Лариса Соболева

Отравленная кровь

© Соболева Л., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Часть первая

Последняя минута

Запотевшая бутылочка шампанского, длинный бокальчик из тончайшего стекла, дольки апельсина в небольшой вазочке, поломанная плитка шоколада на блюдце — готово. Майя подхватила поднос и… бутылка пошатнулась, едва не упав! Удержалась, к счастью. Майя поставила поднос на стол и положила шампанское набок, теперь можно отправиться из кухни в гостиную, потом на второй уровень, но по лестнице удалось сделать всего пару шагов…

— Ай, черт! — вскрикнула она, неуклюже наступив на край подола кружевного халатика цвета пенки вишневого варенья.

Пеньюар — так называла свободный до пят халат одна старуха из породы артефактов. Она уверяла, будто ей девяносто, но безбожно врала, бабке сто пятьдесят, не меньше. Прозрачное одеяние предназначено восхищать и соблазнять конченых маразматиков, выживших из ума идиотов, считающих себя бесподобными самцами. Однако слово «пеньюар» вязло на языке, халат он и в Африке халат, да и звучит привычно, непритязательно, ведь Майя из простой среды. Да, она простушка. Была когда-то!

Ходить по ступенькам вверх в длинном балахоне неудобно: одной рукой держать поднос, другой приподнимать подол. Данное занятие для горничных, а Майя нынче далека от плебейства, она воспитала себя аристократкой. Видя свои усилия как бы со стороны, честно оценила их:

— Каракатица. Ха-ха-ха…

Но только Майя имеет право так сказать, к себе следует относиться максимально критически, не занижая самооценку и не зарастая комплексами, иначе успехов не видать. Да уж, пусть попробует отозваться о ней в негативном ключе кто-нибудь другой… пожалеет. Кстати, каракатицей Майя бывает лишь наедине с собой, посторонние знают ее другой — изящной, легкой, грациозной.

Поднос она поставила на пол у лестницы, распахнула пеньюар, а под ним — ничего, одно тело, собственно, ей не перед кем корчить из себя святошу, в доме Майя одна. Теперь можно подняться, не боясь свернуть шею.

Напевая, она вплыла в уютную ванную комнату в стиле классика: золото и белизна, а пол выложен бежевым кафелем. Ой, как же Майка любит все эти финтифлюшки-завитушки, беленькие полотенца с вышитыми золотой нитью гербами, вазочки и стаканчики, выдержанные в стиле… в стиле…

— Рококо! Или барокко? Не помню. Ну и фиг с ним.

Здесь миленькая и небольшая ванна на золотых ножках, рядом столик с вензелями, кругом зеркала… зеркала… Любуйся собой со всех сторон, что Майя и делала каждое утро после сна, раздеваясь донага.

— До чего же я себе нравлюсь! — коронная фраза по утрам и вечерам, когда Майя смотрится в зеркала.

Надо признать без ложной скромности, любоваться есть чем: холеная кожа, туго набитые формы, пропорции — все идеально, все в ней радует глаз, ее собственный тоже. А что тут такого? Любить себя на всех психологических семинарах учат, Майя прекрасно освоила данную технику.

Внизу тоже есть ванная комната в стиле модерн с большущим корытом, в котором невозможно расслабиться, потому что ерзаешь вперед-назад, никакого кайфа. Майя обожает маленькую ванну на ножках в виде лап льва… или тигра… короче, хищного зверя. Она погрузилась в теплую воду, откупорила бутылку — это же плевое дело, когда-то работала официанткой. Виртуозно носить на подносах бутылки так и не научилась, зато открывала за иной вечер штук по тридцать, еще и щедрые чаевые получала за трюки с пробками. Наконец Майя налила в бокал шампанского, хлынувшего через верх бокала прямо в воду.

— Я принимаю ванну с шампанским! Ха-ха-ха… Ну-с, за меня красивую и умную! — Выпила половину, закусила шоколадом и сморщилась. — Шампанское с шоколадом не катит, никогда не нравилось это сочетание, лучше апельсинка.

Кинув в рот крупную дольку апельсина, жуя, она сунула в уши наушники, прикрыла веки и в упоении подпевала страстному латиноамериканскому певцу. О, как прекрасна жизнь, черт возьми! К тридцати годам Майя имеет все из того, чего жаждут ненасытные человеческие души и тела, правда, нет детей, но это не тот пункт, над которым стоило бы обливаться слезами. У нее всегда были другие задачи — дерзкие, емкие, заоблачные, неосуществимые для посредственностей, коих переизбыток на грешной земле. Люди не умеют строить свою жизнь, а она блистательно справилась с этой нелегкой задачей.

Ну, еще пару глотков! По правде говоря, бокальчиком не обойдется, спокойно приговорит бутылочку за сегодняшний вечер, так ведь душа рвется праздновать, радоваться от счастья. К тому же сегодня день ее рождения — второе мая, в эту ночь она никогда не оставалась одна, но постоянный праздник тоже утомляет, а у нее победа за победой, настал миг передышки. Хочется немножко покоя, на какое-то время отойти от суеты и напряжения. Майя повернулась к столику, одновременно протягивая руку к бокалу, открыла глаза и… вздрогнула, а крик ужаса застрял в горле, которое перехватила удушливая петля.

Всего в метре от ванны стояло дряхлое, костлявое чудище с седыми космами, достающими до впалой груди, с малюсенькими глазками, спрятанными в мелких и глубоких морщинах, с едва заметной полоской рта и выступающим вперед острым подбородком. Канделябр на столике с пятью искусственными свечами локально высветил рожицу старой ведьмы, а сзади подсвечивала тусклая лампа над входом, из-за необычного освещения старуха в застиранном балахоне до пят выглядела загробной жительницей, вылезшей из самой преисподней, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Она жадно смотрела на молодую обнаженную женщину, а взгляд… людоедки, которая хочет сожрать прекрасную купальщицу.

— Господи-и-и… — шепотом, практически неслышно, выдавила Майя, держась за края ванны, и с облегчением выдохнула: — Как же ты меня напугала…

Постояв немного, ничего не сказав, старуха медленно развернулась и поплелась к выходу, легонько переваливаясь с ноги на ногу, словно пьяненькая. Глядя ей вслед и запивая испуг шампанским, прекрасная купальщица видела ее босые ступни, неслышно ступающие по кафельному полу. Когда же старая карга вышла из ванной, Майя, еще не в силах оторвать взгляда от дверного проема, с досадой выговорила:

— Так можно загнуться с перепугу. Совсем про тебя забыла, старая рухлядь, не слышала, как ты вошла. В этом доме надо закрываться на все задвижки, не удивлюсь, если и призраки появятся, здесь сама атмосфера… загробная. Продам к чертовой матери этот замок, с каргой в нагрузку продам.

Майя налила шампанского, залпом выпила и снова по шею погрузилась под воду, выставив над поверхностью коленки. В ушах звучала музыка, но уже не хотелось слушать латинос-мачос, наушники полетели на столик. Следовало бы подлить горячей водички, чтобы понежиться подольше, да настроение испорчено старой ведьмой, шастающей иногда по ночам, как привидение.

Она резко встала во весь рост, перешагнула через край ванны и, оставляя мокрые следы, подошла к шкафу, машинально взяла с полки банное полотенце, а не халат, завернулась в него. Высушив феном волосы, пришла в спальню, не забыв прихватить бутылку с бокалом, а в закуске она не нуждалась — антураж из апельсина и шоколада хорош к шампанскому, когда внутри блаженство, мир.

— Вот маразматичка чертова! — наливая в бокал шипучий напиток, ворчала Майя. — Притащилась, когда было так хорошо. Она как дурной знак.

Всякий сбой, пусть незначительный, приводит к дисбалансу всех органов чувств Майи, даже вкус теряется, наверно, это болезнь. Лечение есть: нужно тупо расслабиться, уснуть, завтра сегодняшнее состояние покажется глупостью, на которую не стоило обращать внимания, но это будет только завтра, а сегодня…

Майя выпила бокал до дна, выскользнула из полотенца, упавшего к ее ногам, и бухнулась плашмя поперек кровати, хотя без разницы, как лежать — вдоль или поперек, ширина равна длине. Машинально протянула руку за подушкой, потом уткнулась в нее лицом, чувствуя, как тело расслабляется, голова туманится, мысли ускользают. Вторая рука сжимала ножку бокала в кулаке… Еще пару глотков и — завтра наступит сразу, как только закроются глаза, то есть ночь промчится незаметно.

Майя перевернулась на спину, приподнялась на локтях и… застыла, глядя прямо на противоположную стену, одновременно ощущая, как истерично, до колющих болей, затрепыхалось сердце.

Показалось или нет? Будто шевельнулось там… рядом со шкафом… шевельнулось и притаилось нечто неопределенное, какой-то большой сгусток…

— Что за черт? — почти беззвучно произнесла она, напрягая зрение.

Источник света в спальне от фонаря во дворе, но этот свет рассеянный и далековато от окна, он как бы маревом вторгается в спальню, толку от него мало. И второй — практически бесполезный, это крошечная лампа на прикроватной тумбочке, выполняющая функцию ночника. Она слишком тусклая, чтобы рассмотреть на достаточно большом расстоянии, что за сгусток прижался к боковой стенке шкафа. Для кого-то это не причина — тусклый свет, рассмотреть природу сгустка даже в темноте кому-то несложно, у Майи все со знаком качества, а вот зрение немножко подкачало. Она оставляет гореть лампу на всю ночь, чтобы, проснувшись, не очутиться в кромешной черноте без очертаний, без ориентиров, словно в пространстве вечной тьмы, где нет жизни. А Майка, бывшая простушка, очень любит жизнь и все ее краски.

Нет, у той стены ничего не должно находиться, это просто тень от шкафа, а все же как-то не по себе. И Майя всматривалась, щурясь, чтобы сначала, прежде чем пойти к шкафу, на расстоянии распознать, что ее так напрягает.

В следующий миг она еще больше сжалась, потому что сгусток отделился от шкафа… О боже, это что-то бесформенное и живое… Живое?! Дохнуло безысходностью…

Стало так страшно, что непроизвольно вырвался короткий крик. Майя не узнала собственный голос.

Черная тень бесшумно плыла к ней, даже не вздрогнув от внезапного утробного крика. Постепенно очертания из размытых становились четче, наконец она рассмотрела силуэт человека, да ведь больше никто и не может двигаться.

Человек пробрался в спальню! Майю не так-то просто сломать психологически, она живо сообразила: надо заговорить, уболтать, тем самым сломать намерения, явно плохие намерения, о которых желательно не думать, иначе волю парализует безнадежность.

Она уже набрала полную грудь воздуха, но внезапно взметнулась вверх рука тени… Майя это определила, когда сверкнула сталь. Странно, света от лампы мизер, а сталь ножа его поймала — яркий красноватый блик…

И новая мысль обожгла: нож? В руке нож? Только и пришло на ум — нож, возможно, интуиция определила, а не слабое зрение. Но зачем? Для нее, для Майки? Значит, сейчас оборвется жизнь…

Жизнь на лезвии ножа, а Майя, понимая всю безысходность своего положения, вопреки всякой логике, отчетливо увидела себя в далеком и забытом ею детстве…

* * *

Вспоминать, что она не просто из глубинки, а из провинциальной дыры, из глухого городка, которому подходит гордый статус большой деревни, она не любила. Не было ничего хорошего там, чтобы память цеплялась за истоки, или, как говорят, за корни. Майя и не вспоминала. Для этого не нужно было прилагать усилия, она просто отбросила то существование, как старый хлам в мусорный бак, и окунулась в большую, разнообразную, яркую жизнь. Между прочим, Майя усвоила: к глубоким провинциалам отношение немного презрительное, их за дурачков держат, норовят обмануть, кинуть, нагреть, поиметь во всех смыслах.

Усвоив уроки, она не стеснялась дать понять, что все считывает, хотя снобам на это было наплевать, тем не менее данная позиция поднимала ее самооценку. С другой стороны, она осознавала, что надо меняться и чем-то отличаться от зажравшихся девиц с папиным счетом в банке. Имея природу обезьяны, Майя легко копировала манеры дев из семей буржуинов, но отбирая только лучшее, худшее научилась держать в уме на всякий случай — вдруг пригодится, кстати, пригодилось не раз.

Но это было много позже, а в смертельный час вспомнила себя именно там, в маленьком городишке, похожем на деревенскую экзотику, увидела она малышку Майку-Маечку, тянувшую ручонки к маме, стоя в деревянном манеже, в котором подрастала вся соседская ребятня — каждый ребенок в свое время.

О время… Оно проносится так быстро, не успеваешь запоминать главные вехи, а уж мелочи вообще испаряются из памяти. Однако в миг, когда над головой взвилась реальная смерть, именно незначительные и забытые мелочи проносились перед глазами за сотые доли секунды. Например, как мама, молодая и красивая, подхватила ее на руки, потом пичкала манкой, а малышка Майка, смирившись с неизбежностью (манной кашей), болтала ножками в синих пинетках.

И мгновенно перенеслась к школе, это двухэтажное старое здание, которое топили углем в подвале под названием «котельная». Майя держала в руке букет из разноцветных астр, в другой — портфель, она гордо шагала в новеньких лаковых туфельках, шагала осторожно, чтобы не помять их, чтобы заломы и трещины не изуродовали туфельки, а они все равно появились. Майя-первоклассница была счастлива и приступила к учебе, как к священному ритуалу, ей понравилось учиться, в классе было так уютно, так тепло, особенно в дождливую погоду…

* * *

Боже, как зловеще сверкнул на лезвии блик, как сильно, до удушья, сжал горло горячий ужас! И ни лица, ни точных очертаний фигуры не разглядеть, чтобы понять — человек это или Инферно вырвалось на волю из самого ада. Один силуэт, черное и плотное пятно в воздухе с поднятой вверх рукой, видимо, на убийце куртка с капюшоном… А блик от крошечной лампы предательская сталь поймала.

Надо бы закричать, позвать на помощь, но только хрип, глухой и протяжный, вырвался изнутри, снова утробный, неузнаваемый. А ведь зови не зови — никто не придет… Никто! Старя карга бесполезна во всех отношениях, а в доме больше никого нет, Майя не нанимала прислугу с проживанием, кто знает, что придет в голову чужим людям, когда хозяйка спит.

Нет спасенья от карающей руки, нечем защититься… но ведь можно увернуться. Майя перекатилась на кровати к спинке, и первый удар ножа пришелся на то место, где она только что лежала, нож врезался в матрац. И силуэт убийцы упал на кровать, полагая, что падает на Майю. Сомнений нет, кто-то пробрался в дом, чтобы убить ее.

— Господи, кто это… — шевелились беззвучно губы Майи.

Не попав в тело, человек в балахоне замешкался, стал подниматься. Воспользовавшись паузой, Майя взлетела с кровати и ринулась к двери.

Видимо, зрением убийца обладает отличным, он опередил ее, она резко затормозила, когда зловещий силуэт еще не добежал до выхода из спальни. А затормозила потому, что где-то в затылке сидело: надо держаться на расстоянии, нельзя подпускать Инферно к себе ближе вытянутой руки, желательно находиться подальше от него. Если бы она рискнула выбежать из спальни, не исключено, что лезвие ножа могло догнать ее. И вот силуэт перед ней, он отрезал путь к спасению.

— Ты кто? — взревела Майя, отступая. — Что тебе нужно?

Какой идиотский вопрос! Силуэт уже пытался убить ее, а она спрашивает, что ему нужно. Это от потрясения. И желания жить… жить… жить…

* * *

А самое первое серьезное потрясение Майя испытала в тринадцать лет, случилось это в самом начале осени после знойного лета. Однажды она прибежала из школы на минутку за учебником математики и тетрадкой с заданием, которые забыла дома, что случалось крайне редко. Семья проживала в частном доме, не роскошном, но вполне себе сносном — из четырех небольших комнат и кухни с прихожей, удобства во дворе, но это никого не смущало, почти все так жили в частном секторе. Домик от улицы отделял палисадник и забор, входишь во двор и сразу налево — цветы почти в рост Майки качались от ветерка, а дальше — вишня с яблоней ветками сцепились.

Едва Майя вошла во дворик, который сверху густо оплел виноград, создавая плотную тень, до нее долетели негромкие прерывистые стоны и учащенное дыхание. Ничего подобного ей не приходилось слышать, она не понимала природу странных звуков, а раз не понимала, следовало выяснить их происхождение. Одержимая любопытством, ступая на цыпочках, Майя двинулась на звуки.

Так она подобралась к дальнему окну, прижалась к стене дома, потом одним глазком заглянула в комнату… но тонкий белый тюль хорошо скрывал то, что там происходило, а ведь происходило. Майка не отходила от окна, все пыталась разглядеть, в чем причина этих странных и волнительных звуков. Внезапный порыв сквозняка надул занавеску, после чего ее край взметнулся к потолку комнаты, а Майя наконец увидела… и жутко испугалась. От нахлынувшего страха она присела, чувствуя, как бешено колотится сердце, как рвет оно хрупкие косточки на груди от тесноты, казалось, вот-вот сломает их.

Но звуки из комнаты оставались ровными, не прервались и притягивали взглянуть еще разок. А чего, собственно, она испугалась? Увидеть ее не могли, и Майка поднялась на ноги, стукнувшись головой о яблоко на ветке, от испуга немного присела, теперь только глаза торчали над подоконником. В таком положении она ждала, когда сквозняк приоткроет чужую тайну…

Наконец занавеска снова взлетела, затрепыхалась где-то вверху комнаты, а Майя на этот раз рассмотрела голый мужской зад между женских ног, спину и часть затылка — голова была опущена. Зад отвратительно двигался. Спина тоже двигалась не менее отвратительно. Когда опустилась занавеска, Майя больше не стала испытывать судьбу, присела под окном на корточки, опираясь о стену дома спиной, и задумалась.

Она сразу, еще первый раз заглянув в комнату, поняла, что проникла в сокровенную тайну, к которой никого не подпускают, преступную тайну, не предназначенную для посторонних глаз. И догадалась: ее глаза самые что ни на есть посторонние, крайне нежелательные.

Кое-что Майка знала об интимных отношениях мужчины и женщины, но это «кое-что» было та-ак далеко от того, что она увидела… как Луна от Земли. Луну мы видим ярким желтым блином на небе, на самом деле она огромная, пустая и серая, совсем не то, чем кажется с земли. В представлении Майи любовь ограничивалась поцелуями, ну да, еще секс бывает, но шушуканья девчонок на эту тему ее не привлекали, слушать про это было неловко, а то и гадко. Голова была занята учебой, кружками после уроков, мечтами уехать из паршивенького городишки в большущий центр, разумеется, когда вырастет. И пока она, сидя под окном, осмысливала момент, в комнате заговорила… мама:

— Ну, все, все, одевайся. Скоро Майка из школы придет…

Какая школа! Майя забыла про нее, забыла про учебник и тетрадку, да и поздно бежать назад, половина урока уже прошла. Она сидела под окном как мышка-норушка под лапой безжалостного кота, борясь с желанием заглянуть в окно еще разок, потому что мама… до сих пор она не соединила маму с голыми ногами, торчащими из-под мужика.

— Как минимум у нас минут сорок в запасе.

Это был мужской голос, Майя не узнала, чей он, у нее колотилось сердце, шумело в ушах.

— Нет, нет… — странной интонацией произнесла мама, словно преодолевая некую преграду. — Уходи… Ну, пожалуйста… уходи.

До Майки дошло: в комнате мама и мужик, больше там никого нет, значит, на диване… Этого не может быть. Но больше-то некому, это ее ноги торчали.

— Ладно, — сказал мужик. — Завтра продолжим.

— Иди уже! — рассмеялась мама.

Внезапно и Майя опомнилась. Во-первых, мужик должен выйти и, проходя мимо, если повернет голову, увидит девчонку под окном. Во-вторых, ей до жути хотелось выяснить, чью задницу она подсмотрела. Майя поползла на четвереньках вдоль стены дома, выбирая место для укрытия… Конечно, в цветнике он ее не заметит! Почти у самой ограды росли цветы с белыми чашечками-граммофонами и большущими листьями, туда и нырнула девочка, села на землю, подтянула к груди коленки и положила на них подбородок — теперь хорошо видна часть двора между листьями, а ее вряд ли кто увидит.

Он и не думал вертеть головой, шел уверенно, с улыбочкой обожравшегося волка на красивой роже… Это был дядька Славка Хомутов, угловой сосед, его дом на углу квартала, а Майкин дом в середине этого же квартала. Он видный мужик — что рост, что плечи, что морда, выпрыгнувшая из телика, осталось только показать ему свою крутизну, типа из пистолетов пострелять. Вот такой он. Но пистолеты с крутизной — это выборка из характеристик соседок, на самом деле дядька Славка фермер, у него парнокопытные и безкопытные, включая пернатых всех мастей. Ферма с курятниками за городом, туда он ездил каждый день… А в перерыв, выходит, к мамуле на диван заскакивал.

Умненькая Майка приподнялась, чтобы посмотреть, куда отправится Хомутов, неужели рискнет мимо своего дома пройти? А его машина? У него внедорожник обалденный, не мог же он пешком притопать! Ну, конечно, конечно, Хомутов в противоположную сторону отправился, наверное, за углом оставил свой джип размером с автобус, который хочешь или не хочешь, а заметишь. Ой, наверняка соседи в курсе его приездов, то есть соседки, языки у них раздвоенные, как у гадюк — так высказывался папа.

Странно, но первая реакция Майки — стыд, накрывший девочку, будто снежная лавина. Один раз дед возил ее в горы, там она видела издалека лавину, случайно они не попали под нее, но впечатлений Майка получила на всю жизнь. Говорили, будто в той лавине погибли люди, обрушилась она внезапно, впрочем, на базе предупреждали, чтобы отдыхающие поостереглись в тот день…

* * *

После гор всяческие неудачи с плохими событиями в жизни ассоциировала Майя с той лавиной, уничтожающей на своем пути все живое и неживое. Сейчас смертельная лавина пыталась догнать ее в спальне, которая всего минуту назад радовала размерами и безопасностью, а сейчас казалась маленькой, тесной, чертовски опасной.

Однако черная лавина в капюшоне, у которой не видно лица, одно черное пятно, реально как у фантома, хочет убить ее. Ужасно еще и то, что убийца наступал медленно, словно давая шанс спастись или надежду на шанс… Это какая-то непонятная хитрость с его стороны, а может, издевка.

Вдруг он делает быстро пару шагов к Майе и выбрасывает руку вперед, одновременно она отскочила назад, но лезвие ножа догнало ее. Боль, конечно, Майя ощутила, в то же время фактически соскочила с ножа, рана оказалась неглубокой, иначе она уже валялась бы у ног капюшона, ведь ранения в живот смертельные. И тут спина Майи уперлась в стену, значит, все… конец…

— Кто ты? — закричала в отчаянии. — Кто? И почему… Почему?!

А убийца медленно шел, точнее, спокойно шел, без суеты, как та лавина в горах. Она была такая красивая, ослепительно белая на фоне синего неба, клубилась и перекатывалась… только позже Майя узнала, какая она страшная. Но сейчас изначально ясно: в спальне дьявол, перед ним бессильны все, а от особей в людском обличье она способна защититься, обязана защититься.

Когда убийца приблизился достаточно близко и остановился явно для удара, Майя молниеносно вскочила на кровать и с той же скоростью спрыгнула на пол. Между ними теперь препятствие — кровать, а это жизнь, хотя бы еще на пару минут жизнь, ведь за две минуты ситуация может кардинально измениться, как не раз у Майки случалось…

* * *

…В тот знаменательный день, поднимаясь на ноги в цветнике, Майя пошатнулась — голова закружилась, в глазах потемнело, тем не менее она двинулась с места и едва не упала. Пришлось упереться ладонью в стену, до которой все же дошла в тумане, поцарапав ноги шипами роз. Отдышавшись, девочка отправилась в дом.

Мама напевала на кухне, порхала между плитой и столом… Майка засомневалась: может, это не она лежала под Хомутовым? Разве можно с точностью утверждать, что ноги были мамины? По ногам узнать никого нельзя, да и не присматривалась Майя к ногам. От одной мысли она почувствовала легкость, словно что-то слезло с нее.

— Майка? — изумилась мама. — Так рано?

— У меня разболелось… голова разболелась, — солгала она, солгала первый раз в жизни, до этого не пользовалась данным приемом, и почувствовала, как горячая краска вины и стыда заливает лицо.

А солгала потому, что увиденное перевернуло все ее представления, ведь то, что было в комнате, тоже обман, подлая ложь. Впрочем, Майя в то время еще не понимала всех тонкостей, не умела анализировать, природное чутье само расставляло акценты, подсказывая, что и как называется, в будущем этот внутренний цензор очень поможет ей.

— Так ты с уроков ушла? — спросила мама с безразличием счастливого человека, который машинально задает вопросы, хотя ответы его не колышут.

— Ушла… — проговорила Майя, садясь на табуретку и с повышенным любопытством изучая родную, ранее непорочную мамочку.

— Выпей полтаблетки аспирина и полежи.

— Ага, да…

Аптечка находилась тут же, Майя взяла аспирин, поскольку голова у нее была в полном порядке, таблетку в рот не положила, сунула в кармашек жилета, а потом выпила воды, будто таблетку запивает. Она второй раз воспользовалась обманом в течение каких-то пары минут! Разумеется, не выпить лекарство совсем не преступление, однако ослушалась Майя тоже впервые. Но самое необъяснимое и непредсказуемое — обманула легко, будто лгала по сто раз на дню всю свою коротенькую жизнь. Правда, это неважно было в ту минуту, исподтишка девочка искала в матери то, чего раньше не замечала, должно же в ней что-то новое проявиться…

— У нас еще кто-нибудь есть? — вдруг поинтересовалась Майя.

— Никого. А что?

Поразительно, но мамулю вопрос доченьки не насторожил ни на йоту, слова она бросала небрежно, отстраненно, даже лениво, продолжая нарезать морковку тонкими кружочками. Не спуская с мамы глаз, Майя протянула:

— Да ничего… просто так.

— Но ты почему-то спросила. Почему?

Казалось бы, наконец мамочку заинтересовали странные намеки, но нет. Она по-прежнему не придавала значения ни интонации, ни словам, ни сканирующим взглядам дочери.

— Здесь пахнет… — И Майя осеклась, так как действительно в доме пахло чем-то незнакомым, этот запах сложно было отыскать в памяти, лишь через много лет она поймет, что это было. — Пахнет… чужими духами.

И уставила на мать требовательный взгляд, мол, объясняй, что за дух поселился в нашем доме, оправдывайся, а та пожала плечами:

— Странно… Ну, заходила баба Зина, только вряд ли она пользуется духами, тем более стойкими.

Больше ничего. Должно же что-то дернуться — глаз, бровь, губы? В подобных случаях говорят: ни одни мускул не дрогнул, но Майя с этими выражениями пока не была знакома. И снова она засомневалась: может, ей все показалось? А потом пристально взглянула на мать… Да, в ту минуту Майка оценивала свою мать, оценивала по-взрослому, с типично женским пристрастием, и пришла к выводу — она красивая. Даже в старом застиранном халате, с растрепанными волосами, небрежно заколотыми шпильками потрясающе красивая, таких в кино показывают, только малость похуже. И Хомутов как с картинки… так говорят бабки соседские. Отец по сравнению с ним чудак на букву «м», нельзя сказать, что он пил, выпивал — да, но некритично, он просто никакой: ни хороший и ни плохой, так во всем.

— Голова прошла? — спросила мама, нарезая петрушку.

— Почти. Я пойду? Полежу.

В своей комнате Майка бухнулась ничком на кровать и проворачивала в памяти подсмотренное безобразие. Не верилось, что это было… но ведь было. И девочка решила удостовериться, что ей не привиделись ни голый двигающийся зад, ни женские ноги… Завтра, сказал Хомутов? Значит, завтра.

* * *

Черная тень не дала добежать до двери, снова перекрыла дорогу, Майе пришлось отступить назад. Есть, есть выход…

— Послушай… — сбивчиво заговорила она, отступая и выставив перед собой обе ладони. — Я не знаю, кто ты… но не вор, верно? Тебя наняли, да? Убить меня наняли?.. Сколько стоит моя жизнь?

Тень остановилась, что воодушевило Майю:

— Я могу дать вдвое больше, у меня есть… много денег есть, не сомневайся… Ты же видишь, в каком доме я живу… Прямо сейчас могу… Договорились?.. А?.. Договорились? Почему ты молчишь?.. Учти, без меня не найдешь денег, они в сейфе, а сейф… никто не знает, где сейф… и кода никто не знает… только я… Что скажешь?..

Тень слушала, значит, предложение заинтересовало. И надежда, которая умерла, едва появился фантом без лица и голоса, вдруг воскресла, расправила крылышки, подначивая Майку: «Давай! Действуй! Отдай все, не жадничай, у тебя одна жизнь, ты все наверстаешь».

— Еще украшения… — вспомнила она. — У меня шикарные… а? Как?

Расписать украшения не хватило пороху, жаба задавила, даже в смертельный час жаба знала свое черное дело. Деньги что — бумажки, а украшения… о, как жалко отдавать, надо привыкнуть, что их не будет, да времени нет привыкать. Майя вспомнила, что жизнь удовольствие дорогое, она стоит того, чтобы отдать за нее все имеющиеся цацки вместе с бумажками, тем более что тень не делала новых попыток напасть.

— Мои украшения стоят огромных денег, я отдам их тебе…

Чертов ассасин молчал… но надежда крепла…

* * *

Назначенное маме свидание не удалось подсмотреть, была контрольная, Майя не рискнула сбежать с урока. Но теперь каждый шаг родительницы она держала под надзором: куда бы та ни вышла — дочь тайком кралась за ней, подозревая, что «в магазин, к подруге, на примерку» всего лишь отговорки, чтобы встретиться с Хомутовым. Но ничего постыдного не случалось. Однако Майя застукала их во время школьных уроков, совершенно случайно очутившись дома, — не сбегать же каждый день, чтобы еще раз увидеть ту картинку. Минус в чем: девочка с каждым днем все больше сомневалась в собственных глазах, тем не менее осторожно поделилась с тремя подружками:

— Девчонки, я такое видела, такое! Поздно вечером проходила мимо дворов, там, где дома не огорожены оградой и палисадником, а сразу от края тротуара стены. Слышу — стонут. Заглядываю в окно, думала, кому-то плохо, скорую надо вызвать, а там…

И далее описывала все, что подсмотрела в родном доме, но с другими персонажами, разумеется. Две девчонки закатились от хохота:

— Ой, дура… Скорую она собралась вызвать… Ой, не могу…

Спрашивается: зачем рассказала искаженную историю одноклассницам, что хотела? Непонятный поступок. Может быть, часть своих переживаний надеялась переложить на подружек, и если бы они проявили участие, Майка выложила бы им правду, сама ведь не знала, как относиться к измене матери. А пришлось оправдываться, краснея и бледнея, будто это ее застукали с мужиком:

— Не, я потом все поняла, правда, правда. Только вначале испугалась… в первый момент, когда увидела…

Ее смерила высокомерным взглядом Кися — ей нравилось не Киса, а Кися, звучит ласковей, настоящее же имя Злата, она промурлыкала (манера у нее такая — мурлыкать, поэтому и прозвали Кисей) презрительной интонацией:

— Мне мамка книжку давала читать про секс в семь лет, специально для детей написанную, перевод с английского. С картинками. Ты совсем убогая? По телику не такое показывают, пультом пощелкай и найдешь много интересного на эту тему.

— Брось, — всплеснула ручками пухленькая Шурочка. — Не всем разрешают телик смотреть, когда «такое» показывают.

— Нет, она испугалась! — съехидничала Кися. — Дожить до пятнадцати лет и понятия не иметь, как голые люди развлекаются… это жесть.

— Мне еще далеко до пятнадцати, — напомнила Майя.

— А я тебе вообще-то про семь лет говорю, — осадила ее Кися эдак по-взрослому, словно математичка (жутко противная тетка). — Ты хоть в курсе, откуда дети берутся, блаженная?

— В курсе, — огрызнулась обиженная Майка. — Не думай, что ты самая умная и все знаешь. И про секс я без твоих книжек с картинками… знаю.

— Она не умная, наша Кися опытная, — проговорила третья девочка Инга, намекая на нечто загадочное.

Что Майке нравилось в Инге, так это ровное отношение ко всем без исключений, хотя, конечно же, предпочтения у нее были. Она никогда и никого не высмеивала, не ставила себя выше других, а ведь была лучше многих и пример для тех, кто любит телик смотреть про взрослые «развлечения». Инга хроническая отличница, не красавица, но большая умница. Шурочка, как взбитые сливки на пирожном, часто подвергалась насмешкам мальчишек, Майка ее защищала, могла и по уху заехать, если что. К слову, Кися с Майкой заслуженно считались красивыми девочками, Злата пользовалась своим преимуществом вовсю. А интересы Майи сфокусировались исключительно на учебе, правда, до того дня, когда заглянула в окно, которое теперь каждый день напоминало мамину тайну за тюлевой занавеской.

Не вышло обсудить, посоветоваться, а с другой стороны, Майка не представляла результата, что конкретно хотела услышать от девчонок — вот такая западня образовалась. И застукать мать с Хомутовым тоже не удавалось, выкинуть из головы любовников, а они снились по ночам, внося хаос в юную душу, тоже не получалось. Так и жила Майя, не перешагнув через тот эпизод, не зная точно — показалось или не показалось, как к этому относиться. Но поняла выражение — камень преткновения. Это когда бежишь вперед, вдруг упрешься во что-то — и все: ни назад, ни вперед, ни в стороны не можешь сдвинуться, вроде никто и не держит, а сойти с места — ну никак.

В октябре у соседей случилась свадьба, гуляла вся улица — это ж разлюли-малина, веселье на полную катушку с плясками, песнями и обилием на столах. Отец назюзюкался, мать повела его домой. Майя предложила помощь, но родительница отмахнулась, мол, без тебя обойдусь. Девочка хотела вернуться на свадьбу, но у ограды оглянулась — мама вела папу… нет, практически тащила на своих хрупких плечах.

Рано утром, до рассвета, он проснется и начнет бузить — бегать по комнатам, рассказывать, какой он замечательный, что его не ценят в собственном доме обе дармоедки, сидящие на шее. Руки не распускал, нет-нет, хватало беготни с выступлениями, чтобы от папочки устать и мечтать покинуть отчий домик. Хорошо, что завтра в школу не идти, думалось Майе, часто после отцовских выступлений на уроки шла не выспавшись.

И тут стукнула разумная мысль: а почему бы не пойти за родителями? Наелась до отвала, торт попробовала, завтра второй день празднования, ждет опять шум-гам, а дома тишина будет часов до трех-четырех ночи, можно полежать, книжку почитать. Майка поплелась вдоль заборов медленно, чтобы домой попасть, когда мама уложит папулю, он в этом состоянии засыпает мгновенно, стоит ему упасть на подушку. Однако до подушки его еще нужно довести, еще ухитриться, чтобы уложить, а дело это не из простых. Если Майя придет до подушки, начнется, как говорила мама, прелюдия, поэтому не шла, а тянула время и вдруг…

Сначала за спиной услышала шаги — твердые, уверенные, торопливые. Оглянулась. Это был он. Шел Хомутов по дороге, шел, как идут к цели — стремительно, ничего не замечая. Впрочем, Майку заметить он не мог, во-первых, темно, их район — истинная деревня, свет только на углах кварталов, в промежутке — из окон, только в тот вечер ни одно окошко не светилось. Во-вторых, она шла вдоль домовладений с заборами, отделяли ее от дороги кусты и деревья. Хомут шагал в противоположную сторону от своего дома. Стоп, стоп, а куда это он…

Когда Хомут прошел мимо, Майя выглянула из-за кустов — все верно, он, оглянувшись по сторонам, как мелкий пакостник, вошел в ее двор. Это что такое? Он так уверенно вошел… они что, договорились прямо в доме? Кто-то из них с ума сошел? Или сразу оба? Мать и Хомут рискнут при отце?

Майка со всех ног рванула туда же, вошла не сразу, прислушивалась, смотрела в щели забора. Тихо было. Вошла осторожно и юркнула в тень на всякий случай, она собиралась войти в дом тихонько, полагая, что Хомут уже там, поэтому Майка набиралась смелости. Она хотела заявиться в самый разгар страстей, мол, а вот и я, чем вы тут занимаетесь? И типа — ой, я помешала? Извиняйте, но я в этом доме тоже живу пока, надеюсь, ненадолго.

Неожиданно из дома вышла мать и скрылась в летней кухне, несложно было догадаться, что Хомут тоже там. Майка подобралась к окну… эх, внутри было темно. А потом она услышала приглушенные стоны и, конечно, не рискнула войти, как намеревалась совсем недавно. Напротив, Майя села за бочку с дождевой водой у стены дома, оттуда очень хорошо виден вход в летнюю кухню. Сидела и ждала, изредка слыша вырвавшийся стон, очень тихий, сдавленный, сладострастный.

И дождалась. Оба вышли, но Хомут, сделав шаг к воротам, вдруг дернул мать на себя. Ух, как они целовались, ни в одном кино такого не увидишь, иногда Майке чудилось, будто едят друг друга.

— Все, все, все… — с дурацкими придыханиями произнесла мама. — Пусти, увидят…

— Не увидят, все на свадьбе.

Хомут тихо смеялся, целовал ее, хватал лапищами за все места — Майке дурно было от всего этого, противно до тошноты. Конечно, он вскоре убрался, но не унес с собой гадливость, поселившуюся внутри Майи. Пришел как вор и ушел как вор, даже железная дверь ограды не стукнула и не скрипнула.

Мать смотрела ему вслед с улыбкой блаженства, Майя никогда не видела у нее такой улыбки, еще не знала, что это означает, но поняла: сейчас мать настоящая, остальная ее жизнь — притворство. Мамуля заложила за голову руки и запрокинула голову, а была в старом, тонком, распахнутом халате, под ним ничего, бесстыжее голое тело — и все. Яркая и безжалостная луна выдавала и тело, и улыбку, и то, чем мать только что занималась с чужим мужиком, у которого, между прочим, жена (подруга любимой мамочки) и двое симпатичных малышей.

Маленькая, наивная, морально не окрепшая Майка, столкнувшись с потаенной стороной близкого человека, чувствовала себя обманутой, ненужной, оскорбленной. Разочарование — штука горькая, но так всегда бывает, когда рушатся светлые идеалы, которые порой замещают темные стихии…

* * *

Интересно, как это называется? Смерть в нескольких шагах, а мысль уносит в далекую реальность, пролетающую за секунду и не имеющую значения в данную страшную минуту? Выжить бы! Майя дышала тяжело, будто стометровку на соревнованиях пробежала, говорила с придыханием, как когда-то после любовных утех говорила мать, только состояние другое — не удовлетворенной похоти, а страха. Отчаянный, животный страх. Но пауза… Что бы это значило? Он думает, взвешивает выгоду? Если так, шанс есть…

— Так как мое предложение? — робко спросила Майя. — Мы договорились? (Молчание.) Тогда отойди вон туда… к стене у шкафа, где ты поджидал меня… (Молчание и никакого движения.) Я вперед пойду, сейф внизу… Ну, да, да, мне не по себе мимо тебя… надеюсь, ты понимаешь мои опасения?

И тень решительно пошла. Не к шкафу, а прямо на Майю, которая отступала, а по движению плеча и руки тени поняла, что купить убийцу не удалось. И ужас, что сейчас умрет, сжал в тиски бедную душу, та зашлась в конвульсиях, не желая покидать тело. Нет! Не сейчас! Умирать надо, когда приходит глубокая старость. А сейчас — это несправедливо! Сейчас жить да жить…

Ударилась спиной о стену, значит, отступать больше некуда, Майя решила воспользоваться тем же приемом — перепрыгнуть через кровать. Она готова прыгать хоть миллион раз, сил у нее хватит, а утром придет домработница, с ней дворник, и тогда… тогда ситуация развернется в другую сторону.

Напряжение разрядил смартфон, точнее, вибрация, на полированной тумбочке ярко вспыхнул телефон и задвигался, мирно урча…

* * *

Слишком рано она осознала, что ее среда обитания дрянь, здесь не на чем взгляд задержать, не за что зацепиться, нечем дорожить. Всю жизнь прожить в этом захолустье? И как это будет? О, тут одно на всех «счастье», расписанное на десятилетия, пунктов немного: выйти замуж за местного пацана, который не прочел ни одной книжки, родить парочку детишек, влезть в застиранный халат (как мать) и тапочки со стоптанными задниками, считать копейки, развлекаться сплетнями. Из ухищрений, делающих существование сносным, остается обман, измена…

После того как узнала про грязную связь матери, Майя решила, что здесь так и живут — в обмане с изворотливостью, и это устраивает абсолютно всех. Да, вокруг одни лживые морды, даже одноклассники научились лгать по любому пустому поводу, вероятно, удобная привычка, она врастает в человека с пеленок. Отца жалко не было, он сам жалкий, зачем ему добавочная жалость? Но и мать она не понимала, впрочем, и не старалась.

Осознать осознала, это не значит, будто Майя повзрослела, детский максимализм остался при ней, он яростно не желал мириться с ложью. Неопытность создала искаженную реальность, изменила Майю до неузнаваемости, она стала дерзкой, строптивой, излишне самостоятельной, скрытной. И что бы мать ни говорила, как бы ни бесилась из-за поведения дочери, та словно пучок ваты — никакого отклика. Майка отделила себя от этого города и этих людей, переселившись в мир сладких иллюзий. Там здания из стекла и бетона, утопающие в облаках, роскошные автомобили, красивые люди, невероятные наряды, вечеринки, общество умных и успешных. А не старые калоши за свадебным столом, упоительно орущие песни из фольклора по принципу — кто кого переорет, до этого хорошенько поддав.

Перед зеркалом Майя торжественно поклялась, что будет там, где из окон любуются проплывающими мимо облаками, а звезды можно достать рукой. Пока же… предстояло жить в убогой среде и думать, как достичь мечтаний. Она училась, много читала, подсматривала за матерью, если удавалось, теперь не только слышала, но и видела, что делают некоторые лжецы, когда их никто не видит. Голый мужик — это фу! Но подлые гормоны, о работе которых она понятия не имела, взбесились, отчего Майя нескончаемо злилась. И никакие брошюрки про это самое для недоразвитых не помогали, только разжигали физический интерес, а мозги уже все усвоили.

— Чего ты всем дерзишь? — однажды пристала Инга, когда они вышли из здания школы и двинули через школьный двор.

Майка хорошо чувствовала все тонкости в окружающей реальности, она могла бесконечно слушать пение птиц, следить за полетами ласточек, наблюдать за лягушками в речке. Она как бы срасталась с этим простым и понятным очарованием, успокаивалась, а вот слова, даже если они не несли в себе ничего обидного, тормошили в ней нечто протестное, злое. Слова Инги задели, Майя нахмурилась вместо того, чтобы любоваться падающим снегом.

— К тебе же подойти нельзя, — после паузы продолжила воспитание Инга, — сразу шипы выпускаешь во все стороны.

— И не надо ко мне подходить, — буркнула Майка.

По правде говоря, она не знала, что производит впечатление колючки, а самолюбие страдало по любому поводу, отсюда слова Инги приняла с обидой. Но не успела ей, самой любимой подруге, высказать возражения на повышенных тонах, как раздался громкий смех. Девчонки оглянулись: из школы вывалили Кися и два мальчика на год старше — все готовились к городскому смотру художественной самодеятельности, оттого задержались в школе до сумерек. Снег падал тихо, но эти трое разрушили красоту и тишину. Майя проворчала, как старая бабка:

— Их трое, а кажется, будто толпа ржет.

— Тебя даже смех злит? Ты не заболела?

Троица отправилась к другому выходу, не обратив внимания на двух девчонок в пустом школьном дворе, тут Майя и вспомнила:

— Однажды ты сказала, что Кися опытная? Что ты имела в виду?

Инга прекрасно помнила тот день и тему разговора, у нее же память электронно-вычислительной машины, она усмехнулась и в ответ спросила:

— Ты серьезно не понимаешь, о каком опыте я говорила? Ну, даешь… А ты никогда не задумывалась, откуда у нее брендовые шмотки? Никогда не обращала внимания, как она одета?

— Ну, обращала, — смутилась Майя, не очень она варила в брендах. — Красиво одета… и что?

— Дорого одета, а дорого — не всегда красиво, — внесла уточнение мудрая не по годам Инга. — Идем, а то стоим здесь, как две мокрые курицы.

Им было по пути, и девочки пошли не торопясь, в задумчивом молчании, пожалуй, они впервые раздумывали о больших проблемах, выходящих за их юный возраст. А снег падал и падал, хрустел под ногами и не таял, хотя мороза как такового не ощущалось совсем. Взрослые в такие моменты чувствуют умиротворение, но две подружки были заняты собой — они стремительно взрослели. Инга заговорила первой, вернувшись к Кисе:

— А откуда у нее такие мани, м? Ну, подключи шарики. Мама и папа нашей Златы не имеют в карманах столько злата, чтобы оплатить потребности дочки, денежки надо где-то взять или… или заработать не самым тяжелым трудом… если привыкнуть.

Тут до Майки дошло, она быстро связала давнишний разговор, намеки и недомолвки, вытаращила глаза, еле выговорив:

— Что?! Она прости… Не-ет…

— Да-а, — протянула Инга, глядя на нее с состраданием. — Я знала, что ты у нас не от мира сего, но не до такой же степени!

Фразу про степень она, конечно, тоже запомнила из разговоров взрослых, но что это меняет? Инга права: Майка тундра с большими проблемами после того, как проникла в мамину тайну, что-то там внутри нее треснуло. Однако об этом она решила потом подумать, а тогда ей хотелось узнать все про Кисю:

— А родители? Они ничего не замечают?

— Хм! Думаешь, родители сильно разбираются в лейблах?

— Они не интересуются, откуда шмотки?

— Думаешь, Кися дура? Дома она ходит в тряпье с нашего рынка, в школе — в форме, конечно, но в туалете меняет кофточку на фирменную, которую приносит с собой. Туфли тоже носит с собой, как все мы. После школы переодевается в фирму, где-то в городе есть съемная квартира, которую оплачивает… я не знаю кто. А родителям врет, на каждую шмотку своя история вранья: подруга подарила, ну, будто вещь не подошла, врет, что заработала репетиторством и купила…

— Кто? Кися репетитор? — прыснула Майя.

— Почему нет? — осталась невозмутимой Инга. — Лапша во все века была любимым блюдом для ушей, а Злата хорошо учится, почему не может малявок подтягивать в учебе хотя бы в глазах мамы с папой? Они ее любят и верят ей.

— Кися с теми мальчиками… да?

— Самой не смешно? — рассмеялась Инга. — Неужели думаешь, на деньги от сэкономленных завтраков Кися делает налеты на бутики? Заметь, у нас таких магазинов нет — кому они здесь нужны! Богачи едут в центр и там отовариваются, их же немного, так что бутики держать у нас невыгодно. Кися тоже в область мотается, за ней приезжают на шикарной машине. А родителям врет, будто на олимпиады ездит, на всякие там конкурсы, экскурсии…

Ну и ну, у всех есть что скрывать, сделала вывод Майка, чувствуя себя клинической дурой, которой пора бы поумнеть, да вот беда: по заказу это не происходит. Новость уже не удивила и не разозлила ее, скорее, раздосадовала: оказывается, на словах все такие честные, искренние, открытые, даже благородные. Все повально — сю-сю-сю, а с изнанки — лживые, хитренькие, гаденькие, подленькие. Она об этом даже не догадывалась.

— А ты? Тоже зарабатываешь… э… как…

— За кого ты меня принимаешь! — пыхнула Инга, серьезно оскорбившись. — На мне нет дорогих тряпок, я ничем не отличаюсь от остальных, могла бы и сама это заметить. Хм, как в твою голову пришло такое?!

— Но ты… — растерялась Майя. — Ты же принимаешь то, что делает Кися. Или я что-то не понимаю?

— Хм! Какая ты еще… маленькая, — фыркнула Инга. — Я констатирую факт, а не принимаю род занятий этой тупицы, он во все века порицался, это самый низменный способ заработка. Кстати, заканчивается подобный образ жизни плохо, часто рано обрывается жизнь. Но от моего неприятия ничего не зависит. Или мне надо воспитанием заняться, доказывать ей что-то типа… Кисуля, лапуля, проституция — это очень плохо, сказывается на внешности и, конечно, здоровье, ты к двадцати годам превратишься в мочалку…

— Откуда ты знаешь, во что она превратится? — пробубнила Майя, перебив возмущения Инги, окрашенные ехидными интонациями.

— Откуда? Книжки читаю взрослые: Мопассана, Золя, Достоевского, это круче, чем смотреть киношки про вампиров, предназначенные исключительно для дебилов. У моей бабушки знаешь какая библиотека? Они с дедом всю жизнь только на книжки пахали.

— Все равно, Инга, тебе надо поделиться своими знаниями с Кисей.

— Делилась, — усмехнулась подружка.

— И что?

— Как говорит моя бабушка, благоразумие человеческому роду неведомо, поэтому никто не слушает чужих советов, не вооружается чужим опытом.

Пару минут девочки шли молча, что для их возраста нетипично, ведь период познания мира требует информации, Инга много знала, слушать ее можно было часами. В глазах Майи подружка выглядела страшно умной еще со второго класса, когда вошла впервые на урок физкультуры с двумя тонюсенькими косичками с пышными бантами и голубыми глазищами. Бабушке Инги посоветовали сменить климат на более теплый, но разве она поехала бы одна, вот и снялись с места все. Подружилась с ней Майя сразу, да так и дружили до последней ее минуты…

* * *

Последней? Разве эта минута последняя? Ну уж нет, Майка воспользуется любой заминкой, а звонившая трубка отвлекла чудовище в балахоне, может быть, напугала. Его лица она не могла видеть — темновато, свет от смартфона не помог разглядеть ничего в глубине капюшона, кроме кончика носа, но от звонка темный силуэт вздрогнул и застыл в нерешительности. Испуг чувствовался в самой атмосфере, он как-то внезапно сжал воздух вокруг, и это был не Майкин испуг. Она с появления фантома находилась в состоянии смертельного ужаса и перебарывала его, чтобы выжить, новый испуг шел от балахона.

А если это женщина? Если подлой гадюкой она проползла в дом, чтобы утолить жажду мести? Почему нет? О, есть, да, есть тупые и заурядные бабы, наполненные завистью и злобой, втайне мечтающие уничтожить Майю физически. Возможно, поэтому и молчит, чтобы не выдать свою женскую природу и не спровоцировать Майю на более активное сопротивление. Но сейчас все гадания на эту тему лишние, безумные.

Короче, только дура-баба способна застыть, как вулканическая лава от одного звука смартфона, перепугавшись насмерть, а с бабой можно и посоперничать в ловкости. Ах, как вовремя это случилось, замешательство дает шанс… Главное сейчас — убежать из спальни, но какая жалость, что невозможно взять трубку и ответить, телефон далековато, а еще это время… время…

Не мешкая, Майя резво запрыгнула на кровать, ведь с той стороны легче добежать к двери, а там — фиг догонит балахон. Только вот спрыгнуть не успела, балахон оказался так же ловок и резв, в спину врезалось холодное и острое лезвие!

А время снова отматывалось назад, пока Майя, застыв от боли, стояла, выгнув спину и взмахнув беспомощными руками…

* * *

Она преобразилась в следопыта, разведчицу, шпионку, лазутчицу — да как ни назови тогдашнюю Майку, ошибки не будет. Два объекта ее привлекали: мамуля с любовником и Кися с гадким занятием. Мать и Кися кое в чем оказались схожи, будто близкая родня: обе обманывали всех, выдавая себя за образец непорочности, у обеих жизнь состояла из двух половин — внешняя и потайная, тщательно скрываемая.

Даже во внешности Майя заметила сходство — это улыбки и взгляд. То есть не совсем улыбки, а так, легкий намек, чуть-чуть заметная усмешка, причем постоянная, без перемен, даже когда обе злились. И взгляд… с поволокой, как бы утомленный, притом всегда скучающий, немного отстраненный и зовущий, оттого порочный. Улыбка и взгляд не гармонировали друг с другом, они казались сборкой элементов с других лиц, странно, что этого никто не замечал, кроме Майи. Но более странно, что одна — взрослая и умная тетка, а вторая — глупая и нагловатая соплячка, при этом схожи до жути.

Но интересный момент: и мамочке, и Кисе скрытая жизнь… нравилась, да-да, нравилась! Данное открытие повергло ее в уныние. Но чему тут удивляться? Разве их кто-то заставлял? Это Майя поняла, когда очередной раз подглядывала за играми матери и Хомутова. Что чувствовала при этом? А ничего. Кто-то удивился бы, кто-то не поверил бы, каждый имеет право на собственное представление.

Частично Майя слышала и читала о гормонах, но убедилась, что они есть, на собственном опыте, ведь поначалу они взяли над ней верх, эти накаты мешали, раздражали и реально подчиняли. Э, так не пойдет, решила неглупая девочка, ибо, подчиняясь каким-то там страстишкам с гормонами, которых никто не видел, она ничего не достигнет из того, о чем возмечтала. Примеры имелись и среди знакомых: когда вся из себя фифа поступала учиться, то сначала задирала нос, а через годик или раньше возвращалась беременной и с опущенным носом.

