Элис было то, что за точкой всегда следовало другое предложение.

Квартирка на Чивер-плейс была еще меньше, чем она помнила, – так всегда казалось после возвращения. В большинстве домов цокольные квартиры занимали весь этаж, и у них был выход во внутренний двор с лужайкой или, как в ее случае, – с закатанной в бетон площадкой; но хозяйка дома разделила его так, что под сдачу осталась лишь одна большая комната с кухонным уголком вдоль стены и двумя дверями: одна вела в кладовую, а другая – в ванную. На ее рабочем месте, которым служила половина маленького кухонного столика, высилась гора бумажек, которые грозили в любую секунду лавиной сойти на пол. Ботинки Элис, которые должны были обитать на своей маленькой подставке для обуви у двери, валялись посреди комнаты, словно домовые эльфы устраивали на них гонки.

Элис перевернулась на бок. Мелкая собачка, которую держала старушка из соседнего дома, любившая заседать на крыльце и болтать с прохожими, зашлась лаем – верный признак того, что приближается почтальон. Эта доисторическая такса была настолько старой, что уже не могла преодолеть ступеньки самостоятельно и каждый раз надрывно лаяла, когда хотела оказаться в том месте, до которого не могла добраться. Кровать Элис представляла собой матрас из интернет-магазина, который рекламировали в метро, на скрипучем икеевском каркасе. Она не испытывала недовольства собственной жизнью, она не была несчастна. Все было в порядке. Она была здорова, у нее были друзья, работа и вполне пристойная половая жизнь. У нее были бонусные баллы в «Сефоре», и она никогда не покупала ничего на «Амазоне». Она всегда ходила в магазин со своей сумкой. Она не умела водить, а если бы умела, ездила бы на электрокаре. Она голосовала всегда, даже на выборах в городской совет и сенат штата. У нее был пенсионный счет, каждую пару месяцев она полностью закрывала все свои кредитки. И все же Элис не могла найти вокруг себя ничего такого, что делало бы ее по-настоящему счастливой. Во взрослой жизни ведь должны быть свои плюсы, разве нет? Ведь это то самое время, когда твоя жизнь принадлежит только тебе, когда никто не решает за тебя.

Элис пошарила по кровати в поисках телефона и обнаружила его под подушкой, разряженным практически в ноль. Еще только восемь утра, но Сэм точно уже на ногах.

– Привет, – сказала Элис.

– Приве-е‑ет, лапуля. С прошедшим! Прости, я сейчас просто неуловимая какая-то, у меня все вверх дном, – затараторила Сэм. У нее всегда все было вверх дном. Откуда-то издалека доносились крики и гундеж. Элис представляла себе дом Сэм как поле боя с засадами на каждом шагу.

– Можно я приеду? Я знаю, что ты вся в делах, но можно? Просто потусуюсь с вами. – Элис с тоской вспомнила витой телефонный шнур в своей комнате на Помандер-уок и то, как краснел передавленный им палец.

– То есть ты сама хочешь приехать сюда, в Джерси, чтобы потусоваться с моей семьей? – с сомнением переспросила Сэм. – Не смею тебя отговаривать и буду очень рада. Я бы, конечно, предпочла тусовку без детей и с выпивкой, но как скажешь, крошка.

– Приеду, как только вспомню, как до вас добраться, – ответила Элис и отключилась, чтобы посмотреть на карту.

Все оказалось не так сложно: Элис добралась до Джей-стрит, пересела на другую ветку, доехала до Пенсильванского вокзала и там села на пригородную электричку до Джерси, почти как метро, но не совсем. Элис нравились долгие поездки в электричках. Читать она была не в настроении – она целых двадцать минут протаращилась на свою книжную полку, так и не решив, чего ей хочется: хеппи-энда, научной фантастики или чьей-нибудь смерти на первой же странице, – поэтому она включила свой любимый подкаст «Шипперство не грех». Слоган гласил, что это «именно то, ради чего и придумали интернет». Заявление, пожалуй, сомнительное, но Элис он все равно нравился: каждую неделю двое ведущих вспоминали разных вымышленных персонажей, у которых не было канонической любовной линии, а потом сорок минут трепались о том, почему ее нужно было придумать, какой она могла бы быть, и все в таком духе. Шерлок и Ватсон, Хэмиш и Эффи Тринкет, Пес и Санса Старк, Джоуи и Фиби, Шелдон и Пенни. Элис не всегда разделяла выбор ведущих и часто сомневалась в том, что из этого бы что-то вышло, но ребята всегда вели шоу с огоньком, и поэтому она не пропускала ни одного выпуска.

– Ладно-ладно, – сказала Джейми, одна из ведущих, когда отыграла подводка. – Я долго этого ждала. Сегодня у нас будет немножко олдскульный выпуск, хотя и не самый.

– Сегодня мы будем говорить о двух книгах культового писателя Леонарда Стерна «Братья времени» и «Заря времени». Джейми, скажи, что делает писателя культовым и значит ли это, что вокруг него в буквальном смысле образуется культ? – подключилась соведущая, Ребекка.

С Леонардом всегда было так, он вечно возникал из ниоткуда. В вопросе «Своей игры», в ответе на кроссворд. Он даже попал в серию «Симпсонов», где подрался с владельцем магазина комиксов из-за какой-то коллекционной фигурки «Братьев времени». Большинству людей было знакомо его имя, а если нет, они в любом случае слышали о «Братьях времени», что здорово помогало Элис в школе, когда дело доходило до новых друзей. Ей даже не нужно было ничего говорить: новости о ее знаменитом родителе разлетались со скоростью света. Только окончив колледж, Элис обнаружила, что эта порочная практика в конечном счете не подарила ей ни одного настоящего друга.

– И прежде чем наша воображаемая горячая линия начнет разрываться от ваших жалоб на то, что мы сейчас начнем разводить инцест, я вам скажу: нет, нет и еще раз нет, – сказала Ребекка. – В сегодняшнем выпуске мы собираемся зашипперить небесячего Брата времени, Скотта, которого сыграл Тони Джейкс, и Зарю, у которой вроде была фамилия… Гейл, точно! И Зарю Гейл из «Зари времени».

На фоне заиграла барабанная дробь.

– Скотт и Заря! Тони Джейкс и Сара Мишель Геллар! Мне нравится, – хохотнула Джейми. – Но вообще-то я понимаю, что это странно, но у меня в голове Заря – это Сара Мишель Геллар, реально существующая личность, такая после «Всех моих детей», но до «Баффи», а Тони Джейкс как будто просто не существует, ну типа я вообще ничего не могу о нем сказать.

– Согласно «Википедии», у него своя лошадиная ферма, – вставила Ребекка, очевидно в процессе гугления.

– Ага, ясно. Ферма. У Тони Джейкса своя лошадиная ферма, он не появлялся на экране лет двадцать, и, если верить одной древней статье в журнале «Пипл», он гей и еще он занимается ремонтом. Звучит отлично, мне уже нравится.

– В любом случае знаешь, за что я люблю Леонарда Стерна? – спросила Ребекка. – Вот ты знаешь, во сколько он опубликовал свой первый роман?

– В двадцать пять?

– А вот и нет. В тридцать восемь! А второй вообще в сорок два, – победоносно воскликнула Ребекка.

– Потрясающе, – ответила Джейми. – Надо отдать должное всем запоздалым цветочкам.

– Нет, серьезно, нам нужно завести отдельный подкаст о людях, которые выстрелили после сорока. Отличная идея, кстати. Напишите нам в Твиттере, если согласны!

Ребекка и Джейми все болтали и болтали, но Элис их уже не слушала. Она никогда не думала, что Леонарда можно счесть запоздалым цветочком. Он расцвел в течение ее жизни, как это может считаться запоздалым? Но, услышав цифры, произнесенные вслух, да еще и незнакомцами, Элис поняла, что со стороны это, пожалуй, сильнее бросается в глаза. Эти девушки обсуждали персонажей, которых создал ее отец, словно они были живыми людьми, потому что так оно и было. Некоторые люди этого не осознают, но Элис, хоть и не была писательницей, зато провела достаточно времени за обеденным столом в компании романистов, чтобы понимать: художественный вымысел – это миф. Есть, конечно, и плохие примеры, но хорошие, по-настоящему хорошие истории всегда подлинны. Можно выдумать факты, детали, сюжетные повороты, поместить героев хоть в космос, хоть к черту на рога, но эмоции выдумать нельзя. Эмоции всегда подлинны.

– Ладно, – продолжала Ребекка. – Но хочешь, я поделюсь фактом о Леонарде Стерне, который узнала буквально сегодня утром, когда читала «Википедию»? Он женился на женщине, которая играла мать Зари в экранизации! – Ребекка откашлялась, а Элис мгновенно выпрямилась и навострила уши.

– Да ла-а‑адно! – воскликнула Джейми. – Та актриса из сериала про детей?

– И‑мен-но, – ответила Ребекка. – Мать Зари сыграла Дебора Фокс, которая в восьмидесятые снималась в ситкоме «До и после школы».

Вот такой Элис ее и увидела – пышногрудой учительницей. Элис закрыла глаза, и перед ней тут же побежала заставка сериала о женщине, которая усыновила полный дом детей и была при этом директором у них в школе. Его показывали по воскресеньям, и посыл там был явно спорный: кучу детей всех цветов и размеров спасает милая, пухлая белая женщина. Дебора Финк оказалась актрисой Деборой Фокс. Она вышла замуж за Леонарда после того, как снялась в его фильме.

– Ничего себе, – вслух выпалила Элис. Что ни день, то что-то новенькое. Сколько еще сюрпризов припас для нее Леонард? Элис прыснула от смеха, представив Леонарда, Дебби и Сару Мишель Геллар в «Папайе Грея» – зеркальное отражение своей семьи из комнаты смеха.

Глава 55

Чета Ротман-Вудс обитала недалеко от станции Монклер, в большом голубом доме с качелями на веранде. Идти от станции было всего три квартала, но Элис приезжала туда так редко, что ей пришлось каждые пару минут сверяться с навигатором, чтобы убедиться, что она не заплутала. Она перевернула телефон так, чтобы он смотрел в том направлении, куда ей нужно было двигаться. Всего два раза свернув не в ту сторону, Элис наконец увидела выплывающую из-за деревьев синеву дома. Тротуары в Монклере уже похрустывали опавшими листьями, а птиц на ветках, казалось, было куда больше, чем в Бруклине. Некоторые хозяева уже украсили свои дома к Хэллоуину: многие лужайки на улочке Сэм были утыканы надгробиями. Соседи Сэм расставили вдоль дорожки, ведущей к дому, яркие тыквы, а подойдя поближе, Элис заметила, что Сэм сделала точно так же.