Задавить порочные позывы, оставить разум и холодный расчет — поставила непосильную задачу юная Майя. И справилась. Каким образом девчонке удалось отключить все чувства, кроме необходимых, не секрет, но никто об этом ее не расспрашивал, а сама она не горела желанием делиться. Презрение Майя оставила окружающим, оно свело эмоции к минусу. В самом деле, разве презирающий человек может реагировать на кого бы то ни было?

Привыкнув к новому состоянию, она вдруг ощутила потребность манипулировать людьми и ситуацией, как же не воспользоваться знаниями о тайнах? Потянуло сделать что-то такое… ну, проверить силу свою, потом интересно же: а какова реакция будет?

Первый эксперимент она провела с родной матерью. Главное, чтобы никто не догадался… Подслушав, когда любовники договаривались об очередном свидании, Майя поработала ножницами, вырезая буковки из журнала и газеты, их приклеила к листу бумаги, затем аккуратно сложила лист и вложила в конверт. Главное, чтобы никто не догадался, в день свидания конверт очутился в кармане потертого пиджака отца…

* * *

При чем здесь отец, мать, когда в спину врезалась острая и холодная сталь? Неужели все? Все — это конец, смерть, небытие, с такой действительностью Майя не хотела мириться, но боль в спине принуждала. И все же! В том возбуждении, в том бешеном внутреннем ритме, в котором она проживала свои последние минуты, судорожно ища выход, боль показалась ей не столь страшной, не смертельной. Значит, не все потеряно! А рана… она заживет.

Тем временем убийца, выдержав паузу, словно ждал, когда боль жертвы утихнет, резко вынул отточенное лезвие из холеного без изъянов тела жертвы. Лезвие подрезало рану, заставив Майю пронзительно вскрикнуть, только после этого она рухнула ничком на кровать. Но мысль убежать ее не покинула, нет, боль желанию не помешала, а крик отвлек внимание балахона, да, и это манипуляция. Майя сгруппировалась и быстро по-пластунски поползла по кровати к другому краю.

Изверг не дремал, схватил за ногу жертву и дернул на себя, Майя взвизгнула, понимая, что ей не уйти. И вдруг заплакала, тиская руками простыню. От отчаяния, от неизбежности, от беспомощности и раскаяния заплакала. Раскаивалась потому, что так и осталась простушкой из мухосранска. Заполучив мечту, уверилась, будто ей ничто не грозит, будто она вне доступности врагов, которых у любого, даже у самого безгрешного, достаточно, чтобы хоть иногда думать и о них.

— За что? — едва выговорила она хрипло. — За что?

Ей нужно знать, кто посмел посягнуть на ее жизнь, а убийца опять не ответил. По силе, с какой он схватил за ногу и подтянул жертву к себе, Майя решила, что это все же мужчина, женщина не столь хваткая и… Не успела додумать, убийца, ловко перевернув ее на спину, замер, словно чего-то ждал, возможно, его покинула прежняя решимость, что дало ей маленькую надежду.

— Кто тебя нанял? — жалобно спросила она. — Кто?

В ответ тишина. Тишина и темное пятно, нависшее над ней. Снова зазвонил телефон, а убийца одновременно замахнулся… Майя отчетливо увидела замах, одновременно и себя в родительском доме…

* * *

Расчет Майки был вполне логичен: папуля прибежал домой, явно рассчитав, в какой момент заявиться и застать жену в постели с соседом, чтобы оба не отвертелись. Майка этого цирка не видела, потому что находилась в школе, как на иголках сидела за партой, но вот примчалась… а дома все как прежде. Серьезно, как будто ничего не произошло, мама неспешно трудилась на кухне.

— А где папа? — осторожно поинтересовалась Майя, в сущности, проговорилась, но мать этого не заметила, ответив дочке лениво:

— Как где? На работе, конечно.

— Он не приходил… на обед?

— У них же столовая, он редко приходит.

Но этого не может быть. Записку, что ли, не читал? Майка ждала отца, как не ждут жениха после армии, и вот он пришел домой, переоделся, все сели ужинать… И ничего! Майка тайком залезла в карман его пиджака — конверта там не было. Что все это значит? Читал папочка ее донос или нет? Если не читал, куда делся конверт? Если читал, почему не орет, не бегает в припадке гнева?

Ответов не нашлось у Майи ни на один вопрос, ни на один. Она не на шутку завелась, решила еще раз попробовать собрать всех вместе, на это ушло какое-то время, конверт снова очутился в кармане пиджака отца… И ничего!

— Это ва-аще! — возмущалась доносчица. — Что он себе думает!

Она в третий раз подбросила конверт. Стоило бы посмеяться, но Майя ничего не понимала, поэтому ей было не смешно. А вечером после ужина в ее комнату вошел отец и присел на край кровати. Дочка не помнила, когда последний раз он приходил, конечно, ее раздирало любопытство — чего ему надо? А он молчал, потирал колени, глядя в пол, и молчал.

— Как учеба? — спросил папочка первый раз за много лет.

— Четверки-пятерки, — ответила она.

Снова наступила пауза, но пришел-то папуля не по поводу учебы единственной дочери, иначе не мялся бы, как нашкодивший ученик. И вдруг гром среди ясного неба раздался, хотя отец произнес тихо уставшим голосом:

— Прекрати подбрасывать письма с кляузами.

— Я? Письма?.. Какие кляузы? — запаниковала Майя. — Я не…

— Вот эти…

Отец достал из кармана мятые конверты и кинул на кровать, нет, не злобно кинул, а вяло, с брезгливой миной на лице. Майя не сдавалась:

— Это что?

— Буквы ты вырезала из наших газет и журналов, мы их выписываем и получаем, — остался к ее изумлению спокойным отец, вынул из кармана журнальчик и кинул его к письмам. — Нашел в сарае, где лежат старые журналы и газеты. Отсюда ты вырезала буквы и слова.

Да-а… Промашка вышла. Майка отнесла журнал в сарай, собиралась выбросить позже и забыла. Тем временем отец пошел к двери, взявшись за ручку, замер и, не оборачиваясь, сказал:

— Никогда так не делай, никогда. А продолжишь в таком духе, однажды тебе накостыляют. Помни: никогда.

Вот это финт отколол папа! Значит, ее сообщения он читал! Читал все три раза. И вместо того, чтобы метать гром с молниями, предпочел унизиться, промолчав, а ведь ему наверняка неприятно, что его жена шлюха.

— Лгут все, — сделала вывод Майя.

В ее интонации слышались радостные нотки, потому что вывод снимал с нее все ограничения, именно этого она втайне желала. И задумалась: а что бы такое попробовать из нехорошего, запретного, неприличного?

— Кися! — вспомнила Майка и улыбнулась. — Кися…

* * *

Замах все же перекрыл мгновенное воспоминание, она видела отчетливо сталь, так как яркий свет от дисплея звонившего смартфона достаточно четко обозначил человека в балахоне. Он отвлекся на звонок. Но у Майи уже не хватало силенок вскочить ради новой попытки убежать, не хватало смелости, не хватало уверенности. При всем при том она, превозмогая боль, что ей всегда удавалось, и чувствуя, как через рану уходят силы, приподнялась на локте, чтобы улучить момент и снова попробовать… Еще бы один шанс… Но получила удар рукой в плечо, отчего упала на спину.

— Зачем… — завыла она. — Почему-у…

Балахон отошел, послышался щелчок выключателя, одновременно со щелчком загорелась лампа под абажуром на прикроватной тумбочке. Затем убийца вернулся и наклонился над Майей максимально низко, чтобы жертва, которая обездвижена, наконец рассмотрела, кто пришел к ней, и поняла перед смертью — за что. Ее щеки коснулось дыхание мучителя, она приоткрыла глаза, сквозь слезы отчаяния проступили черты… мутные черты… туман мешал рассмотреть… да и Майя сама себе мешала, потому что расставалась с собой. Ее путь заканчивался так глупо, успешный путь, который она выстроила еще тогда …

* * *

У Кисы заиграли бровки от неожиданности, в первый миг она не понимала, как отнестись к просьбе в слегка требовательной форме. Кошачьи глазки сузились, курносый носик по-детски сморщился, ее смутила Майка. Однако недолго она оставалась в замешательстве, хихикнула, подняла плечи и захлопала ресницами.

— А с чего это ты решила, что я…

— Знаю, — грубовато оборвала ее Майя. — Я все знаю.

Достаточно было нескольких фраз, чтобы Кися убедилась: она спалилась. И разозлилась, хотя злиться следовало бы на себя. Но на то она и кошка, что умеет шипеть, выпускать когти, Кися ощетинилась не по-детски, преобразившись в маленькое злобное создание:

— Вот же ж стерва поганая Инка. Только не говори, что не она меня вскрыла, как консервную банку. Только у нее мозги — вычислительная машина.

— Полегче, Кисюля, Инга не виновата, что от природы умная, между прочим, только со мной поделилась, она не треплется где попало, к тому же ты сама продала себя. Короче, я хочу в твою компанию, что скажешь?

— Слушай, ты не знаешь, куда лезешь…

— И это знаю, — перебила ее Майя.

Ничего похожего на просьбу! Одна готовность и уверенность в интонациях, все это склонило Кисю к благосклонности, потому что маячила выгода и для нее. В общем, она живенько взвесила за и против, после чего пообещала:

— Ладно, я поговорю кое с кем.

Собираясь уйти, Майя сняла с подоконника рюкзак, а разговаривали они в пустом школьном коридоре, Кися ее остановила, взяв за руку:

— Стой. Только запомни, не вздумай сама искать покупателя, нарвешься на придурка, он тебя искалечит, убьет, а перед этим будет долго пытать. Или продаст куда-нибудь на край света, где никто не найдет, ты просто пропадешь без следа. Крыша в нашем деле главное, это защита и хорошая оплата. Запомни, не всем везет попасть туда, куда просишься.

— Поняла.

— И еще… фотку принеси мне домой сегодня.

— Принесу.

— И еще… У тебя секс был?

— Нет, — призналась Майя, нисколько не смущаясь. — Это важно?

— А то! — вытаращила Кися глаза, обрадовавшись. — Ты дорогая штучка, очень дорогая, правда, маленько старовата, но все равно спрос будет офигенный.

— Я старовата?! — обалдела Майка. — Ты вообще, да? Мне еще пятнадцати нет, только в мае исполнится…

— Дороже стоят совсем сопливые и слюнявые без сисек. Ой, какая тебе разница? Заработаешь столько, сколько твои предки за пару лет не заработают. Но ты готова, что это будет старый, противный, вонючий…

Кажется, Кися снова принялась отговаривать.

— Не переживай за меня, — усмехнулась Майя.

— И смотри, держи язык за зубами. Бизнес незаконный, нас всех в тюрьму могут кинуть, если легавые накроют, говорит Ю`га, а там нас прикончат. Он работает с богатыми, эти дядьки не прощают промахов.

— Что значит — работает? — заинтересовалась Майя. — Он кто?

Вскинув на нее пронзительные глазки, словно проверяющие, насколько однокашница готова пойти по ее пути, Кися поначалу мямлила, а потом увлеклась и приступила к активной вербовке:

— Как тебе сказать… Юга менеджер… м… мой агент. Это такая профессия, когда кому-то помогают устроиться… на работу, например, мне… или тебе. Вообще-то, у него несколько девчонок, которым он подыскивает постоянного покровителя или временного… на одну встречу. Он договаривается о цене, условиях, защищает, если что. Конечно, берет свой процент, но учти, без Юги никак, а таких, как он, мало в этом бизнесе. Он креативный, презентацию каждой делает. Кстати, своих девчонок бережет, как собственный сейф, иногда вывозит на море отдохнуть, в лес погулять. Для этой… как ее… релаксии…

— Релаксации, — поправила более образованная Майя.

— Ну, да. Никак не запомню. За Югой мы — все равно что у мамы за пазухой… Так бабушка говорит.

— Твоя бабушка знает, чем ты занимаешься в свободное от школы время? — искренне изумилась Майя.

— Ты больная? Никто не знает.

О, как Кися ошибалась. Инга вычислила ее, у одноклассницы исключительно качественные мозги, да и наблюдательная не по возрасту, стоило бы развить в себе эти качества, а также быть осторожной не в пример Кисеньке. Так думала Майя, глядя на Кисю с улыбкой, рассматривая маленькую хищницу с детским личиком, а вслух спросила в лоб:

— Ты давно стала проституткой?

— Что за слова такие… гадкие? — пыхнула та, обидевшись. — Пф! Страшные и старые тетки стоят на улице или живут в борделе безвылазно, это дешевки, они и есть то самое… фу, даже повторять не хочу.

— Да ладно, не обижайся, — пошла Майя на попятную. — Просто я других слов не знаю… Ну, скажи сама, кто ты. Должна же я знать, кем считать себя?

Схитрила, польстила самой интонацией, за ручку взяла подружку, лишь бы не восстановить Кисю против себя. Однако та долгосрочной обидчивостью не отличалась, уже через короткую паузу игриво сообщила удобоваримые названия своего занятия:

— Прелестница. Цыпочка. Секс-герл. Фотку можешь и на мыло скинуть, но лучше натуральную принеси, только чтобы красивая была. Есть у тебя?

Любила Майка фотографироваться, себя любила на фотках, без ложной скромности она себе нравилась.

— Цифровые. Но я отнесу в салон, фотки там делают за час.

На том и расстались…

* * *

— Узнаешь?

Майя плохо расслышала хрипловатый голос. Ее сердце так сильно трепыхалось, словно пыталось вырваться из груди, оно не хотело останавливаться, сердце билось в каждой жилке, в каждой мышце, в голове и ушах. А мысли роились, гудели, заглушая остальные звуки, мысли на одну тему: как вырваться. Не сдалась Майя, нет, не сдалась! А идеи приходят к тем, кто борется до конца. Лишь бы убийце не удалось нанести еще удар, лишь бы не было дополнительной боли…

Ее убийца так близко… очень близко… ближе не бывает… Наконец рассмотрела шевелящиеся губы, жестокие глаза, нос, лоб… Черты собрались в знакомое лицо, Майя узнала, кто пришел ее убить. Теперь до ее уха долетел и голос… знакомый голос.

А в ее руках нет оружия, но тот, кто хочет выжить, найдет, чем защитить себя. Это шанс. Последний шанс. Жизнь Майи стоит того, чтобы рискнуть, впрочем, выхода все равно нет, только идти до конца. Но как это сделать? Она прищурила глаза, примериваясь к балахону.

— Не узнаешь? — спросило исчадье ада, обдавая горячим дыханием ее лицо, словно сама смерть дышала.

Она слышала все слова, понимала их значение, но ничего не сказала, Майя думала о защите, лихорадочно думала, что предпринять. Зрение и так неважное, а от напряжения, слез и бешено скачущего сердца жар обдавал тело, лицо, бился в виски и глаза, поэтому все расплывалось. Но идея посетила ее разгоряченную голову, так всегда случалось в самые опасные моменты, словно некто невидимый хранил беспутную Майку. Пришел он на помощь и в эту страшную минуту. Собрав последние силы, она неожиданно для убийцы завизжала:

— Сдохни!

И одномоментно одним рывком схватила обеими руками за горло черную гадину, принесшую для нее смерть, схватила крепко. А ведь попала точно в цель, правда, горло облегал тонкий ворот свитера, но ткань не помешала захватить длинными пальцами тонкую шею врага и сдавить ее.

Не надеясь на силу рук, она одновременно с захватом приподнялась и врезалась зубами в щеку. Черная гадина взвыла! А Майя в приступе торжества сильней сдавила зубы и пальцы, крутила головой, чтобы вырвать кусок ненавистной плоти.

О, адская боль от зубов… раздался рев! Торжество охватило Майю. Слившись в смертельной схватке, оба перекатывались на кровати с бока на бок…

* * *

С Югой встреча состоялась в столице соседней области, кстати, городок Майи и Златы-Киси недалеко, всего несколько часов на автобусе. Кися привезла ее на такси в шикарный клуб с загадочным названием «Dhana», разумеется, когда там было пусто. Ей все нравилось, а вот Юге понравиться оказалось непросто, он сразу обозначил дистанцию:

— Мне на твои прелести плевать, у меня свой интерес, работу я не путаю с удовольствиями. Ты несовершеннолетняя, можешь сдать меня…

— Не сдам! — пылко пообещала она.

— Рот закрой и слушай, когда говорю я, — сказал спокойно Юга, абсолютно без раздражения, вероятно, в его задачу входил прием не напугать новенькую. — Я не люблю повторять, запомни. Для начала ты должна на камеру рассказать, что добровольно пришла в наш клуб, а также — почему пришла. Мне это вряд ли поможет, если что-то пойдет не так, но и приговор будет мягче при хорошем адвокате.

Юга не был похож ни на кого из знакомых Майи, впрочем, откуда взяться разнообразию, когда ареал ее обитания — школа, родная улица, иногда ДК? Первое, что бросилось в глаза — одежда, он одевался поразительно свободно и в то же время элегантно, если костюм, то, к примеру, не как у мэра города, а без галстука, пиджак расстегнут, рукава (ужас и восторг одновременно) либо закатаны, либо просто сдвинуты к локтям гармошкой.

Сам он длинный, с длинными руками и ногами, с длинным носом, длинным подбородком, длинными черными волосами до плеч, маленькими запавшими глазами и нависшими над ними надбровьями. Нет, Юга не страшный внешне, но и далеко не красавец, волнистые волосы придавали его лицу сходство с героями древних сказаний, не выпускающих из рук меч справедливости. Само собой, герои не могут быть отрицательными типами, по которым тюрьма тоскует, героями предназначено восхищаться.

Говорил неторопливо, тем не менее твердо, с первой же фразы приходило понимание, что он стоит выше, знает больше, даже если общался с людьми намного старше себя, но с этими еще и уважительно. Интонации и манера держаться отбивали мало-мальское желание, например, поспорить с ним, пошутить, пококетничать. А то, что он старый (в те времена все, кому чуть за тридцать, виделись Майке стариками и старухами), только прибавляло ему веса в глазах юной глупышки, он вызывал доверие, на его ультиматум она с вызовом бросила, вздернув нос:

— Я согласна на запись!

— Вот-вот, — проткнул указательным пальцем воздух он, — так же дерзко расскажи на камеру все… — На несколько секунд Юга задумался, изучающе глядя на девочку, потом улыбнулся и предложил: — Все, что хотела бы сказать моралистам, но не решаешься. Откровенно и весело. Не бойся, твои откровения не попадут в информационное поле при условии, что будешь послушной девочкой.

Майка закусила нижнюю губу, хитро прищурившись, ей понравилась идея высказаться, выплеснуть то, что созрело и жгло внутри, провоцируя на безрассудства. Хорошо или плохо — эту шкалу выстроила по-своему: хорошо то, что хочет она, а плохо то, что мешает ей, вот и вся моралистка.

— Справлюсь, — улыбнулась она ему, игриво наклонив набок голову.

Юга уловил в ее ужимках желание понравиться ему и осадил:

— Предупреждаю, не вздумай влюбиться в меня, выкину из команды. Мы работаем, и у нас есть строгие правила, им ты обязана следовать. Там, где нет правил, их заменяет бардак, анархия. Этого я не допущу. Короче, на мне не проверяй свои чары, которыми не умеешь пользоваться и выглядишь поэтому дурой. В тебе есть очарование чистоты, постарайся сохранить как можно дольше эту черту, главную в тебе.

Неделю спустя Майя стояла на том же месте в длинном прозрачном платье из тонкого шелка цвета морской волны, под платьем никакого белья, волосы велели распустить, их эффектно растрепали. С двух сторон два фонаря на штативах светили прямо в лицо, поправлял светильники по команде Юги толстяк, похожий на Карлсона из мультика. Текст собственной речи Майя составила сама, кое-что позаимствовала у персонажей из книг, записала, выучила наизусть и отрепетировала. Когда Юга, стоя напротив с камерой, махнул кистью руки, мол, снимаю, она начала сначала робко, но постепенно разошлась:

— Я пришла сама, никто меня не заставлял продать себя. Но я не дешевка и не буду ею. Уверена, вы сейчас смотрите на меня неприветливо, с презрением, с осуждением. Наверное, думаете, какая я плохая. А сами? Вы лживые, развратные, хитрые выродки и обманщики. Причем все. Все крадут друг у друга любовь, честность, деньги, жен, мужей, работу, друг на друга льют помои, но выставляют себя порядочными и правильными! Я не хочу булькать в вашем болоте, потому что лучше вас, красивей, умней. Почему же мне урывать кусочки счастья, бегая к чужому мужику, как моя мать, а не воспользоваться тем, что есть во мне, и просто не заработать на своем теле? Я хочу много денег. Так много, чтобы хватило на шмотки, шикарный дом, вкусную еду, развлечения, путешествия, и чтобы никогда не видеть ваши тупые рожи. Это все, что мне надо, и это у меня будет.

Закончила пафосно. Являясь неплохим психологом, Юга медленно опустил камеру, с минуту стоял молча, он был явно обескуражен обличительным монологом сопливой нимфетки, которая таким образом справлялась со своими глубинными комплексами. Однако ему на руку этот противоречивый внутренний эпатаж, наконец он закивал, затем проговорил тихо:

— Неплохо. Кто тебя научил?

— Никто. Я сама сочинила.

— Неплохо, — повторил Юга, потирая подбородок и прохаживаясь вдоль возвышения, на котором стояла кандидатка. — Ты, оказывается, у нас с интеллектом. Майя… Хм! По-видимому, ты соответствуешь своему имени.

— Не понимаю, чему я соответствую?

— Майя в переводе с санскрита — видимость, иллюзия, не отображающая объективной реальности. Ладно… Готовься, через неделю у тебя презентация, это будет круто.

Его слова означали, что Майка принята! Она позволила себе лишь улыбнуться, боясь, что бурная радость разозлит патрона. Как выяснилось, за подходящую девочку подружке полагалась выплата — десять процентов от общего заработка, практичная Майя тут же полюбопытствовала:

— А сколько он получит за меня?

— Ну, это зависит от того, сколько за тебя дадут.

— Разве не он назначает цену?

— Он, но начальную цену, Юга устраивает аукцион, — защебетала Кися, наполненная восторгом, а быть может, нескрываемой завистью. — Тебя будут толкать под молоток, кто больше кинет бабок, тот и получит нашу Майку.

— А если не кинут больше, чем Юга рассчитывает?

— Ты не понимаешь, — рассмеялась Кися. — Это же будет борьба понтов. Ну какой мужик с бабками захочет, чтоб его обыграли? Престижно выкинуть кучу бабок за одну ночь с девственницей на глазах у конкурентов.

До Майи не доходили причуды богатых, слишком далека была она от маститых бизнесменов, ее больше интересовало устройство того мира, в который смело решилась войти, а Кисенька щедро делилась богатым опытом. Впрочем, за десять процентов она в лепешку готова была разбиться, ничего не делая при этом.

Настал вечер, перевернувший жизнь Майки. Впервые визажист сделал ей макияж — едва заметный, лишь чуть-чуть подчеркивающий черты, на пастельных тонах настоял Юга, он требовал естественности, только улучшенной. То же платье, добавилась еще мантия с капюшоном, те же фонари на штативах.

Аукцион проходил в том же практически пустом зале, где был плотный полумрак. Мужчины сидели в креслах полукругом и фактически в полной темноте, угадывались лишь силуэты на расстоянии друг от друга, всего их было семеро. Может, со стороны семи покупателей все иначе выглядело, а Майя только силуэты в креслах разглядела, иногда поднимались руки с квадратами, а голос Юги объявлял суммы… они поражали воображение.

Стыдно ей было? Когда Майя переступала порог клуба «Dhana», то сознательно оставила все высокопарности из области «хорошая девочка должна…». Майя решила: ничего и никому она не должна. Когда Майка попала на возвышение, похожее на крошечную сцену, ее охватил азарт, восторг, дух захватывало от мысли, что она такая огромная ценность, о чем совсем не подозревала. В тот миг она твердо знала, что стерпит все неудобства, а потом… потом наберется знаний с опытом и сама будет диктовать.

* * *

Майя ощущала на губах вязкую и солоноватую жижу, она сопела, сжимая пальцы на горле и зубы на щеке. Эх, жалко, что не на горле зубы сцепила, сил хватило бы загрызть черную гадину насмерть. Майка рвала бы жилы врага, сонная артерия так близко, сбоку шеи, и тогда конец был бы обеспечен, а вот руки… руки слабоваты. Она ведь тоже, теряя свою кровь, теряет силы. Но не все потеряно в этой прекрасной жизни, не все кончено для Майи, нужно лишь убить темную силу так же безжалостно, как пыталась эта вражина убить ее.

Подлая гадина дергалась в конвульсиях, вырывалась, а Майя все больше радовалась, надежда, пусть и слабая, придавала ей сил. Оказалось, пробравшаяся в дом вражина не столь сильна, как почудилось вначале, она чувствует боль, задыхается, извивается…Майя решила придержать тело еще и ногой, забросила ее на бедро убийцы с трудом, ведь в спине ныла рана.

И тут бок разорвала адская боль, это нож вошел по самую рукоятку, затем вырвался из тела. Боль была настолько сильная, что парализовала Майю, она разжала зубы, отпустив шею черной вражины, откинулась на спину и хватала ртом воздух, пахнущий свежей кровью, ощущая острей вязкий и солоноватый вкус чужой крови.

Последовал еще удар, теперь в живот. Майка закричала, но ей показалось, будто она кричит, на самом деле это был всего лишь стон сдавшейся жертвы.

Она проиграла борьбу, первый раз в жизни проиграла. На кону стояли не деньги, не престиж, не положение, а нечто более ценное — жизнь, ее жизнь.

На мгновение Майя ощутила свободу, над ней в который раз склонилось существо и зарычало в ярости с болью в голосе:

— Сдохни сама, тварь! Сдохни!

Снова сталь врезалась в ее тело… Потом следующий удар… Майя все еще не умирала, хотя и закрыла глаза, но вздрагивала от каждого нового удара ножом, издавая обреченные стоны. Она больше не сопротивлялась, не пыталась ускользнуть от ударов, смирившись с неизбежностью…

Часть вторая

Люди и их тени

Автомобиль Вениамина стоял на обочине у поворота с указателем «Орехово», дверца со стороны водителя открыта, сам он сидел, спустив одну ногу на землю и уткнув нос в смартфон. Изредка Веня поглядывал на убегающую вдаль дорогу, окруженную с обеих сторон смешанным лесом. А утро чудное, с мягким солнцем, окутывало дивным запахом лесных ароматов, и тишина… Транспорт здесь явление нечастое.

Орехово — село, за которым облюбовали местечки самые влиятельные личности города, поделили между собой земельные участки с лесом и береговой частью реки, теперь застраивают загородными особняками. Из Орехово новоявленные помещики нанимали прислугу, охрана там пока не требовалась, во-первых, полно недостроя, значит, красть по большому счету нечего, кроме стройматериалов, во-вторых, далековато от города — десять километров. Есть и третья причина обойтись без охраны — закрытая информация о новом элитном поселке, мало кому известно, что богачи обустраиваются за Ореховым. В общем, грабители и всякого рода отморозки не посещали Орехово-2, но это дело времени.

Вениамин издали заметил автомобиль Феликса, вышел из машины, потянулся до хруста костей и, когда старший опер притормозил рядом, сказал:

— Привет. За мной поезжай, сначала через Орехово…

— Да помню я, помню, — бросил Феликс.

Село большое, одноэтажное, ухоженное, не бедное. Ребята петляли по улицам с названиями и без, значит, поселение разрастается, как раз по этой причине здесь легко заплутать, так как не всем новым улицам присвоены названия. Но вот остановились у ворот рядом с полицейской машиной и «труповозкой», вошли во двор.

М-да, здесь не выращивают помидорчики-огурчики, здесь заботятся о красоте: цветочки, травка — будто стриг ее стилист из салона красоты, замысловатые деревца с изломанными ветками и кривыми стволами, изогнутые скамейки, вазоны и статуи под белый мрамор.

— Как надгробия, — высказался неизвестно откуда взявшийся Женя Сорин. — На старом кладбище таких полно. Никогда не понимал любовь к статуям в кладбищенском стиле, некромантия какая-то.

Самый юный в их команде Женька занятный оригинал, симпатичный меланхолик двадцати четырех лет со своеобразным чувством юмора. Иногда его фразочки, брошенные небрежным тоном, как в данную минуту, неплохо разряжают обстановку, с другой стороны, Сорин скрупулезен и ответственен, что, собственно, и нужно в работе оперативника.

Феликс… О, в их компании он самый-самый… В смысле, красавец — так утверждают женщины, правда, не все, есть и вражески настроенные к нему. Но красавец не сладостно-приторный, Феликс брутальный, породистый, ни один киногерой рядом не стоял! Высокий, светлый шатен, а серые глаза… а губы… а нос… Нос подкачал, горбатый, как у коршуна. Однако и характер у Феликса — палец в рот не клади, впрочем, у всех из группы Терехова характер не сахар.

Феликс молча и машинально поздоровался с Сориным за руку, не прерывая осмотра, перешел на медленный шаг, чтобы прощупать взглядом не только двор, но и фасад домика. Иногда беглый взгляд ловит мелочь, не замеченную никем, а она потом становится уликой. Веня с Женей терпеливо ждали, не мешая ему изучать местность, а тот поднял глаза на четырехуровневый особняк. Этажи расположены не последовательно друг над другом, а создавая видимость хаотичности, балконы и внешние переходы добавляли стильности.

— Большая халабуда, — оценил Феликс.

— Модерн, — с уверенностью знатока произнес Женя Сорин. Когда Феликс оглянулся, добавил: — Или еще какой-нибудь хай-тек, чтобы не как у всех. Четыре уровня не друг над другом, а ступенчатые, отсюда и выглядит грандиозно, на самом деле тянет на трехэтажный домик.

— Народу здесь живет до фига. — И Вениамин протяжно вздохнул.

Бывший деревенский участковый Веня прижился в команде следователя Павла Терехова накрепко. Круглолицый и невысокий, плотный, основательный, серьезный — лишний раз не улыбнется, при этом он неравнодушный и добряк. Еще принципиальный, что не всегда является добродетелью в их сфере деятельности, а иногда так и вовсе мешает.

Вениамин тоже водил глазами по фасаду. Кстати, у него есть редкое и действительно завидное качество: потрясающая наблюдательность, позволяющая из незначительных деталей, собрав их, делать полезный вывод. Конечно, оперативники не личный состав Павла, но все они хорошо себя зарекомендовали как профессионалы, работая вместе, поэтому просьбу Терехова дать тех же ребят постоянно удовлетворяли.

— Пашка приехал? — спросил Феликс.

— Едет, — сообщил Вениамин.

— А тут что?

— Ну, труп сам увидишь, он на втором этаже, занятный труп… — ответил Вениамин, хотел еще что-то сообщить, но его перебил Женя:

— Ой, Фил, наш труп выглядит как вампир! Шея, губы и лицо в крови, будто она пила кровь жертвы, а ее в этот момент — чик ножичком, и жертвой стала она.

— Да ну, — без эмоций сказал Феликс. — Что еще?

— Есть и особенность, я бы сказал, нетипичная, — заявил Веня. — Перед тем как уехать, чтобы встретить тебя, у трех небожителей данного особняка нашли улики. Осмотр дома продолжается. Я сказал ребятам, чтобы ничего не трогали до приезда следака и старшего опера, сам посмотришь.

— Да ну! — Вот теперь Феликс, повидавший трупов немерено, удивился. — Сразу три подозреваемых?

— Ага, — хихикнул Сорин. — Так еще не вечер. Идем в дом?

— А кто из экспертов приехал? — поинтересовался Феликс по дороге к входу в особняк.

— Антоша Степанович и Станислав Петрович, — тоном повышенного уважения сказал Женя.

Пройдя прихожую, коридор с двумя дверями — одна на кухню, другая в складское помещение, они наконец очутились перед ступеньками, которые вели вниз в большую гостиную. Но Вениамин указал Феликсу рукой на лестницу, ведущую вверх:

— Труп в спальне!..

Тамара подъезжала к повороту на Орехово.

Машина Павла осталась дома, ночевал он у нее, там и застал его звонок дежурного. Она предложила отвезти его на место преступления, тем более до двенадцати дня свободна. Когда Тамара крутанула руль и съехала с трассы, он вдруг вспомнил:

— Кстати, у тебя же за Ореховым был дом?

— Да, был и есть. Недостроенный немножко.

— Как! Ты разве его не продала?

— Я сняла дом с продажи.

— Почему?

Она взглянула на него с загадочной улыбкой, а Павел смотрел на нее с большим удивлением, ведь Тамара всего полгода назад слышать ничего не хотела о загородном доме. Слишком ужасные воспоминания в ее памяти оставило это место и вдруг… сняла с продажи! Должна же быть причина? Видимо, он выглядел нелепо: глаза вытаращены, брови подняты, уголки губ опущены, поэтому Тамара рассмеялась и снова уставилась на дорогу.

— Я смешон? — нахмурился Павел.

Она старше на два года, ей тридцать три, отсюда, наверное, ему иногда кажется, что Тамара берет верх, при этом не имея цели победить.

— Выражение у тебя… никогда не видела, — призналась она. — Не делай из мухи слона. Просто это место идеальное: экология, воздух, лес, речка… отличное место для здоровья.

— Не понял, зачем тебе все это? От города далеко…

Второй раз Тамара рассмеялась в голос, но ничего не сказала в ответ, а только улыбалась, глядя в лобовое стекло и легко покручивая руль, впрочем, дорога в Орехово-2 отличная. Павел откинулся на спинку кресла и задумался, косясь на нее. Все утверждают, что Тамара эффектная, а мама Павла считает ее очень красивой, восхищается изящной фигурой балерины, очень навязчиво восхищается, иногда подозрительно. Но при этом у Тамары своеобразные черты лица, пропорции неидеальны: скулы высокие, глаза большие, аметистовые, над ними яркие брови дугой, а вот прямой нос и рот будто с другого лица.

Кстати, Тамара действительно бывшая балерина, работает репетитором в театре оперы и балета, всех очаровывает. И всегда мама почему-то сравнивает их:

— А ты у меня белобрысый, лопоухий, длинный, рядом с тобой такая женщина… Это престижно, милый.

Сам пока не понял, насколько Тамара его очаровала, насколько сильно привязала… вот-вот, он боится привязанности, один раз привязался, ни к чему хорошему это не привело.

Тем временем Тамара без труда угадала, где остановиться, две машины у ворот указывали принадлежность к полицейскому ведомству. Павел вышел и двинул к открытым воротам, его догнал вопрос:

— Тебя ждать?

— Нет-нет, это долгая песня, — сказал Павел.

— Тогда я посмотрю на свой дом и поеду назад.

— Да, конечно.

И подумал: «Зачем она отчитывается? А я? Как будто разрешил поехать к ее собственному дому… Она имеет право ехать куда хочет, и без всяких отчетов, я тоже». Мысли проскользнули в голове и улетучились, так как Павел вошел в особняк. Здесь кипела работа, обыск начали без него, и это хорошо, площадь большая, ее обработать за день очень сложно. Когда Павел попал в спальню, невольно присвистнул и непроизвольно высказал свое впечатление, хотя обычно отличался сдержанностью:

— Это спальня?

— Да, а что? — шел ему навстречу Сорин. — Не нравится? Совсем?

— Честно? — пожав ему руку, сказал Терехов. — Не нравится. Слишком большая, нереально большая. Я бы не смог здесь спать, как-то не располагает парадный зал ко сну. Ладно, лирику в сторону, где она?

— Да вон лежит.

Женя отступил и указал рукой на кровать недалеко от окна. И что увидел Павел, подойдя ближе? Обнаженная молодая женщина лежала поперек кровати, свесив ноги, раскинув руки, она была залита кровью, но лицо… Павел пытался вспомнить, видел ли он нечто подобное хотя бы в учебниках? Не вспомнил ничего, тогда, ни к кому не обращаясь, то ли пошутил, то ли просто спросил:

— Она что, кровью питалась?

— Вот и я говорю: вампирша, — не преминул вставить Сорин.

— Может, убийца выбил ей зубы, — выдал свою версию круглолицый судмедэксперт Кориков. — Точно скажу после исследования трупа.

Кориков Антон Степанович незаменимый эксперт… О нет, он не старик, просто представился Антоном Степановичем, с тех пор Феликс зовет его исключительно ласково по имени — Антошей плюс отчество, а ему этой весной исполнилось всего двадцать шесть. Без судмедэксперта в современном следствии делать нечего, в общем, Антоша новичок, в коллектив легко влился на последнем деле. Паренек кругленький, аккуратненький, с сияющими глазами, розовыми щеками и солнечной улыбкой, короче, по виду мальчишка. Но ведь неважно, какой у тебя вид, неважен и возраст, главное — что ты умеешь, так вот как профессионал Антон — выше среднего.

— А укусить могла? — полюбопытствовал Женя.

— Не слишком ли много на ее лице крови после простого укуса? — засомневался Павел, рассматривая раны на теле убитой.

— Согласен, — сказал Антоша.

— А если постараться? — не отказался от своей версии Сорин. — Она, полагаю, очень старалась остаться живой и защищалась как могла. Вот только куда укусила? В руку?

— Ммм… — замычал Кориков и пожал плечами. — Может, и в руку.

К ним подошел Феликс, на этот счет у него возникли свои соображения, которыми он поделился:

— Обычно на запланированное убийство идут наглухо упакованные — руки, ноги, кисти, маску на лицо натягивают, голову закрывают. Образованный убийца, а таких мало, позаботится о своей безопасности, ни один волос не должен упасть, частицы кожи и пота — все это может стать уликой, причем неоспоримой.

— Тогда нос откусила, — явилась умная мысль Сорину. — Надо срочно начать розыск чела без носа в медицинских учреждениях, убийца захочет его пришить.

— Сорняк, помолчи, — отмахнулся от него Феликс.

— Я хоть версии выдвигаю, а ты…

— Короче, Антоша Степанович, — подошел ближе Феликс, — возьми на экспертизу образцы крови с прекрасных губ нашей убитой.

— Уже взял, — улыбнулся Антон. — Несколько проб с разных частей лица и шеи, ее кровь могла перемешаться с кровью убийцы. И на полу кровь нашлась.

Тем временем Павел выпрямился, заложил руки в карманы брюк и стоял так, уставившись на убитую женщину. Вряд ли ей понравилось бы, что ее наготу изучает посторонний мужик, к тому же не один, однако в данную минуту он не женщину видел и не человека, а искромсанное тело. Теперь того, кто кромсал, как пишут в актах и протоколах, «плоским острым предметом, предположительно ножом», предстоит искать. А убийца наверняка не дурак, без сомнения, позаботился о том, чтобы его не нашли.

— Антоша, — обратился к Корикову Павел, — допустим, она укусила. А в какое место, если убийца был закрыт полностью?

— Не факт, что был упакован с головы до ног, — вступил в диалог Вениамин. — Вон бутылка шампанского, между прочим, пустая. А убитая голая. Может, пришел любовник, выпили, поцапались и…

Настала очередь криминалиста Огнева подать голос, в данной группе он самый старший, можно сказать, старикан — все же сорок три ему стукнуло, неприметный и похож на сухой стручок. Станислав Петрович разбил версию Вениамина в пух и прах:

— Здесь один бокал, мой друг. А вон банное полотенце валяется на полу, мы не трогали до приезда Павла Игоревича. Стало быть, дама приняла ванну, а она-таки приняла, о чем свидетельствует полная ванна воды в комнате рядом и на столике шоколад, апельсин, пробка от бутылки.

— Ну, приняла ванну, — согласился Сорин, — а здесь ждал…

— Давайте версии позже обсудим, — предложил Феликс. — Кто еще в доме был на момент убийства?

— Старушка, она с приветом, — ответил Женя Сорин. — Впрочем, даже без привета, без памяти и без движений.

— А кто обнаружил труп?

— Мы, — выступила из тени женщина средних лет.

Только сейчас Павел заметил довольно милую женщину, а рядом с ней крупного мужчину, по всей видимости, оба из деревенских. Он подошел ближе и представился:

— Следователь Павел Игоревич Терехов, а вы…

— Наталья… я тут прибираюсь. А это муж…

— Виктор, — сказал муж. — Я в саду и по двору хозяйничаю. Мы тут работаем, а сами в Орехове проживаем.

— Что ж, Наталья, давайте пройдем в свободную комнату? — пригласил женщину Павел. — Не бойтесь, я хочу просто поговорить с вами без протокола о… Кем убитая была в этом доме?

— Хозяйкой, — ответила Наталья.

В углу за кроватью с убитой и у окна сидел паренек из полицейской группы и на тумбочке писал, разумеется, протокол. Терехов не заметил его, потому что внимание, когда вошел в спальню, привлекли в первую очередь детали, связанные с убитой. Из того угла раздался обиженный голос паренька:

— Павел Игоревич, а мне как быть? Одна понятая, где других взять?

Терехов поднял брови, поискал глазами Сорина, нашел и:

— Женя, разве не ты пишешь протокол?

— Не я, — хитро ухмыльнулся тот. — Я занимаюсь прямым своим делом — обыском. А то как протоколы, так все я да я…

— Ты пишешь без ошибок, — напомнил Феликс.

— Нет, — мягко возразил Женя, улыбаясь. — Потому что я дурак и хвастун, а таким всегда достается самая противная работа.

Павел приобнял его за плечи, не поскупившись на комплимент:

— Просто ты очень хорошо пишешь протоколы.

— Я же и говорю, что дурак, — вздохнул Сорин.

Однако найти других не представлялось возможным, прислуга из двух человек — подарок, за другими надо ехать в село. А кто согласится бросить все, чтобы постоять до вечера, ведь обыскать нужно весь дом при понятых? Муж и жена тоже не выход, но за неимением иных… Павел задумался, как быть, протокол-то нарушать нельзя, Феликс выручил:

— Идите, здесь одним обойдутся ввиду особых обстоятельств, в конце концов, нашей группе должны доверять после всех раскрытых дел.

— Ты с нами, — сказал Павел, махнув рукой, мол, за мной.

Накануне Моника и Ярослав разругались.

Она проревела весь вечер, ревела так, чтобы он иногда слышал ее всхлипывания, чтобы его совесть дико страдала, чтобы муж пришел в спальню, утешал, просил прощения, когда-то Ярик так и делал. Он не пришел и не просил прощения. Он ушел! Да, вот так взял и ушел из дома! Бросил! Вместо очередного приступа рыданий Моника разозлилась и долго не могла успокоиться, наконец оделась, вышла на улицу, цедя сквозь зубы:

— Ничего, ничего… Завтра придешь как миленький, никуда не денешься. Ну что ты без меня? Ничего! Ноль.

Утром Моника тщательно рисовала личико, стараясь выжать максимум из скромных черт, скоро муж придет, она должна выглядеть лучше, чем мама ее родила. Дело в том, что Ярослав состоит из одних недостатков: красивый, сволочь, правда, некоторые подвергают сомнению сей факт, например, старшая сестра Галка. Чего он ей не нравится? Вокруг Ярика бабы табунами сигают, а он выбрал Монику, которая… так себе. Статный, высокий, умный, воспитанный в отличие от жены. Нет, правда, физиономия у него… от счастья плакать хочется, когда Моника смотрит на него, в его глаза, продирающие насквозь. А что у нее? Ну, фигура шикарная, отточенная художественной гимнастикой, Моника намеренно в бассейн мужа тащит, чтобы лишний раз посмотрел на идеальную фигурку жены. А личико так себе. Ну, хорошенькая, разве это показатель? И укоренилась в головке мысль, что женился Ярик на ней из-за денег, мысль изводила. Главное, муж непробиваем: когда она ссорится с ним, он будто не слышит, выключается!

И да, утром Ярослав вернулся, иначе не могло быть. Как ни в чем не бывало она приготовила завтрак, сварила кофе… Он завтракать не стал, тарелку отодвинул, только кофе пил. Молча пил. Моника еще вчера поняла: перегнула палку, надо бы как-то выпрямить ее, но ведь не скажешь же: прости, я была дурой, не виноватая я — меня избаловали мама с бабушкой, а папе было некогда, некому было мне задницу ремнем погладить, меня жалеть надо, а ты… Нет, без «а ты…» будет лучше, а то добьется обратного эффекта.

— Поехали, — холодно сказал он, вставая из-за стола.

Сели в машину и поехали. Но это невозможно — находиться в салоне авто рядом и молчать всю дорогу, как чужие, на этот раз Ярослав, кажется, серьезно настроен, Моника дала задний ход:

— Хватит дуться! Да, у меня нервы… (Между прочим, нервы у нее железные, просто характер плохой.) Ты же понимаешь, что все из-за этой гадины?

— Не понимаю, — наконец заговорил он без капли раздражения. — Чего ты бесишься? Свою и мою жизнь превращаешь в ад зачем? Тебе негде жить? Не на чем ездить? Нечего есть?

— Дом мой! — справедливо огрызнулась она. — Это мое родовое гнездо!

— Усадьба не может быть твоим родовым гнездом, ее построили всего десять лет назад.

— Неважно. Я прямая наследница, а кто она? Никто. Шалава какая-то.

— Мона, ты ничего не добьешься, смирись.

— А экспертизу сделать? Я уверена, почерк подделан. (Ярослав молча вел машину, глядя на дорогу.) Почему ты все время молчишь?

— Ну, сейчас-то я не молчу. А когда тебя несет не по делу, молчу, потому что не слышишь ты меня.

— Но ты меня тоже… — Моника вдруг осеклась, подалась вперед. — Ой, что это у нашего дома?

— Полиция.

Моника всегда найдет к чему придраться:

— Извини, тон у тебя… будто полиция обычное дело!

— А у тебя почему такой испуганный вид? — парировал Ярослав, как всегда, бесстрастно. — Есть чего бояться?

— Не говори ерунды… — Она осеклась, вытянула шею, подавшись вперед, насколько позволил ремень безопасности. — Ой, смотри, еще какая-то машина странная… обшарпанная… и легковые для нулевого класса… К нам на таких не приезжают.

Муж остановил автомобиль на парковке у ворот, въезжать во двор не стал и, прежде чем выйти, придержал Монику за руку, вот теперь его тон приобрел жесткие нотки, которых она боялась больше всего на свете, за ними крылась угроза:

— Никогда при мне не говори про нулевой класс. Мы все вышли из нулевого класса: я, мои предки, ты тоже… Не перебивай меня! — упредительно поднял палец Ярослав, даже не взглянув на нее, лишь краем глаза видя, а может, чувствуя жену кожей, за пять-то лет он неплохо изучил «сокровище» рядом. — Ты как себя ведешь? Прекрати позиционировать себя небожительницей, которой плебс вроде меня обязан поклоняться. Мона, ты ничего не сделала в жизни за целых двадцать семь лет, но презираешь окружающих, это же анекдот, только злой. Абсолютно всем ты готова предъявить претензии, но не себе, а это уже диагноз. Тебе не следует больше встречаться с Майей, это бессмысленно.

Вырвав руку, она, не решившись поднять плач и вой, мол, ты меня терроризируешь, так как на эти уловки он больше не ведется, буркнула:

— Что ты предлагаешь? Уехать? Но должна же я знать, зачем здесь эти машины и полиция? А тебе не хочется знать? Может, тут все без нас разрешилось? Может, ее в тюрьму забирают, я не могу лишить себя такой радости. Ну, пожалуйста, Ярик, раз уж приехали…

Он покосился на Монику, да с такой безнадежностью в глазах, что чуть не рассмешил ее (еле сдержалась), пришлось опустить крашеные ресницы, чтобы скрыть смешливый взгляд.

— Ладно, — вздохнул он. — Но я последний раз иду у тебя на поводу.

Моника закивала, позволив себе улыбнуться, ведь победителем вышла она, опять она, отчего же не порадоваться? Тем временем Ярослав обошел капот авто, открыл дверцу, она опять улыбнулась, подавая ему руку. Выдрессировала.

С горничной Павел и Феликс разговаривали…

…в большой гостиной, что на первом этаже, правда, для беседы здесь мало комфорта, несмотря на удобные диваны и кресла, в которых утопаешь, как в перине. Доверительная беседа требует соответствующей обстановки, чтобы ничего лишнего не было вокруг, ничто не отвлекало, не мешало, да и само пространство слишком велико. Однако делать нечего, в нижней гостиной не пропустишь вновь прибывших, они обязательно попадут сюда, ведь во дворе их встретить некому. Все из группы полицейских и группы Павла работают в этом огромном замке, иначе исследование растянется на неопределенный срок, а желательно уложиться в один день. Павел с Феликсом уселись на диван, Наталья в кресло на самый краешек. Начал Терехов, как всегда, мягко, спокойно:

— Мы понимаем, вам трудно говорить сейчас…

— Нет-нет, все нормально, я могу, — перебила она.

— Отлично. Вы давно здесь работаете?

— Недавно, месяц… почти.

— А предыдущие работники…

— Их уволила Майя Григорьевна.

— За что?

— Мы ж не спрашивали. А хозяева, что здесь живут… они с нами не очень разговаривают, мы ведь никто, прислуга.

Уже кое-что! Всего пара предложений — и атмосфера внутренней жизни этого дворца ясна, отсюда и вопросы у Павла мгновенно сформировались:

— Хозяева? Разве здесь не одна хозяйка? Только хозяин имеет право увольнять, верно?

Наталья замялась, видно, боялась наговорить лишнего, затем пожала плечами, мол, не знаю, что вам ответить, однако информацию дала:

— Ну, хозяйка одна… С недавних пор это ее дом… теперь ее. А родни у бывшего хозяина много. Как я поняла, этот дом они… каждый из них… своим считают, и если по справедливости, они правы.

До сих пор Феликс молча слушал диалог, кадр он ценный, умеет из словесного мусора, характерного как для свидетелей, так и для подозреваемых, выудить важные детали. К тому же он друг, хороший и надежный друг, собственно, благодаря ему, да и ребятам тоже, Павел раскрыл четыре сложных дела. Он неплохо чувствовал Феликса, и когда тот подался корпусом вперед к женщине, наоборот, откинулся на спинку дивана, давая оперу поговорить с ней:

— Значит, Майя Григорьевна обскакала всех хозяев в этом доме и стала его собственницей, я правильно понял? (Наталья утвердительно кивнула.) А как ей это удалось? Она купила этот дом, получила в дар?..

— Наследство досталось.

— М… — одобрительно выпятил Феликс нижнюю губу, качая головой, дескать, повезло. — А кто наследство оставил вашей хозяйке?

— Муж, кто ж еще!

— Подробно расскажите о муже и жене…

— Да я ж ничего не знаю… — Наталья сложила брови домиком, показывая наглядно, что она рада бы помочь, да нечем. — Мы-то совсем недавно здесь стали работать, при нас эти все… родня покойного, да и сама Майя Григорьевна… они не обсуждают семейные дела. Ну, бывало, услышу обрывок фразы и… и все. Так по обрывкам и поняла, что родня покойного недовольна распределением наследства, а еще… Ну, мне так показалось… В общем, считают они Майю Григорьевну виновницей в смерти Николая Леонидовича. Да. Что вы так смотрите? Не верите мне? Так я же и говорю: показалось.

— Да нет, вера тут ни при чем, — потирая подбородок, сказал Феликс. — Но знаете, Наталья, родственники всегда недовольны завещаниями, если приходится делить наследство.

— Ой, и не говорите, — махнула она пухлой ручкой. — Некоторые судятся из-за ложек с вилками, позорище, правда?

— Вы что-нибудь трогали в спальне, когда обнаружили труп? — поинтересовался Павел.

— Не-ет, — протянула она с ужасом, округлив при этом глаза. — Я очень испугалась и стала кричать, прибежал муж… с топором. Потом он вывел меня и в полицию позвонил… то есть сначала нашему участковому, а тот в полицию городскую. Мы знаем, что нельзя ничего трогать, во дворе ждали ваших.

— А сколько детей у…

Не успел Павел договорить, в самый неподходящий момент, когда возник контакт с горничной, в гостиную вошли двое молодых людей и замерли на пороге с перевернутыми лицами. Симпатичная девушка, осмотрев всех с подозрением, поинтересовалась высокомерным тоном:

— Что здесь происходит? Вы кто? Что здесь делаете?

— Это дочка покойного хозяина, злючка, — шепотом сообщила Наталья и добавила еще тише: — А всего их четверо… в смысле детей.

— Ого, — только и вымолвил Феликс.

В уме сразу завертелся вихрь: а куда делась жена хозяина, она жива или мир праху ее? А если мир праху ее, она своей смертью умерла или случайно кирпич на голову свалился прямо с неба в солнечную погоду? Нет, ну, такие мысли сами появляются, когда видишь взрослую дочь, а наверху молодая жена лежит с искромсанным телом, убитая никак не может быть родной мамой девице с надменным лицом. Но любопытство Феликсу пришлось отложить до лучших времен, так как Павел поднялся и направился к дочери покойного хозяина, доставая удостоверение, на ходу представляясь:

— Следователь Павел Игоревич Терехов, мое удостоверение…

Девушка, скрестив на груди руки, слегка подалась вперед и шею вытянула, она прочла все буквы и знаки препинания до последней точки. А сопровождающий ее молодой человек примерно возраста Павла и Феликса не заинтересовался, что именно в книжечке написано, остался стоять, молча наблюдая за всеми. Наконец девушка подняла на Терехова недоверчивые глаза, затем выпрямилась, но, судя по выражению ее лица, вопросов у нее появилось еще больше:

— А почему следователь и… Что случилось? В чем дело?

— Простите, а вы кто? — Рядом с Павлом вырос Феликс, тоже представился, правда, не удосужился вынуть удостоверение: — Старший оперуполномоченный Вараксин к вашим услугам. Итак, кто вы?

— Допустим, я дочь бывшего хозяина этого дома. Моника, это мое имя.

Ну, разумеется, два мента не в состоянии догадаться, что Моника — имя, а не калоша, так подумал Феликс, беспардонно в упор рассматривая обоих.

— А это мой муж Ярослав, — представила она молодого человека с бесстрастным и красивым лицом. — Я удовлетворила ваше любопытство? А теперь скажите, почему вы здесь?

Ну и штучка, подумалось Феликсу, но сейчас он скажет заветную фразу и посмотрит, как спесь слетит с нее:

— Этой ночью была убита Майя Григорьевна Черных.

Да, немая сцена красноречива без слов, дополнения не нужны.

Вечером по тревоге любимые родственники…

…срочно собрались у Моники и Ярослава в их шикарной двухуровневой квартире с панорамными стенами. Никогда ранее за ними не наблюдалось такой дисциплинарной явки — в назначенный час прибыли минута в минуту все остатки семейства, надо признать, немаленького. Галина — старшая сестра, Лев родился вторым, с ним приехала на совещание жена Диана, Моника и Ярослав, ну и Андрей — «друг» старшенькой, младшее возлюбленной на добрый десяток лет. Он красавчик, не красивый, а именно красавчик, сладкий, как сироп, всегда идеально одет (за Галкин счет), с манерами князя, который рос в Жмеринке.

Приехали все, кроме младшенького недоумка Гаррика (мнение отца и Галины). Он музыкант, что с него взять, ни дисциплины, ни ответственности, ни мозгов — престижный институт послал к черту, поступил в музучилище, чтобы… бряцать на гитаре! Ничего не скажешь, достойное занятие для члена уважаемой семьи. Надо признать, братья и сестры не слишком привязаны друг к другу, будто кровь в их жилах течет у каждого своя, с особенным оттенком цвета.

Закинув ногу на ногу и повернув их в одну сторону, а корпус в другую — к сидящим на диване и в креслах, Галина вцепилась в резную спинку стула так, будто ее принудили к этой закрученной позе. В сущности, ее тело демонстрировало внутреннее неудобство, дискомфорт, а мимика на лице, меняясь, выдавала то панику, то обычный страх, то потерянность. За тридцать девять лет Галина выходила замуж раз пять, теперь она замуж не выходит, а живет гражданскими браками, проверяет, насколько сильны чувства нового избранника.

Природа в полной мере отдохнула на Галочке: круглая физиономия, узкий лоб, прямые брови, высокие скулы, подпирающие глаза, отчего они кажутся крошечными черными вкраплениями. Рот маленький, губы — две узкие полоски, их почти не видно, приходится рисовать, выходя за границы очертаний. Увеличивать уколами губы Галина не решилась только потому, что у парочки подружек крайне неудачно прошли попытки исправить природу. При всем при том она не лишена сугубо женского обаяния, вкуса, в определенных обстоятельствах и отточенных манер — все это плоды титанической работы над собой. Впрочем, иногда из нее просто прет заурядная баба с застарелыми комплексами и замашками хабалки, а сегодня она растеряна, потому больше слушала, что другие говорят.

— Так, — хлопнул себя по коленям Андрюша, ее очередной внебрачный муж, которого Галина называет ласково Дюшей. — Давайте договоримся, что именно будем хором навешивать на уши следакам.

Он предприимчивый малый, уверенный в себе (иногда так и вовсе самоуверенный), ну а внешне — высокий блондин с физиономией исключительно сладкой. Любитель обвешивать себя цацками — браслеты, перстни, цепочки и подвески, серьги. В его представлении такими выглядят настоящие крутые самцы.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ярослав, хотя прекрасно понял, о чем речь, ведь Андрюша прямой, как рельса, иносказания не его конек.

— А то, — сказал Дюша. — Договоримся в деталях, что вчера мы все отмечали что-нибудь значимое с вечера до утра. И тогда ни на кого не падет подозрение.

— Подозрение? — вскинулся Лева, не ожидавший, что до этого дойдет. — То есть подозревать будут нас в… в… Да?

* * *

С Галиной они похожи, но если она высокая и довольно стройная, то Леве и с ростом не повезло, да и телом слегка рыхловат, рановато для тридцати семи так дряхлеть. Да и по натуре он не лев, нет, не лев. Скорее, нечто от шакала притаилось в его теле, физиономии и вечно виноватых глазенках, нечто трусливенькое и даже агрессивненькое. Разумеется, все это «добро» почти незаметно, ведь на агрессию нужно затрачиваться, а Лева способен лишь исподтишка нагадить, однако дай ему волю, мало не покажется никому.

Вот только воли никто не давал, папа оставил ему в наследство… должность — не смешно ли, не издевательство ли? Лева, конечно, собственник ресторана, но и сестра собственник, руководит кабаком Галочка, уволить ее он не может, как и она его, если же они будут враждовать, ресторан перейдет в собственность к Монике и Гаррику. Таким образом папа решил сплотить дочь и сына на веки вечные и припечатать их обоюдным имуществом. Оба в ярость пришли от завещания, обоих не устраивала кабала, понятно, что папуля свихнулся на старости лет, да теперь — поди, докажи, когда он в могиле. Тем не менее сплотил-таки! Пару дней оба мучительно пережили, не успокоились и дружно помчались к семейному адвокату, мол, помоги разрулить незаконное завещание.

А прецедента нет! Ну не было у нас подобных вывертов в практике, следовательно, не установлены границы идиотизма в завещании! А что не запрещено и не оговорено законом, то разрешено, при условии — если пункты не представляют угрозу для жизни и здоровья кого бы то ни было.

— Что вы так кипите? — поднял плечи семейный адвокат Глинкин. — У вас есть небольшие предприятия, с голоду не умрете.

— Издеваешься? — взвилась Галина. — Речь идет о наследстве, а не о нашем бизнесе, который мы создали с нуля.

— Но для создания деньги вам дал отец, — напомнил Глинкин.

— Неважно! — огрызнулась Галина. — Это наш бизнес, его отец не делил. Мало того что папуля поделил несправедливо наследство, так еще и идиотские условия вписал в завещание! Которых не должно быть! Потому что так не бывает!

— Если опираться на международное право, то в цивилизованном мире завещают имущество даже собакам и котам! — поднял указательный палец вверх семейный адвокат. — Мы к этому стремимся.

У деток от потрясения челюсть отвисла до самых брендовых туфель, а в Галине через длинную, похожую на предынфарктную паузу проснулась базарная баба, она заорала на адвоката, будто тот виноват:

— Вы что несете? Это не завещание, а дерьмо! Подлог! Что за дебильные пункты?! Такого не может быть! Какая падла его подписала? Данная бумажка не имеет законного права… Вы присутствовали при составлении этой фигни, годной только для сортира?

— Чш… чш… — поднял ладони адвокат Глинкин, усмиряя фурию, а то, чего доброго, драться кинется. — Галочка, зайка моя, я-то тут при чем? При составлении меня не было, ваш отец вручил мне конверт лично и запечатанным, но ознакомить не захотел. Я сам был в шоке, у меня голова вспухла, когда читал его вам, однако почерк принадлежит вашему отцу. И подпись его. Так что, милая, завещание подлинное. И нотариальная печать подлинная, все норм. Может, Николай Леонидович взятку дал заоблачную за юмор в завещании, дал столько, что ни один нотариус не смог бы отказаться. Кстати, второй экземпляр завещания хранится у нотариуса в сейфе, мы можем поехать и сверить все буквы, а также… как ты говоришь? …дебильные пункты.

Глинкин неопределенный тип, начиная с облика, который забываешь сразу — стоит отвернуться, и кончая внутренним содержанием — скользкий, как рыба, а мнение меняет, как настроение перезревшая девица. Ему можно дать пятьдесят, а можно тридцать пять, он форматируется в зависимости от ситуации и нужды.

— Это она, — хлопнула себя по лбу Галина и вдруг сникла, едва не плача. — Тварь Майка, она, она. Такое мог придумать только ее изощренный и подлый ум.

— Галочка, — обратился к ней Лев, — а давай ты кондитерской будешь заниматься, а я рестораном…

— Что?! — проснулась в ней халда, она поставила руки в боки, поднялась с места, набычилась. — Ах, какой умный! Ах, как он, говнюк, придумал… в свою пользу. Это я сделала и кондитерскую, и ресторан! Я, а не ты! Ты вообще ноль! Отец и навязал мне тебя, чтобы я тащила твою семейку бездельников и кормила, потому что ты никчемный…

С каждым несправедливым словом сестры Лев втягивал голову в плечи, у него дергались губы, пальцы мяли сумку из мягкой кожи, в конце концов и он огрызнулся:

— Выбирай выражения…

— Стоп! Тихо! — повысил голос Глинкин, взлетев из кресла, затем заходил. — Галина, сядь и молчи! Оба молчите, пока я говорю! Будете собачиться, ничего не добьетесь, нужно в одну дуду петь, а не порознь. Завещание можно попробовать оспорить.

— Как? — в унисон спросили брат и сестра, окрыленные надеждой.

— Не знаю, надо подумать, чтобы не прогадать… — Адвокат на минуту углубился в себя, потом перечислил без энтузиазма: — Допустим, ваш отец был не в себе, когда писал, маразматические признаки наблюдались и раньше…

— Раньше женитьбы на шлюхе Майке, — проткнула пальцем воздух Галина. — Тридцать лет разницы! Разве не застарелый маразм руководил нашим отцом?

— Да кого сейчас удивишь разницей в возрасте, — вздохнул адвокат. — Бизнес, моя дорогая, каждый, включая женщин, строит на том, что он лучше знает или умеет. Майя сделала ставку на себя, а ваш отец ее купил. Все законно, но… и этот аргумент нам пригодится. Или! — Поднял он вверх указательный палец. — Майя опоила его психотропными средствами, потом продиктовала текст завещания, только вот нотариус будет утверждать обратное. С нотариусом покойный был вменяемым… Свидетели нужны, вы меня понимаете?

— Найдем, — заверил Лев.

— Не споткнись при широком шаге, — фыркнула Галина в сторону брата. — А то нас потом с твоими свидетелями надолго засадят на нары.

— Или! — продолжил адвокат, повысив голос, тем самым привлекая внимание не умеющих слушать клиентов. — Обольстив, Майя уговорила переписать завещание в свою пользу, женщины на такие дела мастерицы, отдельные особи умеют подвести мужчину к нужному им решению, а получила она очень приличный куш. Чтобы к ней не цеплялись, она не стала жадничать и просила мужа вам тоже куски подкинуть. Вариантов много. Но любую версию требуется доказать, мне необходимо все обдумать. А вы тем временем готовьтесь к длительным, изнурительным судам, психологически готовьтесь и материально, суды у нас удовольствие дорогое, наверняка в высшие инстанции придется обращаться…

У Галины нашлось еще одно подозрение, родившееся в результате бессонных ночей после оглашения завещания, ведь история отца темная:

— А вам не кажется, что наша так называемая мачеха спровадила папу, как только он написал завещание, на тот свет? Ему всего-то шестьдесят один год был, это не возраст для внезапной смерти.

— Внезапная смерть приходит и к молодым, — вставил Лева. — А папа все же неважно себя чувствовал.

— Еще бы! — прошипела Галина в ответ. — Женился на молодой кобыле, ему хотелось показать, что он еще жеребец, а не загнанная лошадь. Но я о другом. Неужели думаешь, Майка просто провинциальная дурочка? Надеюсь, никто не сомневается, что нет. Значит, могла подсыпать ему что-нибудь провоцирующее обширный инфаркт, сейчас столько средств…

— А вот эту идейку следует обмозговать, — мечтательно прогнусавил Глинкин конкретно Галине. — Инфаркт со смертельным исходом не всегда является естественной причиной смерти. Отличная идейка… Идите, я буду ее думать.

* * *

Прошло-то всего ничего, какая-то неделя после того разговора с адвокатом, и вдруг… бабах! Сегодня утром ненавистную мачеху, оттяпавшую лучшие куски кровной собственности, добытой трудом и потом родного папочки, нашли зверски убитой. Событие из ряда вон, сулившее кучу непредвиденных и тяжелых последствий, что и подтвердил Андрюша со знанием дела, как будто всю жизнь занимался подобными происшествиями:

— Да, в первую очередь будут подозревать всех вас, тут уж никаких сомнений, потому что есть такая штука — мотив называется. Любой тупой следак сначала прокачает тех, кому, по его понятиям, выгодна смерть вашей мачехи, и тут вы все у него разделите первое место, включая жен и мужей.

— Мачеха, пф! — фыркнула Галина. — О чем ты, Дюша? Мачеха считается заменой матери. Хм! Эта замена младше меня на девять лет.

— Была, дорогая, была, — вздохнул Лева прискорбно, но тихо.

— Выгодна смерть? — задумалась Диана, жена Левы, от напряжения нахмурив гладкий лобик. — А кому достанется имущество Майи?

Вот она — пауза! Красноречивая, тяжелая, гнетущая, наполненная одной общей мыслью: неужели наше добро перейдет к жалким родственникам папиной жены?! И даже отчаянная растерянность ощущалась в паузе физически каждым участником экстренного совещания.

Молодец Диана, правильный вопрос подняла. Она классический типаж модели, однако моделью никогда не была, но одно время стремилась на подиум. Рост, стройность, напоминающая о хроническом недоедании, лицо — подобные черты встречаются в рекламе одежды и причесок, а потому не запоминаются, хотя после знакомства с ней остается четкое осознание, что она красива. К данному портрету остается прибавить шикарные прямые волосы цвета платины до лопаток, серые глаза и всегда ярко-красный рот… м-да, хороша, если, конечно, данный типаж восхищает. Сейчас Диана просто бездельница (по словам Галины), но она жена мужа и мать годовалого малыша и считает это своей работой. Хоть в данном пункте — семейном — Лева отыгрался и гордо вышагивает рядом с каланчой женой, выше его на голову, а на каблуках так и вовсе рядом с ней он пигмей.

Но пауза… Ярослав останавливал взгляд на каждом родственнике и догадался по озабоченности на физиономиях, о чем они думают. Загородная трехуровневая домина с частью лесного массива и береговой зоной, квартира в городе в элитном районе всего «каких-то двести квадратов — развернуться негде», как шутила убитая жена тестя, пара магазинов — отданы ей. А коллекция драгоценностей? О них в завещании ничего не сказано, значит, жена тестя просто-напросто прикарманила побрякушки.

— Чтобы понять всем нам причины случившегося, — заговорил Ярослав, — нужно отыскать истоки. Галина, ты старше братьев и сестры, должна знать… Скажи, откуда у вас столько денег?

— Тебя волнуют чужие деньги? — отбрила она в свойственной ей высокомерной манере.

— Меня волнует в данной ситуации их происхождение, — жестко парировал всегда вежливый Ярослав. — Тебя это удивляет? А ведь Андрей прав, мы теперь все подозреваемые, и я не могу сказать, что мне это нравится. А тебе?

Какой там нравится, кому! Новая пауза обнажила, что мысль, которую озвучил Ярослав, отравляла каждого члена семейства, но, произнесенная вслух, она возымела эффект дубины, упавшей на голову. Даже беспечная Моника заметно приуныла, украдкой поглядывала на гостей, дескать, успокойте меня, а то мне непривычно некомфортно. Неизвестно, сколько длилась бы пауза, если бы не Лева:

— Почему ты думаешь, что проблема в деньгах отца?

— Я пока просто рассуждаю, — ответил Ярослав. — Кто такая Майя? Никто. Родом из глухомани, массажистка…

— Медсестра, — поправил Лева.

Ярослав не обратил внимания на реплику, продолжил:

— …поймала Николая Леонидовича, окрутила, женила его на себе, и вдруг ее зверски убивают.

— До этого папа внезапно умер, — напомнил многозначительно Лев, подняв указательный палец вверх.

— Больше семи месяцев назад, — согласился Ярослав. — Но! Месяц спустя после оглашения завещания она убита, это наводит на нехорошие мысли.

— Ой, хватит, хватит, — замахала руками Галина.

— О, дорогая, теперь нам придется только об этом думать, — заверил он. — Следователи обязательно заинтересуются, откуда деньги, ведь отец ваш всего лишь преподаватель института, доцент. В какой-то момент внезапно разбогател, у него появились магазины, ресторан, компания… А хотите честно?

Опасливо кивнула Галина, видимо, боясь услышать нечто досадное в дополнение к убийству, замерла Моника, глядя на мужа с интересом, а Лев всего-то скосил глаза на него и напрягся.

— Ваш отец ничего не понимал в бизнесе, — огорошил их Ярослав. — Абсолютно ничего, я ведь семь лет работал на него, видел, как ему скучно, тоскливо, неинтересно, потому что ни знаний в этой сфере, ни способностей он не имел. Когда я пришел к нему, вся нагрузка легла на мои плечи, он только ставил свои подписи под документами, а до меня? Как вы объясните его успехи в бизнесе?

— Но позволь… — растерялась Галина, ее тон стал умеренным, видимо, она тоже не раз замечала промахи отца. — Как такое возможно? Папа создал целую империю, ему завидовали, это нереально сделать без знаний и способностей.

— Сам удивляюсь, — пожал плечами Ярослав. — Но факт есть факт. Поэтому я и спрашиваю вас: что вам известно о происхождении денег?

Наступила очередная пауза, означавшая: ничего неизвестно. Ярослав почесал свою макушку, раз никто не ответил на главный вопрос, то откуда у него ответы? Зато активизировался Лева, надо сказать, мысль он высказал логичную:

— А как увязываются деньги отца и убийство Майки? Она-то с какого бока вписалась, если дело в папе? Деньги появились у отца задолго до нее.

М-да, на поступившие вопросы тоже никто не смог ответить, однако Ярослав попытался:

— В вашей семье много непонятного…

— Например? — насторожилась Галина.

— Ай, давай уже без примеров, — раздраженно произнесла Моника. — Поздно, спать хочется, да и мозги кипят от всего.

— Действительно, пора, мы ничего не высидим, — поднимаясь со стула, пробормотала старшая сестра, но тут же обратилась к Ярославу: — И все же, что ты имел в виду? Можно коротко, намеком.

Ярослав тоже встал на ноги, глядя ей в глаза, сказал:

— Думаю, Галя, ты без меня знаешь темные пятна своей семьи. Скажу только… если проблема другая, не деньги вашего отца, за которыми пришел убийца, это еще хуже. Значит, кто-то из нас убил Майю, но тут я пас, даже не предполагаю мотива.

* * *

После ухода родственников Ярослав расслабился, допил свой коньяк, хотя он не приверженец выпивки и никогда не допивает, упал на спинку кресла и вытянул вперед ноги. Положа руку на сердце не любил он родственников жены, напоминавших стервятников, готовых заклевать насмерть, разве что к Гаррику относился терпимо просто потому, что тот проще. Обычно Ярославу хватает с головой часа общения с родней, а тут они проторчали целых пять! Так и крышу снести может, он безумно устал. Не получив вразумительных объяснений на вполне законные вопросы, ответы на которые они наверняка знают, пристал к Монике, когда та собирала со столиков чашки, рюмки, тарелки:

— Твоя семейка выглядит глупо, изображая кичливых магнатов.

— Не завидуй, — неудачно пошутила она.

— Не о том говоришь, — нахмурился муж. Если придраться, Мона оскорбила его, однако ссоры ему не нужны хотя бы сегодня. — Я хочу знать, откуда взялось столько денег в вашей семье. Но выходит, и вы до сих пор не знаете об их происхождении ничего или… скажи честно, скрываете?

— Не понимаю, а что это сейчас изменит? — раздраженно бросила Моника, плюхнувшись в кресло напротив мужа. — Какая разница, ну, какая? Есть и есть, согласись, лучше быть богатым, чем бедным.

— Не соглашусь.

— Ха-ха… это глупо. Любой человек хочет много…

Он знал, что она скажет, поэтому перебил бесстрастно:

— А я нет. Для меня деньги — это возможность что-то создать и результат созданного мною продукта. Мне важно знать про все, что окружает меня, это естественное желание, в нем забота о личной безопасности моей и семьи. А я ничего не понимаю. И вот результат: в вашем недружном семействе убийство.

— Ты что, испугался? Боже мой… ты, оказывается, слабак. Я о тебе была лучшего мнения.

Моника демонстративно расхохоталась, запрокинув голову назад, хотя ничего смешного в требовании мужа не было. А вот подобный смех рождает болезненное восприятие, он унижает, за ним читается неуважение, которое немыслимо в совместной жизни. Однако Ярослав отреагировал вяло, потому что разочарование нужно еще и осознать:

— Типичный прием манипулятора с примитивным расчетом, чтобы мишень начала оправдываться.

— Манипуляции? Это ты про меня? — веселилась не по делу Моника. — Значит, я умненькая девочка.

Наверняка она поняла, что Ярослав заводится, видя непробиваемость жены, нежелание вникнуть в проблемы, инфантилизм и еще всяческие — измы, в которых легко заблудиться. Откуда они взялись, ведь Мона не была такой? Последнее время он все чаще видит ее в качестве провокатора, она сама не своя, если не выведет его хотя бы раз в пару дней издевками, насмешками, дурацкими придирками. По всей видимости, она решила загнать его под каблук, и Ярослав, рассматривая ее в упор с этой точки зрения, сделал вслух открытие:

— Мона, тебя пора лечить.

— В смысле?

— Либо ты прекращаешь свои приемы манипулятора, прекращаешь лезть в мои дела, хамить, капризами изводить, словно тебе семь лет, либо…

— Что либо, что? — усмехнулась Мона и закатила глаза к потолку, мол, как жалки твои угрозы.

Вот теперь он принял окончательное решение, зревшее в течение последних месяцев, и перешел на спокойно-холодную тональность:

— Я не собираюсь тратить свою жизнь на скандалы.

— Серьезно? — не поверила Моника, улыбаясь. — Ой как страшно.

— В таком случае мы расстанемся. Ты меня услышала?

— В таком случае тебе придется уйти из компании, ты потеряешь все: работу, деньги, жилье, все это мое. Надеюсь, ты помнишь, что пришел ко мне в одной рубашке и носках…

— Вот так прямо в рубашке и носках, без брюк?

— В джинсах. — И здесь она по-своему уточнила: — Думаю, ты помнишь и то, что являешься наемным работником, а наняла тебя я. Ты останешься ни с чем, если решишь расстаться.

Моника ударила мужа по самому больному, ударила несправедливо, бестактно, ведь именно Ярослав все годы что при отце, что без него держал компанию на достойном уровне. Его уважали все — от уборщиц до городских властей, кроме жены, да, она его наняла, но работал-то он вместо нее.

— Неужели ты думаешь, что я из-за… — Ярослав сделал паузу, чтобы смысл следующих слов дошел до самого гипофиза жены. — Ты дура.

— Я ду… Я?.. — задохнулась негодованием Моника.

— Ты, ты, — подтвердил он интонацией уставшего человека. — Причем набитая дура, невоспитанная и неблагодарная. Я ошибся в тебе. Что ж, ошибки исправлять никогда не поздно. Все, Мона, довольно. Если ты не хочешь меня слушать, не хочешь рожать, а хочешь жить для себя, если считаешь, что я приложение к твоей божественной персоне и твой слуга, то у меня противоположное мнение. И поскольку ты упорно не желаешь считаться со мной, живи без меня. Руководи сама своей компанией как умеешь, а я больше не хочу слушать твои безапелляционные и глупые указивки, не хочу позориться, когда ты открываешь рот и несешь бред. Все, ты меня достала, я ухожу окончательно.

— Ну и уходи! Уходи, уходи…

И ушел. Нет, она до последнего не верила, что Ярик уйдет навсегда, этого быть не может, он столько раз уходил и утром возвращался — не сосчитать. Поэтому она, немножко погрустив, легла спать, а утром нарисовала лицо, причесалась, приготовила примитивный завтрак, сварила кофе и ждала… Ждала, пока не позвонили, это был помощник мужа Виталий:

— Моника Николаевна, извините за беспокойство, но Ярослав Сергеевич не отвечает на наши звонки.

— Что значит — не отвечает?

— Он не приехал на работу, я звонил, не берет трубку…

— А я что могу сделать? — вырвалось нечаянно.

Мона продала себя с потрохами: получается, она понятия не имеет, где шляется законный супруг! Это так стыдно, так унизительно.

— Вот я и звоню узнать: что нам делать? Вы же у нас главная? — Тем временем продолжал помощник Виталий. — У нас в двенадцать важная встреча с новым инвестором, а во второй половине дня с новым заказчиком, тяжелый и ответственный день. Как быть?

— Я сейчас приеду, — решительно сказала она.

Ярик надумал проучить ее? Нет, это Моника проучит его, она прекрасно справится с поставленной задачей на сегодняшний день и поставит его на место. Один нюанс: все это эмоции избалованной девчонки, не знающей трудностей, она понятия не имела, где место мужа, а также ее собственное, но звучит классно.

Каково же было торжество, когда на подземной парковке Мона обнаружила машину Ярослава, значит, он приехал домой, просто боится зайти, не хочет уронить себя в ее глазах. Возможно, муж сейчас прячется за автомобилями, как воришка, она не стала звать его, пусть прячется, пусть помучается. Улыбаясь, Моника села за руль и газанула прочь, настроение поднялось до заоблачных высот от ощущения, что все останется как было.

Тамара отказалась участвовать…

…в пробежках, ей хватает активного движения на работе, как-никак балерин дрессирует в оперном театре. При всем при том она составила Павлу компанию, только теперь ходит быстрым шагом, дескать, это полезней. Он не спорил, не любит спорить, уговаривать, настаивать, у каждого человека есть священное право выбора. Но вот Павел, сделав пару кругов по парку, вернулся в исходную точку, Тамара делала, кажется, китайскую гимнастику.

— Ммм, красиво, — одобрил он плавные движения.

— И мне нравится, — проговорила она, завершая гимнастику манипуляциями руками. — Очень полезно для здоровья.

— У тебя проблемы со здоровьем?

Тамара взглянула на него и рассмеялась, так как озабоченность на лице Павла, человека, умеющего управлять своими эмоциями, выглядела комично. Но приятно, это говорит о том, что она не пустое место в его жизни, однако пора было и успокоить Терехова:

— У меня отличное здоровье, просто цигун дает массу энергии, улучшает тонус, выносливость увеличивается, неприятности легче переживаются. Ой, а где Грета? Грета!.. Это не собака, а сплошное недоразумение.

— Идем, она догонит нас.

Тамара подхватила ремешок сумки, повесила на плечо и, озираясь в поисках Греты, пошла рядом с Павлом, посматривающим на часы. Он спешит на работу, тут она вспомнила:

— Кстати, а что произошло в Орехове? Вчера ждала тебя с ужином, раздираемая любопытством, все же там медвежий угол, а столько машин понаехало, будто на грандиозное совещание.

— Извини, — стушевался Павел, — вчера очень поздно закончили, решил, ты спишь, не хотел тебя тревожить.

Не думал, что в его обязанность уже входит возвращаться после работы к Тамаре, вроде так не договаривались, они вообще ни о чем не договаривались. Ему с ней хорошо, ей с ним, он надеется, тоже, но связывать себя накрепко друг с другом — зачем? Жизнь переменчива, им не по двадцать лет, свободные отношения без привыкания и жестких рамок Павлу больше нравятся, надо бы как-то откорректировать попытки Тамары надеть на него и себя один ошейник.

Она далеко не глупа, уловила в неоднозначной задумчивости и резкой перемене Павла нехороший для себя симптом и немножко сникла. Объяснять ничего не нужно, мы иногда кожей считываем все, что не сказано вслух, ей осталось только успокоить:

— Я так и поняла, что не хотел тревожить. Так что там?

— Хм, медвежий, говоришь? — вздохнул он. — Однако уголок большой… четыре каскадных этажа. Убийство — что еще могло произойти? В данном случае говорят — зверское убийство. Молодую и красивую женщину банально зарезали в спальне, ножевых ранений на теле… точно не могу сказать, подсчитает эксперт, но много. Думаю, больше десяти.

— Ого, — вяло отреагировала Тамара.

Ей сложно представить десять ножевых ран на теле молодой женщины, сложно представить того, кто нанес их, это как плохонький фильм: посмотрел и пересматривать никогда не захочешь. А потому она с легкостью переключилась на поиски собаки, затерявшейся в парке:

— Грета!.. Грета, ко мне!.. Я тебя накажу!

— Она не любит команду «ко мне», тебе как хозяйке следует запомнить это. Смотри, как я выдрессировал ее. Грета, пир! Грета, банкет!

И о, чудо, черная, как антрацит, собака породы кокер-спаниель понеслась во весь опор к ним с развевающимися ушами, поднимая клубы пыли, вывалив язык на сторону. Добежав, получила из рук Павла порцию лакомства и степенно потрусила к выходу, запомнив, что больше ни кусочка не получит.

— Видишь? — торжествовал Павел. — Плоды моей дрессуры гораздо эффективней твоих угроз и приказов.

— Вижу, что за кусок колбасы моя собака продаст меня.

— Ну, это радикальный взгляд, а все проще. Ты же любишь поспать утром? Вот. Чаще гуляю с ней я, она и полюбила меня корыстно.

Тамара с Павлом двинули за Гретой из парка, не спешили, улыбались, но это закономерно: утро солнечное, зелень вокруг ядреная, еще не выжженная летним зноем, а свежесть раннего часа отлично бодрит, даже голову кружит. И им уже казалось, что эта жизнь состоит из сплошного праздника.

— Ты ко мне? — все же спросила Тамара, когда подошли к ее дому, хотя ответ знала заранее и не ошиблась:

— Побегу домой. Там одежда, машина, еще я обещал маме отвезти ее в диагностический центр.

— А что с ней?

— Сердце барахлит, но надо поставить точный диагноз, это может быть и не сердце. Пока? Я побежал.

Он чмокнул ее в щеку и побежал домой… А Тамару кольнуло, что своим домом Павел до сих пор считает маму, а не ее. Но тут ничего не попишешь, нужно принимать то, что есть, ни в коем случае не навязываясь. Трудно, но вариантов нет. Навязывание себя — последнее дело, к тому же счастья не дает, любви тоже, только разрушает, Тамара это хорошо знала.

Таки опоздал на целых сорок минут.

Неслыханно, невероятно! Стыдно смотреть ребятам в глаза, Павел ведь такой пунктуальный, принципиальный, справедливый, хранитель субординации и традиций, короче, положительный до тошноты. Вероятно, поэтому даже такой серьезный парень, как Вениамин, наклонился и внимательнейшим образом смотрел, как он вставляет в замочную скважину ключ в замок двери, который, как назло, застрял. Затем поднял на Терехова глаза — чистые, как у девственницы, и участливо спросил:

— Помочь?

Однако Павел справился, резко повернул ключ, распахнул дверь кабинета и бросил ему, но это касалось и остальных:

— Заходите. Живо.

Все нарочито чинно прошли в кабинет, вежливо произнося:

— Спасибо… Спасибо… Спасибо…

А Феликс вдобавок и поклонился, на выпад Терехов ему шепнул:

— В рог получишь.

— Хо-хо-хо… — протянул тот ехидно. — Пашка, мы тебя успешно перековываем, из интеллигента делаем нормального человека.

Издевается, мерзавец. Но если ему еще что-то сказать — ответ последует незамедлительно, это же Феликс, в перепалке с ним Павел всегда проиграет. Он молча толкнул его в спину ладонью и зашел сам, бросив сумку на стол, осмотрев каменные физиономии, вынужден был извиниться ворчливым тоном:

— Ладно, прошу прощения за опоздание.

— А я сосиску съел всего одну и то по дороге, — вздохнул Женя. — Две оставил, макароны даже не попробовал, так торопился на любимую работу.

— Я же извинился, — буркнул Терехов.

— Извиняем, — промямлил Феликс. — А позвонить? Чтобы мы не летели сломя голову, все же вчера трудный был день.

— Ну, так получилось, закрутился, — оправдывался Павел. — Маму возил в диагностику, а попросила она утром… потом в пробку попал, злился… Все, хватит об этом, приступим к нашим прямым обязанностям. Для начала перечисляем, что стало известно, если упущу детали, дополните…

А ведь случай весьма занимательный, выбивается из учебников. Итак, на момент убийства в доме не было никого, кроме старухи, матери покойного мужа убитой, которой аж восемьдесят два годика. Как уверяет сиделка, несчастная Клавдия Акимовна прикована к постели, с мозгами не дружит, только спит и ест.

Однако есть фантастическое обстоятельство. У каждого члена семьи в этом доме имеется своя комната, так вот улики найдены в комнатах старшей дочери, старшего сына, адвоката — да, адвокат тоже располагает личными апартаментами, как член семьи. А в двух комнатах, младших сестры и брата, чисто.

Вишенка на этом странном тортике — улики в комнате Клавдии Акимовны! Да, да, которая не встает с кровати, ходит под себя, то есть в памперсы, говорит бессвязные фразы, но больше молчит. При всем при том старушка была единственной живой душой в доме на момент убийства. А дом, когда пришли работники, был заперт, отпирали дверь они по коду, который каждый раз пишется новый, записку берут в тайнике, если хозяева отсутствуют.

— Чтоб я так жил, — произнес Вениамин. — Столько мер предосторожности, а преступник проник в дом.

— Какие будут соображения? — спросил Павел, скрестив на груди руки. — Принимаются самые нелепые, так как ситуация нелепая.

Вопрос, конечно, закономерен, но рано задан, пока ничего не ясно, к тому же ребята прождали долго начальника, а это очень расслабляет, отсюда полное отсутствие соображений. М-да, не задалось утро, но так тоже бывает. Однако нудную паузу заполнил Женя Сорин:

— Злой дух прилетел, убил, поделился уликами и улетел в каминную трубу.

На его остроту никто не отреагировал, все сидели с постными минами, тем не менее Женя завязал диалог, в который включился Феликс:

— Я вот о чем хочу сказать… Труп найден в спальне, была Майя абсолютно голая. Убийца мог быть ее любовником? Мог. А улики подбросил родственникам, чтобы нас запутать. Одна из первых наших задач — выяснить, с кем у нее была сексуальная связь, наверняка кто-нибудь из ее знакомых или подруг знает.

— Ну и выборка у него… необычная, — снова подал голос Женя. — Одним убийца подбросил кровушки, других обошел стороной, это как понимать? Я бы на его месте, раз уж решил подбросить улики, на всех разделил.

— Любовник? — Вениамин пожал плечами, что означало несогласие.

— Что не так? — заинтересовался Павел, ведь у этого парня имеется редкая способность замечать мелочи.

— Пустая бутылка шампанского и всего один бокал, — напомнил Веня аргументы Огнева. — Не верю в непьющего любовника.

— Да ладно, — отмахнулся Женя Сорин. — Сейчас алкоголь не в моде.

— Хм! — хмыкнул в ответ Веня и возразил: — Непьющий заимел любовницу, которая в одиночестве запросто приговаривает бутылку шампанского? Кстати, отпечатки на бутылке и бокале только убитой. Она что, и наливала сама себе? Интересно, где подцепила такого невоспитанного любовника?

— Вот мы и уперлись в стенку, — сказал Павел. — Еще какие будут соображения, предложения?

Молчание тоже ответ. Однако нужно с чего-то начинать, Павел прошел за стол, уселся на законное место следователя и предложил план:

— Первое. Как уверяет Антон свет Степанович, а я доверяю ему, убили хозяйку особняка в промежутке между девятью и десятью вечера. Убийца каким-то образом добрался до поселка, потом до особняка…

— Я бы, задумав убийство, на ве´лике туда махнул, — вставил Женя Сорин. — Номеров нет, прикид подобрал, чтобы мама родная не узнала…

— Даже не думай ступить на дорожку романтиков ножа и топора, ты сразу спалишься, — предупредил Феликс.

— Почему? — наивно удивился Женя.

— Потому что велосипедист в любом прикиде будет взят на заметку. Сначала его отметят на трассе, потом каждая собака облает в селе, а каждая домохозяйка выглянет посмотреть, чего собаки взбесились. В наше время не привлекает внимание только четырехколесный транспорт, причем самых разных марок, лишь бы мотор грохотал. Потому что автомобиль самый распространенный вид передвижения.

— Выводы сделал, в перспективе я никудышный преступник, — наклонив набок голову, огорченно повздыхал Женя. — И мне, конечно же, достается опрос крестьян с крестьянками в большой деревне, численностью населения в городской высотке.

— Нет, — обрадовал парня Павел. — Это сделают ребята из полиции, а у нас полно неясностей, которые предстоит раскопать. Записи видеонаблюдения хранятся ограниченное время, поэтому необходимо сохранить записи с камер видеонаблюдения на въезде в город за полные сутки с утра второго мая до утра третьего, возможно, они пригодятся.

— А могут не пригодиться? — спросил Сорин. — Совсем?

— Да, и такое бывает. А потом ты, Женя, присоединишься к ребятам в Орехове.

— М-да, я рано обрадовался, — вздохнул печально тот.

— Кстати! — оживился Феликс. — Дорога через село ведет одна, я имею в виду хорошую дорогу, а вдоль нее магазины, аптека, на въезде стоит шиномонтажная мастерская. Может, у них есть камеры наблюдения?

— Отдыхай от этой мысли, — заявил весомо Вениамин. — Игрушка дорогая, не по карману сельским бизнесменам, там поможет только опрос насчет чужих личностей второго мая.

Что ж, его мнение ценно, Веня знает о сельской жизни больше всех вместе взятых в этом кабинете. Павел ему кивнул, мол, верно сказал, и продолжил:

— Второе. Трубка убитой, она предоставит свидетелей, у нее же были друзья-подруги. Но придется подождать, когда разблокируют.

— А странно! — Сегодня Женя просто говорун. — У любимых родственников нет номеров телефона мачехи, это наводит на определенный ход мыслей.

— В смысле? — встрепенулся Веня. — У кого нет номеров?

— У падчерицы Моники и ее мужа, — пояснил Феликс. — Когда попросили продиктовать номера телефонов Майи, мы же по номерам в контактах восстановим их владельцев, так вот оба сказали, что не сохранили ее номер.

— Значит, они были в контрах с мачехой, — сделал логический вывод Вениамин. — И все-таки приехали к ней, видимо, что-то срочное заставило их. Разве мы не можем сделать запрос, чтобы операторы связи предоставили все контакты убитой?

— Левченко быстрей разблокирует трубу убитой, — заверил Феликс. — Последнее время операторы связи неохотно идут на сотрудничество, затягивают, врут, теряют данные, не понимают простых слов…

— Пусть затягивают, — усмехнулся Павел, — запрос мы все же сделаем. Сейчас главное результаты экспертиз, их и будем ждать. Ну и работать, конечно… Да, Вениамин, что ты хотел? Колись.

Было дело: минуту назад Веня поднял руку, мол, у меня есть что сказать, но тут же и опустил, однако Терехов заметил, пришлось делиться мыслями:

— Да часы меня не отпускают…

Действительно, занятно: наручные мужские часы со стразами лежали на кровати вдоль головы убитой, словно их специально и аккуратно разложили во всю длину массивного браслета. Часы оказались с клеймом известной в мире фирмы, стало быть, перекочевали в целлофановый пакет, затем в чемоданчик криминалиста Огнева, чтобы установить ценность этой вещи. И еще в спальне обнаружена странность: в доме, где продумана каждая мелочь, где явно поработал дизайнер, в стену вбит обычный ржавый гвоздь. Что уж на него вешали и почему он нахально торчит «голым» в стене, долго не обсуждали, паренек из полиции предположил, что на стене висел раритет, который унес преступник. С натяжкой, но версия заслуживает внимания.

— Что не так с часами? — заинтересовался Феликс.

— Мы все решили, — начал Веня, — что на корпусе и креплениях стразы, а Станислав Петрович засомневался, предположил, будто часы из белого золота. Я когда ждал вас, Павел Игоревич, позвонил ему, он пока установил только материал, из которого сделан корпус часов и браслет.

— И что за материал? — подгонял его Павел, а то у Вениамина основная черта — обстоятельность, которая время затягивает паузами и неспешностью.

— Платина, — ответил тот.

— Да ну! — покосился на него Сорин. — Часы разве делают из платины?

— За ваши деньги любой каприз, — сказал Феликс.

— Это же не пять-десять грамм, там все триста. Сколько ж они стоят?

— Хм! — прищурился Вениамин, загадочно улыбаясь. — Не торопись подсчитывать, Сорняк, платина — это не все. Огнев утверждает, что в платину не вставляют стекляшки, на корпусе и креплениях браслета не стразы, а драгоценные камни, но ему понадобится время, чтобы сказать точно. В любом случае стоимость, говорит Огнев, одного корпуса часов без камешков миллион-полтора.

Возникла небольшая пауза, так как часики каждого заставили задуматься, чем они являлись для убитой, если очутились рядышком с ее несчастной головой во время смерти. Только у Жени не кончались вопросы:

— Почему же убийца не забрал часики, а оставил у трупа? Интересно, а кто их туда положил?

— Сам убийца, — сказал Вениамин.

— Шутишь, Веник? — не согласился Женя Сорин. — Вот так: убил и бросил часики стоимостью с автомобиль? Я бы на его месте задумался…

— Ты сегодня все утро ставишь себя на место убийцы, — заметил Феликс. — Это подозрительно.

— А вот и нет, — возразил тот. — Понять преступника легче, глядя на преступление с его точки зрения.

— Пока нам ничего доподлинно не известно, споры, — пробросил Павел и перешел к заданиям. — А сейчас обговорим наши действия на ближайшее время. Вениамин с Женей. Вы работаете по убитой — кто она, откуда, есть ли родственники… ну, вы сами в курсе. А также выясните, что из себя представляют родственники мужа убитой, их там достаточно. Камеры видеонаблюдения посмотрите там, где живут. Алиби адвоката, который даже комнату имеет в загородном доме убитой, мы сами выясним, но пока светиться не станем. С супружеской парой, что приехала в загородный дом — с Ярославом и Моникой, мы познакомились… Хм, двух старших детей родители назвали обычными именами — Галина и Лев, а двое младших получили…

— Модные имена, — подсказал Женя и добавил мечтательно: — Моника и Гарри. Красиво звучит.

— Нам не удалось раскрутить Монику и Ярослава, собственно, мы с Феликсом и не старались, на тот момент не знали, на чем настаивать. Короче, мы с Феликсом займемся…

В следующий миг все вздрогнули от неожиданности, так как раздался бодрый женский голос, который они все не хотели бы слышать никогда:

— А вот и я! Всем привет. Не соскучились?

— М… вот и черт из табакерки выпрыгнул, — опустив голову, буркнул под нос Феликс. К Ольге он испытывал особые чувства, самые негативные, прозвал ее Марихуаной — она же Коноплева, то есть ядовитая.

Оля его тоже «обожала». В конце апреля стукнул ей тридцатник, в общем-то по нынешним временам это возраст молодости, но крупные женщины, выбравшие строгий стиль в одежде и прическе с зачесанными назад волосами, собранными в пучок, выглядят старше паспортных данных. Была она принцессой морга, то есть судмедэкспертом. Надо сказать, плохим и очень плохим, но вдруг упала на головы группы Павла, ее взяли в СК следователем вместо Феликса.

Странно, взяли на ставку, но по просьбе Ольги навязали Павлу набираться опыта — с чего бы такие поблажки, тем более что специального образования у нее нет, только какие-то курсы… Где она выдрала эти курсы, почему ей засчитали их? Ответов на эти вопросы никто не соизволил дать, а Феликса обидели. Павел намеревался разобраться в подковерных тайнах, да руки не дошли, новое дело свалилось, а сегодня свалилась и злая Оля, злая и коварная.

— Ты уже здорова? — осведомился Павел, она же сидела на больничном. — Отлично. У нас полно текущих дел, бери папки и вперед, действуй.

Отличный способ выдворить ее, лишь бы не лезла с глупыми советами, дилетантским мнением по всякому поводу, да и вообще она здесь лишний элемент. Окинув взглядом собрание в полном составе, Оля догадалась, что тут новое дело, и возразила, о да, только она в их строгом ведомстве заимела право возражать:

— То есть я буду бесперспективную поножовщину каких-то хануриков разгребать, живущих в местном Гарлеме, а вы тем временем славу великих сыщиков зарабатывать на престижных расследованиях?

Ого, уже кто-то стукнул Оленьке: группе Терехова опять досталось заковыристое дело, та и прискакала вредить. Нет, может, она и хочет искренне помочь, доказать, что способна не только трупы кромсать, но лучше бы пирожки жарила и вязала носки у телика. Однако кто же этот стукач-невидимка и что означает данная интрига? Поскольку на сей сакраментальный вопрос Павел не знал ответа, ну и отложил его на потом, он научился ставить на место Коноплеву без повышения голоса:

— Оля, помнишь о моем принципе? Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак. Помнишь? На этом точка. Бери текучку и вперед работать.

— Но я хочу участвовать в новом деле с самого начала…

— Тогда, — перебил он, — иди в свой кабинет, который тебе должны выделить по статусу, к счастью, кабинетов у нас много. И бери хоть это дело, хоть другое. Ребята, мы же не будем возражать?

— Не… Нет… Не-а… — послышалось из разных точек кабинета.

— Слышала? Мы только за твое продвижение, так что выбирай.

И протянул ей две папки. Она вырвала их, развернулась и ушла, оставив дверь нараспашку, явно разозлившись, Феликс прокомментировал ее уход:

— Сейчас Марихуана нажалуется… Тебя, Паша, ждет аутодафе.

— Переживем, — подмигнул ему Терехов, улыбнувшись.

— Боже, почему ты не продержал ее на больничном еще пару недель? — молитвенно сложив руки, произнес Женя. — А лучше месяц, пусть болела бы себе на здоровье, мы бы только рады были.

Искреннее пожелание вызвало смех.

Часть третья

Чужая родня

Галина влетела в адвокатский офис и притормозила на секунду у стола, за которым караулила вход в кабинет новенькая стажерка, выполняющая обязанности секретарши. Такой должности у Глинкина нет, он из-за лишнего рубля удавится, а секретарше нужно каждый месяц отстегивать зарплату, он нашел выход: эксплуатирует стажеров и тех, кто постоянно работает у него, называется данная обязанность — дежурством. Галина, указав пальцем на дверь, спросила у девчонки:

— Шеф у себя?

— Здравствуйте, — улыбнулась та. — У него сейчас клиент.

— На его клиентов мне плевать… — Галина рванула к кабинету, но молоденькая девчонка опередила, загородив собой дверь. — С дороги, мелочь!

— Не сердитесь, вы подождите всего несколько минут…

— Пошла прочь, — четко выговорила грубая клиентка.

— Я приготовлю вам кофе.

Уговоры, если так можно назвать напор Галины, закончились, она оттолкнула девушку — та едва не упала, и прошла в кабинет. Глинкин ворковал с теткой необъятных размеров и накрашенной, как клоунесса в цирке. Увидев, кто ворвался, он мягко выпроводил даму. Галина плюхнулась в кресло, кинула сумку на стол, за который уселся Глинкин, молча уставившись на нее исподлобья. Заговорила она:

— Почему толстое бабье любит платья в обтяжку, неужели так необходимо показать все свои выпуклости, набитые жиром?

— Меня не интересует внешний вид моих клиентов…

— Тебя интересует их кошелек, я знаю, — перебила она.

— Галинка, что такое? Ты зла на меня?

— Пока не знаю. Скажи, ты иск подал? Или что там надо делать, чтобы пересмотрели завещание отца? Чего молчишь? Подал или нет? Это важно.

— Нет, только собира…

— Ха! — всплеснула она руками, после чего вскочила и заходила по кабинету, рыча на него, как пантера из клетки. — Так и знала! Тебе ничего нельзя доверить! Удивляюсь отцу, что он в тебе нашел?

— Верного и доброго друга…

— Друг… хм! Еще и добрый — это пошлый анекдот. Целый месяц прошел! Ты чем занимался все это время?

— Готовился, — невозмутимо сказал он, да ведь ему все божья роса. — Ты же читала завещание? Оно написано не совсем адекватным человеком, это надо доказать, что я и делал. Консультировался с врачами, психиатрами, искал подобные случаи в мировой практике…

Галина вмиг очутилась у стола, от ее свирепого вида Глинкин отшатнулся. Она оперлась о стол ладонями, а прошипела — змея так не умеет:

— Эта твоя контора приобретена на папины деньги. Тебе не кажется, что он слишком много платил, ты не отработал свои высокие гонорары, не кажется?

— Да что ты так… нервничаешь! Подготовка — дело долгое, а ваш случай исключительный, потому что до такого никто не додумался.

— Думаю, теперь и подавать не стоит.

— Это ж почему? У нас есть шансы…

— Майку кто-то пришил.

— В каком смысле?

— Ты что, дурак? Никогда не слышал слова «пришил»? Ладно, русский язык богатый… Ее укокошили, зарезали, убили, замочили. Дошло? Это случилось ночью второго мая в день рождения этой интриганки. Ну? Что будешь делать теперь? Ты отобьешь у Майкиной родни нашу собственность?

Глинкин потер свой короткий подбородок, глядя на бешеную Галочку с недоверием, она тем временем плюхнулась в кресло и уставилась на него в упор, мол, что теперь скажешь? А у него столбняк, в глазах почему-то паника.

— Не дрейфь, мне тоже страшно, — презрительно бросила она.

Павел и Феликс, стоя за спиной Огнева,

…который сидел перед компьютером, с интересом смотрели в монитор, а там мелькали фотографии с пятнами, отпечатками ладоней и пальцев.

— Сейчас, минутку подождите… — бормотал он, щелкая мышью и передвигая однообразные картинки. — Я только соберу снимки в одну папку… для удобства.

— А до нашего прихода нельзя было собрать? — спросил Феликс.

И он прав, ведь криминалист сам пригласил их, дабы наглядно показать «кое-что интересное», но до поры до времени держал некую важную информацию в секрете, чем разжигал любопытство обоих. Наконец на мониторе появились отпечатки пальцев и ладоней, Огнев крутанулся в кресле, очутившись лицом к Павлу и Феликсу:

— На ручке двери ванной комнаты, той, где убитая принимала ванну перед смертью, есть странные отпечатки. А я у всех, кто был в доме, взял отпечатки.

— Да ладно, не тяни кота за хвост, — набычился Феликс, не любил он длинные прелюдии. — Говори прямо, что за отпечатки, чьи?

— Вы не поверите, отпечатки бабули, — забавлялся Огнев, хихикая. — На втором этаже. И на перилах лестницы.

— Не понял, какой бабули? — вытаращился Феликс.

— Той самой, что лежит живым трупом в своей комнате, за которой ухаживает сиделка, кстати, весьма симпатичная дама… я имею в виду сиделку.

— То есть старушка… ходит? — плохо доходило и до Павла. — Я был в ее комнате, зашел посмотреть на пятна крови, она лежала как труп, даже не моргала.

— Мне не посчастливилось увидеть, как она ходит, — поднял ладони вверх Огнев. — Я только обнаружил отпечатки на дверной ручке, на самой двери ванной комнаты, на перилах, а также в комнате старушки. Свежие, как парное молоко!

— И? — не уставал подгонять его Феликс.

— Так как улики найдены и в ее комнате, а это пятна крови на простыне и подушке, я, сталкиваясь с разного рода неожиданностями, снял отпечатки с безжизненных рук старушки. Холодных, как у покойницы, кстати, это значит, у нее неважное кровообращение. Также я откатал пальчики сиделки. Кровь в комнате старушки принадлежит убитой, заверил Антон Кориков, после чего я вызвал вас.

— Ты уверен? — нахмурился Феликс. — Точно старухины?

— По всем показателям могу утверждать, что отпечатки принадлежат Клавдии Акимовне. Сами посмотрите… вот ладонь… — ткнул он карандашом в картинку на мониторе, затем ткнул во вторую картинку. — И вот та же ладонь. Вот отпечаток… и вот того же пальца.

Но в отпечатках разбираются только специалисты узкого профиля, остальные идентичность не видят. Однако сама мысль, что восьмидесятилетняя бабуля встала с постели и… Феликс схватился обеими руками за голову и раскачивался из стороны в сторону, демонстрируя, что у него закипают мозги, тем временем Павел уточнил:

— То есть старушка зарезала свою невестку?

— Вот так запросто нанесла… сколько там ударов насчитал наш Антоша Степанович? — подхватил Феликс, перестав раскачиваться.

— Я не спросил, — улыбнулся Огнев.

— А Майя, здоровая и молодая телка, позволила убить себя какой-то старухе, на которую дунешь, она и упадет? — не верилось Феликсу.