– Привет! – крикнула Сэм. Она сидела на качелях на веранде, раскачиваясь взад-вперед на носочках.

– Привет! – ответила Элис, засовывая телефон в карман. – Не прошло и двадцати пяти лет, но я все-таки до вас добралась.

– Я тебя умоляю, – сказала Сэм. Она сидела, распластав ладони по животу в форме внушительной, идеально ровной полусферы. – Все ньюйоркцы считают что мир вращается вокруг них. Да сюда доехать быстрее, чем до… Где там сейчас живет молодежь? В Квинсе?

– В Бушвике вроде.

– Точно. А это всего лишь Джерси. О‑оп. – Сэм опустила стопы и остановила качели, а затем поднялась, триумфально явив свой живот во всей красе.

– Ничего себе, – пробормотала Элис. Во время прошлых беременностей Сэм они встречались нечасто. Однажды они сидели в каком-то темном ресторанчике, и Сэм вдруг сунула ей снимок УЗИ с профилем маленького астронавта, который в итоге стал ее старшеньким. С тех пор так и пошло: они пытались заставить свои суматошные графики пересечься и втиснуть куда-нибудь совместный ужин, но один месяц перетекал в другой, потом в следующий, и в итоге Элис видела только фотографии Сэм и Джоша на отдыхе в Пуэрто-Рико, на которых живот Сэм выглядывал из купальника в горошек. Но даже до того как Сэм и Джош переехали в Джерси, до того как у них появились дети, все уже было не как в школе, когда они с Сэм зависали на телефоне буквально каждую минуту, если находились порознь, когда они ночевали друг у друга каждые выходные. Это было все равно что наблюдать за ростом растения в таймлапс. – Выглядишь роскошно.

Сэм закатила глаза.

– Поверь мне, чувствую я себя далеко не роскошно, но спасибо. Хочешь что-нибудь попить? А потом посидим.

Элис кивнула и последовала за Сэм в дом.

– А где дети?

– Дети? Мэвис на заднем дворе, а этот тут. – Сэм указала пальцем на свой живот.

– Ну да. – Элис помнила список имен для девочек, которые составляла Сэм: Иви, Мэвис, Элла. Беременность – тонкая материя, она не особенно влияет на вселенский ход вещей. У Сэм уже случались выкидыши, возможно, были и в этот раз. Этот вопрос мучил Элис, Леонард не ответил ей на него, потому что она не знала, как спросить: существовали ли где-нибудь все те дети из других жизней. Ей хотелось верить, что да, но проверить это было невозможно.

Сэм достала из холодильника две банки содовой.

– Грейпфрут пойдет?

Элис кивнула. Дом был громадный, как в ситкомах, которые они с Сэм смотрели после школы, вроде того, в котором снималась Дебби. В комнатах полно места и для всех детей, и для родителей, и для парней, двигающих микрофоны у них над головами. Мэвис висела вверх ногами на деревянной лазалке, рядом с ней бдил Джош, готовый в любую секунду подхватить дочь, если понадобится. Элис помахала ему, и он, не имея возможности отлучиться со своего поста, помахал в ответ. Никто не обиделся – они оба прекрасно понимали, что она приехала только ради Сэм.

– Сорок лет – это не так плохо, – сказала Сэм. – Тебя не тяготит эта цифра? – Она открыла банку и жадно отпила. – Господи, я постоянно как будто с похмелья. Вечно хочу пить и писать и вечно ленюсь встать и пойти в туалет.

– Да нет, все нормально, – ответила Элис. – Ну, в целом.

– А в частности? Что случилось? В смысле, ты сама знаешь, я очень люблю, когда ты к нам приезжаешь, но ты никогда не приезжаешь.

– Просто соскучилась по тебе, – сказала Элис. – И по папе. – Из нее вырвался звук, похожий то ли на всхлип, то ли на чих. – Прости.

– Ну ты чего, крошка, перестань. Все хорошо. Ты же знаешь, как сильно я люблю Ленни. Он, конечно, не заплатил мне сто тысяч денег за то, что я подкинула ему идею написать вторую книгу, но он упомянул меня в благодарностях. И предложил заплатить за учебу детей. Мне как бы и не нужно, но мало ли как жизнь повернется. А вдруг Джош попадет под автобус или мне придется бросить работу? Твой папа как моя личная Опра. – Сэм сжала руку Элис. – Шутка. Но про колледж не шутка. Он правда предложил.

– Я не знала. – Но Элис вполне могла себе такое представить. Могла представить, как ее отец предложил это Сэм, когда та была беременна первым ребенком. Может быть, он хотел больше детей. Элис никогда об этом не задумывалась, их всегда было только двое, но Леонард сам был из маленькой семьи и, вероятно, хотел семью побольше. А может, он рассчитывал, что рано или поздно Элис подарит ему внука или даже двух. Он бы ни за что не стал давить на нее с этим, но Элис часто задумывалась, пытался ли он сам найти кого-нибудь, когда возвращался назад, и возвращался ли он назад уже после того, как встретил Дебору? Пытался ли он найти ее раньше? Завести с ней детей? Может, и пытался. Что еще такого он делал, о чем не хотел бы ей рассказывать? Наверняка много всего.

– Ты поедешь к нему сегодня? – спросила Сэм.

Джош помог Мэвис слезть с перекладины, и она тут же исчезла где-то в верхней части конструкции, построенной в форме пиратского корабля.

– Ближе к вечеру. – Элис приложила ко лбу прохладную банку с содовой. – Меня просто это угнетает.

– Понимаю, – ответила Сэм и положила руку Элис за плечи. – Ай, этот ребенок в конце концов меня запинает.

– Можно? – Элис, хоть и нехотя, доводилось трогать животы беременных, учителей в школе, университетских подруг, Сэм. Ей самой эта практика всегда казалась неуместной, если не сказать жутковатой. Элис никогда не была безумной фанаткой детей, из тех что вечно строят глазки каждому ребенку в ресторане или самолете. Ей казалось, что иметь ребенка – вынашивать его – слишком публичное мероприятие, уязвимое для непрошеных мнений любого встречного. Но ей было нужно доказательство, что все происходящее реально, что этот день, когда бы он ни происходил, был настоящим днем из ее жизни, и из жизни Сэм в том числе.

– Конечно, – ответила Сэм. Она взяла руку Элис и положила к себе на низ живота. – Кстати! Знаешь, кто недавно переехал в Монклер? Тот пацан, хотя он уже, конечно, давно не пацан, но короче – тот парень, что учился на класс младше нас. Кенджи вроде.

– Кенджи Моррис, – сказала Элис. Она частенько видела его в последнее время, – он всегда плелся в хвосте толпы мальчишек, которые приходили на ее вечеринку на Помандер-уок. На год младше, но для своего возраста очень высокий, худощавый Кенджи всегда покачивался, как ива. Мать у него была японка, а отец умер. Пожалуй, это было все, что она о нем знала. Он вроде курил «Парламент»? Нет, он вообще не курил. Они вместе ходили на испанский: ему хорошо давались языки, он был единственным десятиклассником в их группе.

– Точно! Кенджи Моррис, – подхватила Сэм. – Они с дочкой живут прямо за углом. Он только что развелся. Мы случайно встретили их в парке, его дочке столько же, сколько Мэвис. Он такой милашка. Я никогда с ним особо не общалась.

– Что-то мне подсказывает, что он юрист.

– А ты заносчивая какашка, – фыркнула Сэм. – Нет, он не юрист. Не все, кто учился у нас в школе, стали юристами, прикинь. Он архитектор.

– Это выдуманная профессия для героев ромкомов.

– И это тоже неправда. – Сэм положила голову на плечо Элис. – Хочешь пообедать? В меню жареный сыр или бутеры с арахисовой пастой и джемом. Ну или яичница.

Вчера – в тот же час – Элис не рассказала ничего ни Сэм, ни отцу. Рассказывать сейчас не было смысла – она уже знала, что все в любом случае поменяется, разве что у Сэм добавится счетов от психоаналитика. Но даже в тех случаях, когда она ничего ей не рассказывала, сама идея путешествий во времени все равно сидела у них в головах. Если любишь Киану Ривза, от них все равно не спрячешься.

– Он сейчас лысый? – Элис живо представила Кенджи с его длинной темной спадающей на глаз челкой. В девяностых у всех были ужасные прически – Цезарь, микрочелки, кое-кто из белых мальчишек даже ходили с дредами, но у Кенджи волосы всегда лежали, как на фотографии в школьном альбоме.

– Шутишь? У него роскошные волосы, собственно, какими и были. Даже лучше, если честно. У него уже немножко проглядывает седина, и я не знаю, может, я старею, но он прям красавчик. Так странно, когда мы учились в школе, мальчишки на полгода младше казались просто пупсами. У нас в классе все мальчишки были отстойные, ну правда, но в классе помладше было несколько очень даже симпатичных. Почему мы не бегали за ними?

Мэвис скатилась с горки и с хрустом зарылась крошечными кроссовками в кучку листьев. Джош обошел горку и встал с другой стороны.

– Хороший вопрос, – сказала Элис. Сама она всегда западала на мальчишек постарше. Они были такими красивыми, казались совсем взрослыми и нисколечко ею не интересовались, не считая моментов на вечеринках, когда кто-нибудь из них облизывал ей гланды, но, заскучав, тут же исчезал. – Как ты поняла, что хочешь выйти за Джоша?

Сэм рассмеялась.

– А я хотела? Не знаю. Мы были молодые. Нет, конечно, я хотела. Я же вышла за него, меня никто не тащил силком. Я его люблю. Но мне кажется, я тогда была слишком молода, чтобы осознавать, какое значение мои решения будут иметь в будущем. Невозможно заранее знать то, что действительно нужно знать, понимаешь? Типа что человек точно будет хорошим родителем, или что у него в башке куча всякого патриархального говна, которое после сорока начнет лезть изо всех щелей, или что он не умеет распоряжаться деньгами, или что он будет отказываться ходить на терапию. Для такого нужно специальное приложение.

– Да ты видела все эти приложения для знакомств? Там одни члены. Патриархат там никто не обсуждает. А если кто-то и обсуждает, то это всегда просто прелюдия перед членами, которые потом посыпятся. – Элис осеклась и, помолчав, добавила: – Но из вас с Джошем получилась хорошая пара.