— А вот эти твои вопросы не по моей части, — ухмыльнулся Огнев. — У меня только отпечатки бабушки, которых по идее не должно быть, раз она немощная. Она или кто-то другой убил — это вам решать, вы за данную работу зарплату получаете. Впрочем, я добрый, поэтому скажу свое мнение: сомневаюсь я, однако, что она убила. С другой стороны… а вдруг? В мире столько необъяснимого, что ничему не удивлюсь, даже бабульке-киллеру.

Павел засунул руки в карманы брюк, походил от стены к стене, что-то обдумывая, но выводы делать рано, он и спросил:

— Что еще, Станислав Петрович?

— А еще, Павлик, замки, — ответил Огнев. — Их никто не вскрывал, да и отмычек как таковых к ним не подберешь. Замки электронные, автономные, в усадьбе и канализация автономная, короче, выстроен так называемый умный дом. Но что интересно, несанкционированное проникновение в дом влечет за собой характерные сигналы, которые слышит хозяин и принимает меры защиты.

— Кто-то открыл дверь убийце? — догадался Феликс.

— Необязательно, — отрицательно мотнул головой Огнев. — Преступник мог достать «открывалку», ведь и у электронных замков есть механический ключ на тот случай, если другие методы не срабатывают, правда, пока я не слышал, чтобы подобрали отмычки к умному замку, но дело времени при наших-то универсальных мозгах. Данный замок открывается несколькими способами: это и код — постоянный или временный, и сенсорный по отпечатку пальца, и через приложение по Bluetooth или по NFC. Можно через удаленный компьютер войти в систему управления, то есть произвести взлом.

— Какой же тогда это умный дом, если его можно обмануть?

— Друг мой, — рассмеялся Огнев, — что такое умный дом? Это программы, циферки в определенном порядке, контролируемые, грубо говоря, компьютером. А на циферки всегда найдутся мозги, которые умнее, у которых свои фишки, как получить доступ к системе, они обновляются, ибо машина — она дура.

— А бабуля, которая ходит по дому и оставляет отпечатки, не могла просто открыть дверь убийце? — подбросил идею Феликс.

— Ты допускаешь сговор древней старухи с убийцей? — прищурился Огнев. — Я понимаю, бабка явно шастала по дому, когда конкретно — никто не знает, отпечатки хранятся свежими двое-трое суток, а потом с каждым новым днем становятся все менее четкими. Но если тебе греет душу версия группового преступления с участием восьмидесятилетней старушенции, то флаг в руки, попробуй ее раскрутить.

Однако ходячий, слегка живой труп тоже явление исключительное, подумалось Феликсу. Тем временем Павел заинтересовался устройством дома:

— А вся система управления дома связана с городской системой безопасности?

— Павлуша, голубчик, я же говорил — автономная, — повторил Огнев.

— А смысл? — не унимался Павел. — Заиметь дорогую технологию, чтобы ее обманул преступник и убил хозяйку?

— Да, Паша, да, — закивал Огнев, — собака надежней, на мой взгляд, на чужого в любом случае хотя бы гавкнет. Но и ее, пробравшись в дом, можно нейтрализовать — усыпить, застрелить, а все равно голос она подаст хозяину. На очереди у нас часики…

Взяв связку ключей, Огнев отправился в угол, где стоял допотопный железный сейф, наверное, времен Гражданской войны прошлого века. Открыв его, он достал картонную коробку, принес ее к столу, из нее вынул часы в целлофановом пакете, которые лежали в спальне рядом с убитой.

— Вот они, часики, — сказал Огнев, садясь в кресло. — Пригласил я ювелира, а то засомневался в своей компетентности, все же драгоценности не мой конек. Так вот, дорогие мои, камешки — бриллианты, сапфиры, изумруды, что неудивительно, в таком доме все должно быть круто. Качество камней высокое, каждый камень, расположенный по кругу циферблата, достоинством в полкарата, а на креплениях камешки по полтора карата, но это примерно, на глаз ювелира.

— И какова стоимость часов? — поинтересовался Павел.

— Точно не сказал и ювелир, оценка изделия зависит от многих факторов, а часы еще и знаменитый бренд. А бренды, как известно, стоят отдельных денег, ведь платят и за название фирмы, за дизайн. Но ежели грубо прикинуть… то несколько миллионов, пять-шесть… может, больше.

— И как рука у хозяина часов не оторвалась под тяжестью миллионов? — произнес обалдевший Феликс.

— Странно, что часы оказались в свободном доступе, — задумался Павел. — Почему не в сейфе лежали?

— Да, есть в этом аномалия, — согласился Огнев. — Положить на виду искушение для посторонних рук — это очень смело. До глупости. Я так просто вижу, как корявые алчные пальчики тянутся к часикам… Ну, а насколько полезными они окажутся, покажет будущее и ваше умение вытаскивать из хаоса улики. На этом у меня все, ребята, вы свободны.

В машине Павел не сразу вставил ключ в зажигание, забрался в салон и замер, будто забыл какую-то вещь и вспоминал, где именно. А Феликс каждую свободную минуту тратил на отдых, дома маленький ребенок, выспаться не всегда удается, он развалился на сиденье, расслабился и прикрыл веки. Но автомобиль не трогался с места, и Феликс покосился на Павла:

— В чем дело, чего застряли?

— Да не знаю, что дальше делать, у нас пока ничего нет.

— Я звонил Корикову, он изучает разрезы. Что там можно изучать? Вот когда Марихуана потрошила трупы, то выдавала результат сразу.

— Скудный, — возразил Павел. — Зато этот пацан Антоша Степанович прошлый раз нам существенно помог, так что будем ждать, что он раскопает в теле убитой. Еще знаешь что меня озадачило? Почему преступник не забрал часы?

— Не знаю. Если преступник опытный, он должен был заметить, какую ценность держит в руках, эти господа не хуже ювелиров понимают в камешках.

— Вот и я о том же, — согласился Павел.

Феликс на некоторое время замер и от напряжения сощурился, что-то в уме собирая, впрочем, пауза длилась меньше минуты:

— Он пришел убить, а не грабить. Ведь сейф тоже целый, а найти его пара пустяков, если бы задача была отыскать ценности. Отсюда и на часики надо бы смотреть немного с другого ракурса.

— Да? Полагаешь, часы — это знак? Не слишком ли часто мы сталкиваемся со знаками? Как будто мир впал в тайное суеверие и мистицизм.

— Знак или нет, черт его знает… Все же некоторые преступники оставляют знаки, и довольно часто, это своего рода кураж, мол, я один и я крутой, ну-ка, поймайте меня. Может, и наш случай из этой серии, ведь часы уложены аккуратно, а постель смята, подушки разбросаны, одеяло на полу, значит, если не борьба, то возня была в спальне, так?

— Хм, конечно, — кивнул Павел. — И?

— Если бы часы на кровати находились до появления убийцы, они не лежали б так ровнехонько, но… Как правило, знак оставляют один и тот же в серийных преступлениях. Только я не слышал, чтобы в качестве знака находили часики стоимостью в несколько миллионов. Короче, не знаю, что они могут значить, но что-то… А, вот, нашел что! — Феликс хлопнул себя по коленям, затем ударил ладонью о ладонь, только потом повернулся, выложив версию: — Ритуал! Вот что мне напоминает. Ну, как у сектантов с жертвоприношением и символикой… Тебе не нравится? А зря, зря.

Терехов потер свой гладко выбритый подбородок, с подозрением глядя на друга, которого не хотелось обижать, он смог найти нужные слова:

— Нет, почему же… я люблю фантастику, но одной твоей интуиции маловато будет, нужны еще и улики. Не исключаю, что преступник подсунул нам часы для отвода глаз, чтобы запутать нас. Ладно, в процессе поймем, все равно теперь придется заниматься часиками.

— Знаешь что… — ухмыльнулся Феликс. — Заводи мотор, советчик, и вези мое тело к моей Насте с сыном. Кстати, пока то да се, давай займемся старушкой, Паша? Она мне покоя не дает, прокачать ее надо: диагностика и все прочее.

— И бывших работников, которых уволила убитая, — дополнил Павел, трогая машину с места. — Кто-то из них мог дать ключ или код, а мог и убить, но мотив… Какой может быть мотив у работников? Уволила? Это временные неприятности.

— О! — И Феликс рассмеялся, по-дружески толкнув его в плечо. — Как видишь, у нас полно работы, но займемся бабкой завтра, сегодня что-то неохота.

В кои-то веки брат и сестра мирно пьют чай!

Чай, а не водку или коньяк, после которых начинают цапаться. Нет, они чинно сидят в уютной гостиной и разговаривают без утонченных колкостей, ехидных шпилек, упреков, обвинений, отчего настроение надолго портилось. Сегодняшним вечером здесь царит подозрительная идиллия, однако, как говорится, еще не вечер. И Диана настороженно поглядывала на незваную гостью, аж жутко — что замыслила внезапно подобревшая сестричка? Так-то она редко навещала брата с семьей, причина сегодняшнего визита сродни катастрофе, конечно, для нее, о чем она поведала после первой чашки чая:

— У меня взяли отпечатки.

— Какие отпечатки? — не понял братец Левушка.

— Лева, ты дитя, не знаешь, какие отпечатки берут в полиции? — возмущенно протарахтела Галина. — Пальцев и ладоней. Это позор! У меня и — отпечатки! А тебя разве не вызывали?

— Нет, — сказал он.

— Хм! Выходит, меня подозревают в убийстве папиной шлюхи?

— Да ладно, Галинка. У всех берут, меня тоже вызовут.

Слово за слово, покатился диалог, Диана предложила поужинать, но гостья ограничилась чаем. К сожалению, гостеприимной хозяйке не разрешено встревать в болтовню между Левой и престарелой крысой Галочкой, о чем она топорно намекала не раз, считая жену брата неодушевленным предметом, чуркой с глазами. Еще эта ее манера — вести себя так, будто Дианы нет в пространстве, манера преднамеренно унизительная. На самом деле унижает Галину, это же она выглядит глупо, Лева потом извиняется за ее недостойное поведение.

Диана поставила поднос со свежезаваренным чаем и чистыми чашками на столик между креслами, собрала пустые чашки и унесла их на кухню, после чего вернулась и задержалась у дверного проема, прислонившись плечом к стене. Она слушала, как Галина излишне эмоционально рассказывала о походе к адвокату, ей тоже не нравился прохиндей Глинкин, уверявший, будто он потомок великого композитора Глинки. Врал, конечно. Он всегда врал, по поводу и без, жаль, что этого не видели ни муж, ни злючка Галка. Поскольку Диана находилась у себя дома, она и заявила о себе:

— Извините, но почему вы не наймете другого адвоката?

В ответ Галина показала половину искусственных и половину своих зубов в широкой и добродушной улыбке, что у нее неважно получалось:

— Милочка моя, эта скотина в курсе всех дел нашего дорогого и любимого покойного папы, его нельзя просто так взять и отменить. Другой будет въезжать в обстоятельства долго и нудно, а наследственные дела самые трудные. К тому же навредить он способен, зная семейные тайны.

Не почуяв враждебности, Диана продолжила:

— Тайны? Да, тайны есть… Но по-моему, среди вас дележ был неравноценный, странный, для меня это большая тайна.

— Ты про что? — озадачился Лева.

Муж не понял (или слукавил), зато в сказанное прекрасно въехала Галина, подняла татуированные брови, мол, букашка еще и соображает, но при этом удовлетворенно закивала. Тем временем Диана присела на подлокотник кресла мужа, сказала только ему, будто здесь никого больше нет, по примеру его сестры:

— Левушка, не буду говорить о вашей… м… так называемой мачехе, тут все ясно, странно, что она не добилась полного наследования, но я о другом. Лучшая и очень большая часть досталась Монике и Гаррику, а вас со старшей сестрой… вас отец сильно обделил. Почему? Нет, ты не подумай, мне лично всего хватает, просто как-то непонятно и, признаюсь, любопытно. Николай Леонидович относился ко всем четверым одинаково, а в завещании вам на двоих досталась небольшая часть. Разве это не странно?

Глупая девчонка попала в самое сердце Галины, которая не раз пыталась внушить ту же мысль и Левушке, а он ничего не желал слушать. Но разве можно требовать от бесхребетного братца решительности и усилий? Однако она приобрела союзника в лице Дианы, поэтому воодушевилась:

— Слышал, Лев? Оказывается, не одну меня будоражит данный факт, мне тем более интересно, что все это значит.

Так как Диане не закрыли рот и не отправили на кухню, она позволила себе спросить напрямую:

— А ты, Галина, что думаешь, почему отец так поступил с вами?

— Любил, наверное, больше Монику и Гаррика.

— И все? — Ответ не удовлетворил Диану. — А почему больше? Левушка говорил, ваша мама… как бы это… не очень любила младших. Это так?

Уставившись в одну точку, Галина задумалась, ведь ответ в прошлом, машинально она взяла чашку и отпила пару глотков. Время преодолеть легко, мысль переносит нас мгновенно в любую точку мира, назад тем более, ведь там хранятся черные ящики у каждого смертного. Скелетов в этих ящиках искать не стоит, к тому же скелеты обожают просторные шкафы, а вот мелкие проступки, которые нет-нет да и вспомнятся, заполняя душу давнишним стыдом: каждый знает, где накосячил или страстно этого хотел…

* * *

Галочка не где-нибудь училась, а во Франции, это престижно, это уровень, статус, символ благополучия и успеха в глазах обывателя. Семья не шиковала, мать работала в библиотеке, отец преподавал в институте физику, подрабатывал в школе, и вдруг мама с папой объявляют доченьке, что она едет учиться за границу. Откуда взялись деньги, Галина понятия не имела, впрочем, в семнадцать лет это никому не интересно, она собралась, села в самолет и полетела, рисуя в воображении картины безмерного счастья и ощущая себя избранной.

Уже через пару месяцев Галочка возненавидела пансион для аскетов, заносчивых девчонок — они принадлежали к древним родам или большим кошелькам, возненавидела педагогов без души и родителей за то, что отправили туда. Постоянно хотелось три вещи: домой, поесть борща с пельменями и кого-нибудь из окружения прибить. И ничего привычного, близкого, удобного. Не исключено, что ей просто не повезло, другие-то, возвращаясь в Россию, рассказывали об учебе за границей с придыханиями, как будто побывали в садах эдема. Может, у них так и было, но Галочке досталась каторга, а может быть, эти самые другие специально врали, чтобы все попробовали на своей шкуре отлучение от родного дома.

Худо-бедно, а прошел почти год, Галочка прилетела домой на каникулы, а тут сюрприз! Сидит за столом малявка лет четырех, ее кормит мама, а по полу ползает еще один чудик лет двух. Вопрос дочери прозвучал закономерно:

— Это кто, ма?

— Твоя сестра и твой брат, — сухо отчеканила мать.

— А откуда они взялись?

— С неба упали! — огрызнулась мама, выдав свое отношение к малышам, но взяла себя в руки, снизив накал: — Прямо на голову.

И больше никаких подробностей ни от матери, ни от отца, оба как не слышали вопросов дочери. Надо быть полной дурой, чтобы не заметить: между родителями эти дети внесли раскол, а Галочка дурой не была с рождения, да, прямо с пеленок не была. А посему быстро догадалась, что, скорей всего, детишки папины, но никак не мамины. Если бы они согласовали данный шаг и, к примеру, усыновили малышей по обоюдному желанию, то отношение обоих к детям было бы примерно одинаковым, но мама относилась к ним холодно всю жизнь. Поскольку родители не желали объяснять появление двух очаровашек в их семье, а также куда делась родная мать малышей, Галина отставила до лучших времен свои вопросы, сильно раздражавшие взрослых и даже бабушку, но как-то ночью…

Из Франции приехала она в новую квартиру, четырехкомнатную, а уехала из трехкомнатной хрущобы с выцветшими обоями. Новое жилье было просторным, комнаты и окна большие, коридоры широкие, стены плотные. Казалось бы, закрыл дверь — и ты надежно изолирован от мира, можешь хоть прыгать, хоть петь, никто не услышит. Но Галина однажды все же услышала неясные голоса: один женский, второй мужской, голоса спорили и разбудили ее. Она поднялась с постели и босиком, на цыпочках, подобралась к двери спальни родителей, прильнула ухом к дверной щели — в общежитии у них практиковалось подслушивание. Мама плакала, ее голос срывался, к разочарованию Галины слова были неразборчивы, папа говорил глухо и полушепотом, стараясь не повышать голоса:

— …наши дети учатся в престижных… (неразборчиво) а ты не ценишь!

Да, бедняжку Левку отправили в Англию аж! Опять же: на какие мани? Не успел родной ребенок приехать домой, его в лагерь скинули здоровье поправлять. Мелькнула дурацкая мысль: папа либо банк ограбил, либо джекпот взял, либо взятками промышляет. Однако физика в те времена вряд ли могла принести доход от взяток, разве что на мороженое хватило бы. Тем временем мама ответила отцу:

— А как на моем месте поступил бы ты, если б я принесла… (неразборчиво).

— Постарался бы… (неразборчиво). Короче, у тебя есть выбор: можешь уйти, я пойму, или тебе придется… (неразборчиво).

Ого, страсти кипели не по-детски. Что ответила мама, Галина не поняла, зато услышала, как отец идет к двери! Она рванула так, что на повороте в коридоре поскользнулась и едва не грохнулась на пол, но успела подстраховать себя руками, а после быстро-быстро переползла к себе на четырех конечностях. Запрыгнув в кровать, накрылась одеялом и замерла, потому что дверь приоткрылась… Отец, наверное, услышал, как скрипнула дверь, решил проверить, спит ли дочь, постояв несколько секунд, он бесшумно закрыл дверь.

* * *

— Вот такая история, — закончила Галина. — Пару раз я пыталась узнать, что за тайны мадридского двора затесались в нашу семью, не стеснялась подслушивать, рылась в бумагах отца, когда его не было, лезла в его компьютер, папа не догадывался поставить комп на пароль. Но столкнулась с непробиваемой стеной. Потом было некогда искать скелеты в шкафу, да и затишье наступило. Мама не любила Монику с Гарриком, это правда. Ты разве этого не замечал?

Лева пожал плечами, но вдруг, опустив голову, признался:

— Замечал. Но принимал за строгость, излишнюю строгость, не для детей. Знаешь, Галка… если честно… мне было стыдно за маму, она к ним несправедливо относилась, а я их жалел, конфетами кормил… и боялся, что она заметит. — Он засмеялся, но как-то вымученно. — Да, я боялся мать. Теперь ясней ясного, что к чему, я ведь даже не догадывался, что наша мама приняла детей мужа… точнее, я не думал о том, откуда взялись Мона и Гарри. Да и не хотел думать… ну, есть и есть, какое дело остальным? Родители не посвящали, сказали, что это брат и сестра, ну и ладно. Может, дальние родственники погибли или они дети друзей, а отец решил их усыновить. Кстати, папа к ним хорошо относился, а мама… до сих мне стыдно, что не пытался их защитить, они были с нами… несчастными.

По лицу мужа Диана определила: данная история произвела на него сильное впечатление, отсюда беспомощность и даже раскаяние в голосе. Она подошла к нему, села на подлокотник кресла и обняла за плечи, в ответ Лева мягко похлопал ее по руке в знак благодарности. Диана взглянула на золовку многозначительно, мол, а у нас с мужем мир и лад, никто не разрушит, даже ты, ведь Галка пыталась внести раздор. Но какой прогресс сегодня! Галка-стерва неожиданно забыла, что терпеть не может и презирает жену брата, снизошла до равноправия и посвятила ее в семейную тайну!

— А что сейчас изменилось? — поинтересовалась Диана. — Разве имеет значение, кем приходятся вам Моника и Гарри? Все равно они родные по отцу.

— Сейчас… — задумчиво произнесла Галина. — Много произошло, что мне не ясно, начиная со смерти отца. Внезапность… она как бы не является поводом для подозрений, но вот потом, когда прочли завещание, а теперь еще убили Майку… Слишком много нетипичного навалилось.

— И мы до сих пор не знаем происхождения денег, — пробурчал Лев.

— Очнулся, — невесело ухмыльнулась Галина. — Я тебе про что талдычила столько времени, а дошло только сейчас? Ярослава и то раньше осенило.

Он закивал, соглашаясь, да вдруг замер в нелепой позе, подняв плечи, согнувшись и сунув сложенные ладони между колен. Лева расстроился и не скрывал этого. Галина же слишком погрузилась в себя, чтобы еще и что-то вокруг замечать, тихо и неторопливо она высказывала мысли вслух:

— Да, мы не знаем, но я предполагаю, дело в матери Моники и Гарри. Фраза отца «наши дети учатся, а ты не ценишь» как раз и есть намек на деньги, которые ему достались вместе с детьми. Представляю, что чувствовала мама, когда наш дорогой и высоконравственный папочка, всегда осуждавший безнравственность, приволок дочку и сыночка от другой женщины. И заставил нашу маму воспитывать детей любовницы. Ужас. Наверняка деньги достались ему от нее, а вот кто она и куда делась…вряд ли мы теперь узнаем.

— Да какая разница, — заворчал Лев, заерзав в кресле. — Ну, была у отца любовница, наша мама приняла его детей, это выбор их обоих. В конце концов, дорогая, Мона и Гарри наши родные брат и сестра. Все, это без вариантов.

— А я разве возражаю? — пожала плечами Галина с кислой миной.

— Но ты связываешь эти события с теми!

— Я связываю, потому что у нормальных людей ничего подобного не случается! А у нас вся жизнь перекошена от недомолвок, непонятных намеков, внутрисемейной неустроенности. Отсюда и между нами затесалось недоверие, мы как заложники чужих косяков. Считаешь, это нормально?

У Дианы несколько иная позиция, чем у мужа:

— К сожалению, те, кто мог закрасить ваши белые пятна, ушли из жизни, кроме бабушки, но она уже ничего не расскажет. А было бы интересно узнать, что именно все так охраняли даже от вас?!

— Галя, Диана права, ты сейчас не выстроишь реальную картину, поздно, — сказал Лева. — Мне кажется, ты делаешь много шума из ничего. Просто никто не любил вспоминать, что у отца была вторая семья, мама пыталась примириться с Моной и Гарриком, в какой-то степени ей это удалось. А Майка… она по природе охотница, думаю, шлейф от ее убийства тянется в ее же прошлое, а не в наше.

— Может быть, — не выходя из задумчивости, согласилась Галина.

По правде говоря, она не знала что думать.

Антон Кориков проявил инициативу и…

…приехал сам, сел напротив Павла, достал папку, от одного вида которой Феликс симптоматично засопел и сморщился, будто ему подсунули кислятину. Терехов, глядя на него, закусил губу, чтобы не рассмеяться, захихикали и Женька с Веней, сидевшие на облюбованных стульях. Дело в том, что Антон подходит к делу очень ответственно и пишет объемные трактаты о том, как расчленял труп и что в нем нашел, а также какие мысли и выводы по этому поводу его посетили. Судя по толщине папки, трактат написан с большим вдохновением. Наблюдая, как Антон готовит ее к презентации, Павел вымолвил:

— А мы, признаться, заждались.

— Но я же говорил: как только, так и сразу.

Антон открыл папку. Так и есть, отпечатанных листов толстенькая стопка. Одновременно Антон говорил:

— Вот, сегодня отпечатал и привез. Должен сказать, пришлось потрудиться над девушкой, удары заточенным острым предметом нанесены под разными углами, а характер ранений о многом способен рассказать. Я тут подробно все написал…

— Спасибо за труд, — склонил голову Феликс, нисколько не ерничая.

— Каждый удар сопроводил отдельной запиской, — конкретно ему сообщил не без гордости Антон. — Кстати, орудие убийства нашли?

— Нет, к сожалению, — ответил Павел. — Но это неудивительно, как правило, от подобных предметов преступники избавляются. Что-то важное обнаружил?

— Я думаю, да, — не без гордости заявил тот.

— Серьезно? — заинтересовался Терехов. — Давай, Антоша, выкладывай устно, подробности мы почитаем потом.

Но Кориков сначала порылся в своем кейсе, достал фотографии и разложил их на столе, комментируя:

— Любопытная деталь открылась, над этим стоит поразмыслить… честное слово, я не знаю, на какой версии остановиться. Вот несколько снимков, смотрите, Павел Игоревич… и все смотрите… (Пришлось Жене с Вениамином вместе со стульями переместиться к столу, а Феликс и так сидел рядом.) Видите, вот… вот… А здесь уже увеличенный фрагмент.

Он опускал указательный палец на участки фотографий, понятные только ему, Женя единственный, кто не постеснялся задать вопрос:

— А что это?

— Разрезы!

Антон произнес это так, будто не ожидал, что кто-то не поймет, какие именно моменты запечатлела камера, не увидит разрезы в мышечной ткани. Он не только изумился, но и, кажется, обиделся, во всяком случае, тон немножко наполнился нотками разочарования:

— Не валяй дурака, Сорин! Я лично снимал камерой с высоким разрешением, ракурс удачный, тут и слепой разглядит.

— Я ж не возражаю, что фотки удачные, — перебил его Сорин Женя и выразил общее мнение: — Я просто в этом не гребу. Чесслово. Ты мне разъясни, покажи.

— Ну, вот же… вот…

Он схватил со стола карандаш Павла и тыкал им в снимки, но вдруг, подняв глаза на Терехова и увидев его непонимающее лицо, опомнился. На пару секунд Антон задумался, затем суетливо вытащил из кейса планшет, поискал в нем что-то и протянул Павлу:

— Простите, не учел специфики моей работы, которая не всем понятна. Фотографии в планшете есть, к тому же увеличить можно. Обратите внимание, разрез четкий, с двух сторон… — Антон приподнялся со стула и, нагнувшись к Павлу, показал пальцем. — Здесь и здесь.

— Стоп, — прервал его Павел. — Что значит — с двух сторон?

— Я разве не сказал? — захлопал круглыми глазами Антон и плюхнулся на место. — Нож… а это нож, тут никаких сомнений. Конечно, может быть и другое название, но как ни назови, а нож останется им в любом варианте. Так вот, данное орудие убийства с обоюдоострым клинком, лезвие узкое, симметричное и короткое…

— Так это кинжал, — определил по описанию Феликс. — Они бывают разных модификаций, длины, ширины лезвия. Кинжал.

— Ай, без разницы, — отмахнулся пухлой ручкой Антон и снова переключился на Павла. — Поскольку конец клинка острый… Нет, об этом чуть позже. Итак, всего убийца нанес четырнадцать и один удар…

— Что это значит — и один? — перебил его Феликс.

— Четырнадцать ранений в грудь и живот, а один удар нанесен в область спины. Со спины удар нанесен под углом примерно тридцать градусов, и это был первый удар. В таких случаях напрашивается версия, будто убивал лилипут, но нет, преступник не лилипут. Есть удар ножа…

— Кинжала, — поправил Феликс. — Если лезвие обоюдоострое, это кинжал.

— Не сбивай меня, — попросил Антон. — Вернемся к нашему телу, мне удалось зафиксировать удар ножа, вошедшего точно под углом девяносто градусов. Стало быть, рука двигалась…

Он подскочил с места и наглядно продемонстрировал нанесение удара, сжав кисть в кулак, словно в нем находился нож. Медленно Антон выдвинул на всю длину руку вперед, потом вернул ее и еще раз выдвинул.

— Видите? Чтобы нож вошел в тело под углом в девяносто градусов, рука должна идти прямо…

Любознательный Женя Сорин решил поспорить:

— А если бил жертву в положении лежа? Мы приехали первыми, труп лежал на спине, свесив ноги с кровати.

— Убийца добивал, когда жертва лежала на спине, — уверенно возразил Антон, подняв палец вверх, тем самым подчеркивая важность замечания. — Ранения в положении лежа несколько другие в данном случае, ударов целая серия, они имеют отклонения от девяноста градусов. А один удар нанесен точно по прямой. Поверь, в ранениях я неплохо разбираюсь, насмотрелся на южном «отдыхе» со свистом пуль. Канал прохождения лезвия в тканях тоже девяносто градусов, но что нетипично, лезвие не вошло глубоко в тело и не задело жизненно важные органы.

— Понятно, понятно, — закивал Сорин.

— Момент, это важно! — продолжил Антон. — Единственный удар нанесен, когда жертва и убийца стояли напротив друг друга, по прямой. Учитывая, в какое место вошел нож под данным углом, а это на уровне пояса… или талии, могу сказать, что убийца одинакового роста с убитой. Теперь по серии ударов, которые наносились сверху, когда жертва лежала на спине. Их убийца нанес под разными углами, не знаю, чем это обусловлено, может, жертва пыталась вырваться, создавая убийце неудобства. Но есть и общее — заостренный кончик ножа! Внутри тканей он менял направление…

— Антоша Степанович, — застонал Феликс, — ты не мог бы покороче?

— Ладно, — легко согласился тот. — Убийца наносил удар, а потом… потом еще раз проталкивал клинок вглубь тела.

На секунду все задумались, морща лоб от напряжения, каждый старался представить чертов канал с дополнительным разрезом. Женя и нижнюю губу оттопырил, Вениамин бесстрастным остался, но нахмурился, Павел выразил общее мнение вслух:

— Кажется, из нас никто не сталкивался с подобным явлением, даже опытный Феликс. А что это за удары, Антоша?

— Либо намеренно слабые нанесения ран, чтобы продлить агонию жертвы, поэтому проникновения лезвия поверхностны и под разными углами…

— Ты же сказал, он второй раз проталкивал нож! — вскипел Феликс.

— Таких проникновений всего три, я скажу о них.

— Так бы и говорил, — буркнул Вениамин в сторону Антона. — Мы же подумали, все ножевые ранения одинаковые.

На его реплику Кориков не обратил внимания, он сосредоточился на своих исследованиях, чтобы не упустить важные детали, а для него все мелочи важны. Не стал делать и замечание, мол, не перебивайте, он просто приподнял ладонь, продолжив:

— Либо убийца от природы слаб. Либо слабость была вызвана сопротивлением жертвы, хотя! На теле ссадин и кровоподтеков нет, только ножевые ранения. Но убитая могла убегать, уклоняться от ножа, наверняка она пыталась спастись.

— Слабость? — повторил Павел. — А женщина-убийца как тебе?

— Вероятность не исключена. Но это мог быть и слабый мужчина, юный мститель, к примеру, которому нужно преодолеть страх. А мог быть и неумеха, человек, который никогда раньше не убивал, ведь убить очень непросто. В данном случае я не могу остановиться ни на одной кандидатуре. Но три ранения как бы подтверждают, что рука убийцы была нетвердой. Он вонзал в тело клинок, после дополнительно его продвигал, когда уже задался целью добить жертву. После первого удара рука ослабевала, клинок на несколько миллиметров уходил назад, ведь жертва еще дышала, кричала, отсюда тело тоже двигалось. Когда на клинок осуществлялся новый нажим, он пробивал и новый канал. Как-то так.

Пауза. Говорил он быстро, поэтому, чтобы осмыслить, что и как работало во время преступления нужно было время. В паузе Антон выпил воды из графина, стоявшего на подоконнике, вернулся на место и ждал дополнительных вопросов. Женя первый очнулся:

— А кровь? У нее весь рот и подбородок были в крови.

— Ой, да! — хлопнул себя по лбу Антон. — Кровь на подбородке, губах и во рту не принадлежит убитой.

— А кому? — заинтересовался Женя, хотя тут загадок явно нет.

Казалось бы, Сорин сказал глупость, как будто Кориков обязан не только назвать имя преступника, но и внешность описать, и все это рассказать ему должна капля крови. Возможно, это шутка с его стороны, он умеет шутить с серьезной физиономией, однако Антон отреагировал всерьез:

— Разумеется, это кровь убийцы, про кровь я написал отдельный параграф. К сожалению, мы провели поверхностный анализ, у нас закончились маркеры. Профессор Покровский сделал заказ, ждем.

— А что ты хочешь узнать? — заинтересовался Феликс, помня, как мало выдавала княгиня морга Оля Коноплева.

— Определить пол, — принялся перечислять Антон, — что в нашем случае было бы неплохо, а также возраст, особенности организма, даже генетические заболевания, о которых некоторые не знают до глубокой старости, даже умирают, не зная. Главное, получить инфу о хромосомах, дальше дело техники.

— А если отослать материал туда, где все есть?

Антон безнадежно махнул рукой и добавил на словах:

— Подождем, это будет быстрее. Все? Тогда я побежал, у меня куча дел. Попробую из крови убийцы выжать максимум теми дровами, что у нас есть.

Он поднялся и шустро очутился у выхода, где его остановил Женя:

— Стой! А как оказалась чужая кровь во рту трупа?

— Шутишь, Жека? — опешил Антон. — Мы строили предположения, будучи на трупе, они верны, подтверждение есть — кровь чужая, значит, убийцы. Но раз хочешь услышать от меня подробности, то… да, она укусила убийцу. Кровь во рту, на шее, груди, на простынях кровь смешанная, но и преступника имеется, а также на пол накапала.

— Ничего себе — укусила! — обалдел Женя, вытаращив глаза. — Я же это просто ляпнул, а попал в десятку. Укусила… Это же акульи челюсти надо иметь, острые, как бритва, чтобы вытекло столько кровищи.

— Наверное, рвала зубами, — пожал плечами Антон. Он просто не думал об этом, только о результатах исследования. — Она защищалась, тут уж все средства хороши.

— А под ногтями что-нибудь есть? — поинтересовался Феликс.

— Понимаю ваш интерес: жертва борется, царапается… Но ничего, что могло бы дать дополнительные материалы об убийце, не обнаружено.

— В связи с новыми данными можешь сказать, куда укусила? — задал свой вопрос Павел.

Антон на минуту задумался, выпятив губу, восстанавливая в памяти труп на месте преступления, вскоре выдал:

— Основная масса крови убийцы на лице, груди… м… пожалуй, все. Дальше капли крупные и мелкие на постели и на полу… У нас остаются лицо и шея.

— Неужели нос откусила? — воодушевился Женя.

— Нет. Это были более мягкие ткани, между зубов частицы остались. Все, я пошел. А вы читайте, там все подробно написано.

— Действуй, — подбодрил его Терехов.

Наступила пауза, при всем при том нерадостный шлейф оставил после себя Кориков, вроде и хороший результат принес, но некуда его применить пока. А Павел молча поделил стопку на четыре части. Наблюдая за ним, Женя сострил:

— Тянет на диссертацию. Весьма умную.

— Я поделил по-братски всем поровну, берите любую часть, не стесняйтесь, — предложил Павел, указав ладонью на стопки.

Без энтузиазма ребята разобрали части «диссертации». Женя Сорин, пролистнув свои листы, забрюзжал по-стариковски:

— И не лень же было. Вот что можно тут накатать? Читал учебник по криминалистике, там акты, я прикинул… ну, две страницы формата А4 в итоге, максимум три, а тут на всех хватило, чтобы испортить жизнь на весь вечер.

— Сорин, не скули, — усмехнулся Павел. — Изучайте, что покажется важным, подчеркивайте маркером, потом обсудим. По домам.

Несмотря на предстоящее мучение над текстами Антоши свет Степановича, все дружно встали, загрохотав стульями и торопясь к тем, кто их ждет. Только Павел не торопился, начал читать опус Антона прямо в кабинете.

Как бы плохо кому-то ни было, например,

…Галине с Левой от одного сознания, что состояние папули (негодяя и развратника бесстыжего) уплывет в чужие ручки, всегда найдутся те, кому намного хуже. Во всяком случае, Моника полагала, что хуже, чем ей, может быть только мертвому, ему же абсолютно ничего не нужно. Не знала она, как соединить желаемое с возможностями, однако сама не понимала, чего она хочет Желание управлять компанией абстрактное, возможностями тем более она не обладает, как тут быть?

Так и пришла Мона к выводу, что взвалила непосильный воз на свои хрупкие плечи, в эйфории схватилась за дело, которое не понимает, не знает, отсюда ничегошеньки не умеет. Мало того, вся эта бизнес-муть ей неинтересна, чужда, но признать свою несостоятельность… нет, ни за что.

Но результаты ее деятельности налицо: в первый же свой рабочий день Мона завалила переговоры с инвесторами! Об этом через несколько дней поставил в известность помощник Ярослава, когда подавал на подпись несколько скучных бумажек. Виталик не произнес слова «завалила», но смысл был тот же:

— Инвесторы звонили сегодня перед вашим приходом, участвовать в нашем проекте они передумали.

— Как! — вытаращила растерянные, оттого глупенькие глазенки новоявленная бизнесвуменша. — Почему? Они ведь ушли довольные, мы смеялись…

Нет, она не настолько глупа, чтобы не заметить, как после ее слов у бухгалтера Чаркина, стоявшего чуть позади Виталия с бесстрастной физиономией корабельной крысы, готовой убежать с тонущего корабля, криво растянулись уголки губ. Это была тщательно скрываемая насмешка, к счастью, у Моны хватило мозгов по привычке не наехать на деда, как наезжала на мужа. Чаркину лет пятьдесят, он маленький, плюгавенький, в старомодном пиджаке и ужасно противный, впечатление производит подпольного алкаша, и фамилия его как раз в жилу. Но Ярослав утверждал, будто он гений, терять его — смерти подобно, а в ее ситуации будешь всякую жабу бородавчатую уважением пичкать.

Пока она безжалостно оценивала Чаркина, Виталий, не забывая подкладывать бумажки на подпись, говорил ровным невыразительным голосом:

— Обычно партнеры выше нас по статусу не объясняют причин отказа, они лишь сообщают, что сотрудничество невозможно ввиду определенных обстоятельств.

— А эти… м… наши партнеры… несостоявшиеся… что-то другое сказали?

— Нет, только добавили: «ввиду определенных обстоятельств, не зависящих от нас». В смысле — от них. На сегодня это все.

Виталий пошел к выходу, а его место занял бухгалтер. Но если первый стоял, второму она, взяв в руку лист с кошмаром в виде цифр и каких-то загадочных знаков, о которых имела смутное представление, бросила:

— Садитесь. Говорят, в ногах правды нет.

— Ну, ее вообще нигде нет, — отшутился он и сам же рассмеялся.

Веселый человек, а Моника последнее время унылая. Она ставила размашистый росчерк, а в ушах звучали слова Ярослава: «Никогда не подписывай то, что не понимаешь, переспрашивай по сто раз, читай до тех пор, пока не поймешь. Не подписывай пустые листы, подпись — это документ, который может тебя уничтожить, посадить в тюрьму, отобрать собственность». Неужели он во всем этом бумажном хаосе разбирается?

— Скажите честно, это я не внушаю доверия инвесторам? — спросила Моника напрямую. Чаркин скукожился в эдакий крючок, замялся:

— Я бы так не сказал…

— Ну и говорите как есть, не смущайтесь. Не понимаю, чего им надо? Вроде и деньги небольшие…

— Ошибаетесь, это с нашей стороны небольшие деньги, но проект полностью разработал Ярослав Сергеевич, следовательно, за проект мы не платим.

— Это его проект? — нечаянно вырвалось у Моны.

Язык она сразу же прикусила, но поздно — слово впереди мозгов скачет. Ай, как нехорошо, как глупо вышло: жена не знает о дарованиях своего мужа. Моника не посмела взглянуть на бухгалтера, боялась увидеть презрение, спряталась она за переворачиванием листов, внимательно разглядывая записи, будто что-то понимает в них. Чаркин в то же время довольно увлеченно рассказывал о больших перспективах, которые теперь им не светят:

— Разумеется, проект Ярослава Сергеевича, он вообще мощный новатор, инженерные разработки и технологии наши. Так вот проект должен запуститься с нуля, а это полное строительство предприятия. Но ваш муж выкупил убитый в прошлом обувной заводик — уже легче! Так как главное — место, оно почти в центре города, и наличие пусть небольших, но крепких зданий. Завод следует привести в должное состояние, закупить оборудование, кстати! Некоторые виды оборудования подготовили выпускники института, оно уже протестировано, да только единичными экземплярами не обойтись, понимаете?

Это она, конечно, понимает, не совсем же дура, поэтому многозначительно кивнула, перестала смотреть в циферки, уставившись на деда, который вещал не совсем приятные факты:

— Значит, нужно запустить в производство и станки, все это учитывалось при покупке заводика, мы собираемся… э… собирались все выпускать сами.

— А не слишком ли много возни ради какой-то упаковки?

— Что вы! (А ужаса на рожице — не передать.) Упаковка востребована на рынке. А ваш муж и его команда разработали новые виды упаковки, хотя материалы те же — пластик, пластмасса, бумага, алюминий… Тетрапаки нового поколения, бумажная тара сверхпрочная…

И сник, увидев незаинтересованность хозяйки, но через короткую паузу сделал еще попытку убедить ее в необходимости проекта:

— Нет, не только на упаковку делалась ставка! Видите ли, оборудование уникальное, оно легкое и многофункциональное, несомненно, такое оборудование будет иметь спрос. Ну и немаловажно набрать штат высококвалифицированных специалистов, операторов, рабочих, им придется платить зарплату до выпуска, а потом и сбыта продукции. В совокупности сумма для запуска получается очень и очень… Поверьте, это перспективное направление и колоссальная работа, жаль, что мы потеряли инвесторов, потеряли огромную прибыль в скором будущем.

— Ничего страшного, — беспечно улыбнулась Моника, — раз светит офигенная перспектива, других найдем.

— Понимаете, фирм с безупречной репутацией не так уж много. А сотрудничество с серьезной фирмой, которая наработала себе имя в течение многих лет, резко поднимает престиж скромной компании вроде нашей. К тому же это защита и от промышленного шпионажа, некоторые фирмы не гнушаются воровать идеи, понимаете?

Ни черта она не понимала, кроме того, что, кажется, загубила выгодное дело. Только сейчас дошло: посмотрели на нее три мужика, послушали и решили, что девчонке доверять свои деньги не стоит. Ко всем прочим открытиям вспомнила, что лопотала она чепуху, но так хотелось им понравиться, выглядеть умной, результат — партнеры сбежали. Ой как стыдно! Кто же поможет ей?

После недельных мучений в качестве главы компании Мона решилась позвонить мужу, он за прошедшие дни ни звука не проронил. А самое удручающее — машину на парковке Ярослав попросту оставил, пешком ушел (или на такси уехал), тем самым дал понять, что бросил все, даже одежду не взял. Набравшись храбрости, она позвонила ему вечером, Ярослав ответил:

— Слушаю, Моника.

Тон холодный, будто она ему посторонняя, малознакомая девица, тон задел, и вместо извинений Моника начала с чуточку надменной ноты:

— Ну и сколько будешь дуться? Не надоело?

— Это все, что ты хочешь мне сказать?

— А что ты себе вообразил? Я буду рыдать и биться головой о стенку? В конце концов, ты работаешь в моей компании, почему не ходишь на работу?

— Я написал заявление об уходе, когда узнал, что ты завалила новое направление, над которым трудилась куча народу. Одна глупая баба за час угробила дело, над которым мы пахали три года, три! Еще при жизни твоего отца.

— Ой, не надо делать проблему на пустом месте, выйдешь на работу и вернешь своих инвесторов.

— Мона, есть предел безобразию. После получения наследства ты с тормозов слетела, перестала собой управлять, не отдаешь отчета своим словам и действиям. Почему решила, что тебе все можно? Хамить, оскорблять, унижать тех, кто якобы ниже тебя?

— Хватит меня учить, — рассмеялась она, тем самым переводя его жесткие слова в несерьезность. Ярослав необходим ей сейчас, тут уж не до гордости, счет предъявит потом. — Приезжай домой, нюансы обсудим за ужином, потом в спальне.

Вполне приемлемый ультиматум, удобный для обоих, можно сказать, компромиссный! Но Ярослав не оценил ее первого шага, ведь раньше именно он шел на примирение:

— Я тебе не мальчик по вызову, — грубо осадил ее муж. — Привыкай обходиться без меня в спальне и в компании.

— Ты вообще слышишь себя? Между прочим, тебя папа оставил управлять моей компанией…

— Мона! — перебил Ярослав. — Услышь себя! Я не собственность твоего отца, он не мог распоряжаться мной и оставить меня в наследство тебе, а всего лишь высказал пожелание. Но теперь я не желаю. Управлять придется тебе самой, потому что я не вернусь ни в компанию, ни к тебе. Учись, книжки читай, а не по клубам бегай, советуйся с умными людьми и думай, прежде чем говорить.

— Ты понимаешь, что говоришь?..

— Если не справишься, если понадобится помощь, обращайся к другу твоего отца Эльдару Ильичу, твой отец с ним советовался, живет он в Питере. Номер телефона я оставил в спальне вчера, когда приходил забрать одежду, на которую все же заработал, управляя твоей компанией. Ключи от квартиры там же, машину дарю, хотя и на нее заработал, но пусть у тебя будет две. Ничего с тобой делить не собираюсь, оставляю из принципа. Прощай, Мона.

Гудки! Он даже не захотел выслушать ее! Моника побежала в спальню… да, только сейчас заметила на комоде лист бумаги, сложенный вчетверо, на котором лежали ключи от квартиры и машины. Ей реально поплохело, с листом и координатами какого-то Эльдара Ильича она опустилась на край кровати.

— Ты еще пожалеешь, — уговаривала Моника… себя.

Да, да, успокаивала она себя, ибо в глубине души, на самом дне, подавал сигнал притаившийся там страх. Будто кто-то нашептывал: мол, самонадеянная глупышка, ты теряешь мужа, сама не справишься с наследием отца, беги, пока не поздно, к Ярику, пади на колени, рыдай, умоляй вернуться. Но избалованная, привыкшая к потаканиям отца и мужа Мона не могла уступить, она давила ехидные подсказки и в воображении рисовала картины торжества над Ярославом, возомнившим себя незаменимым и единственным.

Постучавшись и не получив ответа,

Зоя Артемовна приоткрыла дверь и заглянула в комнату сына, он лежал на кровати, держа в руках листы, увлеченно читал, потому не услышал, как щелкнула дверная ручка.

— Павлик, извини, но ты не отвечал на стук. Ужинать будешь?

— Конечно! — подскочил сын, сладко потянулся и улыбнулся маме. — Я голоден, как стадо слонов.

— Обычно волка упоминают, а ты слонов… Ладно, идем?

На кухне был накрыт стол, мать и сын сели напротив друг друга, Зоя Артемовна подняла крышку керамической кастрюли, и знакомый запах распространился в воздухе. Павел потянул носом, застонал от предвкушения:

— Как я люблю твой плов, мамуля… Мне горку.

— Знаю. Держи свою горку.

Получив тарелку с горой, он принялся уплетать торопливо, будто не ел дня три, а она, не торопясь и поглядывая на сына, выкладывала ложкой плов на свою тарелку, только есть не стала. Зоя Артемовна переплела пальцы рук, подперла ими подбородок и любовалась единственным сыном с грустью в глазах. Когда они вернулись в этот город, ей было пятьдесят два, сейчас… о, уже скоро пятьдесят пять стукнет, говорят, это возраст начинающегося заката. Впрочем, о собственном закате она вообще не думала, выглядела на все пятьдесят четыре и не стремилась вернуть молодость. В салон ходила, только чтобы сделать стрижку под универсальным названием «лишь бы не мешали», с удовольствием работала в Доме детского творчества. Но этого мало, у нее потребность быть нужной, полезной. А что впереди? Протяжно вздохнув, чего сын не заметил, Зоя Артемовна взяла вилку и начала издалека:

— Что-то, мальчик, последнее время ты все дома да дома… Признавайся, поссорился с Тамарой?

Павел мгновенно понял, куда клонит мать, в конце концов, он следователь, умеет читать мысли иногда, а уж у родной мамы и подавно. В данном случае нужно применить обезоруживающий прием — взять шутливый тон:

— Нет, что ты, мама. Просто новое дело, оно необычное…

— Это пятое расследование?

— Угу, — обрадовался он перемене темы. — Только пока не нащупали точку опоры, не от чего оттолкнуться.

— Хм, у тебя все дела необычные или странные, но раньше это не мешало пропадать у Тамары.

— Ты меня выгоняешь?

— Ну, можно и так понять.

Ему удалось рассердить Зою Артемовну, какое-то время она просто ела, однако все равно не выдержала, вернувшись к волнующей теме:

— Между прочим, сегодня я видела Тамару…

— Я это понял, — улыбнулся Павел.

— Она похорошела, немного поправилась…

— Потому что бегать перестала.

— Почему? — заинтересовалась Зоя Артемовна.

— Говорит, целый день на работе скачет, хотя мне не понятны ее скачки, она ведь просто репетитор.

— Боже, какие у тебя невежественные представления о профессии Тамары. Репетитор, дорогой, двигается не меньше балерин, помимо всего прочего, он еще и эмоционально подключается. Так ты теперь один бегаешь, а Тамара дома сидит?

— Бегаю я один, а Тамара просто ходит.

Зоя Артемовна не следователь, но мысли великовозрастного мальчика читала не хуже экстрасенса, а еще она хорошо его чувствовала: Павлик испугался крепких отношений и сбежал. Вот так ситуация… и это ее сын!

— А тебе, Павлик, не кажется, что ты поступаешь с Тамарой… м… нехорошо, потребительски? Захотел — пришел, когда понадобилось удовлетворить похоть, не захотел — плевать, как там Тамара, что думает, как живет.

— Она жаловалась?

— Нет, конечно. (Мама сказала правду, собственно, на вранье Павел не ловил ее ни разу.) И выглядела счастливой. Но разве это что-то меняет?

М-да, сложный вопрос она затронула, от которого Павел отмахивался с тупым упорством. Но что поделать, он ни в чем не уверен, хотел бы все изменить, да что-то останавливает, вдруг начинается нечто типа токсикоза, ну, как у беременных бывает. Стыдно, но мама поймет, что ему нужно время, правда, в глаза ей смотреть не мог, исключительно тарелке поведал:

— Понимаешь, мама… Тамара мне очень нравится, правда. Она умная, талантливая, симпатичная…

— Красивая! В отличие от тебя, уж извини.

— Но, мам, этого мало, чтобы связать наши жизни.

— Фи, заговорил как в дешевой мелодраме.

Ого, у мамы тон стал грубоватым, чего не наблюдалось за ней никогда, она не спускала с него немигающих глаз, откусила от яблока большой кусок и жевала, глядя на сына, как бык перед корридой. Меньше всего он хотел бы причинить матери неприятности, отсюда и привел главную причину:

— Ты же помнишь, один раз я ошибся, и крепко…

Зоя Артемовна всегда терпеливо его выслушивала, но не сейчас, она перебила сына, напомнив другой момент:

— Тот раз, милый, я предупреждала тебя, что ты делаешь ошибку, нет, не так! Я просила, очень просила не делать ошибки. Это же надо было найти такое глупое, мелочное, скандальное, невоспитанное, но с замашками дочери миллиардера существо! А у некоторых не хватило мозгов вовремя понять это!

— Да, мама, да, я дурак, — закивал сын, явно раскаиваясь, а может, вид делал, он еще тот жук, как выяснилось. — Зато приобрел опыт и теперь осторожен.

— Тогда послушай, сынок, на этот раз, если ты опытный. Тебе повезло, что Тамара обратила на тебя внимание, но ты этого не ценишь!

— Очень ценю, поверь, но не все так просто. — Павел подскочил, вытирая рот салфеткой. — Она слишком богатая, я по сравнению с ней… м… почти бомж. И вообще, нас обоих все устраивает. Спасибо, мамуля, было очень вкусно.

— А чай? Есть кисель, — сквозь зубы предложила она.

— Позже, ма.

Чмокнул мать в щеку и ушел довольный собой, это называется — слинял, чтобы не продолжать диалог на скользкую тему. И разговаривал с матерью как с больной, которую нельзя волновать. Где, в каком из периодов воспитания она дала маху и пустила все на самотек?

— Ты прав, Паша, ты дурак.

В то же время Павел бухнулся на кровать, взял последний лист акта Корикова, да передумал читать, позвонил Феликсу:

— Ну как, дочитал?

— Настя, ты скоро дочитаешь? — сонно промямлил он.

— А при чем здесь Настя? — спросил Павел.

Вместо Феликса ответила Настя, перемежая слова смешками:

— Павел Игоревич, он заставил меня читать вслух этот акт, сам лежит с закрытыми глазами. Павел Игоревич, скажите ему, чтобы не храпел, когда я читаю.

— Я не храплю, — буркнул Феликс.

— А мне хотелось узнать, что нового ты вычитал, — сказал Павел.

— Паша, отстань.

— Понял. Настюша, я освобождаю тебя от каторги.

— Спасибо, Павел Игоревич, — рассмеялась Настя.

Конечно, Павел тоже рассмеялся, а потом собрался позвонить Тамаре… да передумал, не нашлось предлога. Впрочем, завтра увидятся на пробежке. Но он сделал еще один звонок, автору криминального «бестселлера»:

— Добрый вечер, Антон.

— Добрый, Павел Игоревич. Возникли вопросы? Я готов ответить.

— Знаю. Но слушай, тут такая штука… В доме убитой двери были заперты, об этом нам рассказала семейная пара, которая работает там, они пришли и, ничего не подозревая, открыли ворота, затем двери дома. То есть убийца вошел беспрепятственно, убил хозяйку и спокойно вышел. Кстати, двери закрываются автоматически. В доме находились только Майя и мать ее мужа.

— Старушка, да? Живой труп, да? Помню.

— Так вот отпечатки этой старушки найдены на втором этаже. Скажи, а ты мог бы определить, она действительно больна и не встает или все же… не совсем так?

— То есть? Вы ее в чем-то подозреваете?

— Ну, как тебе сказать… У Феликса возникло подозрение, точнее, теория вероятности, что старушка могла открыть двери преступнику.

— А я уж подумал, вы ее в убийстве подозреваете.

Павлу осталось только рассмеяться, ибо тон Антоши был до смешного серьезным, он пока все воспринимает со знаком плюс, то есть эмоционально. Нельзя сказать, что до этого парень жил в тепличных условиях, война далека от тепла, впрочем, там, где он был, чересчур тепло, градусов до пятидесяти.

— Я обещаю подумать над этой версией, — сказал Павел в трубку. — А пока ты попробуй определить, она способна вставать?

— Старческие заболевания не мой профиль…

— Но у тебя знания, кругозор, — возразил Павел. — Тебя даже профессор Покровский оценил как бесценную личность с огромным багажом знаний, а он не раздает похвалы просто так.

— Но если надо…

— Надо, Антоша, надо. Узкого специалиста потом вызовем, если оправдается теория вероятности.

— А почему сразу узкого не вызвать?

— Мы обращались, показывали диагноз, анализы, которые нам дала сиделка, все узкие врачи отмахиваются, мол, все правильно, то есть лечение назначено правильное. Но отпечатки-то есть. На втором этаже. И свежие. Короче, Антон, завтра мы заедем за тобой с утра, примерно около десяти.

Он закинул руку за голову и положил смартфон на рабочий стол, листы соскользнули с кровати, Павел их поднял и стукнул себя по лбу:

— Ай, черт, забыл сказать Антону, что он изверг и графоман.

Утро выдалось пасмурным, грозя стихией, но…

…Павлу погодные условия никогда не мешали. В половине седьмого он уже бежал по аллеям и дорожкам парка, обдумывая начинающийся день, который следовало провести с максимальной пользой. Время пролетело незаметно, он подбегал к выходу, как вдруг навстречу выбежала Грета, следом шла хозяйка, неожиданностью встреча не оказалась, Тамара приходила к семи или чуть позже.

— Грета… хорошая собака… — Павел гладил собаку, присев на корточки, а та норовила лизнуть его в лицо, он успешно отворачивался от приступов любви.

— Что я вижу, — улыбаясь, подошла к ним Тамара в спортивном костюме. — Ты уже закончил пробежку?

— Да, — поднялся он. — Извини, что не дождался, сегодня работы полно, надо ехать в Орехово. У нас полный застой, а скоро отчет на совещании, но нечем порадовать начальство.

— Жаль, — сказала Тамара, вовсе не расстроившись. — А мне очень хотелось с тобой поговорить.

Женщины сговорились? Вчера мама решила поговорить, сегодня Тамара и, наверное, на ту же тему, ой как тяжко…

— Сейчас не могу, — сказал Павел. — Успеем поговорить, верно?

— Конечно, — согласилась она. — Беги, а мы будем гулять.

Он побежал к выходу из парка, но вдруг развернулся лицом к Тамаре и, продолжая бег на месте, предупредил:

— Только не заходи в чащи, в городе не очень хорошая криминальная обстановка, уж поверь мне.

— Верю.

— Между прочим, будет ливень. И скоро.

— У меня зонт в сумке и плащ. Беги.

Бежал Павел легко, словно помогали крылья, так ведь есть чему радоваться: мама не по делу пристала, у Тамары к нему, как он понял, нет претензий. Если б они были, это чувствовалось бы во взглядах, в недомолвках, в настроении во время общения, да мало ли сигналов подает бессознательное. Все в порядке, Тамара нисколько не обижена, они же взрослые люди, а не сопливые подростки.

Через пару часов он, Феликс и Кориков подъезжали к Орехову, обсуждая убийство Майи Черных — о ней до сих пор толком ничего не известно. Кто она, откуда родом, чем занималась, каким образом женила на себе дяденьку старше на тридцать лет и почему он умер так рано? Наверняка есть люди, знающие более подробно вехи жизни убитой, чем любимые родственники, которые не записали номера телефона мачехи. Только где их искать?

В процессе беседы с супружеской парой, которую группа Терехова встретила в загородном доме сразу после убийства Майи, Павел понял: в данном королевстве кризис. Нет, конкретных выводов он не торопился делать, но на прицел семейство взял серьезно и готовился к знакомству. За прошедшее время он издали познакомился с братьями и сестрами, выяснил имена друзей, разумеется, не всех, это в ходе следствия станет известно, если понадобится.

Пока Павел знает некоторые подробности от тех, кто оказывает им разного рода услуги, готовит, убирает. Немного получил инфы, хотя эти люди обычно в курсе отношений хозяев, но сколько есть. Правда, одно семейство оказалось вне доступа — Льва Черных, у них нет домработницы, жена сама справляется, а на генеральную уборку приглашает клининговую фирму.

В общем, надо набирать материал, собирать сплетни, проанализировать и тогда брать на абордаж семейство. А пока пора навестить бабулю, всего лишь к ней внимательно присмотреться, ведь отпечатки на местах, где старушка никак не могла побывать, вещь серьезная, отсюда требуется понять, что она такое.

— Сделаю все, Павел Игоревич, — пообещал Антон. — Все от меня зависящее, две ночи не спал, изучал деменцию и старческие маразмы.

— Постарайся, Антоша Степанович, — сказал Феликс. — Нас устроит любой результат, поверь. Нам лишь бы понять, как отпечатки попали на дверь, перила, на стену. Я лично, пока не получу убедительных доказательств, объясняющих отпечатки старушенции, не успокоюсь. Тут или какая-то манипуляция, или обман профессионального уровня.

Сегодня он вел автомобиль Терехова, чтобы не терять навыки, а свою машину оставил жене, ведь у них недавно родился ребенок, Насте без машины никак нельзя. Успешно проехав Орехово, вскоре остановились у ворот. Встретила их сиделка, с ней Павел договорился заранее, только не сказал о цели приезда. Подойдя к дому, он поинтересовался:

— Как вам здесь в пустом доме?

— Некомфортно, — призналась женщина лет сорока пяти с уставшим лицом и смирением монахини по имени Неля. — Больной человек всегда психологическая и физическая нагрузка, а старый и больной человек — сплошное наказание.

— А ночью не страшно?

— Я не остаюсь ночью, это было мое условие, когда меня нанимали, я ведь не жить здесь намеревалась. После смерти Майи дети наняли охранников, они меняются, по очереди дежурят.

— А как же насчет ухода за старушкой?

— Ночью она беспроблемная, спит себе тихо и крепко. Но охранники время от времени подходят к двери, слушают, иногда заглядывают. Делают это не за плату, а чисто по-человечески.

Все вошли в гостиную, Павел предложил поговорить здесь, где удобные диваны с креслами, приятный интерьер, тем более дом пуст. Неля охотно согласилась, предложила присесть кому где нравится, она же единственная здесь на правах хозяйки.

— А вы принесите нам историю болезни и рецепты, — попросил он. Сиделка ушла, мужчины тем временем заняли места.

— Вот, — через пару минут протянула ему медсестра склеенную «книжечку» и в отдельном пакете кучу рецептов.

Павел и глазом не задержался на медицинских документах, сразу передал их Антону, тот сел в кресло, отвернулся от всех и погрузился в чтение.

— А скажите, Неля, ваша подопечная встает?

— Нет. Она лежачая, я же говорила вам.

— А как к ней относилась Майя?

— Как к пустому месту, — последовал ответ. — За все время после смерти мужа ни разу не зашла в комнату Клавдии Акимовны, это больше семи месяцев.

— Ого, — произнес Феликс. — А вы все это время ухаживали за старушкой?

— Да, — сказала Неля. — Я готовила ей и себе, кормила, ну и все процедуры проделывала.

— И все же Майя тратилась на нее, — заметил Феликс. — Насколько я знаю, сиделка стоит дорого, плюс питание для вас и для бабули, наверняка лекарства… Если она плохо относилась к старушке, почему все это делала?

— Это было одно из условий в завещании, — сказала Неля. — Оно вообще какое-то странное, я не помню всех пунктов, их там много, а вот реакцию детей помню.

— И какова была реакция? — спросил Павел с улыбкой.

— Вы же улыбаетесь, значит, догадываетесь. — В ответ и она улыбнулась, но грустно. — У них был шок. Даже такой пофигист, как Гарри, не остался равнодушным, хотя ему и Монике досталась львиная часть, дележ явно был не в пользу старших детей, оба обделены. У меня объяснения этому нет. Короче, они разругались с Майей и между собой… кроме Ярослава и Гарри, впрочем… Гарри издевался над всеми и даже схлопотал от старшей сестры Галины подзатыльник, но и после этого он хихикал.

— А что в завещании-то было? — осведомился Феликс.

— Я не присутствовала, — сказала Неля. — А когда стали ругаться, все двери закрыла, чтобы не слышать, мне не нужны чужие тайны с разборками.

— Все же тайны имеются? — подловил ее Павел.

— Мне кажется, что-то темное в их семействе есть, но что… Извините, ничем не могу помочь, я избегаю тесного общения с хозяевами и их родственниками. Да, чуть не забыла! Краем уха я слышала, что Гарри, самый младший сын Николая Леонидовича, считает, будто Майя… м… помогла уйти отцу на тот свет, ведь он умер внезапно.

— А вскрытие было? — повернулся к ним Антон.

Спросил не из праздного любопытства, он пришел к Покровскому на работу после смерти хозяина этого замечательного «бунгало». Если смерть подозрительная, вскрытие делает судмедэксперт, а не патологоанатом, чтобы выяснить, криминальная смерть или естественная, следовательно, должен сохраниться акт. Неля отрицательно покачала головой, а чтобы ее правильно поняли, дополнила:

— Никаких признаков насильственной смерти.

— Ну, я готов, — поднялся Кориков. — Идемте к бабушке.

В комнату вошли все, предварительно поинтересовавшись — не испугается ли старушка такой толпы? Вряд ли, ответила сиделка, но Павел и Феликс на всякий случай остановились на пороге, теперь дело за Антоном, который склонился над Клавдией Акимовной, приветливо сказав:

— Ну, бабулечка-красотулечка, добрый день.

Она не отреагировала, лишь безразлично хлопала глазами, одновременно Антон рассматривал ее лицо, усевшись на край кровати. Что уж он там увидел, никому не понять, но вдруг помахал перед носом старушки ладонью — реакции ноль, только веками в том же ритме хлоп-хлоп. Он развернулся всем корпусом к Неле и поинтересовался:

— А как вам удается ее кормить, если она недвижима?

— Просто подношу ложку, вставляю между губ, Клавдия Акимовна открывает рот, потом жует и немного с напряжением проглатывает еду.

— Угу, — задумался Антон.

Чрез полминуты он повернулся к старушке, отбросил одеяло с ног, легонько дотронулся до ступни, Клавдия Акимовна дернула ногой.

— Нормальная реакция, — сообщил Антон Павлу и Феликсу.

И показал им свою щепоть, а в ней игла. Вот, оказывается, почему старушка дернула ногой, но Антон не удовлетворился и уколол ее в кисть руки, Клавдия Акимовна отдернула руку, он снова повернулся к сиделке с немым вопросом.

— Она чувствует боль, парализации нет, — закивала та. — Я ни на что не претендую, но думаю, ее реакции на уровне инстинктов.

— Что ж, — развел руками Антон и наклонился к старушке. — Ну, бабулечка-красотулечка, извините за беспокойство. Спасибо, Неля, до свидания.

Не сразу ребята тронулись в обратный путь, забравшись в салон автомобиля, старшие товарищи уставились на Антона, мол, что скажешь?

— Но я не специалист по старикам, я с трупами общаюсь…

— Без вступления, — перебил Феликс, одарив его строгим взглядом. — И не скромничай, мы знаем, что ты у нас вундеркинд, мы все знаем.

— Да это я только теорию за первый и второй курс сдал, а практику прошел за год. Но потом как все нормальные учился год в год.

Феликс и Павел рассмеялись в голос, так как оправдания были сказаны на полном серьезе, кажется, в их компании еще один юморист объявился. В то же время Антон потер пухлые ладони, собираясь с мыслями, и выпалил, видимо, от стеснения, что влез в чужую сферу, говорил быстро, четко и на одном дыхании:

— Паралича не наблюдается, анализы… в ее возрасте вряд ли они бывают лучше. Поговорю с профессором, покажу выписки, я сфоткал все.

— То есть… — встрепенулся Феликс. — Бабулька в порядке?

— Диагноз у старушенции — деменция, по учебникам — это стойкое нарушение высшей нервной деятельности. Деменция, это когда человек утрачивает важные навыки: знания, памяти, способности к коммуникациям и приобретению новых знаний, ведь мы волей-неволей учимся всю сознательную жизнь. Как раз сознание ускользает из больного, проще — это слабоумие. В большинстве случаев необратимо… а на мой дилетантский взгляд лечение деменции — дело дохлое.

— Неизлечимо, да? — Феликс любит ясность.

— Да. Но я обрисовал общие положения. У пожилых людей, страдающих старческой деменцией, часто выявляют несколько заболеваний сразу, букет получается — мама не горюй. Это могут быть и заболевания внутренних органов, и сбои эндокринной системы, спровоцировавшие деменцию…

— Ты же сказал, анализы в норме, — подловил его Феликс.

Антоша человек позитивный, повернувшись к нему, пальчиком погрозил и сказал с улыбкой:

— Не шей мне того, что я не говорил. Есть еще куча аутоиммунных заболеваний, некоторые выявить нелегко даже специалистам узкого профиля, часто даются ошибочные диагнозы. Я уж молчу про главную тайну в нашем организме — мозг, он может преподносить массу сюрпризов, но мы перед ними бессильны. Возможно, у бабули весь комплекс.

— Значит, мы не разберемся в сдвиге по фазе? — нахмурился Феликс. — Антоша Степанович, мы должны точно знать, старушка способна убить?

— Убить? — переспросил Кориков и отрицательно покачал головой. — Ты же видел ее: тощая, старая — больше восьмидесяти как-никак, с головой не дружит, а убийство, скорей всего, продумано. И невестка: здоровая, молодая, сильная, она старушенцию одной левой… Думаешь, Майя дала бы себя убить старой бабке? Даже если б наша бабуля бегала как лань с невесткой не справилась бы. Если убийца женщина, то она должна быть равной Майе по возможностям, разумеется физическим. И последнее: на теле Клавдии Акимовны нет следов укуса.

— Про укусы надо было сказать в самом вначале, — заворчал Феликс. — А если бабка убивала в купальнике? А если убитая отгрызла у нее бок? Ты же пижаму с нее не снимал? Иди сними и посмотри.

М-да, фантазия у него богатая, впрочем, у Павла с Антоном тоже, так как они после его реплик оба прыснули, вообразив старушку в купальнике, причем в раздельном, с ножом в руке и оскалом беззубого рта. Но Феликс-то серьезно говорил, а потому обиделся, отвернувшись, стал смотреть в окно, подперев кулаком скулу. Тем временем Терехов, еще смеясь, завел мотор (настала его очередь управлять собственным автомобилем), выезжая с места стоянки, он посочувствовал другу:

— Мне бы тоже хотелось как прошлый раз — за рекордно короткой срок раскрыть преступление, но, кажется, на этот раз нам не светит бросок к славе.

Однако Феликс о другом думал, что и высказал:

— Хорошо, бабка лежачая. Ну и как ее отпечатки попали на…

— Я помню, где обнаружены отпечатки, — встрял в его тираду Антон. — Обещаю подумать. У меня тоже много сомнений, поищу аналогичные случаи в истории человечества и проконсультируюсь, разумеется.

Павел выехал за Орехово, когда раздался звонок, он нажал на панели кнопку, раздался голос Вениамина:

— Значит, так, Павел Игоревич, трубу убитой поручили разблокировать Алинке, она справилась с поставленной задачей. Спрашивает, почту надо взламывать?

— А как же! — воскликнул Феликс вместо Терехова. — Все подряд пусть ломает, ей за это зарплату платят!

— Веня, когда телефон принесете? — спросил Павел.

— Раз нужно взломать все ее аккаунты, Алине понадобится время.

— Тогда пусть она мне предоставит все контакты. Но сегодня вечером привезите обязательно телефон, я хочу посмотреть, кто и когда звонил убитой. И еще, пусть Алина выудит всю информацию Майи, есть ли аудиозаписи, письма…

— Будет сделано.

Находясь в полном упадке и еще не веря…

…в катастрофу на всех фронтах, не имея тыла, чувствуя пугающее бессилие, когда от нее ничего не зависит, Моника поехала к старшему брату Леве. Женщине, тем более сестре, проще пожаловаться, поделиться трудностями, да и на плече поплакаться, ища жалости, но Галочка… не тот случай, она же кусок ходячей злобы, способна только уличать, обвинять, упрекать. А Лева добродушный, мягкий, только влиянию подвержен, если б Галка не давила на него, не науськивала, не заводила, он бы золотым мужиком был.

Дверь открыла Диана, подняла красивые бровки, впрочем, к неудовольствию Моники. М-да, когда смотришь на нее, комплекс неполноценности развивается. Удивилась жена брата закономерно: гостья обычно не забегала на чашку чая, а тут вдруг…

— Ты одна? — спросила Диана.

— Да, а что? Может, пустишь, в конце концов?

Не очень гостеприимная хозяйка не успела и шага назад сделать, Моника протаранила вход, задев Диану и не извинившись. Семья мужа не считалась с ней, она ведь плохая партия, из нищебродов: ни денег, ни связей, вообще никакой пользы от этого брака. Все семейство буквально на дыбы встало, когда Лева объявил о женитьбе, Галка вообще рубила правду-матку:

— Лева, зачем тебе красивая жена?

— А зачем мне некрасивая? — робко парировал он.

— На себя посмотри в зеркало, ты и она!

— Но ты же не смотришь на себя в зеркало…

— Но я и замуж не выхожу! Готовься заранее к рогам.

— Я люблю Диану и женюсь на ней, — тихо выговорил Лева.

Натиск он выдержал, но самое гадкое — никто из родни не пришел поздравить молодоженов ни на бракосочетание, ни в ресторан, кроме Ярослава и Гарри. Гостей и так-то было немного приглашено, всего двадцать человек, Диана отказалась устраивать грандиозный праздник, только самые близкие и друзья, но каково видеть пустые столики! Она украдкой вытирала слезы, неловко было перед друзьями и родственниками. Ярослав заметил и нашел выход: пригласил музыкантов, певцов с артистами занять свободные места за столиками. Те только обрадовались, им удалось и заработать, и шикарно поужинать, выпить дорогих напитков, но и они не остались в долгу: невесту развеселили, весь вечер развлекали гостей.

Диана вошла в гостиную и остановилась в дверном проеме, наблюдая, как Моника кинула сумочку в одно кресло, сама плюхнулась в другое, запрокинула голову и прикрыла веки с непривычно несчастным выражением на хорошеньком личике. По всему видно, у принцессы проблемы, с которыми ее высочество справляться не умеет и не хочет уметь.

— Моника, ты голодная? У меня тушеный кролик с картошкой.

— Не хочу… А кто приготовил кролика?

— Я, конечно, кто ж еще.

Мона открыла глаза и, повернув растрепанную голову к золовке, подняла брови, словно увидела нечто забавное.

— Ты? — вымолвила она. — Ну, неси, попробую.

Неси! В этом вся Моника, как и ее сестра, как и мать была. За три года Диана привыкла к обращению, будто она прислуга, научилась заносчивость принимать за болезнь. Не скандалить же с ними, в самом-то деле.

— Идем на кухню, там удобней, — предложила и пошла первой. — А то сегодня я весь день убирала.

— Почему Лева не наймет домработницу?

— Не хочу в свой дом пускать чужих, знаешь, зависть и все такое… Отрицательные силы имеют разрушительную энергию. Садись.

И случилось чудо! Мона сказала, садясь на резной стул:

— Спасибо.

С этой секунды стена между ними если не рухнула, то опустилась так, что обе немного иначе рассмотрели друг друга, склонившись в позитивную сторону. Разговорились, но не касаясь личных тем: косметика, одежда, быт — без него никуда, кухня, которой уделила время гостья. Здесь очень комфортно, матовый цвет (не белый и не бежевый) успокаивал. Тушенный с картошкой кролик понравился придирчивой принцессе, Диана предложила рецепт, но Мона отмахнулась:

— Куда мне сейчас, я одна, себе готовить — ай, как-нибудь, да и дел в компании… Нет, на ближайшее время мне будет не до плиты.

— А Ярослав где? В командировке?

Собравшись с духом, Мона сказала правду:

— Он… он ушел. Совсем.

— Не поняла. То есть как — ушел?

— Ну, как уходят? Собирают вещи и… гудбай.

— Не может быть… Шутишь? И ты его отпустила?!

— Разумеется. — Мона произнесла это слово и ощутила себя взрослой женщиной, умудренной и опытной. — Пусть поживет без моих денег.

На мгновение Диана замялась, не зная, говорить принцессе, что думает, или пусть сама разбирается в отношениях с мужем.

— Вообще-то доходы Ярослава гораздо больше, чем его зарплата, какой бы большой она ни была. Твой муж тянул твою компанию много лет, когда ты вступила в наследство, он и тогда остался во главе.

— Не поняла… Ты, кажется, вздумала защищать его?

Невоспитанная гостья вздернула нос, вернувшись в прежнюю оболочку спесивой принцессы. Моника и ногу на ногу закинула, и спинку выпрямила, ну, прямо на троне сидит. Как же достала Диану родня мужа, они обязательно подчеркивали свое превосходство, а сами-то из низов. Отец выбился в люди — преподаватель в институте — это все же уважаемый статус, потом разбогател, а детки почему-то решили, что это их заслуга, да вот беда: из них так и лезет плебейство. Однако пора свое место обозначать, они должны свыкнуться с мыслью, что Диана никуда не денется. Но грань она не перешла, спокойно возразила:

— Не вздумала, а защищаю. Потерять такого мужа… нет, не верю, ты не настолько глупа.

— Не лезь не в свои проблемы, — надулась Мона.

— Но твои проблемы станут проблемами Левы, он всегда болезненно переживает, когда в его семье что-то не ладится.

— Только не надо разыгрывать любовь к моему брату, никогда не поверю.

— Где уж тебе верить… Сама-то себе хоть веришь?

Вот попала в точку! На вид глупая, во всяком случае, в семье невестку считали красивой пустышкой, а она поняла самую суть Моники, которая действительно сомневалась во всем, в себе — так обязательно. Даже отражение в зеркале подвергала сомнениям — она или не она там, если она, то в ней все не так.

— Я твоего мнения не спрашивала, — огрызнулась Мона.

— Ты чего такая злая? — спросила Диана по-матерински мягко. — Хорошенькая, все есть, чего душа желает, а злая, как старая мегера, завидующая всем молодым и красивым. Тебе только враг пожелает расстаться с Ярославом, он хороший и терпеливый. Уж я-то видела разных людей, могу отличить, кто из них кто, да и ко мне много набивалось в женихи, но я выбрала…

— Деньги, — куснула ее Моника.

— Не так уж много денег у Левы, чтобы меня ими попрекать. Я вышла за человека, который любит меня, а не себя или свою работу. Я не хочу прыгать по мужикам, это нестабильность, неустроенность, очень богатые мужчины неверные, а с Левой у меня постоянство и уверенность. Такой же и Ярослав, не упускай его.

Легко сказать — не упускай, он ушел и не хочет с ней разговаривать, не берет трубку. Возвращаясь домой, Моника вспоминала эпизоды, когда унижала и даже оскорбляла мужа, сейчас она не понимала, зачем это делала, как будто некий бес внутри руководил ею. Ой, как все плохо…

Дома она достала телефон, полистала контакты, чтобы пригласить к себе… но кого? По большому счету, некого. Сейчас бы с подружкой поболтать, получить поддержку, но подружек не было у Моники, ни одна не прикипела к душе. В сердцах она откинула айфон и всхлипывала от бессилия, жалости к себе, как вдруг неожиданно раздался звонок.

— Привет, сеструха! — рявкнул младший братец.

— Гарри… — произнесла она умирающей интонацией.

— Ты что, ревешь?.. — И ни капли сочувствия у родного злодея! — Ммм, понял, опять поссорилась с Яром, я забыл, что у тебя это вечерний ритуал.

— Чего тебе? — рявкнула Моника.

— Дай денег, сеструха. Кушать хочется.

— У тебя свои есть.

— Ты забыла? Я не могу взять больше, чем мне выписывают, пока не восстановлюсь в институте. Обещаю, что не восстановлюсь. Будь сестрой, перечисли на карту младшему непутевому братцу сколько не жалко.

Моника с трудом удержалась, чтобы не вылить на брата все, что предназначено любимому мужу (реально любимому, ну не виновата она, что такая противная), но сейчас ей нужна живая душа, родная душа.

— Приезжай, дам денег, но ты останешься у меня.

— Понял, я буду полночи ушами. За ваши бабки любой каприз, еду.

Гарри языкатый, еще прямолинейный, как шпала, беспардонный жутко, его и покойный отец считал наказанием, потому что решал проблемы сына постоянно. То Гарри учебу забросил, то проехался на крыше автобуса, то лицо набил молодому преподу и попал под угрозу исключения. Когда Мона спрашивала его — зачем ты это делаешь? — он поднимал плечи, ржал и говорил одно слово:

— Справедливость люблю.

Вошел в квартиру, осторожно приставил к стене гитару (их у него штук пять), кинул рюкзак на пол, кепку на крючок и попал, кожаная курка сползла будто сама по себе и упала на рюкзак, Монике пришлось повесить ее в шкаф. А Гарри тем временем отправился на кухню, а когда она тоже туда вошла, он изучал содержимое холодильника.

— Не густо… О, пивко!.. — Гарри открыл бутылку, приложился к ней, потом вытер губы рукавом и упрек бросил: — Мать, ты когда жратву будешь готовить?

— Пельмени есть, хочешь?

— Из магазина? Сама ешь.

— Мне женщина их готовит. Настоящие. Будешь?

Достав колбасу, улыбающийся Гарри откусил кусок, который еле поместился во рту, и кивнул, мол, вари пельмени. Дикарь, повзрослеет и придет в норму — это оценка покойной мамы, в семье не без урода — оценка покойного папы. Никто в семье не любил Гаррика (если не считать бабушку и Мону), нет, нелюбовь не демонстрировалась, это было понятно по холодному отношению, впрочем, Монику тоже не баловали, а она одна жалела младшего брата. Однажды спросила у мамы, почему вы все такие строгие к Гаррику? Правда, имела в виду и себя тоже, мама ответила разумно:

— Младших родители сильно балуют, они вырастают эгоистичными, по этой причине становятся неприспособленными к жизни. Они не умеют ладить с людьми, в результате мир пополняется несчастными и злыми людьми, у которых ничего не получается. Ты же не хочешь своему брату такой судьбы? Старшие уже большие, мы не совсем довольны ими, но вряд ли удастся теперь изменить их. Мы с папой хотим, чтобы каждый день приносил младшим радость, а это большая работа.

Конечно, Моника не хотела плохого Гаррику, себе тоже не хотела. Но, как ни странно, прохладное воспитательное отношение не помогло, не получалось у нее выстроить гармонию в жизни, чтобы каждый день приносил радость, все как раз наоборот. Видимо, разум не всегда способен достучаться до сердца.

Гарри поедал пельмени, заглатывая и почти не жуя, как будто неделю не ел, иногда и такое случалось, именно тогда он прибегал к сестре. Моника считала его самым симпатичным из родственников, даже красивым, между прочим, для двадцати трех лет он неглупый, как большинство его возраста. Лицо у него немного вытянуто, челюсть тяжеловатая, но это нисколько его не портило, а черты тонкие, умные проницательные глаза темно-серого цвета, умеренно пухлые губы всегда улыбаются, да и фигурой удался — подтянутый, спортивный. Гарри ни на кого не похож, отец уверял, что он копия прабабки, долго рылся в фотографиях, нашел — и точно, очень похож.

— А где Яр? — вспомнил Гера. — Мы давно не виделись.

Моника вернулась из воспоминаний и опустила голову, произнеся интонацией жертвы:

— Он ушел.

— Ушел? — нисколько не удивился брат. — Э, сеструха, ты нос повесила? Брось. Сто раз уходил и возвращался, вернется и на этот раз.

— Не вернется, он навсегда ушел. И вещи забрал. Сказал, я угробила его проект, над которым работала толпа народу целых три года.

— Да? И как тебе это удалось? Угробить?

Неожиданно для себя Мона призналась. Собственно, откровение стало одновременно и самоанализом, о котором она понятия не имела, но пыталась разобраться в себе любимой, перемежая слова всхлипываниями:

— Я, кажется, с инвесторами вела себя как дура… Ярик ушел, потому что я сильно обидела его… Знаешь, иногда меня несет, не знаю — куда, понимаю, что надо остановиться, но не могу. Он всегда возвращался, но на этот раз все зашло далеко. Мне так хотелось доказать ему, что обойдусь без него, компания моя, мне казалось, я еще лучше буду руководить. Утром он не вернулся, и я поехала на работу, тут эта встреча с инвесторами… твоя сестра провалила ее. Но я ничего не знала о проекте Ярослава, он не говорил… Вообще-то, мне не нравились разговоры о работе… Не знаю, что теперь делать.

— Извиниться не пробовала?

— Я звонила ему, звала домой…

— А извинялась? (Она опустила глаза, что равносильно слову «нет».) И давно он ушел?

— Две недели назад.

— Тогда это серьезно. Сеструха, ты где-то сильно перегнула палку. А кто тебе вбил в голову, что ты можешь управлять компанией?

Сначала Мона пожала плечами, дескать, никто, но, поразмыслив, вспомнила, что все же не сама додумалась:

— Галка говорила, что своей компанией я должна управлять сама, что муж сегодня есть, а завтра… Так и полу-чи-и-лось…

Слезы хлынули градом, Гарри вынужден был передвинуть стул к ней, обнял бедную глупую сестренку и уговаривал:

— Дурочка ты, Мона, для управления у тебя мозгов нет, а у меня желания. Ничего, все наладится, если сама постараешься.

— А ты-и-и?

— Не-не. Говорят, у меня талант, а у тебя никаких талантов нет, так что крутись. Яр тебя любит, иначе давно сбежал бы, потому что вытерпеть твою натуру не каждому дано.

— Ты злюка… — Вдруг Моника отстранилась от брата, на минуту забыв о своем беспросветном горе. — Ой, ты хоть знаешь, что мачеху убили?

— Мачеху? Какую? Майку, что ли?

— Да, да. Майку убили.

— Ты случайно не киношек пересмотрела?

— Глупости! Второго мая, ночью. Зарезали. Причем несколько раз ударили ножом, я не видела, но об этом говорили. Следователь обещал всех вызвать на допрос, Галка уверяет, нас будут подозревать… но почему-то не вызывают. Ярослав считает, Майку убил кто-то из ее прошлого, а еще он пристал к нам с вопросом, откуда в нашей семье деньги.

— Ничего себе! Ну, Майка — фиг с ней, наверняка заработала эта сволочная ведьма, а вот у нас будут проблемы, убили не где-то, а в нашей семье. Странно, журналюги до сих пор не разнюхали жареное?

— Не-а. И слава богу, без них тошно.

— А знаешь, сеструха, не могу отделаться от мысли… что Майка отправила сначала нашу мать на тот свет, а потом и отца.

— Думаешь? — округлила глаза Моника.

— Утверждать не могу, глазами-то не видел, но… я стал замечать, когда жил в загородном доме, изменения, как только она там появилась. В воздухе вдруг распространилось беспокойство… Ага-ага, что-то в этом роде… тревожное предчувствие. Однажды проходил мимо комнаты родителей, а они ругались, мать шипела и что-то злое бросала отцу, тот огрызался, но тоже тихо…

— Ты подслушал? — шепотом спросила Мона, будто их сейчас тоже подслушивают.

— Не-а, неинтересно было.

— Жаль. Я бы подслушала.

— Позже и я пожалел. И еще был такой факт. Я просил отца дать денег на мотоцикл, не самый-самый, мать всегда была против моих хотелок, да и он не баловал. И вдруг привозят моего красавца коня, я о таком не мечтал! Лучше, чем то, что я просил! Дышать на него не смел, с месяц не отходил от мотика, любовался. На полировке появлялось пятно от пальца, я страдал, курткой вытирал, рубашкой, оставить надолго боялся… Короче, не о том я. Скажи, с чего бы это отец так расщедрился, м? Молчи, сам скажу. Он покупал меня, мою лояльность, если бросит мать, но она умерла… Как-то вовремя умерла и… странно. В неожиданных смертях всегда есть что-то странное. Ладно, постели мне в гостиной, буду в телик пялиться и пивко пить.

— Ты же телик не смотришь, — вставая со стула, заметила Мона.

— Под пивко и всякая дрянь полезет.

Моника пошла выполнять просьбу, а Гарри достал из холодильника вторую бутылочку пива, рассматривая наклейку, присел на стул, промямлив:

— Хрень какая-то происходит.

Часть четвертая

Идеальные обстоятельства

— Ай молодец, — водя пальцем по смартфону, хвалил девушку Павел. — Ай какая умница ты, девчонка. Ты для нас прямо находка.

Алина, сидя напротив, скромно потупилась, закусив губу, можно подумать, исключительно застенчивая девица, попавшая в наш грубый век из далекого прошлого, на самом деле она огонь. Миниатюрная (за что Феликс прозвал ее Дюймовочкой), как статуэтка мастера, ладненькая, красивенькая блондиночка с синими глазищами, она производила впечатление ангела небесного, но… Если б Вениамин не взял над ней шефство, этому ангелу светила прямая дорога в колонию за мошенничество. Нужда заставляла прибегать к обману, училась Алина в институте, пенсии бабушки не хватало, вот и промышляла, бросаясь под колеса автолюбителей — известный прием вымогателей. Сначала Вениамин стал помогать, привозил сумки с продуктами, потом девочку пристроили к Левченко — она программист, правда, еще не окончила институт, но дело свое знает крепко.

— А вот распечатка входящих звонков. — И Вениамин, развернув лист бумаги, положил его перед Павлом. — Я подумал, вы захотите знать подробно продолжительность звонков, периоды, поэтому взял распечатку. Исходящих мало.

— Ты молодец, вы оба молодцы, — расплылся в улыбке Терехов и сразу принялся читать отпечатанные строчки. Он махнул рукой Феликсу, тот подошел и склонился к смартфону. — Смотри… Некая Инга звонила ей второго мая несколько раз… утром и особенно вечером. Так, смотрим время… Несколько звонков сделаны как раз во время убийства. С интервалами в пять-десять минут.

— Уже хоть что-то, — выпрямившись, сказал Феликс. — Звони ей.

— Позже. Алина, а что с почтой?

— Почту было проще хакнуть, — сказала та. — Но там ничего нет. Она зарегилась в Одноклассниках и ВКонтакте, соцсети я еще не ломала, только аккаунты нашла.

— Продолжай в том же духе. Тебе нужна трубка Майи?

— Нет, я со своего компа полезу в соцсети.

— Отлично, мне ее труба очень нужна. Ну, все свободны. Веня, своди Алину в кафе, она заслужила пирожное с чаем.

Ребята ушли, Феликс переместился на место Алины, указав Павлу глазами на смартфон на столе, мол, звони, тот развел ладонями в стороны, дескать, без проблем. Через минуту оба услышали гневный женский голос:

— Майка, мерзавка, почему на мои звонки не отвечаешь? В таком случае какого черта приглашала? Я беру отпуск, еду к ней, за городом машина ломается, мне пришлось вызвать эвакуатор и вернуться домой. Звоню тебе, звоню, чтобы предупредить, когда прилечу, а ты не берешь трубку! Это как называется?

— Извините, вы разговариваете не с Майей, — сказал Павел.

— А с кем?

— Следователь Павел Игоревич Терехов. А вы Инга, верно?

— Следователь? (Кажется, она не сильно удивилась.) Майка что, вляпалась в историю?

— Совершенно верно.

— И серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Ясно… А что она совершила, какое преступление?

— Скажите, Инга, вы давно знакомы с Майей?

— С детства.

— Значит, вы ее хорошо знаете.

— Наверное, лучше, чем кто-либо.

— Отлично. А сейчас где вы находитесь?

— Дома. В Москве.

— А не могли бы вы приехать, раз уж собирались, край как нужно с вами поговорить… э… м… вживую.

— Ничего не понимаю. Почему не говорите, что натворила Майя?

— Вам лучше будет узнать, когда приедете. Мы договорились?

— Ну, не знаю… У меня изменились обстоятельства, свекор слег с инфарктом, поэтому я отменила поездку, тем более Майя не отвечала на звонки.

— Всего на один день, — уговаривал Павел. — Пожалуйста.

— Я подумаю.

— Как долго будете думать?

— Ну, хотя бы до завтра. Я должна поговорить с мужем.

— Хорошо. Как только решите, сразу позвоните на этот номер. — Павел нажал на отбой, взглянул на Феликса и улыбнулся. — Она приедет, из любопытства приедет, я по интонациям понял. Их что-то крепко связывает.

В контактах Майи оказались и оба номера мужа Моники, а в списке оператора она звонила ему второго мая два раза. Один раз он не ответил, потому что времени длительности диалога не дано, значит, был только звонок, второй раз они поговорили… двадцать секунд. Любопытно, что можно сказать за двадцать секунд.

— Послать далеко и надолго, — заключил Феликс, доставая свой телефон. — Ладно, дождемся этой Инги, увидим, что она такое, а я звоню нашему дорогому… Привет, Антоша Степанович, скажи, ты продумал, куда Майя укусила убийцу?

— Так я вроде говорил… — послышался голос из трубки.

— В общих чертах. А конкретнее?

— Частичек чужого эпителия, чужеродных клеток не обнаружено ни на постели, ни под ногтями убитой. Значит, убийца был хорошо упакован. Думаю, даже голову закрыл, чтобы волосы не упали. Да, укусить могла и в руку, в кисть. Но на руках, скорей всего, были перчатки, но прокусить латекс, а потом руку реально?

— Ну да, есть же вторая рука, она способна обороняться, — согласился Феликс.

— И Огнев обнаружил бы не только свежие отпечатки бабули, сложно убивать и ни до чего не дотронуться. Так вот, повторяю: это должны быть открытые места: шея и лицо, возможно, трапециевидная мышца шеи, но тут я не уверен. Можете смело кинуть в медицину призыв о помощи — кто обращался с укусом человеческих зубов в обозначенных местах. Не факт, что к официальной медицине отправится за помощью, но попробовать стоит. Рану надо шить, здесь знахарь не поможет.

— Это все? Точно?

— Больше открытых мест не могло быть. Я уже говорил, почему она укусила его именно в лицо и в шею. Полагаю, во время борьбы. Да, непросто будет его найти, но надеюсь, остальные экспертизы подтолкнут к нему.

Надо заметить, в жизни все непросто, люди ищут легких путей, а на деле легкость обманчива и выходит боком. Феликс с Павлом задумались: где же место укуса, если это видимая часть — это одно, если же отметину можно спрятать под одеждой — совсем другое, раздевать каждого подозреваемого нереально, в суд подадут, обвинив в домогательстве.

— Антон, — вспомнил Павел, — что нового расскажешь про старушку?

— Пока ничего, консультируюсь, читаю.

— Ты подумал, каким образом ее отпечатки очутились наверху?

— Конечно. Если отнести старуху наверх и приложить ладони…

— Женщина отнести не могла, да?

— Могла. Чтобы свернуть нам всем мозги на сторону.

— Ты настаиваешь на женщине? — задал вопрос Феликс.

— Нет, не настаиваю. Я же объяснял…

— Ладно, ладно, Антоша, не сердись, — сказал Павел. — Мы ждем твоих выводов, никто тебя вперед не гонит, работай спокойно.

— Спасибо, Павел Игоревич, до свидания.

В это время вошел Женя Сорин с кислой миной на лице Феликс, оглянувшись на него, все понял:

— Наш меланхолик пришел с плохими вестями.

— Я не виноват, что опросы жителей Орехова ничего не дали! — Женя подошел ближе, по пути подхватил стул, сел рядом с Феликсом. — Зато я прибавил два килограмма, опрашиваемые угощали обедами, пирожками. Но есть другой путь к загородным усадьбам, не заезжая в Орехово. Клянусь, если б я знал, то мы с ребятами из полиции не потратили так бездарно время.

Скрестив на груди руки, Феликс покосился на парня, бросив:

— А покороче, что за дорога?

— Если не сворачивать после указателя на Орехово, а проехать дальше пять километров, там тоже есть поворот, дорога проселочная, узкая, пролегает через лес. Эта дорога как раз и ведет к усадьбам. Но это не все. К этой дороге можно попасть и с противоположной стороны. Короче, надо выехать из города не по трассе, а через район Лебяжий, проехать мимо вонючей лужи, которую называют озеро Лебяжье, утки там плавают, лебедей не видел. Потом километров восемь дорога к поселку, а за ним…

— Сельскохозяйственные поля, — закончил Феликс.

— Вот-вот, именно между полей едешь к лесу, трудность в том, что указателей нет, а так… эта дорога короче той, по которой мы ездим. Я проверял.

— У тебя машина появилась? — поинтересовался Павел.

— У меня права появились, а машины нет. Приятель возил.

— Возьми в кредит тачку и не мучай других, — посоветовал Феликс.

— Я жадный, предпочитаю копить, а не отстегивать проценты. В общем, Павел Игоревич, преступник воспользовался этой дорогой, я уверен, потому что она безопасная: нет ни постов ГИБДД, ни камер наблюдения, ни автомобильного движения. Идеальный путь.

Да-а… Говорят, на картах нет белых пятен? Они буквально под носом. С другой стороны, открытие белого пятна, точнее, безопасного для преступника пути ничего не меняет. Павел отпустил на пару дней Сорина, паренек работал много и безрезультатно, к сожалению, везение коварно, на этот раз оно где-то заблудилось. Подозреваемые… нет, не определены. Павел с Феликсом изучили биографии семьи, но так и не нашли за что зацепиться, хотя бы мало-мальски убедительный повод был, чтобы определиться и начать раскрутку.

— Допустим, кто-то среди братьев и сестер замочил мачеху, — угадал Феликс, о чем молчит Павел. — А что получит? За наследство будут биться родственники Майи, представь: на халяву получить домину, квартиру, машину и два магазина!

— Но мы же не знаем нюансов, которые трясут эту семью, — возразил Терехов. — Вызовем первым Ярослава.

— Я бы с адвоката начал…

— Не-не-не. Я справлялся о нем, жук, личность скользкая, хитрая и непорядочная. Выстроит свои версии и начнет путать, мы только время потеряем.

— Так они все равно припрутся с адвокатом.

— Не припрутся, — улыбнулся Павел. — Он уехал. Думаешь, я просто так выжидал? Сначала про этого жука выяснил, ты же знаешь, друг отца помог…

Ярослав еще раз достал список,

…написанный матерью, кажется, ничего не забыл купить, просмотрев его, удовлетворенно кивнул, взял два пакета и вышел из гастронома. Вечер располагал к неспешной прогулке — теплый и тихий, ни один листок на деревьях не шевелился, словно мир замер в молитве. Подчиняясь покою, о котором он давно забыл, Ярослав медленно шел по направлению к дому, не замечая, что за ним так же медленно едет автомобиль.

Прогулка стала еще и возможностью для раздумий, дома не удается подумать, разве что ночью перед сном, но молодой организм быстро засыпает, не успев как следует увидеть себя в настоящем, а затем в будущем. У поворота к жилому комплексу дорогу перегородил автомобиль, слившийся с глубокими сумерками и отражавший на полировке огни фонарей. Ярослав остановился, понимая, что люди внутри что-то хотят от него, в подобных случаях ничего положительного в голову не приходит. Из авто вышел жлоб, отсутствие интеллекта на физиономии бросалось в глаза даже в полумраке, он открыл заднюю дверцу и пригласил:

— Заходи.

Ничего себе! В данных обстоятельствах что думать и как быть? В мозгу Ярослава пронеслось со скоростью света: кто и почему? Вслух спросил, стараясь придать голосу нейтральную интонацию:

— Меня похищают?

— На хрен надо, — буркнул жлоб. — Поговорить с тобой хотят.

Мгновенно Ярослав просчитал, что убежать вряд ли удастся — у двух ног нет шансов перед четырьмя колесами, по большому счету грехов за собой он тоже не помнил… А если Мона наняла мужиков, чтобы «поговорить» с мужем? Неприятная ситуация, но он решил рискнуть и шагнул к машине, жлоб сказал:

— Давай пакеты, подержу.

Ярослав вручил ему пакеты и забрался в салон, к его изумлению Моники там не было, а сидел мужчина лет пятидесяти (может, больше), он и начал слегка ленивым тоном, за которым виделся не человек, глыба:

— Не пугайтесь, Ярослав, вам ничего не грозит. Ничего плохого. Мы звонили вам, вы не берете трубку.

— Не беру, мне нужна пауза.

— Нам пришлось вас отлавливать. Это мои люди вели с вами переговоры насчет производства упаковки.

— А, так вы…

— Шуравин, компания «Гермес». У меня к вам предложение. Мы знаем, что вы поссорились с женой, ушли из компании, без вас никаких заводов быть не может. А давайте-ка продолжим сотрудничество?

— То есть вы хотите мой проект…

— Да. Но! Вы вольетесь со своим изобретением в мою компанию. Можете работать автономно, управлять, нанимать штат, вы как компаньон вольетесь. Денег на производство получите столько, сколько нужно.

— Честно говоря, не готов я к такому повороту…

— Понимаю. Все перемены нужно обдумывать. Думайте, но не тяните. Надеюсь, мы скоро встретимся.

Ярослав вышел из машины, получил свои пакеты и проводил взглядом удаляющийся автомобиль, еще не зная, отказаться или рассматривать предложение как неизбежность. Однако зря на Монику подумал.

Тамару разбудил звонок, взглянув на часы…

…она повернулась на другой бок, так как шесть часов утра еще не повод встречаться с кем бы то ни было. Но звонки не прекращались, пришлось встать с постели, накинуть халат и плестись в прихожую. Посмотрев в глазок, она окончательно проснулась, торопливо защелкала замками, открыв дверь, сердито высказалась:

— У тебя разве нет ключей? У меня голова трещит от звонков…

— Тихо, тихо, — обнял ее Павел. — Я забыл ключи дома, возвращаться — примета плохая. Звонил, но ты вне доступа.

— Я отключаю на ночь телефон, — отстранившись от него, сказала Тамара, она еще сердилась. — Странно, что ты не помнишь этого. Так и быть, заходи.

Собственно, он и так в квартире, то есть в прихожей, но не дальше, а присел у входа, к нему примчалась Грета, ее обязательно нужно погладить, заодно Тамаре бросил:

— Собирайся, и быстро.

— Куда? В парк? А что за спешка?

— Мы едем в деревню к Вениамину, сезон обжорства открываем.

— Павлик… — Тамара пришла в негодование. — А вчера сообщить нельзя было? У тебя нет телефона, ты забыл мой адрес?

— Ну, прости, прости, заработался, а когда вспомнил, было поздно звонить. Ну, не злись, собирайся. Отказаться не получится, я знаю твое расписание, ты сегодня свободна. Собирайся, ребята уже едут.

— Без чая и бутерброда не поеду, — заявила Тамара и ушла в ванную комнату, а Павел отправился гулять с Гретой, собаку возьмут с собой, но ей тоже надо сделать свой туалет перед поездкой.

* * *

К полудню под котлом трещали дрова, Вениамин с Алиной варили уху — это программное блюдо, как и шашлыки, над которыми шаманил с постной миной Женя Сорин, разгоняя дощечкой дым. Тамара с Настей болтали, лежа на расстеленном одеяле, рядом стояла коляска, там мирно спал крошечный Вовка, остальные в количестве трех человек совещались на втором расстеленном одеяле — это тоже стало привычкой. Первый и второй — Павел и Феликс, а третий Антон Кориков, которого решили пригласить, а в данную минуту внимательно слушали:

— Кинжал меня не отпускал. Средний размер кинжалов вот… — показал пальцами длину Антон. — До сорока или даже пятидесяти сантиметров.

— Почти меч, — заметил Павел.

— Младший брат меча, — внес уточнение Антон. — Но в нашем случае убийца использовал короткое лезвие, эдакий маленький кинжальчик, не исключено, что самопальный, но выполнен профессионально. Понимаете?

— Не понимаю, куда клонишь, — признался Феликс.

Антон поднял указательный палец, слегка шевеля им, что-то поискал по сторонам, поднял сухую хворостину, отломил от нее кусок и показал Феликсу.

— Видишь, примерно такой длины лезвие. Чтобы убить одним ударом наповал, любой адекватный преступник возьмет ножик подлиннее. Но наш убийца пришел не просто убить, он пришел истязать. И наносил удары, раня, поэтому каналы прохождения ножа в большинстве своем не прямые, а косые и неглубокие. Преступник продумал убийство не с точки зрения своей личной безопасности, он поставил задачу помучить жертву перед смертью, чтобы та корчилась от боли, постепенно истекая кровью.

— Отсюда и выбор оружия с коротким лезвием. — В задумчивости Феликс выпятил нижнюю губу, он представил процесс убийства, а также попытался ответить на немаловажный вопрос. — Месть, что ли?

На это Антон пожал плечами, добавив:

— Месть или другой мотив, будете сами определять, моя работа не о том.

В то же время Вениамин взял Алину за плечи и развернул лицом к котлу, а то девушка на тот берег реки смотрит, приложив ко лбу ладонь ребром:

— Смотри в котел. Закипит — позовешь.

Не успела она и слова сказать в ответ, а он сунул ей в руки поварешку и умчался к мужчинам, плюхнулся на одеяло, а потом и на живот лег. Видя такой поворот, Женя потащил Алину к мангалу, сунул ей дощечку и рванул к мужчинам, бросив ей на бегу:

— Помаши чуть-чуть, потом переверни и еще помаши, я сейчас.

Она хватала ртом воздух, едва вымолвив:

— Во наглые…

А «наглые» слушали Антона Корикова:

— Этот человек готовился к преступлению. В противном случае он оставил бы после себя следы…

— Так ведь оставил, — возразил Феликс. — Свою кровь на губах убитой.

— Не специально же! — оспорил Антон. — Это был сбой в его идеальном плане, жертва вцепилась в него зубами. Убийце было настолько больно, что он забыл о мерах предосторожности. Последние шесть ударов наносил без всякой системы, бил напрямую, не разбирая, куда бьет, о чем говорит один двойной удар, то есть лезвие вошло в предыдущий разрез. Думаю, в этот момент у него была задача обезвредить жертву, он просто убивал ее.

— Слушай, а как ты понимаешь, что шесть ударов стали последними? — заинтересовался Женя. — Их много на теле трупа.

— Есть общие знания, ножевые ранения изучены вдоль и поперек, — улыбаясь, сказал ему Антон. — Но есть и личные наблюдения с выводами, я ведь работал там, где шли бои, рукопашные тоже. Но так и быть, скажу секрет. Любой разрез кровоточит, верно? Первые раны забиты кровью, а последние все меньше и меньше кровоточили, а также наносились хаотично. Наконец роковой удар вошел в тело, которое перестало функционировать, то есть жертва умерла.

— Ух ты, блин… — Кажется, Женя похвалил Корикова.

— Меня одна деталь озадачила, — сказал тот.

— Что именно? — заинтересовался Павел.

— Каждый удар, слабый или сильный, глубоко проник или поверхностный, он причиняет боль. Иглой палец уколешь и больно какое-то время, а нож — боль адская. Она длится долго, а когда болевые наслоения… обычный человек теряет сознание очень скоро, добить его пара пустяков. Убийце хватило бы нескольких ударов, чтобы убить, но ранений пятнадцать, а жертва сопротивлялась, истекая кровью, вцепилась в него зубами…

— А что это означает? И как нам поможет? — спросил Женя.

Антон усмехнулся, пожал плечами:

— Да никак. Просто меня всегда восхищает сила человека и жажда жизни. Убитая боролась до последнего. Н-да, сильна убитая была, сильна.

Но эмоции совсем не относятся к делу, поэтому Павел, до сих пор молчавший, обратился к Вене с более прозаичным вопросом:

— Веня, а что с уволенными работниками?

— Уволенных Майей четверо, — сказал тот. — Пожилая женщина готовила и за кухней следила, припасы на ней были, раз в неделю ее возил на рынок и по магазинам водитель мужа. Уже двое. Дворник-садовник, ну и женщина убирала дом, она самая злая, потому что нагрузка на нее одну приходилась. Просила взять еще уборщицу, но хозяйка скупая попалась.

— У них принято называть уборщиц изысканным словом «горничные», — внес поправку всезнайка Женя.

— У кого — у них? — спросил Вениамин.

— У новых аристократов.

— Короче, эта тетка сама уволилась, остальных Майя выгнала, — продолжил Вениамин. — Но ключ ни у кого из них никто не просил, помощи проникнуть в дом тоже. Я им верю.

— Доверяй, но проверяй, — посоветовал Женя.

— Умный преступник может так обработать, что человек и не заметит, как выложил все данные вместе с ключами и счетом в банке, — высказался и Феликс. — Однако умные встречаются в книжках, чтобы сделать повествование интересным. Скажи, Веник, а чужих все эти люди видели около усадьбы или в Орехово?