– Так и есть. Бо́льшую часть времени. Но при этом мы оба люди, со своим опытом и своими тараканами. То, что бесит в нем меня, кому-то другому может быть просто по барабану. И это выбор. Мы женаты уже пятнадцать лет, но мне все равно постоянно приходится делать этот выбор. Каждый день.

Мэвис снова скатилась с горки, но в этот раз, приземлившись в кучу листьев, она обернулась, увидела мать и со всего духу припустила в дом. Ее маленькое тельце влетело в руки Сэм, и Элис заметила, как они хихикают и обжимаются. Джош тоже наблюдал за ними. Она никогда не думала о браке как о постоянном выборе, повторяющемся решении, и сама эта мысль нагнала на нее уныние, но вместе с тем принесла и облегчение. Элис порадовало, что не она одна чувствует себя так, будто постоянно только и делает, что планирует будущее. Огорчало же ее то, что слезть с этого аттракциона невозможно. Это натолкнуло ее на мысли о родителях Серены – о ее бабушке и дедушке, но она виделась с ними так редко, что они едва могли считаться таковыми. В какой-то момент они внезапно решили, что больше не будут летать на отдых в Мексику и вместо этого купили таймшер[24] в Аризоне, где могли играть в гольф, есть салат «Кобб», пить лимонады со льдом – и все это в пределах своей собственной огороженной территории. Все это было как-то замешано на политике, но Серена не любила разговаривать о подобных вещах. «По политическим причинам», – вот все, что она сказала. Зимой в Скоттсдейле просто сказка. А потом, когда отец Серены серьезно заболел, ее мама переселила его в специальное учреждение с круглосуточным уходом, а сама вернулась в Калифорнию. Звонила ли она ему каждый день? Отправляла открытки, чтобы медсестры могли прочитать ему, что там написано? Кто знает, чем руководствуются люди, прожившие в браке пятьдесят лет. Кто знает, как отношения родителей Серены сказались на их дочери и на ее видении семейной жизни. Может быть, Элис всегда была одна, потому что Леонард всегда был один.

– Пойдемте, – сказала Сэм и погладила Мэвис по голове. Элис подмигнула девочке, а та очень постаралась ответить и подмигнула всем лицом. – Время обедать.

Глава 56

Часы для посещений заканчивались в пять, но, когда Элис сунула Лондону свои права в 16:45, он не сказал ни слова и просто протянул ей пропуск. Элис чувствовала себя отвратительно. Не больной, нет, но какой-то медленной и грузной, словно пробиралась сквозь патоку. Еще и головная боль. Она чувствовала себя потерянной: сидя в сторожке и готовясь к переходу, она, по крайней мере, знала, чего ждать. Она сравнивала это с тем, как в старшей школе записывала кассеты: перематывала пленку до нужного места, а потом добавляла что-то новое. Казалось невероятно важным расположить все в правильном порядке, одну песню за другой. Но ты никак не мог проконтролировать, как именно ее будут слушать: будет ли порядок вообще кому-то важен, будут ли ее переслушивать или в какой-то момент пленку просто зажует и она полезет из кассеты как новогодний дождик. Возвращаться в прошлое было проще, чем в настоящее. Настоящее пугало, потому что до него могло произойти что угодно. И во время этого самого настоящего могло произойти что угодно. Это «что угодно», как выяснилось, ограничивалось достаточно узкими рамками, но контролировать этот процесс Элис все же не могла.

В больнице было на удивление тихо. Небо после обеда заволокло, и большинство посетителей, должно быть, ушли раньше, чтобы не попасть под дождь. Идя по бесконечным коридорам, Элис со сдержанной вежливостью кивала всем, кто ей попадался, пока наконец не добралась до палаты Леонарда. Она ожидала увидеть ту же картину, которая встречала ее уже много раз: ее отец, скорее всего, спящий, Дебби суетится рядом на стуле, где-то в соседней палате орет новостной канал. Но когда Элис отдернула занавеску, Леонард был один и бодрствовал. Глаза распахнуты, голова приподнята на подушке. Он глянул на нее и улыбнулся.

– Ну наконец-то. – Леонард выставил ладони, как фокусник, показывающий, что содержимое – монетка или кролик – куда-то испарилось.

Элис остановилась как вкопанная, так и не выпустив из рук занавеску.

– Папа.

Леонард улыбнулся.

– Ты ожидала увидеть кого-то еще? – У него было осунувшееся лицо, на щеках проглядывала серебристая щетина. Леонард махнул рукой в сторону стула. – Добро пожаловать в мои скромные владения.

– Я просто не ожидала, что застану тебя неспящим. – Элис метнулась к стулу и, усевшись, вцепилась руками в колени, словно в перекладину на американских горках.

– Дебби только что ушла. Надеялась тебя перехватить. Ты ей позвони потом, ладно? – За ним на стойке виднелись несколько мешков, жидкость из одного медленно стекала в его руку через катетер. На доске были написаны имена врачей и медсестер, а под ними – список всех его назначений. Все было как всегда, но в этот раз Леонард был в сознании, он смотрел на нее и разговаривал с ней. – Рад тебя видеть, дружок-пирожок.

– И я рада тебя видеть, – ответила Элис, но эти слова не могли в полной мере выразить ее чувств.

– Как день прошел? – спросил Леонард. – Ты как будто какая-то уставшая.

– Я и есть уставшая, – сказала Элис, но дело было не только в усталости. Она была смущена, встревожена и взбудоражена. Она уже так привыкла скорбеть в своем настоящем, что теперь просто не знала, как ей себя вести, когда ее отец лежит перед ней в полном сознании. Мысли о том, что Леонард умирает, и о том, какой отпечаток это оставит на всей ее дальнейшей жизни, были тяжелым, но привычным бременем. Не то чтобы Элис справилась с этим, она лишь смогла смириться с тем, что с таким вообще невозможно справиться. Горе – не пазл и не кубик Рубика. Оно приходит и остается. Оно может уйти в другую комнату или отойти от окна, но оно всегда внутри. Это часть тебя, которую нельзя ни прогнать, ни замолить, ни утопить в выпивке, ни выгнать через пот. Она привыкла к тому, что он уже почти ушел, и его уход уже почти стал желанным. Никто не хочет смотреть, как страдает любимый человек. Но вместе с тем она чувствовала, как сильно она устала: устала от того, как напрягается все тело, стоит раздаться телефонному звонку; устала от тревоги, которая охватывала ее, когда она выходила из его палаты; устала от гнетущих мыслей о том, что ее жизнь навсегда изменится и в ней навечно останется эта необъятная дыра. Скоро. Элис казалось, что это ощущение зеркально отражает чувства во время беременности, когда ты знаешь, что твоя жизнь уже никогда не будет прежней. Вычитание вместо сложения. А вот ритуалы похожи. Люди пришлют цветы, открытки, еду. Кто-то добавит ее имя в список дел. Позвонить Элис Стерн. А потом все будет позади, и это снова будет только ее забота. День за днем. Навсегда. У нее ушло много времени на то, чтобы добиться того, чего она добилась, и она сомневалась, что сможет сделать это еще раз.

Она не могла вспомнить, что именно случилось во время ее последнего перехода, – все дни смешались для нее в один. Она подумала, что в этот раз ничего ему не рассказала.

– Ладно, ладно. Выглядишь ты хорошо, – усмехнулся Леонард.

– Не лучше тебя, – ответила Элис. – Я давно тебя таким не видела.

Леонард кивнул.

– Ты знаешь, они понятия не имеют, что со мной происходит. Они, конечно, в курсе, что я умираю, – он улыбнулся этой простой истине, – но не знают, от чего. Наверное, смотрят на мои анализы и думают: «Да у него организм девяностошестилетнего старика». – Леонард пошевелил бровями. Он знал. Разумеется, он знал.

– Пап, у меня не было возможности с тобой поговорить. – Элис попробовала подсчитать: ее шестнадцатый день рождения был двадцать четыре года назад и в то же время вчера, и неделю назад. – Просто расскажи мне, что ты знаешь. Я мотаюсь назад, пытаюсь помочь, пытаюсь исправить, – Элис обвела палату рукой, – все вот это, но сейчас ты впервые в сознании. Я не знаю, что мне сделать, и поэтому просто скачу туда-сюда. Типа почему бы и нет? – Она попыталась выдавить из себя смешок, но он вышел больше похожим на стон. Элис хотелось, чтобы они были дома, чтобы у нее на коленках лежала Урсула. В больницах бывают кошки? Она видела репортажи о собаках, послушных и лохматых лабрадорах, которые умилительно тыкались своими мокрыми носами в руки больных. Леонард бы не хотел, чтобы его лизал какой-то пес, он бы предпочел нестареющее и безграничное величие Урсулы.

– Ну, сторожка работает между тремя и четырьмя часами ночи, и там должно быть пусто, чего обычно не бывает. Я за этим слежу. Вот, в общем-то, и все. Правила есть правила, я выучил это давным-давно. Даже если они бессмысленные. Просто так устроено. Ты это имела в виду? – Леонард улыбнулся. – Научная фантастика должна подчиняться логике только в пределах собственного мира, даже если ее мир – это твой мир.

– Ты это объяснял. Однажды. Кто еще знает? – спросила Элис. – Только мы?

Леонард кивнул, поджав губы.

– Романсы знают. Синди в свое время любила возвращаться в семидесятые и отплясывала там всю ночь напролет. Это было еще до того, как мы переехали на Помандер. Со временем становится труднее мотаться туда-сюда. Точнее, становится труднее возвращаться. Ты это телом чувствуешь. Я долго думал, что это абсолютно безвредно, но… – Леонард тоже обвел рукой палату. – Синди любила зависать в «Студии 54»[25] и танцевать буги-вуги, но через какое-то время у нее начались проблемы.

– Какие проблемы? – Элис подумала о своем собственном теле, об ощущении, что она стала медленнее, о том, как у нее по утрам болела голова, неважно где и в каком времени она просыпалась.

– В глазах двоится, все как будто подрагивает, и чем дальше, тем хуже. Ты хочешь, чтобы было наоборот, хочешь видеть все яснее, но чем дальше ты отдаляешься от определенной точки во времени, тем меньше ты уже можешь полагаться на свою память. Увы, но так все и работает. – Леонард переплел пальцы. Его бледная кожа казалась совсем тонкой.

– А как убедиться, что ты вернешься в то настоящее, в которое хочешь? – Этого она так и не выяснила. – То есть как понять, что пора остановиться?

– А ты знаешь, чего хочешь? – вскинул бровь Леонард.

– Да ни хрена я не знаю. Я знаю, что все было неидеально с самого начала, но потом, когда я вернулась, все стало неидеально, но уже по-другому. – Она вспомнила Томми, двоих хорошеньких детей, гигантскую квартиру и порадовалась, что она больше не там.

Леонард кивнул.

– Ясное дело. Ты знаешь, один раз, всего лишь один раз я вернулся и обнаружил, что ты уехала жить в Калифорнию к Серене. Это была катастрофа. Я сделал все, чтобы этого больше не повторилось. Но ты же сама видишь, как это работает: что-то меняется, а что-то нет. Не хочу ударяться в буддизм, потому что я не буддист и, скорее всего, все перевру, но все, что находится за пределами тебя самой, – всего лишь витрина.

Элис покачала головой.

– М-да уж, я уверена, что далай-лама не упоминал витрины.

– Спасибо за поправку, мисс. Ты поняла, о чем я. Есть вещи, которые меняются, а есть те, которые нет. Мы все пытаемся разгрести свой внутренний бардак, но никто в этом особенно не преуспевает. Даже буддисты! Возможно, они упорнее в своих попытках или лучше умеют от этого отстраняться. Важно не время. Важно, как ты его проводишь. Куда направляешь свою энергию… – Леонард закрыл рот на полуслове, а за ним и глаза. Тогда Элис поняла: то, что он в сознании и разговаривает с ней, не значит, что ему лучше. Всех ее усилий все равно оказалось недостаточно. Он обрел любовь, бросил курить, написал еще одну книгу, начал бегать и сделал еще много такого, чего она не увидела, но все это не имело значения. Они все равно оказались там же, где и были.

– Что с тобой происходит? – спросила Элис. Едва произнеся свой вопрос, она поняла, что знает ответ. Дело было не в кока-коле. И даже не в курении. Дело было в том, чем сейчас занимается она и чем Леонард занимался бог знает сколько времени. Она не могла его спасти.

Леонард поднял ладони к потолку.

– Я думаю, любой родитель сделал бы то же самое. Я бы так хотел иметь возможность выходить и на других остановках. Где тебе три, где тебе шесть и двенадцать, где мне тридцать, где мне сорок… – Леонард отмечал точки у себя на руке указательным пальцем, как Дэвид Бирн в клипе «Хоть раз в жизни». – Об этом ведь никто не говорит, по крайней мере, с отцами. Матери, наверное, это обсуждают. Готов поспорить, что обсуждают. Но мне никто ни разу в жизни не говорил, каково это: любить кого-то до безумия и смотреть, как этот человек меняется, превращается в кого-то нового. И ты любишь этого нового человека, но это уже другое чувство, и все это происходит так быстро, даже те моменты, которые кажутся бесконечными.

Он был совершенно прав. Элис подумала, что он может обидеться, если она скажет ему, как сильно он изменился, хотя, разумеется, он и сам был в курсе. Она любила его и сейчас, но не так же, как любила ребенком, потому что он тогда был другим, да и она тоже. Вот чем она занималась все это время, мотаясь туда-сюда. Даже в те дни, когда она не очень много времени проводила с отцом, а вместо этого занималась всякой ерундой с Сэм или проводила весь день в постели с симпатичным мальчишкой-подростком. Она не считала Леонарда безупречным отцом: каждый год на День отца на нее со всех сторон сыпались фотографии отцов с детьми в походе, или за готовкой, или играющих в софтбол, или мастерящих что-то в гараже, или наряженных в смешные костюмы. Леонард никогда не делал ничего подобного. Временами Элис хотелось бы, чтобы было по-другому, но она не могла винить отца за то, что тот был собой. Он был таким, каким был, и она любила его за это, особенно того, молодого, жившего так, будто ему все по барабану. Она все откладывала момент прощания с этой его версией. Что бы ни происходило на той стороне, находила ли она его в сознании или нет, он уже был другим: куда более медлительным и занудным. Никому не дано оставаться молодым вечно. Даже ее отцу, который путешествовал во времени, который создал целые миры, создал то, что его переживет. Который создал ее.

Леонард выжидал, пока ее мысли заполонят собой пространство палаты.

– Терять кого-то нормально, Эл. Рано или поздно это все равно случится. Ты не можешь избавиться от боли и от скорби. Что еще остается в итоге? Звон колокольчиков, как в конце «Беверли-Хиллз», который обещает, что все будет хорошо?

– Я так и знала, что ты невнимательно его смотрел. Да там у всех героев больше травм, чем в реанимации, – рассмеялась Элис.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Какого-то решения, развязки – их просто нет. – Леонард покачал головой. – И ты не можешь пытаться вечно. Или можешь, но кончишь в итоге так же, как и я. Вот что происходит. Вот чего они не знают. Со Скоттом и Джеффом такого не было, они в любую секунду были готовы собрать манатки и махнуть в восьмидесятые в своих дурацких жилетках. И с Зарей тоже. – Леонард перевел взгляд на Элис. – Я пытался сделать Зарю похожей на тебя. В итоге она превратилась в отдельную личность, как и все другие, но когда я только начинал, я всегда держал в голове тебя. Мотался туда-сюда и знал, что ты поступишь точно так же. Мне кажется, примерно так же чувствуют себя родители, когда их дети получают права. Ты вышла за пределы моей досягаемости, и мне оставалось лишь надеяться, что ты со всем справишься. И ты справилась. Как и Заря.

– Так что мне делать? – спросила Элис. Она чувствовала себя неловко. Ей не шестнадцать, ей сорок, и она уже знала, что отец не ответит на ее вопрос, не сможет, даже если бы очень хотел. – Почему ты мне ничего не сказал?

– Я сам долго не знал, как все это влияет на мое тело. А когда узнал, что мне было делать? Стать жандармом? Я не хотел им становиться. Мы все делаем то, что должны, сами выбираем, как нам поступать, что мы хотим делать и что нам нужно делать, – сказал Леонард. – Хочешь, посмотрим «Свою игру»?

Она хотела. Элис подтащила стул вплотную к кровати и подождала, пока отец нашарит в постели огромный больничный пульт с кнопками размером с четвертак. Ему пришлось взяться за него обеими руками, чтобы включить телевизор. Элис положила голову на пластмассовый бортик кровати и повернулась лицом к экрану. Ведущий Алекс Треке точно знает ответы.

– У меня еще один вопрос, – сказала Элис.

– Всего один? – усмехнулся Леонард и тут же закашлялся, а потом добавил, махнув на телевизор. – Там у ребят вопросов побольше.

– Я всегда возвращаюсь в свой день рождения. Почему? Там ведь ничего не происходит, в смысле ничего грандиозного. – Элис уставилась на свои ногти. – Для меня, по крайней мере.

– Мне это знание недоступно, – ответил Леонард. Он выглядел очень уставшим. – Но что я точно могу сказать, так это то, что в день, когда ты родилась, я стал лучшим человеком. Понимаю, это звучит очень пошло, но это так. До того как ты выбралась наружу, я постоянно думал только о себе, и меня это вполне устраивало. – Леонард улыбнулся. – Я хотел поговорить с тобой об этом.

– О том, каким ты был говнюком? – спросила Элис. Даже сейчас она не могла сдержаться и оставить их привычные шуточки и шпильки.

– О том, что я чувствовал, возвращаясь назад. Это было… – Голос у Леонарда начал дрожать. Он несколько раз откашлялся и потряс головой. – Я никогда не чувствовал столько любви. За всю свою жизнь. Ты помнишь, как мы однажды ходили на свадьбу и невеста сказала своему новоиспеченному мужу, что она будет любить его сильнее, чем любого из их будущих детей?

Элис закатила глаза.

– Да-а. – Ей тогда было одиннадцать, и она весь вечер поглощала бесконечные коктейли «Ширли Темпл» в нарядном вельветовом платье.

– Как бы они-то до сих пор женаты, а я развелся, но я даже близко не любил Серену так, как любил тебя. Ни ее, ни Дебби. – Сказав это, Леонард приложил палец к губам. – А в тот день я испытал всю эту любовь разом. Как будто нефтяная вышка взорвалась. Может, все дело в этом. Я знаю, что не всегда был хорошим отцом. Но я старался. Мы ведь неплохо справились?

– Мы справились отлично, пап. Мы справились отлично.

Больница гудела – где-то по полу скрипела тележка, кто-то кашлял или кричал, медсестры здоровались с посетителями, со стороны регистратуры долетали смешки, – но Элис всего этого не слышала. Она прикрыла глаза и задумалась обо всем, что у нее было в ее шестнадцатый день рождения. Отец, которого она любила, с которым искренне хотела провести время и который верил в ее осознанность и самостоятельность. Лучшая подруга. Первая любовь. Элис стало интересно, меняется ли этот день-остановка в течение жизни? Быть может, в сорок, пятьдесят или шестьдесят у нее выдастся день, настолько переполненный любовью, что в свои девяносто она скорее предпочтет отправиться туда. Но там не будет Леонарда, потому что, несмотря на все ее усилия, он к тому времени уже уйдет. Возможно, для кого-то шестнадцатый день рождения был не самым лучшим днем в жизни, но для нее был, по крайней мере, пока.

– Это «Братья времени»? – сказал участник, держа руку на кнопке, и их лица залились довольным румянцем, потому что они понимали: он угадал.

Часть шестая

Глава 57

На Помандере жили птицы: голуби, естественно, но еще шумные ласточки, а иногда с Гудзона за полтора квартала заглядывали подгавкивающие чайки. Они проводили свои ежедневные собрания на пожарной лестнице, обсуждая червей, ветер и хлебные крошки. Элис прислушалась к птичьей повестке, уставившись в потолок. С кровати ей было видно кусочек серого неба между высотками. Одним плавным, легким движением она села в кровати и вытянула руки над головой, необъятная желтая футболка задралась, скользнув по ребрам.

Леонард был на своем обычном месте: ел завтрак за кухонным столом. Рядом лежала сложенная газета, Урсула несла караул на подоконнике, словно ожидая появления Элис.

– Тук-тук, – протянула Элис, чтобы привлечь внимание отца. Он явно не ожидал, что она встанет так рано. Он не знал, сколько раз она уже просыпалась в этот день.

– С днем рождения, маленькая бродяга, – сказал Леонард и потрепал волосы Элис, совсем как в детстве, когда она была ему по пояс. Элис не заплакала, но несколько раз с трудом сглотнула.

У нее был план.

Глава 58

От подготовительных занятий не было никакого толку, так что Элис спокойно их пропустила. Леонард не сказал ни слова против. Элис отыскала среди своих вещей диктофон и взяла его с собой в закусочную, где они оба заказали горячие сэндвичи с сыром и две порции картошки фри.