— Спрашивал, не видели.

— Антоша Степанович, а что с нашей бабулей? С ее деменцией?

В ответ Антон махнул рукой, мол, безнадежное состояние, но Феликсу нужно разжевывать, иначе не отстанет:

— Я показывал историю болезни специалисту, он сказал, что в ее возрасте сопутствующие заболевания в пределах нормы, но по факту любой букет способен спровоцировать отклонения, все зависит от конкретного организма. Вывод: помочь бабуле невозможно. Он решил, что я хочу полечить старушку, поэтому консультируюсь. Короче, его предположительный диагноз: тяжелая деменция с выраженным снижением интеллекта, осложненная сопутствующими заболеваниями на стадии полного распада психических функций. Все.

— Звучит как песня, — певуче произнес Женя.

— Чуть не забыл, — встрепенулся Антон, — хотя вспомнил бы все равно. Я обрисовал ситуацию с бабулей, что ее отпечатки нашли на втором этаже, а также что она выпачкана кровью. Он вспомнил случай, когда больная примерно в таком же состоянии ночами ходила.

— Лунатизм, что ли? — недоверчиво спросил Феликс.

— Нет, это принципиально другое состояние. То есть во время бодрствования психические функции прекращались, женщина забывала о них, а во время сна, точнее, между сном и бодрствованием, ее сознание вспоминало некоторые функции, она ходила… как бы… в забытьи. Называется сумеречное состояние, есть и нюансы, но суть такова. Вот вам и оставленные отпечатки.

— А в этом состоянии она могла прикончить…

Женя не договорил, Антон прервал его:

— Исключено. В сумеречном состоянии у бабули не хватило бы силенок, так как основную часть жизни она проводит в постели. Мышцы теряют эластичность, слабеют без нагрузки, к тому же возраст всегда проиграет молодости. И главное! Мозг не ориентируется, не способен быстро принимать решения, сознание не работает.

Экстренное совещание на одеяле нарушила сердитая Алина, она бросила картонку Жене, поварешку сунула в руки Вене со словами:

— Это твое, а это твое. Кто хвастал, что умеет готовить, тот пусть и стоит в дыму, а мне надоело. Мясо горит, уха кипит.

— Как кипит?! — подскочил Веня. — Я же сказал — когда закипать будет… Не отличаешь два слова — закипает и кипит?

— Ты сказал — когда закипит! У меня память отличная.

Алина поставил точку, демонстративно развернулась и решительно зашагала к реке, Вениамин крикнул ей в спину:

— Ты куда?

— Купаться! Я тебе не повариха! У меня интеллектуальный труд.

— Вода еще холодная, май все же, а не июнь… (Не оглянувшись, она помахала ему рукой, мол, иди к своему кипящему котлу.) И эта девушка хочет, чтобы я женился на ней.

— Никуда не денешься, — констатировал Женя за его спиной, жуя кусок батона. — Алинка тебя не выпустит, лучше без боя сдайся, сохранишь здоровье.

На втором одеяле Тамара сонно поинтересовалась:

— Что там за шум?

— Алинка взбунтовалась, — смеясь, ответила Настя. — Ой, Веник крышками стучит, идемте? Уха готова… Там и моя рыбка, я одну поймала — ма-аленькую.

Тамара села с закрытыми глазами, вытянула вверх руки и потянулась, следом вспомнила:

— А где Грета?.. Грета, ко мне!

— Кость грызет в кустах, — сказала Настя.

— До сих пор грызет? — поднимаясь на ноги, заворчала Тамара. — Смотри-ка, даже ухом не повела, за кость продаст родную хозяйку. А что наш малыш?

— Я его покормила, он опять спит. Все время спит! А вы почему не раздеваетесь, купаться не будете?

— Недавно температурила, поэтому поберегусь, — соврала Тамара не моргнув глазом. — Ладно, идем пробовать уху.

Мужчины на себя взяли подготовку к обеду, они же и раскладные столы накрыли, а что не поместилось, на одеяла поставили, а это почти вся еда. Руководил процессом Вениамин, он хозяин этих мест, благодаря ему родилась традиция проводить на природе хотя бы один выходной каждый месяц с весны до холодов. Уху разлили в стальные миски, огурцы и зелень возвышались горой на середине, и конечно, шашлыки, которые довел до ума Феликс, да под водочку, а для дам вино… ух, хорошо! Правда, женщины отказались от спиртного, пили взвар, приготовленный мамой Вениамина из сухофруктов.

Один день на природе в хорошей компании заменяет две недели отдыха на морях, но все хорошее имеет свойство заканчиваться, этот чудный день закончился поздним вечером.

Наконец-то! Она приехала!

Павел и Феликс ждали Ингу в кабинете, да-а, умеет женщина производить вау-эффект. Ближе к полудню позвонила неожиданно, до этого от нее ни слуху ни духу не было, сказала, что уже в городе, спросила адрес, куда ехать — каково, а? Павел в ответ осведомился, где находится Инга, чтобы поехать за ней, но она отказалась, так как неплохо знает город, училась здесь очно. Осталось назвать адрес и ждать, предупредив все службы, выписав пропуск и оставив его у дежурного внизу.

Она вошла стремительно и остановилась на пороге, эффектная, элегантная, что так нехарактерно для большинства современных женщин, предпочитающих в одежде удобства, а не стиль и красоту. Впрочем, неряшливость тоже стиль, говорят, в тренде сейчас.

— Кто из вас следователь Павел Игоревич? — спросила Инга глубоким голосом хозяйки Вселенной.

Павел, как школьник, робко поднял руку, она подошла к столу и положила на середину небольшую брошь в форме виноградной грозди, ягоды из черных жемчужин, листья из желтого золота с крошечными каплями-бриллиантами.

— Вот, возьмите, — сказала Инга. — И отпустите Майю.

— Это… взятка? — обалдел Павел, отвисла челюсть и у Феликса.

— Нет. Эту вещь, думаю, Майя украла, чтобы мне подарить, прислала на день рождения. Я спрашивала, откуда брошь у нее, она смеялась в ответ.

— Все не так, как вы подумали, — вздохнул Павел.

И отодвинул брошь от себя к ней. Черт его знает, как с такими решительными и уверенными в себе дамами разговаривать. Навскидку она примерно одного возраста с убитой, явно не бедствует — по дорогому брючному костюму цвета лаванды видно, по часам на запястье, по очкам на голове, погрузившимся в пышную стрижку. И наверняка у нее штуки три адвоката в запасе — зубастых, как акулы, и муж московский тигр, да и сама из гадюк особой ядовитости. Короче, полный зверинец. Надо бы ее как-то настроить на доверительную струю, расслабить, а то напряжена, как кобра перед броском: вон замерла, а глаза сверкают. Павел предложил, указав ладонью на стул:

— Вы присаживайтесь.

— А что, это надолго? — Она осталась стоять.

— Как вам сказать…

— Прямо. Я хочу видеть Майю, это возможно?

— Конечно.

— Ваша подруга… Кстати, вы сначала посмотрите на нее, может, мы о разных Майях говорим. — Павел достал несколько фотографий, выбрал одну крупным планом, положил на стол, ближе к Инге. — Это она?

Он положил на стол фото мертвой Майи, ее уже «отмыл» Кориков от кровавых сгустков, он же и сфотографировал. Гостья сначала опустила глаза, затем взяла фотографию за уголок двумя пальчиками, чтобы рассмотреть ближе, и, глядя на изображение, словно ей не совсем знакомо лицо, присела на стул.

— Да, это она… — произнесла Инга с сомнением. — А что с ней? На себя не похожа. Майя больна?

— Если сомневаетесь, можем проехать на опознание.

Опознание проводят, когда труп неизвестен, в данном случае Павел готовил Ингу к печальному известию. Если она так решительно надумала пожертвовать дорогим подарком, чтобы выручить Майю, смерть подруги будет для нее ударным известием, что, в сущности, ему на руку. Она отреагировала ожидаемо:

— Простите, что? Какое опознание? А проехать… куда?

— В морг, — предельно кратко ответил Феликс.

— Вы хотите сказать, что Майя…

— Да, она в морге, потому что убита, — добил гостью Феликс.

Налет крутой леди слетел с Инги мгновенно, тем не менее она не раскисла, нет, просто стала немного проще, заговорила человеческим голосом:

— Не могу поверить… Нет, этого не может быть. Это не она.

— Ее труп из морга не забрали, мы ищем родственников, — сказал Павел. — Хотите удостовериться, Майя или другая женщина на фото? Нам тоже нужно быть уверенными, что это та самая Майя. (Ну, эта тавтология формальна и для убедительности, ведь номер телефона Инги нашли в трубке убитой.) Процедура не займет много времени, да и не так страшна, как люди думают.

Ага, не займет, но сделает сговорчивой, заставит рассказать секреты убитой, ведь любая информация уже не способна ни оскорбить, ни навредить мертвому телу. Инга согласилась, скорее, по инерции, она держала фотографию в руке и явно думала о Майе, а может, вспоминала что-то хорошее, связанное с ней.

Так или иначе, но в морг поехали втроем, всю дорогу молчали, а сама процедура действительно не заняла и минуты, стоило открыть лицо, Инга закивала, мол, она — Майя. И две слезы выкатились из глаз, затем упали на холодный кафельный пол. Дорога назад показалась короче, так как Павлу удалось разговорить Ингу. Первое, что он спросил, было:

— Вы мало времени смотрели на убитую, смерть меняет внешность…

Она заговорила, глядя в окно:

— Хотите спросить, по каким приметам я узнала Майю?

— Вы правильно поняли.

— Да нет, она мало изменилась. Лоб, разлет бровей, верхняя губа, как и при жизни, немного приподнята. А на виске рядом с ухом тонкий шрам, ну и на ухе родинка. Достаточно примет?

— Вполне. Вы звонили ей несколько раз второго мая.

— Да, я хотела поздравить ее с днем рождения, раньше не могла позвонить. У мужа был банкет на корабле, это очень шумное мероприятие, исчезала связь.

— Майя не ответила вам, потому что в этот момент ее убивали.

— О боже…

Инга прикрыла глаза ладонью, этой женщине тяжело слышать о смерти подруги, что является доказательством — Майя дорога ей. Нет ничего лучше привязанностей, в следствии они помогают, иногда играют решающую роль. Павел продолжил, пока Инга в состоянии шока:

— Что за человек была Майя? Это не праздный вопрос — лишь бы время занять. Во время убийства ей нанесли пятнадцать ран ножом…

— Ножом орудовал дилетант? — включилась она в диалог.

— Дилетант… хм! Может быть, может быть. А если убийца жаждал причинить как можно больше страданий?

— Значит, он плохо знал ее, у Майи был пониженный болевой порог, что спасало ее не раз.

— А она бывала в переделках? — оживился Феликс на заднем сиденье.

— Еще в каких. Но я об этом узнала поздно… точнее, догадалась.

— А что же произошло? Если вас смущает наша скромная контора, можем заехать в ресторан, тут недалеко, место тихое, утопает в зелени. Мы приглашаем вас на обед, тем более вы с дороги.

— Пожалуй, я бы горячего чаю выпила, — согласилась она.

Место на самом деле оказалось тихим, если не считать птичек на ветках, чирикающих о своих птичьих делах. Главное, беседки позволяли уединяться и от постороннего шума, и от любопытных глаз — густо обвиты диким виноградом, в одной из них расположились Инга, Павел и Феликс. От обеда гостья отказалась, только зеленый чай, себе ребята заказали кофе, и пока оба думали, как вернуть Ингу к подруге, она сама начала:

— Вы спросили, какой была Майя… Разной. Настолько разной, что доводила до шока. В школе мы учились в одном классе, она отличалась покладистостью, наивностью, скромностью. А ближе к четырнадцати что-то в ней появилось новое, что сделало ее другой. Нет, она не стала эпатажной, дерзкой, осталась исполнительной, училась хорошо, но… как бы приподнялась над всеми. Не знаю, как объяснить… Я не раз ловила взгляд Майки, как она смотрела на одноклассников, будто все знала про всех наперед, жутковатый взгляд.

— Но вы же дружили, верно? — вспомнил Павел.

— Общались, — нашла более подходящее слово Инга. — Она была умнее одноклассников, любознательной, поэтому общались. А дружить стали позже, когда Майка меня… Это был единственный случай в моей жизни, о котором я не могу вспоминать без содрогания, но он был, и до сих пор мне почему-то страшно… Нам было по шестнадцать, жили мы в захолустье. Однажды весной Майка уговорила меня поехать в соседний областной центр, то есть в этот город. Только потом до меня дошло, что в нашей столице мы могли встретить знакомых, это ей совсем не нужно было при ее-то занятии, к тому же выяснилось, что город она знала отлично. А я тогда первый раз в жизни обманула родителей, сказала, будто еду с компанией девчонок, мне поверили. Даром обман не прошел, меня потом долго изводил стыд и ужас… но это было после всего. А тогда я ощутила себя взрослой, свободной, мы сели в электричку и приехали…

* * *

Планы у девочек на субботу и воскресенье строились грандиозные. Они заселились в маленькую гостиницу по-взрослому, причем никто не заметил, что обе слишком юные, без взрослых. Чуть позже Майя призналась, что это здешние знакомые по ее просьбе уладили все формальности, на вопрос — что за знакомые у тебя так далеко от дома, она лишь усмехалась, хитро щуря свои кошачьи глаза. Заселившись и повалявшись на кроватях, девчонки пообедали в кафе рядом с гостиницей, это было так круто, их обслуживал официант! Потом, несмотря на пасмурную погоду, гуляли в парке и, конечно, на каруселях катались, смеялись, ели мороженое. Платила Майка.

— Откуда у тебя столько денег? — все же поинтересовалась Инга.

— Накопила, — искренне ответила щедрая подружка.

И смеялась. Майка заразительно и часто смеялась, иногда вообще без повода, но заставляла смеяться вместе с собой. Вечером был запланирован поход в театр, в настоящий театр с настоящей оперой, о которой обе имели смутное представление, главное — там поют все три часа, а смотрят крутые люди — разве это не забавно? Но в оперу им не удалось попасть, последующие события сломали планы. Девочки возвращались в гостиницу, вдруг Майка резко притормозила, вспомнив:

— Ой, мне надо в одно место!

— В туалет, что ли? Так гостиница недалеко.

— Нет, у меня здесь дело. Пошли со мной, это недалеко и недолго.

Майя взяла ее за руку и потянула к скверу, девочки пересекли его по диагонали, потом быстро шли вдоль оживленной улицы, затем по пешеходному бульвару. Инга не переставала удивляться:

— Ты так хорошо знаешь этот город… Откуда?

— Да приходилось бывать здесь, — отговорилась подруга.

— А что ты тут делала?

— Навещала родственников, — убедительно врала Майка. — Они с моими погрызлись, ну, ты знаешь моего отца, выпьет и — понеслась вода в хату, потом жалеет, стыдится и снова к рюмке прикладывается. Короче, я к ним приезжаю иногда, они меня водят по разным местам. Мне здесь нравится, запомни, я буду жить здесь, завоюю этот город, вот увидишь.

Так и пришли на тихую и узкую улочку, как ни странно, она пестрила витринами магазинов, ювелирных салонов, бутиков с одеждой, кафешек.

— Какая странная улица, — недоумевала Инга. — Столько магазинов и… никого из людей, это же невыгодно.

— Те, кому надо, знают сюда дорогу. Мы пришли, это здесь.

— Клуб «Dhana». На каком языке? Что означает?

— Не знаю. Но означает что-то… типа богатства. Идем.

Она привела Ингу к старинному дому, впрочем, вся узкая улица состояла из двух- и трехэтажных старинных зданий. А вошли они в неожиданно просторный холл с тусклым электрическим освещением, само здание не казалось вместительным, но она ошибалась. Майя усадила ее в кресло и велела ждать, сама же помчалась по лестнице вверх. Заняться было нечем. Однако на стенах висели фотографии Инга поднялась и подошла к стене, чтобы рассмотреть снимки. Скучные оказались фотки: руки, перерезающие ножницами ленточку, мужчины и женщины с длинными бокалами и широкими улыбками, ну и в том же духе.

Вдруг распахнулась дверь, вошли два парня, стали по бокам входа, следом вошел пожилой и сухощавый мужчина в темно-сером костюме, с платком на шее вместо галстука. В те времена она не могла определить даже приблизительно возраст, все седовласые ей казались древними стариками, а у него были совершенно седые, отливающие серебром и чуточку волнистые волосы.

Он остановился и уставился на Ингу глубоко посаженными большими бесцветными глазами. Неприятно стало от этого пронзительного, немного удивленного взгляда, который словно просверливал насквозь ее всю, будто рассматривал внутренности Инги. А еще смотрел так, будто про себя решал, что с ней сделать — распять или удавить. Пожалуй, впервые в жизни ей стало не по себе, она повернулась к стене с фотографиями, ощущая на спине обжигающий взгляд старика. В это время раздался радостный мужской голос:

— Рад, рад вас видеть, дорогой Бронислав Максимович…

С лестницы спускался мужчина, улыбался на все тридцать два, раскинув в стороны руки, как для объятий, за ним шла Майка, ее Инга узнала по подолу юбки, ведь мужчина полностью закрывал подругу. Он спустился и подошел к старику, они поздоровались, но не за руку, тем временем Майя подбежала к Инге и увлекла ее к выходу, обогнув группу мужчин.

* * *

Помешивая ложечкой в чашке с остывшим чаем, Инга задумалась, видимо, ушла в далекое прошлое, о котором, без сомнения, не любила вспоминать. Тем занимательней интрига, но сначала Павел подозвал официанта и попросил его принести свежий горячий чай для гостьи, ведь она даже не пригубила чашку. Когда молодой человек ушел, Терехов спросил:

— Дальше что-то произошло? Вы не хотите об этом говорить?

— Сейчас… — произнесла обреченно Инга. — Я расскажу… Вряд ли смогу помочь вам найти убийцу Майи, но вы хотя бы составите о ней более реалистичное мнение, может, это вам поможет… вы же говорили, что ничего не знаете о ней.

— Ничего, совсем ничего, — подтвердил Павел. — Видите ли, иногда такая ерунда наводит на след, что и верится с трудом. В нашем деле ничего не бывает лишним, а знание слабостей и достоинств человека на самом деле помогают в поисках.

— Понимаю, — сказала она.

Официант принес для нее чай, на этот раз Инга все же выпила пару глотков, взглянула из-под приспущенных ресниц на Павла, затем на Феликса, ей явно не хотелось говорить о тех временах, однако она преодолела себя:

— А дальше банальность произошла, сюжет для кино, впрочем, подобных сюжетов, полагаю, завались. Отличие только в том, что это произошло со мной, а значит, все приобрело другой окрас. Мы собрались в театр, вышли из гостиницы нарядные, было светло, не наступили даже сумерки, это же был май. Дошли до перехода на проезжей части, ждали сигнала светофора и тут… затормозил автомобиль с тонированными стеклами прямо на зебре, я не успела сообразить, как двое здоровых мужиков затолкали меня на заднее сиденье. Поздно я сообразила, что надо орать, брыкаться, но мне что-то сунули под нос и… все утонуло в черноте.

— Вас похитили, — уточнил Феликс.

— Да, — кивнула Инга. — Это было наглое похищение, что называется, средь бела дня. Правда, никого близко не было, чтобы поднять панику, сообщить в полицию, район тихий, безлюдный. Майка хватала ртом воздух, я успела увидеть ее лицо, перекошенное от ужаса.

— Почему она не побежала в полицию вас спасать? — спросил Феликс.

— Майка как раз побежала, только не в полицию. Она понимала, что, если обратится в органы, нас обеих убьют. Да, да, именно так обстояло дело. И шестнадцатилетняя девчонка провела операцию… ей бы в разведке работать.

* * *

Майя смотрела вслед удаляющемуся автомобилю в полной растерянности, глаза уткнулись в номер — а она этот номер, ну, пусть его часть, видела.

— Я видела… видела… — шептала она и бежала по улицам.

Добежала до клуба «Dhana», выдохнула страх и вошла. Майя буквально взлетела на второй этаж, прошла длинный коридор, пересекла пустой зал и ворвалась в кабинет Юги. Он был один, сидел за антикварным столом перед ноутбуком, впрочем, если бы его окружали достопочтимые господа, она бы все равно прорычала свой вопрос:

— Где Инга? Отвечай!

— Какая Инга? — вяло спросил он, не отрывая взгляда от монитора.

Майя не кисейная барышня, она рванула к столу, отодвинула ноутбук в сторону, упала ладонями на стол и снова свирепо прорычала:

— Не прикидывайся! Где моя подруга?

— Остынь, — не повышая тона, сказал Юга.

Он хотел вернуть ноутбук на место, но Майя резким движением отодвинула компьютер, Юга едва успел подхватить его, чтобы тот не упал. В те времена ноутбуками не были забиты магазины, стоили они очень дорого, далеко не каждому по карману, поэтому реакция Юги была закономерной:

— Ты совсем сбрендила, дура?! А ну, уползла отсюда! Пока я тебя не прибил, мерзавка. Допрыгаешься…

— Это ты допрыгаешься! — процедила сквозь стиснутые зубы осатаневшая Майя. — Где Инга? Ее увезли на моих глазах. Я видела машину, когда мы выходили отсюда, та же машина увезла ее. Этот тот старый хрыч, да? Это он, да? Его машина во дворе клуба. Значит, старый урод здесь, да? Инга тоже здесь. Где они?

— Сядь! — грозно рявкнул Юга, в ярости его никто не видел. — Он не старик, ему пятьдесят. Сядь, я сказал!

Майя опустилась на стул, но по ее позе было понятно, что находится она в состоянии стартовой готовности, а дышала — будто пробежала короткую дистанцию за рекордно короткое время. Может, Юга и хотел бы врезать ей, чтоб нахалка отлетела в угол и там забилась. С кем угодно, но… не мог он так поступить с этой девчонкой. Майя — это деньги, хорошие деньги, которые он любил больше папы с мамой, к тому же выработал несколько правил и следовал им неукоснительно.

Юга не входил ни в какие преступные группировки, ни с кем не был связан, ибо самые надежные связи заканчиваются наручниками, он просто создал свою, небольшую, но эффективную. Он не работает абы с кем, его публика самые-самые, те, кто эту жизнь загнал под свой каблук, они тоже не желали огласки, а потому обе стороны являлись надежными партнерами. Юга не зверствовал, но и спуску не давал никому, за лояльность требовал беспрекословного подчинения, доверял, но проверял, пользуясь нечестными методами. Речь его была спокойной, текучей, он практически не повышал голоса, умел слушать и угождать ненавязчиво, без показухи, умел вызывать доверие — редкое качество, он был осторожен.

Однако осторожность не всегда зависела от него, как в данном случае, иногда ему приходилось смиряться с обстоятельствами и молиться, чтобы беда обошла стороной. Но вопрос: кому он молился? Бог вряд ли его слышал, а дьявол способен только ухудшать ситуацию. В тот вечер рядом был дьявол, а Майя могла усугубить и без того паршивое положение. Юга взял себя в руки и, зная, что эта девчонка обладает недетским разумом, умеет мыслить рационально, начал спокойно, даже вяло:

— На днях здесь побывали люди с автоматами и грубыми воплями: «Стоять! Руки в гору! Мордой в пол!» Никакой культуры. Потом был обыск, а в зале находились уважаемые люди… Какой позор, какое унижение, какой удар по репутации! Ничего не нашли, правда, не сказали, что искали, но на время пришлось затихнуть из предосторожности, а то вдруг слежка и все такое…

— На фиг твой базар мне на уши вешаешь? — злилась Майя.

— Я не договорил. Тот человек, которого ты называешь старым хрычом, пострашней СОБРа, понимаешь?

— Мне плевать! — огрызнулась Майя. — У тебя принцип — сами должны к тебе приходить, так? Почему Ингу…

— Потому что он так захотел. Увидел и захотел.

— Где они? Хотя я сама… Раз ты перед ним дрожишь, то старый хрен в лучших апартаментах…

Она подскочила с места, Юга задержал ее:

— Он вас обеих убьет, потом устроит здесь погром. Подумай, куда идешь! В лапы садиста.

— Ясно, псих, да? Это хорошо.

— Ты на себя много берешь, детка. Оставь все как есть, судьба такая у твоей Инги, а против судьбы…

— Да ну! А что я скажу ее родителям? Что я скажу ее бабушке? Это очень хорошие люди, не то что ты, я, да все, кто в этот клуб захаживает. Как мне после всего вернуться домой? Скажи, что он хочет, что ему нужно?.. Говори!

— Что все хотят — любви, нежности, ласки. Твоя Инга ему понравилась чистотой, в ответ он ей тоже с первого взгляда должен… но это невозможно. Она начнет кричать, брыкаться, он разозлится и… вынесут ее труп. Думаешь, мне это по кайфу? Но я ничего не могу сделать, ничего. Он хозяин этой жизни.

— Я пошла.

Юга внезапно очутился на ее пути, перекрыв выход, и угрожающе прошипел на манер злодея:

— Я не позволю тебе помешать. Да я сам тебя укатаю в асфальт, этот тип способен всех нас отправить на свидание к сатане.

— Успокойся. Ты же знаешь, как меня любят старые козлы, они просто тащатся. Я отвлеку его на себя, и ничего страшного не случится.

— Ты самонадеянная дура.

— Рискнем. Это выгодно тебе и мне. Да ладно, не переживай, у меня получится, и все останется, как прежде. А если не пойду, где гарантия, что эту историю не раскрутят легавые, которые найдут труп Инги? В телик загляни, там каждый день показывают: находят труп и… пошло-поехало, всем надевают наручники. Я пошла?

— Дверь заперта.

— К такому гостю только дебилки входят через дверь. Мне нужен мой первый балахон, дай ключ от костюмерной.

У Юги имелась костюмерная, за которой следила женщина, приглашал он и гримера для особых случаев…

* * *

— Какие случаи? — подняла она брови, удивляясь малокомпетентным представителям следствия. — Например, кто-то из членов клуба предпочитал юную покойницу. Что вы так смотрите на меня? Это не я сумасшедшая, это ваше ведомство плохо работает.

— Как же Майя вошла? — озадачился Павел, не обратив внимания на шпильку.

— Через балкон, — усмехнулась Инга. — Залезла на второй этаж по выступам, здание старинное, на нем много украшательств из кирпича, по ним взобралась. Я к тому времени проснулась от наркоза. Представьте: полумрак, лежу на кровати, незнакомая комната, в кресле дядька седой сидит и молчит, как неживой, прямо мумия какая-то, еще и молния сверкает. Меня такой ужас охватил, чуть не умерла на месте. Вдруг открывается балконная дверь, а она была приоткрыта, ведь было душно перед дождем. И заходит привидение, в полупрозрачном свободном платье, под ним обнаженная фигура, волосы распущены, сквозняк поднимает занавеску, молнии… Я поначалу ее не узнала, у меня один ужас наслоился на другой, когда ничего не понимаешь в происходящем, а странности не можешь объяснить себе, крыша реально едет.

— А дядька? — спросил Феликс. — Его крыша как вела себя?

— Мумия в кресле обалдела не меньше меня, — улыбнулась Инга. — По-моему, он сдрейфил, смотрел на привидение немигающими глазами, как прибитый. Тем временем Майка медленно так поворачивалась вокруг оси, словно в танце. Наконец он спросил: «Ты кто?» И вдруг я слышу певучий, нежный, одновременно робкий голос Майки: «Я твоя звезда. Твой верный, преданный ангел». Ни йоты фальши, театральщины! Она действительно походила на ангела добра и света. А у меня был шок, всю мелко трясло, я не могла побороть трясучку, забилась между подушками, прижавшись к спинке кровати и поджав под себя ноги. Мне хотелось сделаться такой маленькой, чтобы я могла пройти в крошечную щель и убежать.

— А мумия как реагировала на танец Майи? — поинтересовался Феликс.

— Я находилась в своих страхах и не следила за его реакцией, только за Майкой, но и она меня пугала. В общем, очутилась она рядом с мумией, стала на колени, что-то шептала, что именно — мне не удалось услышать, прикладывала губы к его руке. Вдруг он резко схватил ее и усадил к себе на колени, грубо усадил, потом что-то произнес… я не расслышала… а вот Майка, видимо, нарочно сказала так, чтобы до моего слуха долетели ее слова: «Я стесняюсь… Прогони ее… пожалуйста… При ней не могу». Все мои клеточки замерли в ожидании, а мумия смотрела в лицо подруги, жадно смотрела, будто съесть хотела. И я дождалась. Он, не отрывая взгляда белых глаз от Майки, бросил мне: «Убирайся! Пошла вон!» Я поняла, что это мне, но конечности онемели. Майка перегнулась назад, ее волосы коснулись пола, она рассмеялась: «Уходи, сегодня я здесь хозяйка… Уходи туда, где поселилась». Я слетела с кровати, выбежала в коридор… ноги не слушались, хромала… и бежала к выходу.

Инге понадобилась пауза, она выпила залпом остывший чай, поставила чашку. Надо же, столько лет прошло, по виду жизнь сложилась благополучно, а воспоминания даются нелегко, но Инга продолжила:

— На улице лил дождь, а я убежала босиком. Конечно, не вернулась за туфлями, новыми, кстати. Я бежала по лужам, понимая, что мне нужно в гостиницу, Майя практически открыто сказала, куда бежать, да больше и некуда было. Но я забыла не только про туфли, сумочку оставила, а там паспорт, деньги… В гостинице объясняла со слезами, что на меня напали, отобрали сумку, меня пустили в номер. Сначала я ринулась под душ, а потом залезла под одеяло и продолжала трястись, будто от лихорадки, так продолжалось до самого утра.

Инга снова замолчала, опустила голову, задумавшись. Но осталась недосказанность. Павел и Феликс дали ей возможность побыть в паузе, которая уравновешивает эмоции, сглаживает воспоминания, переносит в настоящее, где жизнь при всех неприятных сюрпризах чертовски хороша. Однако смерть Майи — это как вырванная часть души, хотя обе находились на противоположных полюсах, между ними ничего общего не могло быть. Нетерпеливый Феликс собрался растормошить Ингу, но она опередила его, снова заговорив:

— Майка вошла в номер в шесть утра. Я не спала и села на кровати, не решаясь задать вопрос. Она рассмеялась, подняла руку, в которой держала мою сумочку, повертела ею и кинула на мою кровать, а сама упала на свою и сладко так потянулась…

* * *

— Могла бы и туфли мои захватить, — робко вымолвила Инга.

— Туфли? — переспросила Майя. — Они там остались? Хм, я не видела их.

— Меня родители запилят, туфли новые.

— Сходим и заберем позже, а сейчас я спать хочу.

— Никогда я больше туда не зайду, — категорично заявила Инга. — Босиком поеду домой.

— Вообще-то, мне тоже не хочется встречаться лишний раз с Югой, боюсь, твоими туфлями по морде его отметелю. В другой раз их заберу, а сегодня подберем здесь похожие в магазине и купим.

— У меня таких денег нет.

— Зато у меня есть.

Наступила пауза, когда одна (Майка) понимала, что надо дать объяснения, так как Инга благодаря ей находилась в смертельной опасности и, кажется, до конца этого не поняла. А вторая не решалась потребовать объяснения, так как понимала, что подруга пошла на жертву, оттащив ее по факту от пропасти.

— Ну, спрашивай, спрашивай.

На удивление Майя была прозорливой, что не свойственно данному возрасту, впрочем, как догадалась Инга, в ней уживалось много чего, что не свойственно адекватным людям. Но раз получила разрешение, то и спросила:

— Что это было?

Майка перевернулась на живот, на два кулачка уложила подбородок и, глядя перед собой, сказала:

— Случайность. Всего-навсего случайность.

— Всего-навсего? — завелась Инга. — Ты хоть чуточку представляешь, что я пережила? Зачем ты меня туда привела? Что это за люди, которые запросто похищают человека прямо с улицы и отдают старой мумии?

— Что за люди? Обыкновенные сволочи.

В отличие от подружки Майя излучала буддийское спокойствие и казалась предельно довольной, поэтому слова ее прозвучали крайне цинично, отчего на какое-то мгновение Инга впала в ступор, а та продолжила:

— Поверь, я забежала в клуб по личным делам, откуда мне было знать, что туда забредет этот больной извращенец? Случайно я запомнила номер машины у клуба, потом, когда тебя увезли, увидела ту же машину и тот же номер. Я побежала узнать у Юги, как найти этого гада, а во дворе стоит та же машина. Так поняла: старый псих здесь и ты здесь.

— Псих? Что значит — псих?

Инга заострила внимание на слове «псих», потому что вчера так и подумала: она попала в дурдом к сумасшедшим, но Майя ее разочаровала еще больше:

— Очень нервничал, трусил, что старую образину могло переклинить и… тебе не поздоровилось бы. Поэтому я рискнула заменить тебя собой. Если бы у меня не получилось, нас обеих закопали б где-нибудь за городом.

От ужаса Инга проглотила сухой ком, а по позвоночнику пробежал холодок и сковал все тело, особенно неповоротливой стала шея, да и дыхание нарушилось. Минуту спустя весь холод схлынул, обдало волной жара, выступил пот, с трудом Инга выговорила:

— То есть он мог нас у… уби… у…

— Заело? Ха-ха-ха… — Внезапно Майя перестала смеяться, ее лицо и взгляд стали взрослыми. — Мне тоже было страшно, но я обманула свой страх, старого козла тоже обманула. Я умею обманывать.

— Майка… ты куда влезла? — с ужасом вымолвила Инга.

* * *

— Неужели такая молоденькая девочка работала про…

Павла поспешила перебить Инга, в ее интонациях явственно читалось ироничное отношение к тому, о чем она рассказала:

— Не произносите этого некрасивого слова, мне и сейчас трудно представить ее в роли шлюшки. В том-то и зерно: Майя внешне была невинным ангелочком, которого невозможно соотнести с грязью. Ее и взяли в привилегированный элитный клуб(!), а не в бордель, потому что детскость и невинность сочетались с искренностью и красотой. Но самое интересное, не шантажом ее привлекли, не угрозами, она сама туда пришла, по собственному желанию. А мне, когда я узнала ее тайну, рассказывала с восторгом и азартом о том, как старых лохов разводит.

— То есть ее продавали старикам? — Феликс любитель уточнений.

— Ну, не совсем так, там разные возрастные категории ошивались, — удовлетворила его любопытство Инга. — Но в клуб приходили только очень богатые, даже из других регионов приезжали, я это знаю со слов Майи. У каждого были свои предпочтения… фантазии… особенности…

— Извращения, — нашел подходящее слово Феликс. — Но скажите, Инга, почему вы с ней дружили? Это как-то неестественно после того жуткого случая.

И смотрел на Ингу, как на инопланетянку, он ведь очень хорошо знал, что из себя представляет, мягко говоря, коллективная Майя. Потому и недоумевал: что связывало успешную женщину, явно не из среднего класса — выше, с доступной девкой? Он давно усвоил: скажи мне, кто твой друг…

Его вопрос поставил в тупик Ингу, она никогда об этом не думала, только здесь и сейчас, оглянувшись назад и увидев за несколько секунд времена с Майкой, впервые спросила себя о том же — почему? Ум не понимал, но, переключившись на внутренние ощущения, на эмоции тех времен и сегодняшних, Инга нашла ответ:

— Для себя я решила, что обязана помочь ей выбраться из клоаки. Благородный порыв, верно? Но не тут-то было! Майя только высмеивала меня, а вот бросить ее я уже не могла. Но если заглянуть поглубже… Она спасла мне жизнь, понимаете? Собой прикрыла, рискнула своей жизнью, не каждый самый правильный человек, которого мы уважаем безмерно, способен на подобный поступок. Помимо этого, есть еще кое-что… Она всегда приходила мне на помощь, когда я нуждалась. Умер папа, мама с бабушкой не могли платить за мое обучение, Майка заплатила. Ну и по мелочам… Нет, господа, было бы подлой неблагодарностью, если бы я оттолкнула ее.

Ответ удовлетворил обоих. Информации получили Павел с Феликсом много, надо признать, неожиданной, а вот пригодится она или нет — вопрос риторический покамест. Однако все следовало упорядочить, хотя бы на какое-то время отстраниться, передохнуть, Павел нашел предлог для паузы:

— Вы не могли бы с нами проехать к эксперту? Хочу показать вам одну вещь, можно, конечно, фотографию… Но у меня, например, снимки не ассоциируются с реальной вещью, мне надо посмотреть вживую, потрогать.

— Поехали, — согласилось она, вставая со стула. — Я ведь все равно уеду только завтра, времени полно.

Павел оставил деньги и догнал у выхода Феликса с Ингой, которая делилась своей проблемой:

— А знаете, с тех пор на меня слово «опера» наводит безотчетный ужас, я так и не побывала на оперном спектакле… хм… ни разу. Хотя опера ни при чем, это просто жуткий, нелепый случай, выпавший на мою долю, но он сформировал ощущение, что обязательно, как только я соберусь в оперу, случится что-то роковое, ужасное. Глупо, правда?

— Вовсе нет, — не согласился Феликс. — Моя жена говорит, в таких случаях нужно переступить через навязчивую идею и сделать то, чего боишься, хотя бы не до конца, главное — переступить барьер.

— Ваша жена такая мудрая?

— Для мудрости она слишком молодая, — рассмеялся Феликс, открывая входную дверь. — Ей в августе исполнится только двадцать четыре. Прошу вас…

Он отступил, давая дорогу Инге, та, проходя мимо, бросила:

— В таком случае она у вас очень умная.

— Знаю. Просто ваш страх хорошо знаком и ей, а Настя привыкла без помощи психологов обходиться, сама ищет пути.

Все трое сели в машину и выехали с парковки.

Вздрогнув, Глинкин выпучил глаза,

…видя перед собой неизвестно откуда взявшуюся ведьму Галочку, нависшую над столом, как людоедка перед обедом. А у него клиент, солидный мужчина, воспитанный в отличие от этой халды, которой место только в огороде в качестве пугала — всех ворон в округе распугает, урожай сохранит.

— Галочка… — довольно убедительно изобразил Глинкин радость. — Я скоро, Галуся, через пару минуток.

Ведьма Галуся поставила на столешницу ладонь с разрисованными когтями, повернулась к Глинкину боком, заглянув в лицо клиента, улыбнулась тому:

— Извините-с, что помешала, но у меня вопрос жизни и смерти. Вы же не хотите, чтобы я умерла прямо тут?

— Разумеется, нет! — воскликнул весело толстяк, вставая на ноги. — Уступаю вам кресло, мы практически закончили…

— Не совсем, — робко промямлил Глинкин.

— Остальное можно обсудить по телефону.

Клиент попрощался и ушел, тем временем Галина плюхнулась на его место, забросила ногу на ногу, голову наклонила так, что подбородок коснулся тощей груди. Таким образом она враждебно колола зрачками адвоката, слава богу, ножа не было в ее когтистых лапках, иначе Глинкин вряд ли остался бы жив. «Нет, ворвалась, как монголо-татарское иго, — проносились злые мысли в его голове. — Бесцеремонно выставила важного клиента, договор не подписали из-за этой… хабалки!»

— Галуся… — сдерживая справедливый гнев, произнес Глинкин. — Не могла подождать пару минут? Осталось подписи поставить! Знаешь, мне и моим детям кушать хочется каждый день…

— А мне плевать на твои аппетиты, — затарахтела она. — То ты уехал, то в суде, то приехал, но забыл об этом сообщить. Скажи какой занятой! Отрабатывай бабки, которые платил тебе отец, столько президенты не зарабатывают, а что ты сделал? Ничего существенного! До сих пор не предоставил мне и моему брату плана, каким образом собираешься отнять у родственников шлюхи Майки нашу собственность.

Он достал из ящика стола папку, открыл ее яростно, странно, что не оторвалась молния, вынул лист и положил его на стол перед Галиной:

— На! Читай!

— Что это? — настороженно спросила она, так как ничего положительного от хитрой морды напротив не ждала.

— Иск! — огрызнулся Глинкин. — Читай!

Галина пробежала глазами первые строчки и бросила на стол:

— Я не понимаю вашего инопланетного языка, толкуй сам.

— Это иск о признании завещания недействительным.

— А почему ты еще не подал его?

— Милая моя… (Таким тоном разговаривают матом, но Галине по барабану, что он там чувствует по отношению к ней.) У тебя что-то с памятью? Рановато. Купи таблеточки и попей! Я говорил: чтобы иметь шанс хотя бы пятьдесят на пятьдесят, надо изучить дело, с бухты-барахты завещания не отменяют, дорогуша.

— Даже идиотские?

— Тем более идиотские. Докажи, что твой папа был идиот: где справки, где диагноз, история болезни и рецепты?

— На то и адвокат, чтобы доказать суду даже галимую брехню! — Она подскочила и, войдя в раж, заходила по кабинету. — Изучить дело! Как будто ты не знаешь дел отца, да и семьи, лицемер. Когда ты должен был подать иск? Но не подал… А если задним числом? Отблагодарим за услугу…

— Галя, ты соображаешь? В вашем загородном доме произошло убийство, в вашем! Каждый ваш шаг, каждый чих берется под карандаш, так что, милая, закатай губешки со взяткой назад.

— Так… Значит, шанс есть. Хорошо, очень хорошо. Если мы выиграем, то состояние воровки Майки поделят поровну?

— Да, между вами четырьмя.

— Черт-те что! Но… тогда… А нельзя все поделить заново? Все, что отец разделил? Согласись, Монике и Гаррику достались жирные куски, а нам какие-то ошметки. Майке больше досталось, чем нам с Левкой. С какого такого перепугу?

— Видимо, ваш папа любил этих детей больше.

— Бред собачий. Отец к нам ко всем одинаково относился — равнодушно, его завещание странное, нелепое, ничем не объяснимое. Ты не ответил: можно все поделить заново… ладно, поровну?

— Можно. В твоих мечтах. Ты сначала этот суд выиграй.

Глинкин постучал пальцем по листу с иском, в ответ она подошла к его столу, указала на него тоже пальцем:

— Ты выиграй, ты.

Сказав последнее слово, Галина отстучала каблуками к выходу, дверь оставила открытой, ее захлопнула дежурная стажерка. Только оставшись в кабинете один, Глинкин расслабился, развалился в кресле, процедив:

— Вот сука, сколько моих нервов ты попортила… Я сделаю все, чтобы ты и твой Лева проиграли, теперь я займусь твоими нервами. И да поможет мне черт.

Галина плюхнулась на сиденье, выдохнула и запрокинула голову.

— Ну? Застала? — спросил Андрюша, не дождавшись от нее ни слова. — Или опять мимо?

— Господи, за что мне все это? — застонала она в ответ, не взглянув на Дюшу. — Что я такого сделала, что вся моя жизнь идет наперекосяк? Почему я одна должна бегать, доказывать, чтобы мне отдали мое, никто не хочет помочь.

— Галочка, любимая…

Дюша закинул руку ей на плечи. Она ее сбросила:

— Отстань. Ты меня любишь точно так же, как Майка любила отца. Не пыхти, обидчивость тебе не идет. Поехали в кондитерский цех.

Часть пятая

Честь и слава негодяям

Огнев положил на стол наручные часы в целлофановом пакете, Инга, взглянув на них, спросила, можно ли взять их в руки. Огнев разрешил, она осторожно взяла часы, повертела так же с осторожностью и закивала:

— Да, часы мне знакомы, это реликвия Майи.

— Хм, — усмехнулся Павел, стоявший рядом со стулом, на котором сидела Инга. — Как странно в наше время звучит — реликвия, словно из далеких веков.

— Ну, считайте часы талисманом, — нашлось другое значение у Инги. — И Майя называла их талисманом.

— Вы в курсе их стоимости? — осведомился Огнев.

— Естественно. Точную стоимость не скажу, я ведь не ювелир, но могу немного рассказать о них. Корпус и браслет из платины, вокруг бриллианты, изумруды и сапфиры, значит, их стоимость…

— Миллионы, — засмеялся Огнев. — А их количество неважно, без этого впечатляют часики. Для нас гораздо важней, где мы их обнаружили, как будто нам знак подали через них. Уважаемая леди, не хотите ли взглянуть на фото?

Когда Павел вышел из ресторана, он позвонил Огневу и предупредил, с какой целью везет к нему красивую женщину. Станислав Петрович любит выписывать кренделя вокруг красоток, притом не претендуя ни на что, попутно выполняет общую задачу, то есть вносит свою лепту в расследование. Само собой, услышав про знак, Инга заинтересовалась снимками, но, взяв их в руки, вздрогнула, глаза ее стали в два раза больше. Еще бы: на фото крупным планом окровавленное лицо Майи, от шока не сразу заметишь часы, лежащие вдоль головы слишком аккуратно, слишком показательно.

— Простите, леди, — спохватился Огнев, однако фотографии, испугавшие гостью, не забрал. — Мне очень жаль, но фотошопом я не занимаюсь, чтобы сгладить впечатление.

— Ее били? — вымолвила Инга полушепотом.

— Нет, — сказал Павел. — На ее лице кровь убийцы, мы предполагаем, что она укусила его, защищая себя. Нас интересуют эти часы, почему убийца их положил вот так… — И он провел пальцем по снимку. — Почему он не забрал их?

Инга пожала плечами и, отвечая на последний вопрос, отрицательно мотнула головой, мол, не знаю. Тем не менее у нее было что сказать:

— Эти часы висели у нее в спальне на стене.

— М… Реликвия, говорите? — Феликс наклонился к ней, рассматривая снимок в руке Инги. — А что с ними связано? Почему Майя считала их реликвией?

Инга положила фотографии на стол, брезгливо отодвинув от себя подальше, взяла часы за застежку браслета, разумеется, в пакете, и показала всем:

— Вот так они висели, раскрытыми, как… как на тех снимках, только там они лежат рядом с ней.

— На гвоздике? — спросил Феликс.

— Да. Вас гвоздик смущает? Что нашлось, то и вбила в стену. Временно. Но нет более постоянной величины, чем временная. — Вернув часы на стол, она задумалась, но совсем ненадолго. — Эти часы принадлежали тому самому старику, который меня похитил… Брониславу Максимовичу. Майка настолько его впечатлила, увлекла, очаровала, что он стал приглашать ее к себе. Разумеется, к нему ее привозил Юга… Кстати, в то же лето она поступила в колледж, не доучившись в школе.

— Решила оторваться от родного дома? — понял Павел.

— Да, и вступить в независимую жизнь. Деньги у нее были, Майя сняла квартиру, накупила шмоток, чтобы выглядеть старше… Юга чуть не прибил ее от бешенства, ведь она не нужна была ему взрослой, ее потолок — нимфетка, никаких девиц на выданье. То есть в быту ходи в чем хочешь, а у Юги — только в заданном образе. Но она все равно взрослела, процесс-то естественный. Пришлось приложить усилия, чтобы поддержать визуально детскость: визажист учил Майку «неумело» пользоваться косметикой, стилист собрал гардероб, прическу подправили. Ей осталось подчиниться, она же получала неплохие деньги, о чем постоянно напоминал Юга, а также о том, что нигде столько не заработает на данном поприще. Год он возил ее к Брониславу в его огромный роскошный дом, и однажды эти часы Майка украла…

* * *

Было раннее утро. Босая Майка в махровом белом халате спускалась со второго этажа в нижнюю гостиную в кремовых тонах, дух захватывало — как красиво внизу. Мебель натуральная из дерева, а не из опилок, подушки на диванах и креслах в тон обоев, паркет несусветных расцветок и узоров… И вдруг заметила, как сверкает что-то на столике, куда падали из окна во всю стену солнечные лучи. Это были всего-навсего часы со стразами, но сверкали… горели просто, повернешь голову, а от стекляшек тонкие лучики расходятся.

Вокруг никого. Майка взяла часы, плюхнулась в кресло и примерила. Браслет, конечно, велик, а смотрелась вещица все равно эффектно на тонком запястье, по-богатому. А как солнце играло на гранях, как искрилось, как сияло…

Увлеклась Майя, поэтому неожиданностью стали голоса, непроизвольно она сунула часы в карман халата и отщипнула от грозди в вазе две виноградины. Но это прислуга заглянула в гостиную и пригласила ее в столовую на завтрак. Майка обожала завтраки в этом доме — еду готовят безумно вкусно, подают, убирают, не надо мыть посуду.

Но ей пора было и честь знать. Майя пришла в комнату, которую ей выделили, стала одеваться, кинув халат в кресло, а он упал на пол, что-то звякнуло… Часики! Майя достала их, но комната располагалась в затемненной части особняка, лучи солнца сюда не проникали, стало быть, камешки так не сияли. Но они все равно красивые, желанные, на нее никто не подумает, если… Майя положила часики в карман жилета и поскакала на выход, ее остановил охранник:

— В кабинете тебя ждет Бронислав Максимович.

Ничего не подозревая, она побежала в кабинет, вошла и остановилась на пороге, надев на личико маску невинности и полагая, что вызов ненадолго. Мумия сидела за массивным столом под старину, в кресле, похожем на трон, не поднимая головы от бумаг. Бронислав Максимович строго сказал, уткнув указательный палец в бумаги:

— Часы.

Обалдеть! Откуда узнал, ведь никто не видел! У Майки затряслись поджилки, задрожали губешки, глазки наполнились слезами. Всхлипывая, она проговорила:

— Прости, они такие красивые… Я подумала, что мужчине не нужно носить часы со стразами, только женщинам подходят.

— Со стразами… — Бронислав Максимович откинулся на спинку кресла, смотрел на нее, будто хотел выпустить из глаз искры и превратить ее в пепел. — Драгоценные камни называешь стразами? Часы на стол!

Вздрогнув от резкого приказа, Майка достала часики, которые успела полюбить всей душой, и, приблизившись с опаской, положила их на край стола. Бронислав Максимович ни разу не повышал голоса, обычно он говорил лениво, словно ему с дураками безумно скучно. Когда Майя отдала часы, он вернулся к обычной тональности:

— М-да, я принял тебя за ангела, за совершенство, а ты ничто, малолетняя и алчная шлюшка. Ты научилась врать мастерски, даже меня провела. Детка, цены себе не знаешь, жаль, — вздохнул он, а потом, глядя на нее с сочувствием, усмехнулся: — Но если будешь воровать, никогда и не узнаешь.

— Я больше не буду, клянусь… Ну, прости, пожа…

— Не клянись, обманешь. Ловко обманывала меня, но сейчас обманываешь себя. Ты уже отравлена ложью, завистью, жадностью, это даром не проходит, расплата будет ужасной, но не я тебя накажу, нет. Часы забери, это плата за то, что хорошо играла свою роль, а мне наказание за то, что я дурак. Убирайся, не хочу больше тебя видеть. Никогда. Я разочарован. И не попадайся мне больше на глаза, не обещаю, что буду добрым. Пошла вон, пока я не передумал.

Не испытывая судьбу, она цапнула часы и дала деру, намеренно петляя по переулкам, а то мало ли, вдруг передумает и вдогонку пошлет охрану, та поедет по привычной дороге — вот какая она умная. Только когда очутилась от особняка на приличном расстоянии, Майя расхохоталась, вспомнив в подробностях утро:

— Лицемер долбаный. Думает, расстроюсь, что прогнал меня, ха-ха… Спасибо тебе большое, надоел со своей «чистой» любовью, козлина старая.

Она вынуждена была рассказать об инциденте Юге, договоренность у них была — ничего никогда не скрывать, он должен знать все, чтобы вовремя принять меры. И предупредил, что ситуация может показаться ерундовой, на самом деле крайне опасной, для жизни опасной. А Броня и смерть одно и то же. Юга обхватил голову руками и какое-то время молчал, через длинную пугающую паузу поднял голову, устремив на нее холодные и колючие глаза, обреченно произнес:

— Повезло тебе, что твой труп не вынесли охранники и не закопали где-нибудь в лесу, как это уже случалось. Видимо, он все же до конца не решил, воспользуется тобой или нет, но встреча с ним для тебя может стать последним вздохом.

По правде говоря, Майя не до конца верила, что Бронислав Максимович способен убить ее, юность не принимает опасность близко к сердцу, кажется, что смерть — это нечто не существующее или предназначенное для других.

— Я предупреждал, — тем временем продолжал Юга, — у меня идеальный бизнес, а не банальный притон с тупыми девками. Мои партнеры люди солидные, им не нужны инциденты, скандалы, они платят большие деньги, которых ты, в сущности, не стоишь. Вас таких до хрена, вы все дешевки. Знаешь, сколько таких крадут и продают в бордели, где пашут за похлебку? Это я поставил дело на престижный уровень, это работа моего ума, сбоев не должно быть, но ты, которую я чуть ли не грудью кормил… Короче, нам пора расстаться.

— Как так! — вскрикнула Майка, не ожидавшая конца «карьеры».

— Ты создала проблему, дорогуша, которая может стать моим концом. А я собираюсь дожить до глубокой старости. Значит, тебе нужно исчезнуть.

— В каком смысле? — испугалась она.

— Не в том, не в том, я не зверь. Ты свободна, надевай свои пошлые наряды и живи по правилам быдляка.

— Я не хочу… Я больше не буду… — захныкала Майя.

— Вот тут ты права, больше не будешь. Я собой и своим элитным клубом не стану рисковать. К тому же ты уже неинтересна моим клиентам, потому что становишься взрослой. Сколько тебе? Восемнадцать? О… У меня так долго не задерживаются, я не работаю с возрастными дамами, но ты была идеалом, редкостью.