– Расскажи мне о своих двоюродных братьях, – попросила Элис. – Кто был твоим главным врагом в начальной школе? С кем ты в первый раз целовался? Какой была мама в молодости?

Леонард прыснул в чашку с кофе, но потом по очереди ответил на все вопросы. Был у него кузен Эдди, который заделался букмекером; была одноклассница Присцилла, которая сломала все его карандаши; потом была она же, через пару лет; а Серена в двадцать два была светловолосой и без тараканов в голове. Периодически Леонард осекался и спрашивал: «Тебе правда интересно все это слушать?», в ответ на это Элис принималась рьяно кивать головой и тыкать пальцем в диктофон, говоря одними губами: «Продолжай».

Глава 59

Они должны были пойти на ужин в «Папайю Грея», что в итоге и сделали, хотя Элис, признаться, хот-доги уже поднадоели. Она придирчиво прошлась по списку соков. Победила папайя. Леонард очень развеселился, когда Элис выбрала несколько дополнительных начинок и загрузила свой хот-дог по полной. Сэм сморщила нос, но явно тоже впечатлилась. Потом они должны были пойти есть мороженое, и они пошли. Элис всегда следила за тем, чтобы Сэм сказала нужные слова и всеми способами подводила ее к теме, до тех пор пока эта идея не вырывалась у подруги как бы сама собой. Иногда она брала мороженое с шоколадным соусом, а иногда – с карамельным. В итоге это ни на что не влияло.

Глава 60

Каждому человеку в жизни отведено ограниченное количество вечеринок, поэтому Элис решила отпустить отца на конвенцию после ужина. Взрослым нечасто выпадает возможность потусоваться с друзьями после полуночи. Она решила, пусть Томми сам набивает шишки, она не будет вмешиваться. Они с Сэм надели атласные платья, диадемы, накрасили губы кроваво‑красной помадой, как роковые вампирши, и начали веселиться еще до того, как первые гости позвонили в дверь. Когда пришли Хелен и Лиззи, Хелен спросила: «Это что?» Им оказалось достаточно одной этой фразы, и весь оставшийся вечер они с Сэм провели в образе юных ведьмочек, насылали на всех заклинания и делали вид, что могут парить над землей. Когда Фиби притащила дурь, которую достал ее брат, Элис сказала: «А давай!» Мальчишки позвонили в дверь и гуськом прошагали внутрь.

– Вы цепляете друг друга по одному, как ураган подхватывает двери и диваны? Как в «Волшебнике Изумрудного города», только он подбирает мальчишек? – хихикнув, Элис шагнула в сторону и позволила этой волне, пестреющей футболками поло, увлечь ее в дом. Томми шел в середине компашки, как всегда в окружении обожателей и подпевал. Элис подставила ему щеку. Он был хорошим парнем, пусть и не ее хорошим парнем. Мальчишки развалились на диване и облепили все поверхности на кухне, словно неспособные выдерживать собственный вес. Что бы ни было в той таблетке, оно начинало работать: Элис вдруг отчетливо ощутила кожей тяжелую деревянную дверь. Кенджи Моррис подошел последним и остановился на придверном коврике.

– Все норм? – спросил он и мотнул головой, чтобы откинуть с глаз челку.

– У тебя такие красивые волосы, – неожиданно сказала Элис. – Как водопад.

– Спасибо, – пробормотал Кенджи. Казалось, он слегка опасался, что Элис попытается его потрогать, поэтому поспешил бочком проскользнуть внутрь.

Лиззи сразу же насела на Томми. У нее на пальце красовалось кольцо-леденец, и она самозабвенно его посасывала, словно на кастинге в порнушку. Ни один нормальный гетеросексуальный мальчик-подросток не устоял бы. Сэм прошла мимо, обернулась к Элис и картинно закатила глаза.

– У меня сигареты кончились, – сказала Элис. Ее тут же закидали мятыми купюрами и пожеланиями: пачку «Ньюпорт Лайт», пачку «Мальборо Лайт», упаковку папиросной бумаги.

– Я с тобой схожу, – подал голос Кенджи. Он тихонько пристроился в дальнем конце стола и покачивал головой в такт музыке.

* * *

Ближайший магазинчик, где не спрашивали удостоверение, находился на Амстердам-авеню. В духоте полного дома Элис совсем забыла, что на дворе осень, и, стоило им выйти за калитку, тут же покрылась гусиной кожей и застучала зубами.

– На, возьми. – Кенджи стянул через голову свой флисовый джемпер и протянул ей. Элис, не теряя время, сунула руки в рукава. Джемпер пах стиральным порошком и сигаретами, хотя сам Кенджи не курил. Вроде бы. Она никогда особенно не интересовалась.

На улице между Бродвеем и Амстердам-авеню не было ни души. В школьные годы и позже в университете Элис так много времени проводила в толпе, что временами попадала в ситуацию, когда ты вдруг впервые оказываешься один на один с человеком, с которым до этого сто раз сталкивался в одном помещении. Она не знала, о чем с ним говорить, но потом призадумалась и вспомнила.

– Слушай, – сказала она, – это, наверное, прозвучит странно и совсем неуместно на пути в табачку, но мне очень, очень жаль, что с твоим отцом такое случилось.

Кенджи остановился.

– Э‑э, ну да.

– Прости, – сказала Элис. – Зря я об этом вспомнила, совсем не к месту.

– Да нет, – ответил Кенджи, – это круто. Просто, ну знаешь, о нем никто обычно не вспоминает. А если кто-то и вспоминает, то просто пробормочет что-нибудь, как будто на ногу мне случайно наступил, и тут же меняет тему как ни в чем не бывало. Понимаешь?

Элис вспомнила, сколько раз она сама так делала. Отец Хелен тяжело болел и умер, когда они учились в колледже. Она хотя бы открытку ей отправила? Вроде да. В подобных ситуациях ей всегда становилось не по себе, она не хотела сболтнуть или сделать что-нибудь не так, поэтому отмолчаться и не лезть – казалось ей куда более удачным решением. Но таковым оно, разумеется, не было. Элис уже сейчас могла представить, как она будет злиться на людей, которые ляпнут что-нибудь не то, когда Леонарда не станет, равно как и на тех, кто не скажет вообще ничего, но вместе с тем понимала, что простит это тем, кто не терял родителей или близких, потому что они просто не знают, каково это.

– Понимаю. Сколько тебе было?

– Двенадцать, – сказал Кенджи и вздрогнул в своей огромной футболке.

– Блин, – ответила Элис. – Соболезную. Рак, да?

– Ага. Лимфома.

До угла они шли молча. Кенджи устремился ко входу в табачку, но в этот момент Элис положила руку ему на плечо.

– Я правда очень соболезную. По-любому тебе очень его не хватает. Мой отец тоже болен. А мать все равно что умерла. Я знаю, это не то же самое, но она бросила нас очень давно. С тех пор мы с отцом остались вдвоем. И мне страшно.

Кенджи тут же заключил ее в объятия.

– Я не знал, что твой отец болеет.

Элис положила голову ему на плечо. Костлявое, как у большинства мальчишек. Тело, которое еще не знает, насколько большим однажды станет, которое не осознает, где начинается и где заканчивается. В ее шестнадцатый день рождения отец не был болен. У нее в голове все потихоньку превращалось в кашу. Такое ощущение, что все происходило одновременно.

– Где ты был, когда это случилось? – Элис попятилась, пока не уперлась в пожарный гидрант, и присела на него. – Прости, если лезу в душу.

– Нет, все нормально, – ответил Кенджи. – Вообще-то я рад поговорить об этом. Когда никто об этом не говорит, этого как будто и не было, но я‑то знаю, что было. Иногда я даже спрашиваю себя: «Они ведь в курсе, да?» – Кенджи провел пятерней по волосам. – Я был в школе. Никогда этого не забуду. Я был на английском у мистера Боумана, пришла школьная медсестра и сказала, что меня ждет мама. Я знал, почему она пришла. Я собирался так медленно, как только мог. Ну, знаешь, вроде как пока она не произнесла эти слова, он был все еще жив. Типа магический реализм. Хотя я знал, что все наверняка уже случилось.

– Блин, – сказала Элис. – Прекрасно тебя понимаю. – Это было ужасно несправедливо, такое не должно случаться с детьми. Случается, разумеется, но не должно.

У них в школе была девочка, Мелисса, она проучилась с ними только первый и второй классы, и во втором у нее умерла мама. Элис так хорошо помнила ее маму и косы, которые она каждый день заплетала Мелиссе: две длинные каштановые косички, которые разлетались в стороны, когда Мелисса бежала по игровой площадке. Потом ее отец взял косички на себя, и, когда они с Мелиссой уходили из школы, было так легко представить, что их мама все еще где-то там, куда бы они ни шли. Представить себе их реальность было слишком сложно, сложно ее осмыслить, примерно как то, что земля может взорваться в любой момент. Кенджи подтолкнул ее к табачке.

– Пошли возьмем сигареты, пока та банда не разнесла тебе дом.

Элис рассмеялась. Такого еще не случалось ни разу за все ее шестнадцатые дни рождения, но все когда-то бывает впервые. Сейчас Томми и Лиззи уже, должно быть, кувыркаются в ее постели. Ее тело гудело, как улей. Что бы там ей ни дала Фиби, оно рвалось наружу.

– Ладно, – сказала Элис. – Но мне, наверное, нужно будет немножко помочь встать.

Глава 61

Ближе к двум народ начал рассасываться. В половине второго у большинства дома начинался комендантский час. Сначала казалось, что это очень поздно, потом, что очень рано, а когда Элис подобралась к тридцати годам, снова стало поздно. Все относительно, даже время. Особенно время, пожалуй. Полусонная Сэм помогла Элис слить остатки из бутылок в раковину и со звоном побросать их в контейнер для стекла. Томми ушел домой – они с Лиззи вывалились из дома вместе, как будто собирались двинуть куда-то еще, но в реальности они просто поймали одно такси на двоих и расползлись по родительским домам, молясь, чтобы никто не учуял, что от них несет пивом, сигаретами и сексом. По сути, почти вся подростковая жизнь сводилась к сокрытию того факта, что твое тело уже прекрасно делает все то, что могут взрослые. Именно в это время дети учатся быть отдельными существами – болезненный опыт как ни крути. К половине третьего ночи дом полностью опустел, не считая Сэм, уснувшей в кровати Элис, и Элис, бодрствующей у окна. Она взяла телефонную трубку и набрала номер с записки на холодильнике.