— Пожалуйста, Юга, не прогоняй меня. На что я буду жить?

— В бордель идти не советую, опасно для здоровья и для жизни, из элитной девочки ты превратишься в дешевую шлюху. Не будет там и меня, а будут одни подонки. Займись полезным и честным трудом, наймись в бар официанткой, метлой по улицам маши или сядь на шею мужику с бабками, если найдешь такого… Выкрутишься, у тебя вон миллионы в кармане. Только не вздумай нести часы на продажу сама, тебя либо обдерут, либо просто отнимут, либо заявят в полицию, потому что таких дорогих вещей у простушки из деревни не может быть в собственности. Только через верного человека продавай, кому доверяешь, а лучше спрячь их подальше на самый крайний случай, у тебя он точно будет с твоей врожденной глупостью. Это мой совет напоследок. Иди, Майя, в большую жизнь без проводников, теперь ты… как все.

— Юга, я тебя люблю! Ты не можешь меня бросить…

— Спектаклей не надо, я не люблю театр. Иди, иди, иди…

— Но это правда!

— Не кричи, лучше запомни главное: мой клуб не должен стать достоянием гласности. Надеюсь, ты понимаешь, почему тебе надо об этом помнить?

Она не была глупой, Юга занимался воспитанием своих куколок, чтобы они даже случайно не ляпнули языком лишнего. Майка прекрасно знала: орган без костей нужно держать за зубами, элита не любит болтунов, она от них избавляется, это девочкам внушали Юга и его помощники, точнее, мягко запугивали. Еще неизвестно, что лучше — кнут или беседы по душам, некоторым и кнут не помешает. Но черт возьми, они же говорили правду.

* * *

Рассказ Инги подходил к концу:

— А я обрадовалась, когда Майку вытурили из… не знаю, как назвать… ну, пусть это будет клуб. Надеялась, она образумится, поначалу так и было, Майя занялась учебой в фармацевтическом колледже, стала тише воды ниже травы. А сколько мальчишек вокруг нее увивалось! Она никому не отдавала предпочтения — просто святая, место которой в монастыре. Но так было для всех, кто ее окружал. Позже она мне рассказала, как объегорила нескольких мужиков, переспала с ними, а потом поддельный паспорт показала, где ей всего четырнадцать, и угрожала тюрьмой. Представляете? Те откупились, а шантажистка приобрела однокомнатную квартиру в доме вторичного жилья, однако деятельность свою прекратила, потому что полиция стала охотиться на одиночек-шантажисток, поймали двух клофелинщиц, если я правильно назвала мошенниц.

— Правильно, — кивнул Феликс. — Девицы снимают в барах и ресторанах мужчин, те ведут их в гостиницу, дамы подмешивают в спиртное клофелин, а это адская смесь — много смертных случаев после приема. Клиент отключается, его грабит девица и улепетывает.

— Что-то в этом роде и случилось, — согласилась с ним Инга. — У Майки мозги рациональные, она живо просчитала, что и ее «бизнес» может привести на скамью подсудимых. С другой стороны, она лукавила, на самом деле не могла пользоваться шантажом, ну, повезло пару раз, а если попадется не трус, а жлоб, которому море по колено? Следовало изобрести что-то более безопасное. Учеба продолжалась, Майя устроилась официанткой в бар, потом в ресторан, там подцепила первого мужа…

— Первого? — переспросил Павел. — А сколько их было?

— Три. Первый умер, родственники мужа вытолкали ее из дома, второй тоже умер, ей снова пришлось вернуться в свою маленькую квартирку, потому что в завещании муж не упомянул ее, а в контракте она пропустила пункт — ни на что не претендовать в случае его смерти. Впрочем, она не огорчалась, свободное плавание ей больше нравилось.

— Любовники были? — полюбопытствовал Феликс.

— Естественно, но как источник дохода! Только они об этом не догадывались, — грустно усмехнулась Инга. — Она умела разыгрывать то, что хотел в ней видеть партнер — наивную девчушку, женщину-вамп, оторву. Расставалась с ними легко и без вражды. Ну, вот и все, пожалуй, что пока припомнилось.

Занимательная история, ничего не скажешь. Сложно удивить Павла и Феликса, при всем при том даже у старшего опера не находилось слов, а он по жизни категоричен и максималист. Тем временем Инга подалась корпусом к часам на столе, опираясь ладонями о столешницу, и поделилась своими впечатлениями:

— Эти часы были для нее не просто палочкой-выручалочкой, когда не будет другого выхода, кроме как продать их. Знаете, она любила их. Да, любила, как любят человека, считала их магическими, потому что как только собиралась продать и уже прощалась с ними, ей выпадал счастливый билет, каждый раз новый и лучше предыдущего. Майя связывала закономерности с часами, поэтому почти не носила их, только в особых случаях.

— А что из себя представлял Юга? — осведомился Павел.

Вопрос не дежурный. Теперь предстоит выяснить данные этого «бизнесмена», узнать, получил ли он срок за свой «бизнес», если нет, то посадить надолго за незаконную деятельность и привлечение несовершеннолетних.

— Я его так никогда и не увидела, не горела желанием, — сказала Инга. — Майка называла Югу агентом. У него слово «сутенер» вызывало отвращение, да и я такого понятия не знала. Он был как бы аристократом подполья, считал себя в высшей степени гуманитарием.

— Чего-чего? — обалдел Феликс. — Сутенер, развращающий детей, использующий их в грязных целях, гуманитарий?! Ничего себе самооценка.

— А то, чем занимался, называл милосердием. Да-да, милосердием. Как я поняла, он был склонен возвеличивать свою деятельность и себя, между тем деньги рубил… В подобные клубы, если аналогичные имеются, сама я не интересовалась, а Майя говорила, будто Юга уверял, что у него эксклюзив… так вот, он в свой клуб тщательно отбирал девчушек. У него их было немного, сколько точно, я, конечно, понятия не имею. Девочки практически не встречались, денег за них он получал очень много, потому что разработал несколько хитрых приемов. Например, аукционы. Кстати, за Майку Юга отхватил огромные деньги на аукционе. На что расчет: мужики будут друг перед другом состязаться, кто круче и богаче. За юную девственницу он получал от миллиона до трех на аукционе.

— С ума сойти, — ухмыльнулся Феликс. — Это в самом деле?

Инга только покивала, опустив уголки губ вниз, а он развел руками в стороны, мол, ну, тогда я не знаю, как этот бред квалифицировать. Феликс — человек, не лишенный эмоций, а Павел сухарь, он и задал сухим тоном вопрос:

— Как полагаете, кто мог ее убить?

Сколько сегодня тупиковых вопросов, заставляющих Ингу анализировать то, что никогда не составляло для нее интереса. Но и ей хотелось знать, почему погибла подруга, впрочем, Майя шла к этому давно, а что стало отправной точкой — прямо ответить она не могла, рассуждала вслух:

— Убивают за что-то плохое, очень плохое. Да простит меня Майка, скажу честно, она была способна на любой проступок, выходящий за рамки здравого смысла и нездравого тоже. К сожалению, я помочь в этом вопросе вам не смогу, потому что не была вхожа в круг ее знакомых, ни я этого не желала, ни она. Меньше знаешь — крепче спишь… Я следую данному правилу, а научила ему меня Майка.

— А как по-вашему, этот… как его… — вспоминал Павел, прищелкнув пальцами, — Бронислав Максимович жив?

— По идее должен быть жив. Ему было пятьдесят — пятьдесят пять, в ту пору старик для нас обеих, а прошло… Юга выгнал ее за кражу часов… ей было восемнадцать, значит, прошло двенадцать лет. Вот и считайте.

— Его адрес Майя называла?

— Никогда. Деталями я не интересовалась, она тем более обходила тему, да и не в ее правилах было выкладывать данные своих клиентов.

— А фамилию его вы тоже не знаете?

— Конечно, нет. Но могу назвать адрес клуба «Dhana». В свое время я десятой дорогой обходила тот район и квартал, но однажды после окончания института мы проезжали на машине мимо, вывеска еще висела.

— Отлично, — сказал Павел. — Вы нам очень помогли.

Моника прочитала заявление и…

…подняла глаза на стоящего перед ее столом бухгалтера Чаркина, она старательно про себя считала до десяти, как учил Ярослав, чтобы сдержать гнев и не влепить чем попало в подлую физиономию предателя. У нее, как у заправского мужика, лишь желваки ходили на скулах, от отчаяния, конечно, и чтобы в запале не наговорить чего-нибудь такого, что потом будет стыдно. Тут поневоле научишься контролировать себя. Моника смогла спросить совершенно спокойно, даже ласково:

— Но почему? Что вас не устраивает?

— Я привык работать с Ярославом Сергеевичем, — ответил стеснительно гадкий мужичонка, без которого ее компания загнется вместе с ней.

— То есть? — не поняла Моника.

— Ну… я перехожу к нему… Простите.

— К нему? — она распахнула от удивления глаза.

Вот так попала: прямо не спросить про мужа, она делала вид, что у них с Яриком все отлично, с другой стороны, продала себя дурацким вопросом «К нему?». Фактически Чаркин сообщил ей, что у мужа появилась работа, он переманивает специалистов, значит, Ярослав не собирается возвращаться ни к ней, ни в ее компанию. Монику обдало жаром, стоило огромных усилий удержать в глазах слезы, она опустила голову, якобы читая второй раз заявление, и спросила:

— А что вас не устраивает здесь?

— Я скажу, а вы не поймете, того хуже — обидитесь, вы же ребенок.

Обалдеть! Его добрая интонация унизила Монику, а слова прозвучали приговором, при всем при том дошло наконец: ее никто не воспринимает всерьез. Никто — потому что вот это отношение как к капризному ребенку характерно для всех служащих в компании, а рабочие… с ними она вообще не общается. Тут бумажные дела похоронить способны самого умного, а она, вероятно, к умным не относится. Однако очень хотелось Монике знать, что ей нужно исправить.

— Я постараюсь не обидеться, — сказала она без обычных понтов, как говорят в народе. — Почему я ребенок? Мне нужно знать, вдруг исправлюсь…

Чаркин без приглашения присел напротив и доверительно, с желанием помочь, высказался как отец:

— Понимаете, вы… вы ничего не понимаете в устройстве компании, в бизнесе, отношениях. У вас все как-то по-детски получается, словно в игре… словно маленькая девочка вошла в тело взрослой девушки и озорничает в силу своего разума и представлений. А компания не игра, здесь работают люди, у них семьи, дети, они не могут зависеть от игрушечной бизнес-леди. Компания очень быстро начнет терять позиции, если вы не исправите положение, люди уже потихоньку ищут работу. Все уже поняли, что Ярослав Сергеевич и вы расстались… Я вас обидел, простите… Не отчаивайтесь, все зависит от вас, женщины умеют восстанавливать отношения.

— Спасибо, — вымолвила Моника, глотая слезы. — Скажите, а что за работа у вас, где Ярослав устроился?

— Не устроился, а свое дело открывает. Я вам говорил, что он купил здание, бывший обувной…

— Я помню, — оживилась Моника. — Но купил на мои деньги…

— Отнюдь. Деньги его. Он все годы, которые работал у вашего отца, половину откладывал, а зарабатывал очень неплохо, выгодно вложил… Ну, тут я ему помог, в общем, ваш муж получал прибыль и не тратил. Ярослав Сергеевич мечтал о своем деле, еще не определившись, а потом ему кто-то посоветовал заняться упаковкой, спрос возник. Те же фермеры нуждаются в собственной дизайнерской упаковке, а не продавать в целлофановых пакетах творог и сыры. Это как один из маленьких примеров.

— А где деньги взял? Компаньоны отказались…

— Отказались с вами сотрудничать, а ему предложили работать в их фирме, он выдвинул свои условия — почти те же, что и здесь. Только теперь Ярослав Сергеевич хозяин фирмы, контрольный пакет акций его. Они согласились, сейчас настало время, когда упаковка позарез нужна… простите, я говорил уже.

— А вы не могли бы оба предприятия вести?

— Это очень сложно, так как…

— Все же я пока не подписываю, подумайте, ладно? Пожалуйста.

Он не посмел отказать, а она, едва закрылась за ним дверь, ринулась к шкафу, вытащила оттуда папку, но там не оказалось документов на обувной завод, Ярослав забрал их. По интернету Моника выяснила адрес и поехала к мужу.

На воротах стоял охранник, во дворе разгружали две грузовые машины с кирпичами и мешками с чем-то серым, похожим на пыль (цемент). Моника спросила, где Ярослав Сергеевич, ее вызвался проводить парнишка-грузчик, вместе они поднялись на второй этаж, а там грандиозный ремонт. Юноша довел ее до двери и побежал назад. Моника постучалась, затем сразу вошла… и попала в редкостный бардак, вот уж правда: ремонт — это сначала полный разгром. Ярослав в рабочей робе черного цвета счищал со стен штукатурку неизвестным ей предметом, похожим на сплошной и плоский треугольник из железа.

— Моника? — изумился муж.

— Я так плохо выгляжу, что ты не узнал меня? — спросила Мона, осторожно ступая и осматривая небольшое помещение. — Что здесь будет?

— Мой кабинет.

— Угу. И ты сам его…

— Да, сам буду штукатурить, красить, так экономней, но полы перестелют и окна вставят профессионалы, тут я пас. Что случилось?

Моника подошла к нему близко, рассчитывая на биотоки и прочую лабуду, воздействующую на партнера, по идее у него должна голова пойти кругом, они ведь долго не виделись. Ей очень хотелось, чтобы Ярослав пал к ее ногам и умолял простить… но мечты не всегда сбываются, самой предстоит унизиться, такова плата за глупость:

— Ярик, хватит дурью маяться, вернись на работу. Ты не уволен, можешь заниматься и этим… ремонтом, наймешь людей, они все сделают.

— Не получается руководить? Ничего, ты справишься.

— До сих пор на меня злишься? — надула губы Мона, раньше на мужа прием действовал безотказно, потом все меньше и меньше, а сейчас он молчал. — Вернись домой, я соскучилась. А ты?

— Не вернусь. Мона, границы есть и между мужем с женой, ты их разрушила, распустилась, хамишь… я не смог тебя привести в норму. Потому что в этом возрасте другими не становятся.

— А я исправлюсь, честное слово даю.

— Мона, мне надоело нянчиться с тобой и твоей беспардонной семейкой. Откуда в вас взялся снобизм, презрение ко всем, высокомерие? Я все делал, чтобы… но бесполезно. Мона, иди, живи, как тебе нравится, мне ваши установки противны, я не обязан им следовать, тем более терпеть.

Она хотела… да много чего хотела, желания, противоречивые и глупые, в какой-то степени детские — бухгалтер прав, переполняли бедняжку до отчаяния, так как оказались невыполнимыми. Мона села на перекладину деревянной лестницы и расплакалась, приговаривая бессвязно:

— У меня все плохо, а тебе все равно… А я ничего не умею… Ты всех переманиваешь… Ненавижу бизнес… даже это слово ненавижу! И еще повестка к следователю… Что мне делать? Даже ты стал чужим, не хочешь помочь… Мне что, умереть? Ну, забери мою компанию себе… Я ненавижу бумажки, счета, банки… и цифры… цифры меня просто убивают…

— Я же говорил, звони другу отца…

— Зачем мне чужой человек, ели у меня есть ты?

Ярослав уселся на пол рядом, уперся спиной о стену, прикрыл веки и ждал, когда из Моны выльются все слезы.

— В общем, мы поехали к клубу…

…а там даже не помнят такого названия, — завершая рассказ, сказал Павел. — Хозяева менялись последние лет десять несколько раз, сейчас там фитнес-клуб.

— Хм, все-таки клуб, да? — рассмеялась Тамара.

— Вот и я о том же подумал, — мрачно пробубнил Павел, — а вдруг история продолжается, только под другой вывеской? Завершим следствие, устрою проверку этому фитнесу… и всем фитнесам.

Когда у Тамары закончилась вечерняя репетиция (он называл это тренировкой), как раз освободился и Павел, заехал за ней, тем более что ее машина в салоне на ремонте. Было еще светло, она пожаловалась на усталость и предложила прогуляться в парке, где они обычно бегают по утрам, оттуда до дома рукой подать. Почему бы нет? В конце концов, у него тоже голова квадратная после информации Инги, которую следовало рассортировать, но это позже.

С Тамарой Павел часто делился проблемами, иногда она подбрасывала вполне разумные идеи. Но и вторая причина была: когда Павел озвучивает историю, она приобретает объем, а фигуранты в ней вырисовываются более отчетливо, как бы оживают. К концу его рассказа они очутились в салоне автомобиля, ведь уже стемнело.

— Знаешь, я слушал, — снова заговорил он после паузы, — и у меня, мужчины, волосы дыбом поднимались. Не могу поверить, что девочка, которой в куклы еще играть, сама идет на такую скользкую, опасную во всех смыслах дорогу и омерзительную жизнь. Что может их привлекать?

— От кого угодно логично ожидать этих слов, но не от следователя.

— А следователь что, не человек?

— Ну, ладно, просвещу. Загляни в интернет, телевизор, пощелкай каналы — что там навязывается? Культ секса во всех видах. Неважно, как рекламируется: напрямую в фильмах, намеками, скрытно, информируя или осуждая. А молоденьких девчонок интересует данный вопрос, они ищут именно этот контент не потому, что чего-то не знают. Любопытство еще никто не отменял. Им попадаются истории и фотографии знаменитых девок в шоколаде, которые хвалятся успехами — как продать себя подороже, открыто действуют онлайн-школы. А сколько девушек продают себя в том же интернете, да, так и пишут: готова к отношениям с богатым мужчиной без обязательств. Таких объявлений куча! Отсюда и складывается впечатление у школьниц, будто эта работа легкая, прибыльная, крутая, таких и подлавливают агенты типа Юги. Я тебе как-то говорила, сейчас много появилось людей, которым нравится быть плохими, в их понимании это истинная свобода, а без ограничений они быстро устают, их ничто не радует, многие не понимают этого, оттого бесятся.

Последние фразы она, глядя в надвигающуюся темноту за боковым окном, произнесла задумчиво, автоматически, даже Павел почувствовал что-то не то с ней, покосился на Тамару, спросив:

— Ты в порядке?

— Терпеть не могу эту фразу, дежурная, сухая и банальная, — немного раздраженно сказала она, повернувшись к нему лицом, и вдруг сразу: — У меня будет ребенок.

В подобных паузах, судя по остановившемуся взгляду дорогого Павлика, напрашивается музыкальное сопровождение — дробь барабанная, аккорды зловещие или тема «судьба стучится в дверь» из Пятой симфонии Бетховена. М-да, Тамара не заметила и тени радости на его перевернутом лице, конечно, она ждала другой реакции, но, как говорится, на нет и суда нет.

— Не пугайся, я не заставляю делать радикальных шагов с твоей стороны, просто ставлю в известность, что ребенок родится. Жить без смысла для меня — наказание, а не жизнь. Аня у бабушки, там лечение, общение для нее, здесь этого нет. Переезжать к ним не хочу, там ничего не осталось моего. Да и не смогу с бывшей свекровью сосуществовать, она не даст жизни нам с Аней. Она же меня винит в том, что произошло с ее сыном, и в состоянии Ани. Наркотик, который ей вкололи преступники, повредил центры мозга, а до свекрови не доходит, что сын имеет к этому прямое отношение. Аня легко поддается манипуляциям, к сожалению, деструктивным, а тут еще и я с ребенком приеду — этого свекровь мне не простит, загрызет. А здесь работа, которую люблю, друзья, дом…

Выговорилась. Легче не стало, но хотя бы набралась храбрости и сообщила, однако слишком много было слов и, кажется, больше оправдывалась. Наконец и у Терехова слегка восстановился разговорный жанр, но как он выговорил, словно его по башке стукнули, впрочем, похоже на то:

— Я пока не знаю, хочу ли…

Бедолага не знает, хочет ли ребенка, в переводе с русского на русский — не хочет. Трудно пережить момент от надежд до понимания, что тебя просто использовали, что ты временное, ни к чему не обязывающее физиологическое удобство. Его реакция вызвала у Тамары улыбку, она слишком много пережила, чтобы делать из данной ситуации трагедию, к тому же гордость имеет не последнюю роль, поэтому от нее последовало дополнение:

— Ты не понял, Павлик. Хочу — это имею, не хочу — не имею. Но от твоего хотения или нехотения ничего не зависит, ты можешь только принять или не принять данную ситуацию, но решаю я и никто другой — родиться ему или нет.

Ого, завернула! И упрекнула, и опустила ниже плинтуса.

— Я должен подумать…

— Не стоит, — беспечно сказала она. — Раз тебе надо подумать и понять, лучше этого не делать, а просто отойти в сторону.

— Почему? — еще больше удивился Павел.

— Не понимаешь? Думать — это подсознательно заставлять сделать то, чего ты не хочешь. Это насилие над собой, ты ставишь себя перед выбором, будешь просчитывать, насколько тебе будет дискомфортно. А все просто, как табуретка: если б ты любил меня, тебе не понадобилось бы думать и взвешивать, сколько неудобств доставит ребенок и я. У меня претензий к тебе нет, твое полное право не связывать себя. С моей стороны никаких обид не будет, никаких алиментов не потребую, денег у меня достаточно от мужа-негодяя осталось. Наоборот, я… счастлива и благодарна тебе. Я же взрослая девушка, ни на что не рассчитывала, когда у нас началось, меня можно напугать только романтизмом. А сказала потому… не хочу, чтобы ты чувствовал себя обманутым, когда станет очень заметно. Поехали? Я правда устала.

Павел завел мотор и тронул машину с места, выезжая с парковки, он покосился на Тамару, словно проверяя себя — что она для него. Не смог ответить на этот сакраментальный вопрос, поехал дальше, решив подумать позже, когда ничто не будет мешать. Ехать недалеко, через несколько минут он остановился у подъезда дома Тамары, понимая, что ему надо (черт, какое отвратительное слово — надо, когда не хочется следовать ему) подняться к ней. Но она вдруг его намерения изменила, открыв дверцу, сказала тоном, будто не было сообщения о ребенке, будто она не огорчилась его молчанию на этот счет:

— Слушай, а ты узнай у Инги, кто еще был подругой Майи. Неужели думаешь, будто она единственная, кто с вашей убитой дружил, общался, знал ее тайны? Инга жила далеко, а Майя была коммуникабельной, для нее круг знакомых — это выход на тех, кто способен ее содержать. Должны быть подружки или хотя бы приятельницы, я уверена, Инга их должна знать. Спокойной ночи, Павлик.

Спокойной ночи? Что ж, намек тонкий и недвусмысленный: Тамара не хочет, чтобы он поднялся к ней, но и Павел не горел желанием, новость его выбила, ее следовало осмыслить.

На этот раз совещание напоминало аутодафе.

Вот что интересно: раскрывается дело — раздаются от начальства скромные похвалы, собственно, за это платят зарплату, но можно же и больше дифирамбов пропеть, не говоря о премиях. А когда затягивается следствие, то как говорит мастер ведра и швабры баба Таня — ховайся, то есть прячься. Все любят победы, начальство привыкло к быстрым успехам группы Терехова, а когда дело идет со скрипом в сонном режиме, оно брюзжит. И бесполезно напоминать, что нередко следствие ведется годами, данная истина летит мимо ушей начальства, а потому, чтобы совещание быстрей закончилось, желательно молчать со скорбным видом.

Главным инквизитором выступила опять Ольга Коноплева, сначала она настучала на Павла, сунувшего ей абсолютно бесперспективные дела, которые нужно ставить на полку и забыть о них навсегда. Затем досталось снова Павлу, потому что он груб (бессовестная ложь), постоянно намекает ей, что она некомпетентна, при этом не дает возможности набраться опыта, удаляя от себя.

— Что касается убийства в Орехове… — разошлась Коноплева. — Текущие дела заброшены…

Ее перебил Валерий Семенович, глядя в сторону:

— Глухарей, обосновавшихся на полке нераскрытых, у каждого следователя достаточно, чтобы об этом не упоминать.

Почти незаметно Феликс ухмыльнулся, сочувствуя начальнику во главе стола, которому осточертели нападки Ольги на лучшую группу. Валерий Семенович крутой и принципиальный, не терпящий и намека на амикошонство, требовательный и грозный, почему-то позволял ей распушить облезлые перья. Можно было бы предположить, будто Коноплева его любовница, но нет, судя по его отношению к ней — смотреть на нее не желал, что скрыть не удавалось. Значит, над ним нечто довлеет. Феликс неплохой психолог, он это понимал, а потому смотрел на нее, сидя напротив и скрестив руки на груди, с чувством превосходства. Именно он ее бесил своим взглядом, отсюда она сбивалась с мысли, стоило ее перебить, однако кое-как догребла до финиша:

— …до сих пор нет версий, подозреваемых Терехов до сих пор не вызывал!

— А что, есть подозреваемые? — бесстрастно спросил Павел.

— Вы слышите? — указала обеими руками на Терехова Ольга. — Валерий Семенович, слышите? Да будет тебе известно, Павел Игоревич, что в первую очередь родственников крутят, тем более там с наследством что-то не то.

— Явно подслушивала нас, — шепнул Терехову Феликс.

— В данном случае мотив косвенный и мизерный, — сказал громко Павел. — Пока нет надобности вызывать родственников.

— Как это — косвенный? — задохнулась от возмущения Ольга. — У меня другие сведения. Может, вы забыли, что в нескольких комнатах найдена кровь убитой…

— Мы не забыли, — спокойно заверил Павел, невежливо перебив ее. — И пока собираем улики, что оказалось делом очень непростым.

— Никакого распорядка, — не унималась Ольга, — никаких обязательств, никогда их не застать на месте…

— В следующий раз, — опять не хватило терпения у Валерия Семеновича, — я поручу вам одной расследование, будете сидеть в кабинете и раскрывать преступление, а группа Терехова у вас поучится.

Все опустили головы, скрывая усмешки, некоторые зачесали затылки и еще ниже наклонились, беззвучно смеясь, на совещании-то не только группа Терехова находилась, весь следовательский состав вместе с помощниками присутствовал. Валерий Семенович махнул Ольге рукой, мол, помалкивай, за умную сойдешь, далее обсудили текущие проблемы и через полчаса освободились. Поскольку трех следаков Валерий Семенович попросил задержаться, Феликс подхватил Ольгу за локоть и увлек в тупик на этаже, но с окошком.

— Куда, куда меня тащишь… — шипела она, сопротивляясь, но разве с ним справишься! — Вот жлоб…

В тупике он остановился, развернул ее спиной к окну и загородил Олечке путь назад своей фигурой атлета. Поначалу она пришла в ярость, однако не орала, в данном заведении не принят базарный стиль. Оля зашипела:

— Совсем рехнулся? Что ты себе позволяешь?

Феликс поднял ладонь, дескать, заткнись, дорогая вражина, я буду говорить. Ольга выдернула локоть и, приподняв подбородок, поджав губы, приготовилась слушать, он взял недобрый тон, но это неудивительно, вражда у них давняя:

— Знаешь, Марихуана, это уже смешно.

— Что тебе смешно, что? — натянула она коварную улыбку.

Но это игра на публику в единственном числе, из нее коварная особь — как из лакея герцог. А ведь не дура, понимает, что ее профнепригодность раздражает абсолютно всех в данном ведомстве, однако Оленьку это не сильно задевало, но интересовало Феликса — почему?

— У тебя задание троллить Пашку и нас? Мое мнение… а я редко ошибаюсь, практически никогда… что кто-то подсадил тебя к нам.

— Что ты несешь, болезный? — пошла в атаку Ольга, разумеется, тихо. — Насмотрелся шпионских сериалов?

— Ты постоянно нападаешь на Терехова и на всю нашу группу без повода, создаешь нам отрицательный имидж. Нам-то плевать, но времени жалко, тратим его бездарно, а могли потратить с пользой. Марихуана, счастье наше самоварное, скажи, какого черта тебе надо от нас? Подожди, не перебивай, я не все сказал, — вновь он упредительно поднял ладонь. — В следствии ни хрена не понимаешь, но регулярно открываешь рот, словно ты тут царица Савская. Заметь, никто не позволяет себе выпадов, скажем, некорректных, одна ты получила такое право. Почему? Мне интересно, я же легавый, мне везде нужно сунуть нос.

— Слушай, опер…

— Ты забыла прибавить — гадский.

А рожа довольная, аж сияет, рожа Феликса разозлила Ольгу:

— Слушай, гадский опер, иди лечись от мании преследования. Ты просто мне мстишь, что взяли на ставку следователя меня, а обещали взять тебя!

— Не скрою, это неприятно. Особенно когда вижу, какая ты беспомощная. Короче, Марихуана, прекрати свой троллинг на совещаниях, иначе…

— А то что будет?

— Увидишь.

Он развернулся и побежал к противоположному выходу на лестницу, куда свернули Павел, Женька и Вениамин. Потирая локоть, за который держал Феликс, она процедила:

— Я тоже твою породистую рожу не хотела бы видеть, но приходится терпеть. Вот гадский опер, у него не лапы, а клещи.

* * *

Минут пятнадцать спустя ребята расселись вокруг стола Терехова и слушали длинные гудки. Это был второй звонок, который сделали после пятиминутной паузы, на первый Инга не ответила, наконец она взяла трубку:

— Да, Павел Игоревич? Извините, не могла взять трубку.

— Я так и понял. Инга, у меня вопрос. Скажите, а помимо вас у Майи были подруги, приятельницы, просто знакомые, с которыми она иногда встречалась?

— Не могу сказать… Я старалась в ее компаниях не появляться, да она и сама меня в свою вторую жизнь не пускала.

— Жаль, — вздохнул Павел. — Нам нужна приятельница, которая бы неплохо ее знала. Не могла же Майя только с вами общаться… жаль. Всего вам доброго.

Терехов положи смартфон на стол и не успел рта открыть, как раздался звонок, это была Инга:

— Постойте!.. Пожалуй, парочку назову, правда, я никогда не встречала у нее одноклассниц, тем не менее. Значит, так, Майку вовлекла в работу Кися, это кличка, настоящее имя Злата. Она у Юги работала с тринадцати лет, если не ошибаюсь…

— С тринадцати! — взялся за голову Феликс. — Мир свихнулся.

— Всякое бывает, — философски заявил Женя.

— А вторая Шурочка…

— И эта работала в клубе? — ужаснулся Феликс.

— Нет, Шура обычная девочка была, звезд с неба не хватала, троечница, но очень хорошая. Да, ее главное качество — хорошая, далеко не у всех есть такая ценная черта. Если хотите, пришлю координаты Шурочки. А Кися… то есть Злата, не знаю, там или в другом месте. Думаю, Шура подскажет, у нее к нашей беспутной однокласснице материнская жалость выработалась. Городок в соседней области, вы без труда найдете Шурочку. А больше… извините, ничем не могу вам помочь.

— Каков бы ни был результат, я благодарен вам, Инга, — сказал Павел. — Жду, когда пришлете координаты.

Имена, фамилии, адреса двадцатилетней давности она выслала через пять минут, Павел переслал все Вениамину с заданием:

— Сделай запрос — реальные адреса нужны, возможно, фигуранты переехали. Это срочно. Давай двигай.

С печатью ответственности на круглом лице Вениамин подхватился и умчался выполнять задание, внушив Терехову одним видом, что он на дно океана спустится, если нужно будет добыть сведения там.

— А мне что делать? — нахмурился Женя Сорин.

— А у тебя безнадежное задание, но вдруг повезет. Выясни, кто такой Юга, это его фамилия или псевдоним. Надо найти тех, кто обслуживал клуб, кто-то же мыл полы там, готовил закуски и напитки для клиентов. Инга упомянула костюмерную, я уж не знаю, что за костюмы там хранились, но кто-то шил их, следил за ними. Может, сохранились документы людей, которых он принимал на работу.

— Извините, Павел Игоревич, Юга очень важный персонаж?

— Честно? — Павел изобразил на лице страдальческую гримасу. — Женя, ты должен помнить мое правило: белых пятен не должно быть, а Юга не просто попутный персонаж, он ломал детей, значит, заслуживает большого тюремного срока. Кстати! Базу данных просмотри. Убийство в Орехове необычное, подготовленное, не похоже на бытовуху — ревность, грабеж…

— Поэтому вы не вызываете братьев с сестрами Черных?

— М… — замычал Терехов в раздумье. — Данный случай пока не располагает к беседам по поводу мачехи, я и так знаю, что они терпеть ее не могли. Позже объясню, почему еще не вызвал. Сейчас главное вытащить максимальную информацию о Майе, наметить версии…

— А месть?

— Может, и месть. Но данная константа базируется на длинном временном периоде, как говорят, это блюдо подается холодным. У нас пока никаких нет оснований, чтобы месть включить в список версий… и списка как такового нет. Не переживай, сегодня я начинаю опрос родственников, ждем первого.

— Понял, не тупой, — кивнул Женя, вставая с места.

Как по заказу, раздался стук, в кабинет заглянул Ярослав:

— Можно войти?

— Да-да, прошу, — пригласил Павел, указывая на «горячий» стул.

Женя передумал уходить, опустился на свой любимый стул мягко, не привлекая к себе внимания, интересно ведь, что тут будет. Тем временем Ярослав прошел к столу, положил перед следователем пропуск и присел на стул, он был спокоен. Павел задал первый вопрос, дежурный, но необходимый, чтобы потом сравнить с дальнейшими показаниями, данная тактика — элементарная ловушка:

— Что можете рассказать о Майе и ее месте в семье вашей жены… Одну минутку. Женя, чего сидишь? Бери ручку, бумагу, садись к столу.

Вот что не любил Сорин, так это вести протокол, с кислой миной он плелся к столу, Феликс спиной видел его рожицу, потому повернул только голову — зверский взгляд заставил Женю поторопиться. Когда он приготовился писать, Павел вернулся к первому вопросу:

— Так что расскажете о Майе Черных?

— Не знаю, что конкретно вас интересует…

— Все. С самого начала давайте. Вы же давно работали у Николая Леонидовича, значит, она появилась в доме при вас, верно?

— При мне. Но не в доме, а на работе, в компании.

— В качестве секретарши, — угадал Феликс.

— Нет, — усмехнулся Ярослав. — В качестве медсестры.

— По-моему, у нее образование другое, — с сомнением произнес Павел.

— Да, но она окончила курсы медсестер, массажа…

Услышав про массаж и зная, чем убитая занималась в юности, а может, и всю свою сознательную жизнь, Феликс хмыкнул:

— А, понятно, массаж, конечно. И после массажа ваш тесть срочно решил жениться на ней.

— Не сразу. Майя работала где-то около года, никому не отдавая предпочтения, включая моего тестя, была скромная, строгая, ответственная, вежливая и всегда приветливая. Она расположила почти всех к себе, но все же нашлись и те, кто ее не выносил, в основном женщины.

— Интонации ваши ироничные, вам она не нравилась, — заметил Терехов. — Что-то не так в ней было?

— Все не так, — согласился Ярослав. — Я довольно рано понял, что набор из положительных характеристик она ловко разыгрывала, так создавала образ идеальной девушки — красивой и воспитанной. Ей важно было нравиться всем, и что удивительно, нигде не прокололась. В общем, через полгода тесть пригласил ее ухаживать за матерью, тогда еще Клавдия Акимовна чувствовала себя сносно, но нуждалась в помощи — подать, принести, помочь одеться, сделать уколы. Через четыре месяца умирает теща от сердечной недостаточности, она не смогла выкарабкаться, ее похоронили. А знаете, почему сердце подвело мою тещу?

— Травма была? — догадался Феликс. — Из-за Майи?

— Совершенно верно. Она застукала тестя в постели со скромницей Майей, причем на самом интересном месте. Попала в больницу, а через неделю скончалась. А меньше четырех месяцев спустя тесть женился на Майе, от этой новости наша бабушка Клавдия Акимовна слегла. Его дети были категорически против этого брака, но кто слушает, когда бес в ребро бьет?

— А как вы определили, что она притворяется? — спросил Павел.

— Лживый человек прокалывается в мелочах, он следит только за чем-то главным, то есть за своим поведением и языком. А мелочи… они выскакивают наружу сами по себе, так как являются естественным спутником, потому и проявляются бесконтрольно.

— Хотя бы один пример.

— Однажды я застукал ее на кухне, когда Майя ела из кастрюли, зачерпывая ложкой, тогда как на публике за столом сидела по меньшей мере герцогиня. Мне лично неловко при ней было заниматься таким физиологическим делом, как поедание пищи. И вдруг из кастрюли… Тогда я осознал, что она нечто другое, чем представлялась, более низменное, очень хитрое и явно нечестное создание.

— А что тут такого? — поднял плечи Феликс. — Я тоже иногда прямо из кастрюли котлеты таскаю, жена по рукам бьет, но…

— Но я не думаю, — перебил опера Ярослав, — что вы корчите из себя графа на глазах благодарной публики.

— Шутишь? — ухмыльнулся тот. — Какой из меня граф?

— А ей понадобилось притворяться.

* * *

Ему не спалось, он взял стеклянный кувшин, чтобы попить воды, но там не оказалось ни капли, Ярослав сам его наполнял и ставил на прикроватную тумбочку, так как воду пил ночью часто. Он взял кувшин и спустился вниз, зашел на кухню, а там хлебает из кастрюли супчик ее светлость.

— Из кастрюли вкусней? — спросил без интонационной окраски.

— Ой! — вскрикнула Майя.

И бросила кастрюлю на стол, супа в ней было немного, он не расплескался, а вот то, что Ярослав застукал ее за столь неприглядным занятием, не входило в планы хищницы. Именно хищницы — интуитивно просекла сначала Моника, а на кухне он окончательно убедился, что за штучка осела в этом доме.

А Галина возненавидела Майю без интуиций и прочих морально-этических приложений к homo sapiens, помогающих распознать подлых людишек. Возненавидела не из-за красоты мачехи, а когда заглянула в будущее, оно выглядело мрачным. Галка с прозорливостью Кассандры ясно увидела: сбрендивший папа умирает, разумеется, раньше свой жены, впрочем, Майка намеренно загонит его, требуя секса в три смены, как на заводе, в результате часть наследства отойдет этой гадине! От подобных мыслей скончаться запросто можно раньше времени, но Галя не скончалась, она баба сильная и выносливая, бросила всю свою энергию на предстоящую свадьбу, чтобы не допустить ее.

Лева в Майке видел… а черт его знает, он весь в себе, тип скользкий и безвольный, но подтявкивал старшей сестре, и так, чтобы слышала только она. Гаррику по барабану вообще все, кроме гитары, на которой он сутками перебирал струны, мечтая достичь уровня Пако де Лусия.

Один Ярослав смотрел на всех с безжалостностью реалиста, но и его поначалу обвела вокруг пальца Майя, правда, он раньше остальных раскусил ее по мелочам. Мелочи — это то, что открывает человека: бросил бумажку себе под ноги, а урна перед носом, значит, не уважает тех, кто создает чистоту для него, это плохой признак, такой не будет уважать никого. Если он по мелочи обманул, а потом, когда его разоблачили, сказал, будто это была шутка, верить ему не стоит, такой способен обмануть по-крупному. Если нечаянно кого-то подставил или залез в чужую жизнь и топчется там… это уже не мелочи, это Майя, хищная и коварная.

Ярославу хватило кастрюли, чтобы сложился пазл, и раньше он замечал все приметы, перечисленные выше, они не были явными, но сигналили, а он их пропускал, подчиняясь всеобщему мнению. Однако никак не выразил своего отношения, прошел к раковине и открутил кран, вода полилась в кувшин. А ее реакция — только в первый момент испугалась, но резко выдохнула, рассмеялась и не стала играть в смущение, мало того, в ней появилась легкая развязность:

— Я тебя шокировала? Извини, посуду неохота мыть, а я голодная приехала с банкета.

— Посудомойка есть, — бросил он в ее сторону.

И покосился на Майю, та незаметно очутилась рядом и довольно близко, оперлась о кухонную столешницу, стоя к ней спиной. Он поймал на себе ее плотоядный взгляд, с ее плеча сполз кружевной халат, в разрезе появилось обнаженное колено… дешевый прием дешевых женщин. Поскольку он переключился на воду и кувшин, не дождавшись от него ответного плотоядного взгляда, начала она с пространных намеков:

— Не понимаю, как тебя занесло в эту семью…

— А тебя как?

— Я женщина. Беззащитная. Мне нужен дом, стабильность, надежность, любовь. К тому же я не умею ничего, что может принести деньги, а деньги — это свобода. Но ты другое дело, ты умен, талантлив, не беден… правда, и не богат.

У Ярослава едва челюсть не отвисла до колен от изумления. Внезапного откровения с налетом цинизма даже он, раскусивший ее, от Майи не ожидал. Также не ожидал, что она вот так запросто позой и оголенными частями тела намекнет, будто не прочь и любовью заняться прямо на кухне.

— Не понял, зачем ты мне это говоришь? — сухо спросил он.

Майя вдруг оторвалась от стола, потянулась рукой к раковине и закрыла кран, коснувшись всем телом Ярослава. Затем повернула голову к нему и сказала:

— Вода лилась через край…

Но не отстранилась от него, короче, соблазняла. И припомнил Ярослав, как Майя не раз подавала знаки ему… мелкие, опять мелочи. Возможно, кому-то ее приемчики в тему, кто-то только и ждет, например тесть, тогда он был еще жив, но Ярослава ужимки этой женщины оставили на нуле. Он забрал полный кувшин из раковины, из-за чего Майе пришлось сделать шаг назад от него, но сказать ничего не успел оборзевшей девушке, ибо вошла Моника. Жена мигом оценила ситуацию, во всяком случае, обнаженное плечо само за себя говорило.

Пыхтя, как паровоз перед тем, как тронуться, Мона анализировала, как можно спровоцировать мачеху, чтобы вцепиться ей в волосы. Нет, она не применяла атаки на соперниц, никто повода не подавал, а в Майке с оголенным плечом узрела соперницу, нутром чуяла. Та просекла настроение падчерицы, видимо, человеческую природу неплохо знала, и коварно улыбнулась:

— Почему не здороваешься с мамочкой?

У жены от такой наглости слегка затормозилась реакция: вид, тон, бесстыжая рожица мачехи открыли истинную ее сторону. В первый миг Мона просто округлила глазки и открыла ротик, хотя была находчива и способна отвечать по-девчоночьи дерзко, даже остроумно, но тогда ее слова прозвучали серьезно:

— Знаешь, жена моего отца, я свою мать не называла мамочкой, а тебя и подавно не назову, даже мачехой не назову.

— Почему? — огорчилась Майя.

И выглядела при этом образцом искренности, чистоты и порядочности — святая, блин! Ярослав поразился мгновенной перемене, как будто до этого ела из кастрюли и соблазняла его совсем другая женщина.

— Потому что задаешь глупые вопросы, — с достоинством ответила Моника. — Потому что у тебя вид публичной девки, и мне неприятно, что ты заигрываешь с моим мужем. Насколько я помню, у тебя есть свой — мой отец, на минуточку. Топай к нему в спальню и благодари меня, излишне добрейшую, что я не пойду с тобой и не расскажу, кто ты есть на самом деле. Папочка заслуживает такую, как ты.

Майя подплыла к ней с чуть заметной улыбкой на устах. Но что изумляло Ярослава, так это не сама фраза, которая по идее должна быть пропитана ядом, а интонация благородной невинности:

— У тебя богатое воображение, доченька. Спокойной ночи.

* * *

То, что Мона закатила на полночи скандал, упрекая его в шашнях, рыдала и не желала слышать оправданий, об этом Ярослав умолчал, закончив:

— Это один пример, их немало.

— Можно телефон на минуту? — протянул руку Феликс, а это означало, что Ярослав не имеет права отказать. Что-то поискав там, опер поднял на него глаза. — Ты солгал, когда мы просили дать номера мачехи твоей жены. Почему?

М-да, неприятный момент. Ярославу стало неловко за ложь, он не смел смотреть в глаза Феликсу и опустил их. А другая мысль пугала: чего доброго (или злого), его заподозрят, однако вынужден был сказать правду, которую скрывал от всех, не желая вносить лишний раздор в семью:

— Не хотел, чтобы жена знала.

— О чем она не должна знать? — подловил его Терехов.

— Что мне приходилось общаться с ней.

— Майя твоей тайной пассией была? — спросил напрямую Феликс.

— Еще чего! — дернулся Ярослав, бросив на него негодующий взгляд. — Не в моем вкусе, а вот она… она хотела. С тех пор, как мы пообщались на кухне, Майя стала преследовать меня, а я избегать ее, старался наедине не оставаться, она звонила. Мне пришлось сохранить два ее номера, чтобы видеть, кто звонит, ну и не отвечать. Так она сообщения присылала, мол, если не позвонишь через пять минут, скажу твоей жене, что мы спим. Вы не позвонили бы? Вот и я звонил, уговаривал не дурить, объяснял: нет смысла разрушать отношения в семье ни ей, ни мне, мы оба только потеряем, я — работу, она — деньги. Помогало на какое-то время, Майя оставляла меня в покое, потом все начиналось сначала, а я искал новые доводы. Пришлось готовить и жену к клевете, ведь Майя в любой момент могла оболгать меня, а моя Мона ревнивая.

— Что за глупая смелость у жены тестя? — буркнул Женя.

— Да, так, — согласился Ярослав. — Но Майя была уверена, что тесть в любом случае поверит ей, а не нам, поэтому я убедил Монику помалкивать, чтобы не провоцировать мачеху и в результате не ссориться с отцом.

— А цель какая у нее была? — поинтересовался Феликс.

— Захват, — усмехнулся Ярослав, разведя в стороны руки. — Она по натуре захватчица, ей нужно было все или ничего. Только не подумайте, будто Майя безумно влюбилась в меня, ничуть. Я нужен был ей и как соучастник отъема у семьи имущества, и как управляющий, у которого мозги неплохо варят, приумножая состояние тестя. Ей удалось настроить тестя против родных детей, а потом и выставить их из загородного дома после оглашения завещания.

Во время диалога Павел присматривался к этому молодому мужчине с открытым взглядом, вызывающему симпатию, усомниться в нем сложно, но… Да, всегда есть но — категория сомнений. За свою недолгую работу следователем в данном городе, где он успешно расследовал четыре дела и застрял на пятом, Павел уже на своем опыте убедился, что внешность не просто обманчива, она коварна. Подписывая пропуск, Павел между делом спросил:

— Вы знакомы с Югой?

— Какой Югой? — озадачился Ярослав. — Кто она?

— Это не она, а он, — пояснил Феликс.

— Мужчина и Юга? — усмехнулся Ярослав. — Странное имя. Простите, не приходилось о нем слышать.

— Скажите, только максимально честно, — обратился к Ярославу Терехов. — В вашей семье… в семье жены произошло такое, скажем, неординарное событие: убит человек, убит зверски. Мы знаем, что вас высоко ценил тесть Николай Леонидович, и все же вы человек, вошедший в эту семью со стороны… Вам не показались их отношения натянутыми, не совсем естественными? Или странным что-то в семье не показалось?

Тот пожал плечами, да так и замер, вспомнив главное, что его настораживало, но теперь он думал, стоит ли говорить. В любом случае следователи сами заинтересуются, значит, нет причин скрывать:

— Происхождение денег. Мне так никто и не объяснил, откуда у Николая Леонидовича, преподавателя института с обычной для данной категории зарплатой, на которую сильно не разгонишься, появились деньги. Чтобы создать ту же компанию, нужен немалый первоначальный капитал, не думаю, что он смог столько заработать на частных уроках и дипломных работах. У него я не успел спросить, он внезапно умер, а дети… как я понял, они без понятия, откуда свалилось богатство.

Вскоре Павел отпустил его, Ярослав ушел, оставив после себя не только приятное впечатление, но, после своих показаний, еще и тягостное. Кстати, у него был мотив? Конечно, был. Но он спокойно, не таясь и без страха, рассказал о непростых отношениях с женой тестя. А если это всего лишь тактика умного человека? Об этом думали Павел и Феликс в паузе, которую прервал Женя, резюмируя в своей мечтательной манере:

— Какие интересные истории случаются в жизни, слава богу, не со мной. Н-да-а… Видимо, убитая Майя в награду за пакости выпросила себе лютую смерть.

* * *

Тем временем Ярослав уселся на место пассажира в автомобиле, задумался — стоило ли выкладывать всю правду. Умные люди говорят, что всю правду выкладывают только дураки. Вероятно, к умным он не относится. Моника терпеливо ждала, когда любимый муж поделится впечатлениями, и сразу спросила, как только он повернулся к ней:

— Что там было?

— Долго пересказывать. Иди.

— А что мне говорить?

— Лучше правду, запоминать ничего не придется.

— Какую правду?

— А у тебя их две?

Моника упала спиной на спинку кресла, запрокинула голову и, сжимая руль, глубоко вдохнула, чтобы не ляпнуть лишнего по привычке. Ну, привыкла Мона сразу что-нибудь брякнуть, не подумав, сейчас ей надо доказать, что она меняется… Какая же это мука — меняться.

— Не заставляй их ждать, — бросил Ярослав.

Моника открыла дверцу, ступила одной ногой на асфальт и не удержалась, уронив женскую гордость, спросила:

— А потом мы поедем домой?

— Нет, — сухо сказал он.

— Мне так плохо, я зашиваюсь… — захныкала она.

— Я обещал, что буду помогать и учить тебя. Иди.

Она вышла из машины и в сердцах резко захлопнула дверцу, затем решительно двинулась к входу в СК. Ярослав не смотрел вслед жене, он примерно знал, в каком она состоянии.

Моника вошла в кабинет, изрядно волнуясь, очень неприятно, когда вызывают к следователю, к тому же по такому жуткому поводу. Когда она присела на край стула, выпрямив спину и приподняв подбородок, словно готовилась к бою, сглотнула ком — ой, страшно! После формальностей Павел задал первый вопрос:

— Что за человек была ваша мачеха?

— Я мало с ней общалась.

— Достаточно часа, чтобы составить представление о собеседнике, а женщины часто угадывают интуитивно.

— Да, конечно, но… не знаю, что сказать.

— Правду, — повторил слова мужа Феликс.

Стрельнув в него глазами, Моника вдохнула и выпалила:

— Ну, мне она не нравилась…

— Почему? — улыбнулся Павел, дабы снизить испуг девушки, не звери же они, в конце концов.

— Я не могу объяснить, — сказала Моника, опустив глаза. — Мне она казалась… фальшивой. И с папой у них такая разница… это неправильно, ни секунды я не сомневалась, что вышла она замуж, не любя моего отца.

— Может, вам так казалось?

Она пожала плечами и вдруг отрицательно покачала головой:

— Любящая женщина не будет увиваться за другим, тем более за мужем дочери своего любимого мужа, как она утверждала. Что вы на меня так смотрите?

— Как? — поднял брови Павел.

— Будто я ревнивая дура, — завелась Моника, забыв, что надо держать себя в рамках. — Да, она все время старалась остаться наедине с Ярославом, думаете, мне это должно нравиться?

— Безусловно, нет!

— Да ладно, вы именно так подумали. А еще она постоянно мне намекала, будто Ярик не… не честен со мной.

— Изменяет? — уточнил Феликс.

— Ну не прямо, а как бы невзначай пробросит фразу, усмехнется многозначительно, глазами укажет на Ярослава…

— Понимаю ваше состояние, — сказал Павел. — Майя хотела вашего мужа, при этом являясь женой отца. А вы говорили отцу о ее поползновениях?

— Он ничего не хотел слышать, считал, мы ее оговариваем.

— Мы? — заинтересовался Павел. — А кто еще видел приставания?

— В том-то и дело, что никто не видел. Каждому доставалась своя часть ее интриг, но никто не мог подтвердить, что это действительно было.

— А что же она делала?

— Подстроила так, что Гаррика папа застукал на… как бы это сказать… на ней. Они лежали на полу, жена отца якобы вырывалась… при этом была в расстегнутом халате. На самом деле пытался вырваться из ее лап мой брат, она повалила его, зная, что отец прибежит на крик.

— М-да… — протянул Феликс. — Прием известный, им пользуются мошенницы.

— И что отец? — полюбопытствовал Женя, оторвавшись от записи и опередив Феликса, который тоже хотел задать тот же вопрос.

— Папа выгнал Гаррика.

— На улицу? — ужаснулся «писарь».

— Почему на улицу? У брата однокомнатная квартира, отец купил. Они все время ссорились, папа решил, что Гаррику будет лучше пожить отдельно. Пф, он и рад был, деньги на карту получал, а тут ему и свободу подарили. Гарри сразу поступил в музыкальное училище, но случай на полу лишил его денег, он стал играть в ресторане, ну и мы с Ярославом помогали ему деньгами.

— Ваш муж принял сторону Гарри? — поинтересовался Павел, она утвердительно кивнула. — А как вы думаете, Моника, кто убил вашу мачеху?

— Откуда мне знать?

— А из родных мог кто-нибудь…

— Нет! Никогда!

Ах, какое категоричное заявление, сколько пафоса отпечаталось на личике и сверкнуло в глазенках! Невольно все трое улыбнулись, потому что выглядела в этот момент Моника девочкой, но никак не бизнес-леди, а ей двадцать семь, уже взята планка взрослого человека. Пришлось Павлу и вопрос задать детский, последний:

— А было в Майе что-то хорошее?