– Слушаю. – Это был не отец, это был Саймон Раш. Помещение, где он находился, гудело и, судя по всему, было набито битком – настоящий вольер, полный писателей-фантастов. Элис представила, как он затыкает свободное ухо своим мясистым пальцем, чтобы заглушить шум.

– Саймон? Привет, это Элис. А папа рядом? – Она бы извинилась за то, что позвонила так поздно, но сейчас это явно было излишне.

– Привет, Элис! Да-да, сейчас. – Она услышала, как приемник накрыла ладонь, а после этого стук, с которым пластиковая трубка предположительно опустилась на полированный деревянный столик. Леонарду потребовалась пара минут, чтобы добраться до телефона – Элис живо представила себе, как он идет через весь номер, пробираясь сквозь толпу друзей, которые болтают, хохочут, пьют, курят и веселятся напропалую. Может быть, с возрастом возможности устраивать вечеринки с друзьями вовсе не ограничиваются, как и возможности любить, если выстроить свою жизнь так, чтобы они в нее умещались. В конце концов Леонард, слегка запыхавшись, добрался до телефона.

– Что случилось, Эл? С тобой все в порядке? Ночь на дворе!

– Все хорошо, пап. – Она сама хотела, чтобы он поехал на конвенцию, потому что так ей будет проще сделать то, что она собиралась. В первую очередь она должна быть взрослой и только потом его дочерью, а не наоборот. В детстве у Элис отлично получалось воспитывать себя самостоятельно – решать, во сколько нужно приходить домой, получать хорошие оценки, – но она совершенно забывала делать это, будучи взрослой. – Я просто хотела сказать «спокойной ночи».

Леонард выдохнул.

– Фух, ты меня напугала. Вы хорошо повеселились?

– Естественно, – ответила Элис. Ее тело наконец-то опять начало нормально шевелиться, потому что до этого они с Сэм несколько часов просидели перед зеркалом на дверце шкафа, пробуя на себе все красные помады, которые у нее нашлись, обсуждая Итана Хоука и Джордана Каталано и задаваясь вопросом, действительно ли все фильмы, которые им нравились, были так хороши или же просто актеры в них были такие красавчики, что все остальное просто отходило на второй план. Они оставили отпечатки своих губ на внутренней стороне дверцы: сначала в виде прямой линии, а потом расцеловали полдвери, оставив на ней облако из поцелуев, в точности как на обоях. – А у вас там что? Тебе весело?

Леонард рассмеялся.

– Кто-то принес из дома блендер для «маргариты», так что да, веселимся вовсю. Утром у меня будет трещать голова, впрочем, после разговоров с Барри она у меня и так трещит.

– Ясно, – сказала Элис. – Я люблю тебя, пап.

– Ты точно в порядке, дружок-пирожок? Мне приехать домой? – Его голос зазвучал громче, как будто он прикрыл трубку рукой. Элис представила, как он отвернулся от своих друзей к стене, возможно, шикнул на них.

– Я правда в порядке. Клянусь.

– Ну ладно. Я тоже люблю тебя. Очень. – Она услышала, что он улыбнулся. Он был молод, и она была молода, они были молоды вместе. Почему так сложно заметить, насколько разные поколения на самом деле близки? Что дети и родители идут по жизни рука об руку. Может быть, поэтому она и оказалась здесь. Может быть, в этот момент они оба были в своем лучшем возрасте. И вместе. Элис подумала о Кенджи и его красивой матери. Он ушел домой рано – у него комендантский час начинался уже в полночь. Элис понимала, как ей должно быть тяжело отпускать его от себя даже ненадолго. Как можно оставаться спокойным, однажды столкнувшись с бесцеремонной жестокостью жизни? Разве можно просто дать ей идти своим чередом?

– Увидимся завтра, пап, – сказала Элис. Ей хотелось напомнить ему обо всем том, что он должен был сделать: написать «Зарю», найти Дебби, быть счастливым, – но она понимала, что не стоит. В этот раз ей нужно просто верить. Потому что она не собирается возвращаться. Где бы она в итоге ни оказалась, там она и останется. – Можно попросить тебя кое о чем? – Она собиралась попросить его больше не делать этого, не возвращаться в прошлое, потому что вся та любовь, которую он там чувствует, в конечном счете его убьет. Но затем она подумала о том, как здорово было прямо сейчас слышать его здоровый, уверенный голос, слышать, как он веселится со своими друзьями, и поняла, что не может.

– Конечно, дочь, что такое? – спросил Леонард. На фоне загрохотал блендер. Ревел так громко, что он почти ее не слышал.

– Береги себя, ладно?

– До встречи в будущем, – ответил Леонард строчкой из «Братьев времени». Элис засмеялась. Похоже, что Леонард был пьян, причем настолько, что счел собственный роман достойным цитирования. Он повесил трубку, а Элис так и осталась сидеть, пока телефон не начал возмущенно гудеть. Она положила трубку на место и взглянула на часы. План состоял в том, чтобы оставить ему записку, рассказать все, что ей известно, или почти все. Элис переписывала ее несколько раз, но каждый раз выходило не то. Тогда она просто написала: «До встречи в будущем – моем будущем, твоем будущем. Что вообще есть «будущее»? Люблю тебя. Элис», – выкинула предыдущие варианты в мусорку и пошла в постель.

Глава 62

Элис открыла глаза еще затемно. Она по-прежнему была в доме на Помандере – на диване в гостиной, с Урсулой под боком. Она попыталась сесть, не потревожив кошку. В кухне горел свет, отчего она напоминала декорации ситкома, у которого Элис была единственным зрителем. Урсула запрыгнула на подоконник и прижалась к стеклу. Из левой кулисы вышла Дебби в трениках и древней толстовке со съемок «Зари времени», и Элис поняла, что она впервые проснулась там же, где заснула, только в другой комнате. Она проследила, как Дебби прошла на кухню, открыла шкафчик и налила себе воды из-под крана. За окном все еще было темно, ветер стучал в окно мелкими веточками. Октябрь хороший месяц, чтобы встретиться со смертью, Хэллоуин тому подтверждение. Деревья уже почти обнажились, но воздух еще не настолько остыл, чтобы надевать теплое пальто. Это рубеж, месяц перехода, смены одного состояния на другое. Элис села.

– Милая! – воскликнула Дебби, сощурившись и вглядываясь в темноту. – Ты чего там делаешь? Я еще линзы не надела.

Элис осмотрелась по сторонам, словно надеясь увидеть хоть какую-то подсказку – свет, дорожку из желтого кирпича, хоть что-нибудь.

– Уснула, наверное, – ответила Элис. Она сглотнула, не желая задавать вопрос. На ней тоже были треники – старинный экспонат бельведерской спортивной формы. Они были «Бельведерскими рыцарями», как будто подростки с Верхнего Ист-Сайда и без этого не мнили себя неповторимыми и отважными.

– Ну конечно. Рада, что ты здесь. – Дебби принялась ощупывать воздух, тогда Элис сама подошла к ней и дала крепко себя обнять. Урсула тут же обернулась вокруг ее лодыжек. Когда Дебби отпустила Элис, та сразу наклонилась и взяла кошку на руки.

– Я буду на диване. Возвращайся в постель, я не хотела тебе мешать. – Поцеловав Дебби в щеку, Элис развернулась и пошла обратно.

– Отец был бы рад поздороваться, Эл, – чуть повеселев, ответила Дебби. – Не хочешь к нему заглянуть?

Элис обернулась. Урсула вскарабкалась ей на плечо и ткнулась мокрым носом в ухо.

– Он дома?

Дебби склонила голову набок.

– Конечно, дома. Та хорошая медсестра тоже. Мэри. Она нравится ему больше всех. Ее семья из Тринидада, когда она приходит, всегда приносит с собой вкуснючие сэндвичи с нутом, даблс называются. Пальчики оближешь.

– Он не спит? – спросила Элис. В коридоре, ведущем в спальню, было темно.

– Местами, – ответила Дебби с полуулыбкой. – Мэри считает, что осталось недолго. Врачи то же самое говорят, но что они понимают? Как только его перевели домой, они и руки умыли. Врачи не любят поражений. Статистику портит. – Элис вспомнила огромный баннер на Форт-Вашингтон-авеню, провозглашающий больницу одной из лучших в стране, и представила, что было бы, если бы они просто установили счетчик всех умерших и новорожденных. Столько-то плюс, столько-то минус.

– Ладно, – сказала Элис. Урсула спрыгнула на пол. В коридоре было темно, но, когда Элис открыла дверь отцовой спальни, в углу она заметила миловидную женщину в очках, читающую небольшую книжицу в свете маленькой лампы-прищепки. Кровать Леонарда задвинули в самый дальний угол, а сам он лежал на пристроенной рядом регулируемой больничной койке, отчего маленькая комната казалась еще меньше. Остался лишь один узенький проход, в который даже двумя ногами встать было затруднительно.

– Леонард, к тебе пришли, – сказала Мэри. Закрыла книгу и положила за собой на кресло. Леонард тихонько пошевелился и повернул голову.

– Да? – спросил он. Леонарду всегда было лучше в компании. В одиночестве он, как и большинство писателей, был склонен к ворчливости, но он мог включить свое обаяние, если хотел, особенно с незнакомцами, особенно с молодыми, с женщинами и с барменами. С большинством людей вообще-то. Он был любопытен и всегда задавал вопросы – вот почему его так любили все ее друзья. Он был не похож на типичных отцов, которые только и делали, что разглагольствовали о барбекю и «Роулинг Стоунз», а после своего монолога сразу уходили в закат. Леонарду было интересно слушать.

– Это я, пап. – Элис сделала несколько шагов вдоль стены, пока не добралась до его руки.

– Дружок-пирожок, я надеялся, что ты сегодня придешь, – сказал Леонард. Он раскрыл ладонь, Элис вложила в нее свою руку.

Леонард закашлялся, и Мэри тут же поспешила протиснуться мимо Элис, чтобы поправить ему подушку. Это напоминало танец, Леонард кружился в паре с тем, что было на другой стороне, и эта другая сторона начинала вести. Элис вжалась в стену, чтобы дать Мэри пройти. Когда она вышла, Элис приблизилась к лицу Леонарда. Щеки у него запали, как и глаза. Он казался меньше, чем когда-либо.

– Эл, – Леонард попытался улыбнуться.

– Вызвать скорую? – Элис понимала, что значит «перевели домой», но ей все равно казалось неправильным просто перестать пытаться. Хотя, разумеется, они уже пытались.

– Нет-нет, – сказал Леонард, поморщившись. – Нет. Таковы правила сделки. У каждого свое время, и мое пришло. Сегодня ли, завтра ли или через месяц, но оно пришло.

– Мне, блин, просто не нравятся эти правила, пап. – Неожиданно для себя самой Элис заплакала.

– Да мне тоже не особо. – Леонард закрыл глаза. – Но другого пути нет. Таков конец. У всех нас. Если повезет.

– Мне будет очень тебя не хватать, слышишь? – Элис захлебывалась словами. – Я просто не знаю, кого еще я так безумно люблю и кто так сильно любит меня, понимаешь? Я знаю, это звучит очень пафосно, но это правда.

– Это правда, – ответил Леонард. – Но эта любовь никуда не денется. Она всегда будет во всем, что ты делаешь. Просто эта часть меня отправляется в какое-то другое место, Эл. А все другое останется, ты никуда от этого не денешься, даже если захочешь. И ты никогда не узнаешь, что будет дальше. Я был старше, чем ты сейчас, когда встретил Дебби. Пора отправляться вперед, в разлом. До встречи в будущем, Эл, теперь уж точно.

Запретив себе плакать, Элис кивнула. Еще не время.

Разговор явно отнял у Леонарда много сил. Он прикрыл глаза, его грудь вздымалась и опадала, отрывисто и часто.

Сзади тихонько подошла Дебби и положила руку на спину Элис.

– Как вы тут, порядок? Хочешь кофе, Эл? – Это был аккуратный способ сказать: «Не так долго, милая, не так долго. Он не может разговаривать целый день». Элис снова кивнула. Наклонилась, поцеловала отца в щеку и вышла из комнаты.

Глава 63

Остаток дня был похож на полет над океаном на очень медленном самолете. Элис, Дебби и Мэри по кругу сменяли друг друга на постах: кресло в спальне Леонарда, кухонный стол, диван. Дебби прикорнула в бывшей комнате Элис. Она же выставила на стол миски с клементинами, виноградом и солеными претцелями. Их все съели. Мэри ненадолго ушла, а потом вернулась. Элис поймала себя на том, что ей стало тревожно, когда Мэри ушла, хотя она прекрасно понимала, что это не она поддерживает жизнь Леонарда. Во всяком случае, не только она.

– Может, закажем обед из «Джексон Хоул»? – спросила Элис.

Дебби ответила ей недоуменным взглядом.

– Милая, они сто лет как закрылись. – Нью-Йорк не стоял на месте. Через улицы города можно было растянуть еще один баннер – со счетчиком любимых мест, навсегда исчезнувших или превратившихся в другие версии себя, в места, которые будет любить уже кто-то другой и еще долго помнить о них, когда тебя уже не будет.

– Точно, – ответила Элис. Она прилегла на диван и натянула на ноги плед. К ней тут же запрыгнула Урсула и приткнулась рядышком, свернувшись в идеальный кружок. Дебби села Элис в ноги и что-то набрала в телефоне.

Никто никуда не уйдет, пока все не закончится.

Леонард то просыпался, то снова засыпал. Произносил за раз не больше пары слов – он произносил так мало слов, что Элис начинало казаться, будто их последний разговор ей приснился.

– Давно он в таком состоянии? – спросила она Мэри, которая помогала многим семьям, которая становилась свидетелем конца снова и снова, но все равно продолжала вставать по утрам.

– Уже недолго осталось, – сказала Мэри, отвечая на ее настоящий вопрос.

В семь часов Элис и Дебби поужинали под «Свою игру», только вел ее уже не Алекс Требек, потому что Алекс Требек умер от рака. Они не знали ответа ни на один вопрос, даже в тех категориях, в которых, по идее, должны были, вроде «Бродвейских мюзиклов» или «Нью-Йорка». Элис была измотана, хотя за весь день не сделала из дома ни шага. Сама мысль о внешнем мире – шумном, гудящем, живом – была невыносима. После ужина Дебби уговорила ее выйти прогуляться вокруг квартала, что они и сделали – молча, схватившись друг за друга, как сестры из романов Джейн Остен.

Леонард лежал тихо. Во время своих дежурств Элис просто наблюдала за ним, чтобы убедиться, что его грудная клетка поднимается и опускается. Дебби и Мэри по очереди заглядывали к ней, как скауты, следящие за костром. В какой-то момент Дебби отвела и уложила Элис на диван. Она заснула прямо в кресле и снова провалилась в сон, как только ее голова коснулась подушки. Ей снилось, что она снова в старшей школе, что она на своей вечеринке. Ее обнимали Сэм и Томми; Кенджи Морис тоже там был, стоял в углу, привалившись к стене. Но это была не Сэм, это была Дебби. Ласково, но настойчиво хлопала ее по руке, возвращая к реальности.

Элис заморгала, ожидая, когда Дебби заговорит.

– Мне кажется, началось, – сказала она. В лице ни кровинки, рот приоткрыт, как у рыбы, которая прочесывает морское дно в поисках еды. В голове у Элис мелькнула мысль о том, до чего же безобразно она выглядит, и она отшатнулась, как делала иногда, когда ее мать все еще жила с ними и Элис случайно становилась свидетелем всяких взрослых моментов, например, когда Серена выдергивала выросший на подбородке волосок тем же пинцетом, которым Леонард вытаскивал занозы. То, что происходило на лице у Дебби, выходило за пределы повседневности. Это было что-то очень личное. И настоящее.

– Сколько сейчас времени? – спросила Элис. Ее глаза потихоньку привыкали к темноте.

– Три часа ночи, – ответила Дебби. – Соберись с духом. И иди. – Она крепко сжала плечо Элис и пошла в сторону спальни.

Элис опустила ноги на пол. Вгляделась в часы на стене, они показывали 3:05. Она могла пойти прямо сейчас: выйти через входную дверь, снова стать шестнадцатилетней и увидеть, как отец завтракает и читает газету. Увидеть, как Урсула обвивает его крепкую шею. Она могла заставить его смеяться, подшучивать над ним и чувствовать всю его любовь, направленную на нее, как свет автомобильных фар.

* * *

Ей было не под силу его спасти, Элис это понимала. Леонарду самому не нравились такие романы, книги, в которых медицинские технологии могли веками поддерживать чью-то жизнь, книги с мозгами в банках, книги с бессмертными вампирами и жадными до власти колдунами. Ему всегда казалось, что простым решениям сильно не хватает правдоподобия, даже несмотря на тот факт, что он сам написал два романа о подростках, путешествующих во времени. Они с Сереной могли бы остаться вместе, он мог бы найти настоящую работу, он мог бы носить что-то, кроме одежды из магазина для заядлых туристов, но он не стал. Он не боялся поступать по-своему. Он всегда оставался собой. Хочешь – бери, не хочешь – оставь и иди. И Элис не могла его оставить, только не сейчас. Она надеялась, что он тогда сказал правду о любви, обо всей той любви, которая продолжала существовать. Он не был религиозен, и она тоже. Считается ли религией вера в литературу и искусство? Или в то, что истории, которые ты рассказываешь, могут тебя спасти и тронуть всех, кого ты любил?

* * *

Элис заставила себя встать и направилась в комнату Леонарда, и теперь ее путь освещал ее собственный свет.

Глава 64

Элис почти не заметила, как добралась до дома. В метро было тише, чем обычно. Она в последний момент подняла глаза, чтобы заметить, как двери закрываются на Боро-Холл, и поспешила выскочить. Дорога от станции даже в хороший день занимала целых пятнадцать минут, но Элис было все равно. Она просто по очереди переставляла ноги, пока не оказалась на крыльце своего дома.

* * *

Мэри знала, что нужно делать. Они с Дебби продумали все заранее, кому позвонить и в каком порядке: похоронное бюро, банки, друзья. Некролог тоже уже был готов. Фото Леонарда появится во всех газетах и в Твиттере. Оно же появится в ролике на вручении Оскара, пока какая-то женщина в красивом пышном платье будет петь «Где-то за радугой». Элис позвонила некоторым друзьям, они с Дебби поделили список. Никто не удивился. Все проявили сочувствие. Во время первых звонков Элис плакала и едва могла выдавить из себя слова, но потом входила в ритм и обнаруживала, что в состоянии это вынести. Ее хватало на несколько минут, после чего она снова начинала плакать. Элис обнимала Мэри дольше, чем когда-либо в своей жизни обнимала малознакомого человека. Такие же чувства люди испытывают к акушеркам, сослуживцам и товарищам по несчастью – они вместе стали свидетелями того, что ни один другой человек никогда не сможет понять.

* * *

Элис нашла ключ от квартиры, но у нее никак не выходило вставить его в замок. Зазвонил телефон – Сэм – Элис взяла трубку, понимая, что совсем не может говорить. «Милая, – снова и снова повторяла Сэм. – Милая. – Сэм была хорошей матерью и хорошей подругой. – Я приеду. Привезу тебе чего-нибудь поесть».

– Хорошо, – ответила Элис и отключилась. Она снова попыталась справиться с дверным замком, но не смогла и швырнула ключи на тротуар.

– Блядь!

Дверь, которую она пыталась открыть, медленно распахнулась.

– Элис?

Это была Эмили.

– Привет. Прости за шум. У меня что-то с ключом. – Элис почувствовала, как к горлу подкатил ком. – Прости.

– Да ничего, – ответила Эмили. – Я сегодня из дома работаю. А, погоди! Тут для тебя кое-что. – Она открыла дверь пошире и зафиксировала ее ограничителем. Элис сделала пару шагов и заглянула внутрь, в свою квартиру. Ее кровати не было, стола тоже. Не было ее бардака, и ее одежды, и ее картин. Все это заменили вещи в свойственном Эмили сорочьем стиле: розовый диван, ковер в форме радуги, кровать с балдахином. Элис увидела сад на противоположной стороне – квартира как будто удвоилась в размере, словно отразилась в зеркале. Эмили вернулась с небольшой коробочкой. – Вот, держи.

Элис взяла коробку и прижала ее к груди. Она не знала, куда ей идти.

Эмили коснулась ее руки.

– Эй, ты в порядке? Ты же теперь выше, помнишь, босс? – Она вскинула брови, а потом указала вверх длинным пальцем.

– Точно, – ответила Элис и тряхнула коробкой. – Спасибо. – Она глянула на адрес отправителя. Коробку прислала Сэм, ей на день рождения. С опозданием, как всегда. Элис была готова поспорить, что там лежали тиара и фотография. – Я тебе напишу, хорошо? Спасибо.

Об отце она ничего не сказала. Не смогла.

* * *

Своим ключом она открыла парадную дверь. Дом был разделен на две части, она уже бывала здесь – хозяйка квартиры как-то приглашала ее на ужин. Оригинальная деревянная отделка, красивые изогнутые перила. Ее вещи были повсюду и вещи Леонарда тоже – на стене висели постеры, которые когда-то висели на Помандере. Она и не заметила, что их там не было.

* * *

Они решили, что Дебби останется в доме на Помандере, пока они не решат, что с ним делать. Он был в собственности у Леонарда, а Дебби все еще выплачивала ипотеку за свою квартиру, поэтому они решили, что туда переедет Дебби, но она предложила, чтобы туда перебралась Элис, если захочет. Элис сразу же отказалась. Боялась, что если она будет жить так близко к сторожке, то не сможет удержаться. Урсула тоже останется в доме. Элис сомневалась, что смогла бы перевезти ее к себе, даже если бы захотела. Она была уверена, что, попытайся она это сделать, кошка просто исчезнет в облаке дыма. Насколько она помнила, Урсула и у ветеринара-то ни разу не была. Ей было забавно думать обо всех тех вещах, которые понимал Леонард и которые не понимала она, – значительных и не очень. Завибрировал телефон. Она хотела было совсем его отключить, может быть, даже утопить в ванной, но заметила сообщение с незнакомого номера: «Привет, Элис. Это Кенджи Моррис из Бельведера. Сэм дала мне твой номер. И рассказала о твоем отце. Мы тысячу лет не общались, но я понимаю, каково тебе сейчас. Можешь позвонить мне в любое время».

Может, она и не будет пока что топить телефон.

* * *

Любую историю можно превратить в комедию или трагедию. Зависит от того, на чем ты ее закончишь. Удивительно, как одну и ту же историю можно рассказать бесчисленным множеством разных способов.

* * *

Роман «Братья времени» заканчивался сценой, где Скотт и Джефф сидят за столом, после того как несколько раз триумфально спасли мир, и беспечно спорят о том, кому должно достаться больше кленового сиропа. Нет никаких сомнений в том, что они сделают это снова.

* * *

«Заря времени» заканчивается сценой, где Заря стоит посреди Овечьей лужайки в Центральном парке. Только-только занимается день; над безмолвным городом – бледное небо. Леонард потратил полстраницы на то, чтобы описать ее лицо и то, как от зданий отражается розовый солнечный свет. Год у нее выдался решительно неоднозначный: Заря, в отличие от своих братьев, не хотела провести остаток жизни, мотаясь туда-сюда по десятилетиям и векам. Читатель надеется, что Заря наконец-то нашла дорогу домой.

Для кого-то счастливый финал – это перебор. Дешево и фальшиво. Но вот надежда…

Надежда – это честно. Надежда – это хорошо.

* * *

Элис подошла к окну в гостиной, которое теперь полностью располагалось над землей, а не выглядывало из полуподвала. Ей были видны старые кирпичные дома на другой стороне улицы и небо над ними. На магистрали Бруклин-Квинс жужжал поток машин. Она прижалась лбом и носом к оконному стеклу. Теперь только вперед. До встречи в будущем, где бы оно ни было.

Благодарности

Спасибо всем, кто болтал со мной о Верхнем Вест-Сайде нашего детства, о научной фантастике, о путешествиях во времени и о родителях: Кристине Онорати, Гэри Вульфу, Оливии Грир, Джулии Бейрер, Нине Лэлли и Сэм Солц.

Спасибо Гэби Зегарра-Бэллон за то, что была добрым другом всей нашей семье, и за то, что благодаря ей эта книга стала возможна.

Спасибо всем, кто работал и работает в моем магазине Books Are Magic, – вы научили меня куда большему, чему я могла бы надеяться научить вас, и я безмерно благодарна каждому: Нику Бужански, Серене Моралес, Майклу Чин, Колин Кэллери, Линдси Говард, Жаку Изо, Шулокане Хан, Натали Орозку, Атие Дэвисон, Изабель Парки, Кристине Риверо, Энтони Пьячентини, Эбби Роше, Эдди Джойс и Нике Джонас – спасибо, спасибо, спасибо.

Спасибо всем прекрасным людям из Riverhead: Саре Макграф, Джону Клоски, Клэр Макгиннис, Джин Мартин, Делии Тейлор, Норе Элис-Демик и Элисон Фэйрбразер. Спасибо Лауре Черкасс за то, что вычитка рукописи обошлась без моих слез. Спасибо Джесс Лики, Гэби Янг и всей редакции Michael Joseph. Спасибо моему любимому и неутомимому агенту – Клаудии Баллард и всем сотрудникам агентства William Morris Endeavor: Трейси Фишер, Камилле Морган, Анне Де Рой, Лауре Боннер и Матильде Форбс-Уотсон.

Спасибо Джастину Гудфеллоу за то, что всегда с готовностью отвечал на мои вопросы, и всей маркетинговой команде издательства Penguin за то, что помогаете моим книгам найти своих читателей.

Спасибо книжным магазинам по всему миру, которые выставляют мои книги на своих полках. Я прекрасно понимаю, что значит хранить книги на складе и занимать драгоценное и ограниченное пространство магазина. Для меня это большая честь.

Спасибо всем, с кем я когда-то выкурила сигарету, сидела на ступеньках, ела в закусочной, перебирала с выпивкой и не ложилась спать всю ночь. Я могу закрыть глаза и перенестись в те невероятные, заряженные энергией времена своей юности.

Спасибо Микки за то, что всегда находил время (особенно в этот непростой год), чтобы поддержать меня, и за то, что приглядывал за магазином в это пугающее и нестабильное время. Спасибо моим детям, моим бессменным компаньонам за то, что они такие невероятные и удивительные.

Спасибо маме за то, что она всегда ставила мне на стол тарелочку с перекусом.

Спасибо коту Киллеру, которому я подарила заслуженное бессмертие в этом романе.

Спасибо врачам, медсестрам и всем сотрудникам Колумбийской пресвитерианской больницы за их бесценный труд, ставший в сотни раз сложнее в 2020 году, когда была написана эта книга.

Примечания

1

Пер. И. Дорониной.

2

Джон Кеннеди-младший (1960–1999) – сын президента США Джона Кеннеди, был большим любителем спорта и иногда появлялся в Центральном парке с летающей тарелкой. (Здесь и далее примечания переводчика.)

3

Brooks Brothers – один из старейших брендов мужской одежды в США. В разное время одежду этого бренда носили Авраам Линкольн, Теодор Рузвельт, Кларк Гейбл, Энди Уорхол, Барак Обама и другие знаменитые люди.

4

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

5

Сан-Ремо – жилой многоквартирный дом, знаменитая высотка с двумя башенками, часто встречающаяся на открытках с видами Центрального парка.

6

Продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории Российской Федерации.

7

Третий студийный альбом калифорнийской группы Love, важная веха в развитии психоделического рока.

8

Американский комедийный фильм 1984 года, в котором все родственники забывают о шестнадцатилетии главной героини.

9

Сеть кафе быстрого питания, специализирующаяся на замороженных десертах.

10

Moviefone – автоматическая телефонная служба, предоставлявшая информацию о кино- или телепремьерах, расписаниях кинотеатров, билетах и т. п.

11

Персонаж ситкома «Доктор Дуги Хаузер» 1989 года о шестнадцатилетнем мальчике-вундеркинде, который работает врачом.

12

Персонаж Джареда Лето из сериала «Моя так называемая жизнь» 1994 года.

13

Сальваторе Филлип «Со́нни» Боно – американский актер, певец и политик, погибший на горнолыжном курорте в 1998 году.

14

Сэм поет строчку из песни Шинейд О’Коннор I Do Not Want What I Haven’t Got. В ней лирическая героиня, переживающая расставание, поет о том, что может пойти куда вздумается и делать что хочет, но ничто не может унять ее тоску.

15

Святой Франциск Ассизский считается покровителем зверей, поэтому День святого Франциска отмечается четвертого октября как День защиты животных. В частности, в соборе Иоанна Богослова на Манхэттене в этот день ежегодно проходит парад «Благословение животных».

16

The Fugees, A Tribe Called Quest – популярные в 90‑х годах хип-хоп-группы; Method Man (наст. имя Клиффорд Смит) – американский рэпер и актер, участник группы Wu-Tang Clan; Бигги (он же The Notorious B.I.G, наст. имя Кристофер Уоллес) – американский актер и рэпер, известен как один из величайших рэперов всех времен.

17

You’re All I Need to Get By – дуэт Клиффорда Смита и Мэри Джей Блайндж 1995 года, считается, что именно в этом треке впервые появился ставший потом популярным мотив сложных любовных отношений «хорошей девочки» и «плохого парня».

18

«Останься со мной» – комедийная драма 1989 года, экранизация повести Стивена Кинга «Тело». Ностальгическая история о взрослении и бескорыстной детской дружбе четверых мальчишек-школьников.

19

«Дакота» – роскошный жилой дом на Манхэттене, на пересечении Семьдесят второй улицы и авеню Централ-Парк-Вест. Этот дом был построен приблизительно в 1880 году, а герою романа Джека Финнея нужно было попасть как раз в это время.

20

Во второй части фильма «Назад в будущее» главный антагонист Бифф Таннен вернулся в прошлое и передал самому себе «Спортивный альманах Грейс» с результатами всех спортивных матчей с 1950 по 2000 год, чтобы он смог в прошлом разбогатеть на ставках.

21

Talking Heads – Once In a Lifetime.

22

Сэм повторяет слова знаменитой песни Cotton Eye Joe группы Rednex, которую часто называют ковбойской.

23

My Sharona – трек группы The Knack, главный саундтрек к фильму «Реальность кусается» 1994 года.

24

Право владения собственностью на основе разделения времени с другими владельцами.

25

Скандально известный ночной клуб, открывшийся на Манхэттене в 1977 году. С самого начала «Студия» отличалась жестким фейсконтролем – попасть в нее могли далеко не все желающие, даже знаменитостей порой не пускали. Чтобы попасть в «Студию 54», люди предлагали взятки, раздевались догола, пытались пробраться внутрь через вентиляционные шахты. Иногда клуб оставался полупустым, хотя снаружи толпились сотни желающих.

Content

Эмма Страуб
Завтра в тот же час

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть третья

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Часть четвертая

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Часть пятая

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Часть шестая

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Благодарности

Примечания