— Я не замечала, — смутившись, ответила Моника, видимо, не придерживаясь мнения, что в плохом человеке обязательно нужно увидеть и хорошее. — Было, наверное, раз отец на ней женился и верил ей больше, чем нам, родным детям.

Не стал больше мучить Павел великовозрастную девочку, которая вряд ли вырастет до старости с такими темпами, отпустил. Как только за ней захлопнулась дверца, Женя не преминул вставить свое веское слово:

— Павел Игоревич, а почему вы не спросили, куда эти двое, но поодиночке(!) ездили поздним вечером второго мая? Ничего личного, только видеонаблюдение в их элитном районе. Мне интересно, куда они поодиночке, а вы…

— Ну, извини, не было повода спросить, — улыбнулся ему Павел. — Не переживай, Женя, у нас имеются видео с камер парковки под домом и наружного наблюдения, так что, друг мой, от ответов им не уйти. В свое время, конечно. Ладно, лирику в сторону, работаем дальше…

В прихожей Моника кинула сумку в кресло…

…туфли сбросила, махнув ногами так, что каждая взлетела чуть ли не до потолка, босиком потопала на кухню, выпила холодной воды, надеясь заболеть тяжело и надолго. Умирать она не собиралась, еще чего, а вот поболеть… чтобы Ярославу доложили: жена при смерти! Хорошо бы в больницу попасть с температурой! Моника достала из холодильника кувшин с апельсиновым напитком, налила полный стакан и выпила залпом, чтоб уж наверняка.

— Может, тогда Ярик перестанет злиться, испугается, что я умру, и вернется домой сначала ухаживать за мной, потом останется навсегда?

Мало в это верила, ну а вдруг? Может, выпить и третий стакан? Точно. Но попозже, а то два стакана и так много. Раздался звонок, Моника побежала открывать дверь, надеясь… но это была Галка.

— Заходи, — уныло пригласила сестру в дом, отступив.

Галина ворвалась, как буря в пустыне: налетела на кресло и сдвинула его. Потом, переобувшись в домашние тапки, рванула в гостиную, наступив на туфлю, едва не упала, высказала недовольство:

— Почему у тебя туфли не на месте? (Моника не успела ничего ответить, а сестра последовала дальше, как у себя дома.) Где Ярослав?

— Ушел, — сказала Мона, следуя за ней.

— Надолго?

— Думаю, да.

— Черт. Его не застать, когда он нужен.

— А что такое? — заинтересовалась Моника. — Я не подойду?

Ирина плюхнулась в кресло, смерив ее взглядом колючих глаз, свысока (да, свысока, но находясь намного ниже младшей сестренки) сказала:

— Ты? Нет, дорогая, не подойдешь.

— Ну, как хочешь.

«Вот противная страхолюдина, — подумала Моника, натянув улыбку. — Всю жизнь относилась ко мне как к чужой. И к Герке тоже. Что я… мы ей сделали?» А вслух дежурно предложила:

— Чай будешь?

— Кофе, — по-королевски бросила Галина.

Моника отправилась на кухню — таковы правила гостеприимства, эти дурацкие правила придумали наверняка такие, как Галка, чтобы их ублажали. Она мешала в турке напиток и шептала:

— Сколько вам сахарку, Галина Николаевна? Ах, не надо? Сахар вреден? Ну и пейте невкусный кофе, носитесь со своим здоровьем, а я ем всё подряд на зависть вам. Вот сейчас возьму кусок мяса и буду есть перед твоим носом… Ой, чуть не сбежал ваш кофе! Так… где мое мясо…

Поставив чашки и турку на поднос, а также хлеб и вареную говядину, нарезанную ломтиками, закусочные тарелочки, Мона все принесла в гостиную. Галина взяла чашку и поднесла ко рту, а младшая сестра схватила тост, на него намазала толстым слоем сливочное масло, затем лист салата уложила, сверху ломоть говядины и давай жевать, поглядывая на гостью.

— Передай Ярославу… — Все же вынуждена была сказать, за каким делом приперлась, Галочка, значит, припекает. — Нужно выяснить, есть ли у нашей… этой… как ее… которую прирезали в загородном доме, есть ли у нее родственники.

— Зачем тебе? — набитым ртом еле выговорила Мона.

— А за тем, дорогая, что если есть близкие родственники, наследство нашего папы перейдет после смерти папиной девки им.

— Ой! — обрадовалась Моника, подскочив. — Мороженое!

И убежала. Не успела Галина опомниться, сестричка вернулась с пластиковым ведерком мороженого, плошками и ложками. Забравшись в кресло с ногами, она стала накладывать в чашку кремовую массу, спросив гостью, не желает ли та… Сестра не желала, сахар — смерть, мясо — смерть, наверное, в ее понимании и жизнь — смерть. И с таким отношением к еде Галка ресторатор! Да что она понимает в еде? Моника ела с преувеличенным наслаждением, напомнив ей:

— Значит, родственники получат. И что дальше?

Галина не узнавала младшенькую сестру, в сущности, она всегда была глупенькой, инфантильной, без меры обидчивой.

— А должно все вернуться к нам, — отчеканила Галина, вдалбливая каждое слово, а то до младшенькой доходит как до жирафа.

— Но при чем здесь Ярослав?

— В вашей компании куча народу, есть отдел безопасности, пусть поищут родственников Майки, чтобы быть уверенными.

— Если найдут, что тогда?

— Мы уже подали в суд о признании завещания недействительным.

— Вы? С Левой?

— Наш адвокат написал иск от всех нас. Ну, а я его подгоняла, чтобы работал бездельник, а то лишь комплименты научился бросать, мы не за них платим. Если родных нет, отлично, но суд все равно состоится, пройдет без претендентов.

— Хорошо, я передам твою просьбу.

— И еще, Мона… — Галина поставила пустую чашку на блюдце. — На суде надо дать показания, что наш папа был перед смертью немножко не в себе. Это и так видно, жениться на молодой кобыле… неудивительно, что рано умер.

Моника оторвалась от мороженого и смотрела на сестру, будто впервые видит, впрочем, только сейчас заметила, что они абсолютно чужие. По духу чужие.

— Я не смогу соврать, что папа был сумасшедшим, — произнесла она, глядя прямо в лицо Галине. — Ты же этого хочешь?

— Ему уже все равно, его нет.

— А мне не все равно, это… это как-то подленько, на предательство похоже, — вдруг заявила инфантилка, которую всерьез никто не воспринимал.

Галина сложила ладони, переплела пальцы рук и прижала к груди, любуясь клинической идиоткой, ее же лечить надо, и заговорила как доктор:

— Милая моя… Кто тебе набил голову этим бредом? Неужели Ярик? Бедняжка, ты, может, забыла, что загородный дом строил наш отец? Как и квартиру, и машину, драгоценности нашей матери купил, она берегла их для нас, а папа отдал Майке. Или ты считаешь, нашего папу она полюбила большой и чистой любовью?

— Я ничего не считаю. — Но в интонациях глупышки появились нотки упрямства. — Просто не могу оболгать отца, которого уже нет.

— Вот именно, нет! — Галина встала на ноги, собираясь уйти. — Он не меньше лгал, поверь мне, если я кое-что расскажу, тебе это очень не понравится. Слушай, девочка, возьми головку в руки и заставь себя немножко подумать, это полезно.

И отправилась в прихожую, Монике пришлось идти за ней, чтобы проводить, по пути подумала: «Галка такая злая, потому что не ест мяса и сладкого». Вернувшись, она села на диван, включила телевизор и приступила к уничтожению мороженого, время от времени нажимая на пульт, чтобы поменять канал. Съела много, ела до тех пор, пока не опротивело, потом уснула, а проснулась утром с температурой, охрипшая, глотать больно, тело ломит. Позвонила на работу, чтобы предупредить: заболела. Но помощник Ярослава, а теперь ее, напомнил:

— Только не сегодня! Через два часа у вас встреча с подрядчиками, подписание договоров. Нельзя не прийти, это очень важно для нас, очень.

Надо было не вчера съесть мороженое и выпить ледяные напитки, а сегодня! Моника пришла к печальному выводу: она не думает головой, это тяжело признать, но не думает ведь, ею управляют эмоции. Выпила таблетку, оделась, приказала себе молчать на встрече по-умному и поехала в офис, догадавшись вызвать такси. Моника вполне сносно себя чувствовала, даже порадовалась, что одна таблетка помогла, правда, горло мучила боль, но придется терпеть.

Документы подписали, можно выдохнуть! Моника еще часик разбиралась в специальных терминах, и ей впервые захотелось материться, ибо не укладывались они на полочках в ее памяти. А потом внезапно стало плохо. Моника позвала Виталика и попросила вызвать ей машину, ему стоило только взглянуть на нее, чтобы предложить другой вариант:

— Может, скорую?

— Нет, я домой. Сейчас лягу в постельку и… все пройдет.

Помощнику пришлось вести ее под руку к лифту, затем к машине, а усадив, попросил таксиста:

— Подождите пару минут, я позвоню мужу… — Через минуту он разговаривал с Ярославом. — Извините, но тут ваша жена заболела… Не знаю, но температура высокая, она почти в отключке, я посадил ее в такси. Сама Моника до квартиры не дойдет, что делать?.. Нет, не могу, через десять минут у меня показ объекта… А, хорошо. До свидания. — Виталий наклонился к водителю. — Шеф, отвези девушку и подожди мужа у дома, он уже едет. Обещан двойной тариф.

— Нет проблем, — сказал шофер, поворачивая ключ в замке зажигания.

Павел и Вениамин остановились в гостинице…

…сегодня уже поздно что-либо узнавать. Городок маленький, номер на двоих убогонький — одноместных нет, удобства в коридоре, но мужчин этими мелочами не испугать. Феликс остался работать вместо Павла со свидетелями — пока свидетелями, ведь никому не дано знать наперед, как повернется колесо фортуны для членов семьи, в которую влилась Майя.

Женя добывает сведения о Юге, заодно Сорину поручено выяснить, кто есть Бронислав Максимович. К сожалению, фамилия мумии, как назвала его Инга, неизвестна, зато известно, что он очень богат, раз легко разбрасывался часами бешеной стоимости. На подобную щедрость далеко не каждый толстосум способен, а только редчайший экземпляр, к тому же имя довольно редкое, сказочный богач с редким именем — шансы найти его есть.

Переночевав, позавтракали в гостиничной кафешке, приятно удивившись вкусной кухне, и отправились в местный отдел СК к следователю Макову. Городок понравился — чистенький, кругом цветники, клумбы с яркими цветами, которые делают улицы нарядными, несмотря на серый колер зданий.

Макову лет сорок, плотный и круглолицый, как Веня, но в отличие от второго явно энергичный сверх меры. Встретил он гостей радушно, иначе и быть не могло, предложил переселиться в его дом или в частную гостиницу, Павел отказался:

— Мы не на месяц приехали, полагаю, и недели здесь не пробудем, нас устроит и скромная гостиница. С кого начнем?

— С Александры, — собирая со стола ключи, смартфон, солнцезащитные очки и барсетку, сказал Маков. — Я с ней еще вчера договорился. Ну-с, поехали?

* * *

Она так и представилась, как называла ее Инга:

— Шура. Вы садитесь. А ну, марш в дом, — скомандовала она двум мальчуганам лет десяти и шести, до этого дети что-то писали.

Дом у Шуры частный, двор оплетен виноградом, как у многих на этой улице, двое сыщиков подумали, что это мода такая, но Маков сказал, что данную моду диктует летний зной. И площадь используется рационально: летом тень дает, осенью собирают виноград и пускают на вино или сок. Под виноградным тентом и стоял большой стол, накрытый клеенкой, и длинные скамейки. Как только гости расселись, Шура позвала:

— Нина! Нин!..

— Да, мама? — выглянула из окна девочка лет тринадцати.

— Принеси лимонад для гостей. Стаканы не забудь.

Вроде бы она и строго обращалась с детьми, но строгость звучала мягко, отсюда вывод сделал Павел: Инга права, Шура женщина добрая. Ее, конечно, не сравнить ни с Ингой, ни с убитой, тем не менее она симпатичная, мелкие черты лица излучают свет, взгляд небольших глаз умиротворенный, улыбка Джоконды. Наверняка дети ее любят — Шура учительница в школе, преподает в старших классах русский и литературу, да, и так бывает: училась на тройки, но выучилась.

Тем временем Нина принесла стеклянную емкость с краником у самого дна, налила в стаканы оранжевого шипучего напитка и поставила их перед гостями, а также перед мамой, после чего убежала.

— Все трое ваши дети? — поинтересовался Вениамин.

— Мои. Пейте, не бойтесь, мы сами готовим лимонады, это апельсиновый. Так что от меня требуется?

— Вы хорошо знали Майю… — начал Павел, Шура прервала его:

— А что с ней?

— А почему вы спросили — что с ней?

— Когда все нормально, говорят: вы знаете хорошо Майю, но сказано — знали, как будто с ней что-то случилось необратимое.

Ого, а она неплохо вычисляет, ей бы в следствии работать, подумалось Павлу, все же он задал еще один провокационный вопрос:

— А что в вашем понимании — необратимое?

— Например, тюрьма. Не смерть же.

— Второе, — положил он конец гаданиям.

Шура на мгновение замерла, глядя на него не мигая, словно проверяла: правду он сказали или это какая-то уловка, но и он в упор смотрел на нее, изучая реакцию. Она поверила ему, опустила глаза, выговорив не без труда:

— Как это случилось?

— Ее убили в загородном доме, скончалась от множества ножевых ранений.

— Странно, Майя была изворотливой, выскальзывала из очень непростых ситуаций. Я предупреждала ее, что когда-то она кончит очень плохо.

— То есть вы были в курсе ее дел?

— Я бы так не сказала, до конца откровенной со мной она никогда не была, но и того, что рассказывала в пылу восторга от самой себя, достаточно.

— В пылу восторга от самой себя? Это что-то новенькое… но красноречиво говорит о самовлюбленности, так?

— Ну, да, есть такое… то есть было.

Однако в ее согласии слышалось и несогласие, эдакая двойная и противоположная интонационная окраска, на чем заострил внимание Павел. За время работы следователем он понял: цепляться нужно за каждую мысль и довести ее до конца, за каждое странное слово, за каждое сомнение.

— Вы, Шура, как будто не согласны.

А ей не так-то просто дать однозначный ответ, она тщательно подбирала слова, создалось впечатление, словно Шура здесь и сейчас запоздало разбирается в особенностях характера и страстей погибшей подруги:

— Понимаете… Да, конечно, Майка любовалась собой и восхищалась, но делала это шутя, играючи, ни в коей мере не унижая тех, кто рядом. У типажа, больного самовлюбленностью, все как раз наоборот, он всерьез себя считает исключительным. А Майя весело жила, щедро. Приедет, одноклассников соберет в ресторане, шампанское с коньяком рекой, стол завален закусками и Майка-огонь. М-да, все ее знают веселой… правда, поступки ее были совсем невеселыми.

— Значит, вы в курсе, как она зарабатывала, — сказал Вениамин.

— В курсе. Но не сразу узнала и не от Майки, подобной профессией не хвастают, вот и ей оставалось врать: то она медик, то менеджер, то бизнес-леди.

— А кто вам рассказал о ее тайнах? — поинтересовался Павел.

— Кися, конечно… Ой, простите, Злата ее зовут.

— Нам она тоже нужна. Как с ней увидеться и когда? Нам сообщили, будто Злата здесь, но никаких данных. Можете устроить нам встречу с ней?

— Могу, — загадочно улыбнулась Шура. — Думаю, она много интересного расскажет. А давайте прямо сейчас поедем, если вас устроит?

— Устроит, устроит, — обрадовался Павел.

— Тогда подождите, я переоденусь…

— Ну, раз такое дело, — поднялся со своего места Маков. — Раз у вас есть провожатая, я поехал, у меня тоже служба. В случае чего звоните.

Он допил лимонад, похвалил напиток, но хозяек не было рядом, махнув рукой, Маков бодренько потопал к калитке, не забыв попрощаться с гостями. Что ж, удачно сложилась поездка, если Павел с Вениамином управятся за один день, то завтра можно с раннего утра отправиться домой.

— Павел Игоревич, — обратился к нему Вениамин, — вы забыли спросить Шуру про Югу.

— Не забыл, — удивил ответом тот. — Судя по всему, она не так давно узнала секреты Майи, вряд ли в подробностях.

— Я не долго? — появившись во дворе, спросила хозяйка.

Втроем сели в машину, Вениамин за руль, рядом с ним Шура, чтобы дорогу показывать, собственно, ехать недалеко. Да тут весь город пешком пройти можно за полчаса, ну или чуть больше, тратить его на молчание нецелесообразно, Павел продолжил выяснять:

— Шура, вы поможете нам увидеться с родственниками Майи? Ее нужно забрать и похоронить.

— Не помогу. Мать лет пять назад нашли с любовником в машине. Дело было зимой, они занялись любовью, потом решили, думаю, отдохнуть и угорели оба. Жена любовника отказалась хоронить, обиделась за обман, родителям пришлось, а мать Майки похоронил ее же отец. Она приехала на похороны, деньги дала. Потом отец спился, никак простить не мог беспутную жену, а может, причину нашел не отказываться от градусов, он попивал и так. Умер года два назад, а дом их стоит бесхозный. Других родственников не знаю.

— Ладно, я позвоню Инге, посоветуюсь, как быть.

Вскоре миновали ограду некоего трехэтажного учреждения. Здание длинное, архитектура старая, Шура попросила подъехать к торцу, там Веня поставил машину возле неухоженных кустов, вышли.

— А куда это мы приехали… — не договорил Павел, засим указал на табличку «Хоспис». — Нам точно сюда?

— Сюда, сюда, — идя к нему, заверила Шура. — Заходите.

Часть шестая

Попутчики

С улицы доносился рев моторов, иногда визг колес, когда легковой автомобиль резко тормозил, время от времени раздавались хлопанья дверцами. День жаркий, окно открыто, уличные шумы влетали вместе с ветерком, заносившим с собой жару, эх, сюда бы кондиционер… но мечты остаются мечтами, а работа не любит, когда отвлекаются. Ко всем этим неприятностям Феликс, подперев скулу ладонью, слушал противную бабу, наверняка скандалистку с самомнением звезды Голливуда. Галина Черных, едва переступив порог кабинета Терехова, открыла рот, из которого полилось:

— Не понимаю, зачем меня вызвали? Я что, должна знать, кто убил нашу курву? Или вы меня подозреваете? Ну, знаете, с тем успехом, с каким она обработала моего отца, не удивительно, что ее прикончили таким образом.

Он всякое повидал, но чтоб вот так некультурно изъясняться в почти святом месте для многих граждан… м-да, жизнь удивительно многообразна. Полагая, что с этой дамой ему придется повозиться, Феликс уныло произнес:

— Замечательно. Вы все рассказали, присаживайтесь ненадолго. Теперь нужно повторить под протокол, подписать его…

— Ну, раз я все рассказала, может, пойду? У меня куча дел, каждый час, если я не работаю, — это мой убыток. Не те времена, чтобы терять прибыль.

Высокомерная дама преувеличивает свою значимость, ведь в ресторане и кондитерской есть кому работать, а послушать ее — все рухнет, ежели она задержится на час. Однако унылость — это первая реакция на мадам, работать надо с клиентом с полной отдачей, каким бы он ни был. И для начала Феликс, зная, что чертовски обаятелен, когда улыбается, надел улыбку, кстати, не фальшивую, он научился лицедейству за годы службы в органах.

— Понимаю, я часто сталкиваюсь с бизнесменами, поверьте.

— На что вы намекаете? — не растаяла Галина, а грозно свела брови к переносице. — Что я преступница, как бизнесмены, прошедшие через ваш кабинет?

— Но почему вы думаете, что здесь бывают только бизнесмены-преступники? — не сдавался Феликс. — У нас и помощь получают те, кого, например, подставили или обманули, на кого готовится покушение, а мы раскрыли.

Она подошла к столу, тем самым прервав его, села напротив:

— Ладно, давайте без лирики. И побыстрей.

Женя приготовился писать, а то ведь у него свои задания помимо писательских, но ведь Феликс просил помочь, а друзьям не отказывают.

— Я только за, — согласился Феликс и взял скорость, которая не давала ей возможности думать. — Итак, в каких отношениях вы состояли с женой вашего отца?

— Ни в каких, — ответила она, взмахнув рукой и закинув ногу на ногу.

— Это тоже отношение — игнор называется.

— Пусть так, — не возражала Галина.

— То есть вы ее игнорировали, а она вас?

— Меня никогда не интересовало ее мнение на мой счет.

— А ваши братья и сестра как относились к ней?

— Не знаю, что они будут говорить, но ее все терпеть не могли, а прислуга так и вовсе ненавидела.

— Так-таки все? Почему?

— Она фальшивка. И еще интриганка, между нами искусно сеяла рознь, а с прислугой обращалась словно они ее крепостные, не видел этого только отец. Если бы я верила в колдовство, то подумала с полным основанием, что Майя опоила его зельем.

— Выходит, вы из-за нее не ладили друг с другом, — посочувствовал Феликс, она поймалась:

— В какой-то степени да. — На секунду Галина замерла, сообразив, что ее немного занесло не туда, так и убийство припаять могут. — Но это не повод, чтобы прикончить Майку. Люди живут, ненавидя друг друга, даже на одних квадратных метрах, а мы смогли изолироваться от нее.

— Я про поводы ничего не говорил.

— Ну так скажете, я знаю, — пробубнила она уже не столь напористо.

Про себя Галина призналась, что допустила ошибку, когда начала не с той ноты, ухо востро надо держать с этим молодым человеком, похожим на коршуна, но он показался ей простым, как лапоть, она и взяла тон хозяйки кондитерской. Эх, не в ту мишень попала, это от страха, что ее заподозрят в убийстве, теперь нужно все исправлять. Паузу заполнил Феликс, чтобы она не слишком много думала:

— Значит, с отцом из-за нее вы не ладили, да?

— Не подлавливайте меня, — вяло, но все же огрызнулась Галина. — Вам бы понравилось, если б ваш отец женился на хитрой девке младше его на тридцать один год, если быть точным? Со стороны нашего папы это лебединая песня, с ее — дьявольский расчет. Конечно, не в восторге мы были от женитьбы отца, но оказались бессильны перед Майкой, она успешно настраивала его против нас. Отец менялся на глазах, а мы не могли понять, почему его так корежит.

— Как же вы поняли?

— Да просто делились друг с другом ее приемами.

— А можно пример?

— Думаю, эти примеры известны со времен создания мира, но, как правило, работают, потому ими неизменно пользуются негодяи. Вот вам пример: Моника идет мимо так называемой мачехи, а сестричка у нас не отличается сдержанностью, ну и фыркнет ей вслед или не ответит на вопрос. Майка бежит к отцу, рыдает. Наш папа принуждает ее рассказать, в чем причина слез… Дальше сами догадайтесь.

— А с вами какие фокусы проделывала?

— Документы подбрасывала отцу с моей подписью, якобы я его обманывала. Подписи не мои, экспертиза доказывала, только… это мало помогало.

— Думаете, Майя подделывала ваши подписи?

— Я знаю, что она, — выделила Галина слово «знаю». — Эта дрянь сама мне сказала. Смеялась, мол, как докажешь, что это я, а не кто-то другой нарисовал твои (мои то есть) закорючки? Да, не пойман — не вор, но я пообещала ей, что докажу, и готова была стену лбом проломить, лишь бы уличить эту гадину. К сожалению, отец так и ушел из жизни, не дождавшись моих доказательств, вероятно, он поэтому несправедливо поделил наследство.

— Правда? А как он поделил? — прикинулся Феликс, будто не знает ничего о дележе наследства.

— Младшим главный куш, практически половину оставил, Майке жирную долю, а нам с Левой остатки. Но мы подготовили иск о признании завещания недействительным, я уверена, у нас все шансы выиграть. Очень хотелось посмотреть на Майку, когда она поняла бы, что потеряла все.

Последняя фраза главная в битве со следствием, иск есть, он и станет доказательством ее слов, если только урод и лентяй Глинкин, юрист хренов, все сделал правильно.

— Когда вы подали иск?

— У нашего семейного адвоката надо узнать, он готовил документы. Впрочем, могу примерно сказать, без точной даты — после оглашения завещания через несколько дней мы обратились к Глинкину, а уж он…

— И последний вопрос: где вы были вечером второго мая?

— Я что, помнить должна? — вопросом на вопрос ответила она. — Столько времени прошло… хм!

— Но это же праздничные дни, обычно их помнят.

— Вот именно — праздничные, значит, похожие — как один длинный день. У вас еще есть вопросы?

— Пока нет. Прочтите и подпишите.

Женя подал ей лист, Галина читала внимательно, затем покивала, дескать, все верно с моих слов записано, подписала и удалилась. Женя протяжно вздохнул:

— Уф, корону на голове этой тетки так и тянет поправить лопатой.

— Лопата — крайний случай, — читая протокол, произнес Феликс. — Она всегда под рукой… Да ты молоток, Сорняк, записал слово в слово!

— У меня много талантов, — небрежно бросил тот.

Они ждали Шуру в коридоре, она вышла…

…в белом халате и белой косынке с красным крестом, завязанной сзади под пучком волос, махнула рукой, дескать, теперь идите за мной. Крыло большое, все трое шагали по длинному коридору с дверьми по обеим сторонам, по дороге, встречаясь с женщинами в такой же униформе на манер сестер милосердия, Шура здоровалась с ними. Павел не удержался, решил утолить любопытство:

— Шура, я не понял, вы же учитель, а здесь как будто своя…

— Не будто, а своя. Я волонтер, по-нашему — сестра милосердия. В свободное время прихожу и помогаю умирающим справляться со своими страхами и болями. Сюда везут из многих сел, есть лежачие, им нужна помощь, чтобы поесть, помыться, погулять в больничном парке. Медперсонал не способен уделить каждому столько внимания, а помогает перед смертью и доброе слово.

Повернув налево, поднялись на второй этаж.

— Я восхищен вами, — сказал Павел.

— Не стоит. Это нужно мне, потребность такая.

— А Кися-Злата что делает здесь? — полюбопытствовал Веня.

— Умирает от рака, — ответила Шура просто, словно в этом нет ничего удивительного. — Хоспис место перехода из жизни туда, где рай и ад спорят за души. Еще недавно она бегала, да вдруг неожиданно для себя и нас слегла. Оказалось, давно знала о болезни, не лечилась, денег не было, потом была срочная операция, но поздно.

Разумеется, смерть естественное явление, никому не удастся избежать ее, но не в тридцать же лет! В этом возрасте столько прекрасного, привязывающего к жизни… да, не всегда легко, но трудности воспринимаются явлением временным, а впереди видится длинный и, кажется, вечный путь. Так что простота, с которой Шура описала состояние Златы, даже для двух сыщиков, сталкивающихся с костлявой чаще, чем хотелось бы, прозвучала шокирующе. Но подошли к двери, их проводник загородила собой вход, повернулась к ним и сказала тихо:

— Злата лежит в этой палате. У меня просьба к вам… относитесь к ней, как к здоровой, словно она завтра выпишется. Не надо жалости, следите за своими эмоциями, ведь жалость отражается на лице. Запретных тем нет. Именно они настораживают и беспокоят умирающих.

— Я понял, — сказал Павел. — Вениамин, а ты?

— Понял, — буркнул тот. — А разве больных не надо щадить?

Шура пожала плечами, потом, улыбнувшись, покачала горловой:

— Думаю, к каждому нужен индивидуальный подход. Злата из категории людей, которые чувствуют себя лучше, когда находятся в гуще событий, сплетен, скандалов, в общем, вы поняли. Она держится не для кого-то, а для себя, по сути Злата эгоцентрична, но дни ее сочтены. Я войду первой, вы за мной.

Она открыла дверь и вошла в двухместную палату, но вторая койка пустовала, с первым ее шагом в палату послышался скрипучий голос:

— Наконец-то! Тебя ждать — легче умереть… А это кто?

И что увидели Павел с Вениамином? Бледное, худое создание с желтовато-серой и тонкой кожей, Злате смело можно дать лет пятьдесят. Она полулежала на подушках. От былой красоты не осталось и следа. Даже представить ее красивой было невозможно.

— Это следователи из соседней губернии, — пошутила Шура, выставляя на прикроватную тумбочку стеклянные банки с домашней едой.

— Почему раньше не пришла? Я без косметики. И маникюр ты мне не сделала… Как нарочно вредишь.

— Обойдешься, от запаха лака ты задыхаешься, — бросила в ответ Шура со спокойствием равнодушного человека. — Эти господа хотят с тобой поговорить, веди себя прилично.

— Поговорить? О чем?

— О нашей подружке Майке.

— О Майке?! — оживилась Злата, немножко заерзав под тонким одеялом. — А что такое? В тюрьму хотите ее посадить? Что, убила кого-то? Мужа, да? Я так и знала, так и знала!

Тем временем Шура поставила два стула ближе к кровати:

— Садитесь, Павел Игоревич и Вениамин.

— У нас говорят присаживайтесь, — опускаясь на стул, сказал Вениамин. — А садятся у нас в другое место.

— Извините, не знала, — усмехнулась Шура. — Я не помешаю, если буду готовить лекарства для Златы?

— Нет-нет, — заверил Павел и повернулся к больной. — С вашей подругой Майей случилось несчастье…

— Неужели яду подсыпала кому-то и нечаянно выпила сама? — попыталась угадать Злата.

С изумлением оба гостя подметили: она не гадала, а подыскивала исключительно плохое событие в жизни подруги и, судя по ее болезненному воодушевлению, готовилась радоваться. Однако Шура настаивала, чтобы гости не проявляли щепетильности, ей видней, и Павел сказал правду:

— Майю убили в ее собственном доме, зарезали…

— Это правда? — не верилось Злате.

— К сожалению, — вздохнул Вениамин.

Ее реакция оказалась столь неожиданной, что оба гостя непроизвольно вздрогнули, переглянулись и обернулись, не сговариваясь, на Шуру. Та поймала их взгляды, но даже бровью не повела, давая понять, что привыкла к подобным выходкам. А умирающая, дни которой сочтены, хохотала и слегка била костлявой рукой по поверхности одеяла, которым была накрыта до пояса, хохотала безудержно, насколько хватало ее силенок. По правде говоря, хохот больше напоминал икоту и подхрюкивание, однако Павел решил положить конец этому нелепому торжеству:

— Простите, что смешного вы нашли в смерти Майи?

Злата перестала хохотать, странно, ей не подходило ни имя, ни кличка Кися, она как бы вне человеческих рамок, не здесь и не там. Но взглянула на Терехова игриво, будто припомнив методы древней профессии, пожалуй, кличка ей больше подходит — эдакая жалкая, ободранная кошечка, состарившаяся и бездомная. Однако ответ ее прозвучал серьезно, хотя и на улыбке:

— Что смешного? А вся ее и моя жизнь смешная. Майка, здоровая и успешная, была уверена, что похоронит меня, а я пережила ее — разве это не глупый финт судьбы? (Как появилась улыбка на бескровных губах несчастной, так же она и исчезла.) Майка… Майка… Что в ней находили мужики? Она всегда переходила мне дорогу, ей незаслуженно везло… Не могу не злорадствовать.

— Ты неблагодарная, — упрекнула ее Шура. — Майя оплачивала твои лекарства, твои удобства, благодаря ей ты живешь.

— С лекарствами или без все равно скоро сдохну, — нахмурилась Кися. — И потом, Шурка, я не просила ее… тебя тоже не просила.

— Помню, — подходя к ней с полной ложкой густой и белой жидкости, промямлила Шура. — Открывай рот.

— Отстань, — отвернулась Кися.

— Открывай, — настойчиво повторила Шура. — Ты у меня не одна, народ ждет меня любимую. Не капризничай, это вкусно.

Нехотя и с гримасой отвращения Кися открыла рот, получив порцию, сжала губы, но Шура не отходила от нее:

— Я жду, когда проглотишь. (Злата подчинилась и открыла рот, высунув язык, мол, проглотила.) Павел Игоревич, я отойду, а вы тут побеседуйте сами, хорошо?

— Конечно, — кивнул он и уставился на Злату.

В тишине, которая вдруг заполнила палату, оглушительно раздавалось звяканье склянок, в изобилии стоявших на подоконнике.

— Ладно, говорите, что от меня надо? — проскрипела Злата. — Если приехали узнать, кто убил Майку, не скажу, потому что не знаю. Так что?

— Вам знаком Бронислав Максимович? — спросил Павел. — Фамилия нам неизвестна, но он был клиентом в клубе «Dhana», почитаемым клиентом, которому… разрешалось все, вплоть до…

— Был такой, но фамилии не знаю. Этого людоеда давно надо было посадить до конца его дней.

— Серьезно? — поднял брови Павел, якобы даже не подозревал, что из себя представляет Бронислав Максимович. — За что?

— Садист, психопат, убийца… По жизни скучающий, но ищущий.

— А что он искал? — поинтересовался Вениамин.

— Любовь. Преданную, чистую, красивую любовь, как в легендах… или где там еще сочиняют про такое? Он сентиментальный идиот, не знаю, как к такому придурку бабло прилипло, его место в палате дурдома. И чтобы она… любовь его… была юной, как цветок весной, и чистой, как ангел. Майка смогла укротить старого извращенца, но попалась, дура, на воровстве, а такие штуки другим не проходили даром. Стоило кому-то обмануть надежды маразматика, идеал любви превращался в жертву, чудовище набрасывалось на нее и уничтожало. Но Майка выкрутилась и на этот раз, еще с прибылью охрененной осталась, он часы, которые она украла, кинул ей с бандитского плеча и прогнал.

— Я так понимаю, — сказал Павел, — чудовище Бронислав Максимович не одну свою надежду погубил, верно?

— Мне известно про двоих, а там… думаю, больше.

— А куда девал трупы? — спросил Вениамин.

— Лично он никуда не девал, Броня чистюля, это… как его… эстет! Да. Он эстет, он стремился только к прекрасному. А трупами занималась его охрана, заворачивали бедную девочку в одеяло, укладывали в багажник и увозили. Почему вы до сих пор не поймали его? Хотелось бы знать, что мразей наказание тоже достает. Ах, ну да, да… У него столько денег, что всех поймальщиков посадить способен без вины и доказательств.

— Значит, вы не знаете, где их захоронили, — с сожалением произнес Веня.

— Закопали, — поправила Кися. — Закопали, как бездомных собак. Вы же знаете статистику, сколько людей пропадает без вести. Теперь считайте, что судьба двоих пропавших бесследно вам известна, но это то, что мне известно. Как их звали, никто не скажет, только клички. Охранники знают, где закопали, их ищите.

— Но нам нужен адрес Брони, — сказал Терехов. — Не подскажете?

— Хм! Понятия не имею. К моему счастью, меня он ни разу не выбирал, когда захаживал в клуб «Dhana».

— Странное название «Dhana», — произнес Веня. — Что означает?

— Это на санскрите, — охотно объяснила Злата. — Означает — обладающий, богатый. Или даже проще — богатство, деньги, дар, в смысле — подарок. Наш хозяин Юга увлекался древними индийскими знаниями, практиками, философией… не знаю, как сказать точно, меня это никогда не интересовало.

— А как имя и фамилия Юги? — подхватил Павел.

— Понятия не имею, он шифровался, как истинный шпион. Думаю, никто не знает. С сегодняшней колокольни я понимаю, что Юга боялся ФСБ, полиции, да и предателей боялся, поэтому никому не говорил своего настоящего имени, данные клиентов тоже не открывал. Но однажды нагрянули люди в камуфляже и с оружием, я тому свидетель, как раз готовилась к встрече с клиентом и проходила инструктаж. Старший из группы потребовал документы, посмотрел в паспорт и назвал вслух моего босса Югов Виктор Петрович. Но я уверена, это фальшивое имя.

— А фотография Юги у вас есть?

— Что вы! Он никогда не фотографировался, никаких общих снимков не делал. Юга был слишком умен, как я сейчас понимаю, чтобы оставлять себе память в чужих руках.

Вошла Шура, взглянув на подругу, решила свернуть допрос:

— Все-все, довольно, она устала. Извините.

— Но мы еще не… — начал было Павел.

— Нет-нет, довольно, — категорично заявила Шура.

— Да, я устала, — призналась Злата. — Но вы получите все, что мне известно… Шура, отдай им флешку.

— Ты уверена?

— Отдай. Мне все это уже не нужно, а им, может быть, пригодится. Должна же я хоть что-то сделать… правильное в своей жизни.

— Что за флешка? — заинтересовался Терехов.

— Мои записки… хм, типа мемуаров, — ответила Злата. — Шурка просила, я и записала. Она книжку хочет накатать, ну, про… дурочек вроде меня, как плохие дяди и ее использовали, словно коврик в прихожей. Очень поучительная и жалостливая история получится, народ обрыдается. Так что верните Шуре. Мне больше завещать ей нечего, только флешку, за добро надо платить. Если не вернете, ночами буду приходить. И пугать.

— Обещаю вернуть, — улыбнулся Павел.

— Флешка у меня дома, — сказала Шура, — приходите часов в пять.

Попрощавшись, Терехов с Вениамином вышли из палаты, некоторое время шли в скорбном молчании, как на похоронах. А Шура привычно возилась у подоконника с лекарствами, будто в палате до этого момента никого не было. Вдруг услышала всхлипывания, обернулась… да, ее подопечная плакала, но старалась плакать тихо, что удавалось ей с трудом.

— Сделать укол? — спросила Шура.

Спросила опять же привычно, как спрашивает каждый день, иногда по нескольку раз на дню, ведь ничего не меняется, кроме ожидания смерти и раскаяния. На вопрос подруги Злата отрицательно покачала головой.

— Тогда что с тобой? — забеспокоилась Шура.

— Не хочу умирать… — вымолвила, давясь слезами, несчастная подружка. — Не хочу… Если б я знала раньше… Если б не пошла к той тетке на суперданс в ДК… Если б я была умной и не поддалась на ее зомбирование… чтоб она сдохла самой мучительной смертью. Почему такие твари всегда в шоколаде?

Шура присела на край кровати, взяла за руку Злату и, гладя своей рукой по ее, заворковала по-матерински ласково:

— Ну, что ты, дорогая… ты же сильная… Шоколад растает, поверь, в аду, они вариться будут в шоколаде. А давай я тебя помою? И ты почувствуешь себя лучше, потом покормлю тебя, м? Сегодня блинчики с творожком, а сначала куриный бульон, очень вкусный.

Собрав силенки, Злата приподнялась и обняла подругу, она плакала, не стараясь подавить слезы, сквозь них и выговорила:

— Ты… лучшее, что… случилось в… в моей жизни… Все у меня не так… я этого не… не хотела…

А той и ответить-то нечего, нечем утешить, но врать — глупо, Злата ведь знает правду. Шура гладила ее по спине, по голове, плечам, прижимала к себе и думала о своем бессилии, что ничего не может сделать, абсолютно.

* * *

После обеда и отдыха Павел с Веней отправились пешком к Шуре, время девать некуда в маленьком городке, к тому же незнакомом и без знакомых, если не считать Макова. Но какой он знакомый? Обременять своим присутствием его не хотелось, поэтому гуляли, долго молчали. Встреча со смертью в живом теле произвела гнетущее впечатление, с трупами как-то легче встречаться, привычнее, что ли. Первым заговорил Вениамин, нет, скорее, пожаловался то ли Терехову, то ли кому-то свыше:

— Клуб извращенцев… нормально. Мама моя, что творится кругом? Иногда думаю: куда я попал? В деревне моральный климат намного понятней, легче, во всяком случае, там никому не придет в башку торговать девочками. Я бы убил, если б мою дочь вот так оболванили и заставили удовлетворять старых извращенцев.

— Сейчас ты на старика похож со своими стенаниями, — уколол его Павел. — Приедем, сразу в поиск ныряй, ищи Югова Виктора Петровича.

— Вы подозреваете его в убийстве?

— У нас нет оснований подозревать Югу. Заведем второе дело на него, если на свободе, то предоставим ему место на нарах, если сидит, добавим срок.

— Думаете, Юга из криминальных кругов?

— Конечно. Кстати, может быть, он знает Майю лучше, чем Инга, знает о ее связях, в курсе о подпольной жизни. Не исключаю, что они продолжили совместное предприятие. Не верится, будто он легко расставался с девчонками, такие люди не бросают своих подопечных, насколько мне известно. Эти девочки — его деньги, огромные деньги, они могли приносить пользу и после нежного возраста, пусть меньшую, но тем не менее… Эти барыги жадные и жестокие, свое не выпускают. Ладно, посмотрим записи Златы, возможно, что-то вычитаем.

Еще какое-то время шли молча, красотами не любовались, город глубоко провинциальный, не старинный, следовательно, архитектурных особенностей не имеет. А потому мысли обоих путешественников крутились вокруг показаний Златы, на этот раз Павел озвучил их:

— Ты заметил, как Юга умело построил свой так называемый бизнес? Не публичный дом, а клуб для богатых и уважаемых особ, не проститутки, а юные леди… На самом деле подростки, а на мой взгляд — дети. Знаешь, Вениамин, у меня стойкое убеждение, что Юга на свободе гуляет, такие очень осторожны.

— А на чем основано ваше убеждение?

— Видишь ли, у Юги углубленные знания. Он знает мир криминала, но и обычный мир знает. Он осведомлен в области психологии, полагаю, блестящий манипулятор, раз со своим бизнесом не прославился на всю страну.

— Да… — протянул Веня. — Журналисты любят хайповые истории.

— Он продумал до мелочей не только свой безусловно криминальный бизнес, но и свою личную маску. Если уж Злата не в курсе его настоящего имени, то он лихо сделал себя невидимкой. Занятная личность, адского масштаба.

В пять получили флешку, Шура сказала, что могут оставить у себя, она внесла все в компьютер. А рано утром поехали домой.

Тамара умылась, подняла голову и…

…увидела в зеркале себя: честно говоря, вид неважный, лицо какое-то опухшее, выражение жалкое, несчастное.

— Что, Тамарочка, ночь плохо спала. Ты расстроена?

И сама же ответила себе:

— Да… немножко… чуть-чуть.

— Неужели для тебя Павел так важен, неужели ты не помнишь, как меняется человек, назвавшийся твоим мужем?

Вытирая лицо и шею полотенцем, Тамара согласилась с собой:

— Помню, поэтому, надеюсь, страдать не буду. Ну, разве что немножко и только сегодня, это будут остаточные явления.

— Нет! — не согласилась сама с собой. — Сейчас! С этого момента! Тебе необходимо крепкое здоровье, силы, значит, нужна спокойная обстановка, которую ты обязана сама создать.

— Мысль неплохая. Пожалуй, я последую твоему совету.

— Твой настрой мне нравится, Тамарочка. Ты только посчитай выгоды: тебя никто не сковывает обязательствами, ты свободна и вольна поступать как удобно и хочется тебе, а не оглядываясь на своего партнера. Захотела — поехала на Байкал или на Север, захотела — лежишь целый день, а не стоишь у плиты. Неужели жаждешь отказаться от таких преимуществ?

На этот раз Тамара задумалась, хотя от ее «жажды» ничего не зависит, совсем ничего. Тем не менее задавать себе острые вопросы полезно, потому что начинаешь ориентировать свое эго в сторону правильного отношения. Внутри покой — и жизнь прекрасна, но если душа надрывается от несбывшихся надежд, попадаешь в преисподнюю на земле, второй вариант не подходит.

Так начинается каждое утро — с диалога со своим отражением, лучший советник — она сама. А потом Тамара едет на работу с прекрасным настроением, что замечают балеринки, на которых положительно влияет ее состояние, кстати, они заметили изменения в фигуре, как ни старается она скрыть. Но сегодня у нее посещение врача, Тамара только встала на учет — времени не хватало сделать это раньше. И вот полтора часа спустя она лежала на кушетке, а врач возила по животу холодной штуковиной, глядя в монитор на столике.

— Кто там у меня, видно? — полюбопытствовала она.

— Видно, — улыбнулась доктор.

— Мальчик или девочка?

— Этого не видно, зато могу сказать, что их двое.

— Чего двое?

— У вас двое малышей. Поздравляю.

— Не может быть! Вы не ошиблись?

— Наш аппарат ошибок не допускает, вот пол сказать не могу, не видно. Сейчас я вам фотографии ваших деток отпечатаю.

Через пару минут Тамара держала в руках лист с черно-белым рисунком, не веря своим глазам. Конечно, двух человечков а-ля инопланетяне сложно признать своими детьми, однако они уже заявляют о себе, стучатся. К машине шла, шепча:

— Неужели двое? Как же мне повезло!

В течение целого часа Феликс не мог…

…раскрутить этого человека с внушительным именем Лев, по возрасту нестарого, по повадкам старичка. Утомил демагогией и односложными ответами, по которым невозможно составить никакую картину. Сидел Лев Черных сгорбившись, словно его придавила невидимая сильная рука, в упор на Феликса редко смотрел, все больше опускал глаза, как будто опасался, что тот прочтет в них не то и поймет по-своему. Надоело.

Все же он не отпускал Льва, в паузе шевелил извилинами в поисках вопроса и как его задать этому ужу, на какую тему вывести… Нет, Феликс прекрасно помнил показания родственников, он хотел, чтобы Лев сам поведал тайны, казалось, это будет просто, а свидетель искусно увиливал, оставляя в дураках сыщика. Настала пора козырный вопрос задать:

— А вот скажите, почему отец поделил наследство неравноценно между своими четырьмя детьми?

Лев тоже устал, поэтому над таким детским вопросом не задумался. Он решил, что уж главную тайну их семьи в данном ведомстве не могут не знать, эти изверги все знают, отсюда и ответил быстро:

— Думаю, младших любил больше, чем нас с Галкой.

— Но почему такая нехарактерная для отцовства избирательность?

— Может, папа любил мать Моны и Гарри больше нашей мамы…

Ух ты, блин! Ничего себе! Мона и Гарри детки от любовницы? Очень важный нюанс, весом примерно с тонну. Феликс подался корпусом вперед, уложив локти на стол, внимал Льву, не упуская ни одного его слова:

— Не знаю, но заиметь на стороне двоих детей, а потом привезти их домой, поручить законной жене воспитывать… значит, сильные чувства его одолевали. Правда, особой любви к Монике и Гарри он не питал, насколько я мог заметить, но, возможно, при мне и Галке старался не выделять их.

Пока Лев делился своими впечатлениями о родном папе, Феликс мучительно вычислял: а чего это он вдруг расчирикался? И таки вычислил: времени после убийства Майи прошло прилично, на дворе июнь, следственная группа не прохлаждалась, родственников не вызывала, значит… Да, Левчик уверен, что про их семью следствию известно все, тем не менее он зажат, словно его спеленали. А спеленал страх, что Феликс знает больше, чем надо, но неизвестно, что именно. Боялся ляпнуть лишнее. Но какой неожиданный факт выложил: младшие от другой женщины! Разумеется, Феликсу известно: прожили родители Льва со дня бракосочетания до самой смерти первой жены, и — все.

— Да, попал ваш отец… — посочувствовал хитрый опер. — А каково матери было растить чужих детей? Многие женщины бросают мужей после измены, а тут еще и чужих детей воспитывай.

— Ай, не говорите, — отмахнулся вяло Лев. — Когда они думали, что мы спим, скандалили… то есть мама скандалила. Но слов мы с Галкой не слышали, хотя подбирались к их спальне, чтобы послушать. В сущности, и так ясно, отец в течение нескольких лет изменял матери, это никому не нравится.

— Кстати, чуть не забыл. Как найти мать Моники и Гарри?

— Боюсь, этого никто не знает, Моника с Гарриком в том числе. Они думают, их родители те же, что и наши, впрочем… отец у нас общий, матери разные.

— Значит, от них скрывали их происхождение. А зачем?

Лев пожал плечами и развел руками. Странно. Семейка весьма неординарная, мутная, тут явно что-то не то. Пора делать паузу, но Феликс задал еще вопрос перед тем, как отпустить свидетеля на все четыре стороны:

— А как вы лично думаете, кто убил Майю?

— Не я, — нервно дернулся Лев.

— Я спросил, кого вы подозреваете.

— Кто я такой, чтобы подозревать? Для этого нужны основания, а у меня только впечатления, эмоции, ощущения — все это не пришьешь к делу. Мне кажется, история очень темная, я ее не понимаю. Полагаю, у Майи была своя жизнь, о которой никто из нас не подозревал.

— То есть замуж она вышла…

— Это и дураку понятно, за деньги отца. А вы на нашем месте думали бы иначе? Майя показательно демонстрировала свою любовь к отцу, всегда подчеркивала, как заботится о нем. Но это было как-то неубедительно. Отец таял, а мы ощущали неловкость.

— Ладно, вы можете идти, но! Подписку о невыезде не беру…

— Намек понял, — сказал, вставая с места, Лев. — Но я и не планировал поездок в ближайшее время.

Вскоре Лева упал на переднее пассажирское сиденье, откинулся на спинку и прикрыл веки, Диана не дала ему и короткого отдыха:

— Что там было? Почему так долго?

— Да вроде ничего, что может вызвать беспокойство, — промямлил он упавшим голосом. — Но мне неспокойно, время у следователя стало пыткой, мне чудилось, он все про нас знает.

Глядя на мужа, Диана наклонила голову набок, таким образом заглядывая в лицо Левы, с тревогой спросила:

— Он тебя подозревает?

— Не знаю, просто ощущения…непривычные.

— Ну и плюнь на ощущения. — Она выпрямилась, взялась за руль. — Ты не мог ничего плохого совершить. Мы пообедаем в нашем любимом ресторане.

— Но это за городом… — попробовал возразить Лева.

— И что? Тебе нужно отвлечься.

— Ладно, — сдался без боя он, не мог не сдаться, просьбы жены исполняет беспрекословно, и ему это нравится. — Ой, а где наш малыш?

— Работает, соску сосет сзади, — выезжая с парковки, произнесла Диана. — И ты отдыхай.

Лева чувствовал себя на седьмом небе рядом с женой и сыном, но пугало, очень пугало, что вызов к следователю не последний, ведь общеизвестно: они вешают преступления на кого попало, лишь бы план раскрываемости выполнить. И не проходило ощущение фиаско, будто он видит свой личный рай последний раз.

Моника выпила чай, поставила чашку на стол и…

…томно взглянула на мужа из-под длинных пушистых ресниц. Она неплохо себя чувствовала, температура спала, правда, горло еще болело, но, в сущности, это ерунда. Чтобы задержать Ярослава, хотя он не уходил, она притворялась больной, почти умирающей, прилежно вызывая жалость к себе, а через это доброе чувство надеялась окончательно вернуть взбесившегося мужа.

Ярослав пил чай из большой белой кружки, глядя в смартфон, лежавший перед ним на столе, иногда тыкал в него пальцем и снова читал что-то интересное, в общем, был отвлечен. Нет, он словно один на кухне, а родной жены рядом нет. Это задевало Монику. Спали в разных комнатах — она же больна, почти умирала. Ярик помогал ей справиться с болезнью, поил лекарствами, заказывал еду, а что-то простенькое готовил сам, но ей действительно было плохо. Пару раз уходил, Моника спрашивала — куда он, отвечал — на работу. Не уточняла, что за работа, намеренно не касалась этой темы — разве это главное в жизни? И вот вечер, ужин и чай на закуску. Моника поставила пустую чашку на блюдце, Ярослав, не поднимая головы, спросил:

— Ты закончила? Как здоровье?

— Горло болит еще, а так… нормально как будто.

— Ну, с горлом ты теперь сама справишься, а я поехал.

Он реально поднялся! Моника панически выпалила:

— Поехал? Как? Куда?

— Домой, — не отрываясь от смартфона, сказал совершенно спокойно Ярослав.

— Но твой дом здесь!

Моника подскочила с места и загородила собой выход из кухни, раскинув руки в стороны и не давая ему пройти. Все у нее нелепо, все глупо. Когда Ярослав женился на ней, находил это забавным, но время шло, а она не менялась. Впрочем, менялась: Мона освоила иезуитские приемы и ступила на путь интеллектуального садизма. Ярослав остановился, сунул смартфон в карман джинсового жилета, поставил руки на пояс и, глядя в упор на растерянную жену, принялся объяснять:

— Это твой дом, ты мне столько раз об этом напоминала — я усвоил. А что тебя удивляет? Я долго терпел твои выходки, но когда ты угробила мой проект, как вандал, или того хуже — враг, тут уж извини. Даже не подумала мне позвонить, спросить, что за переговоры, зачем они и с кем. Ты же слышала наши дебаты с твоим отцом, в одном мы сошлись: найти умных инвесторов трудно, никто не хочет работать на перспективу, мало кто хочет производить. Как же ты могла обрушить за какой-то час усилия стольких людей, их надежды?

— А ты почему не пришел, раз так дорожил переговорами?

— Потому что решил поставить точку, да и тебя следовало ткнуть носом хоть раз, чтобы ты его разбила. Но я не предполагал, что моя жена безнадежная дура, задержавшаяся в детском возрасте, у тебя одна спесь, ни на чем не основанная.

— Ладно, я такая, но почему ты раньше мне не говорил?

— Говорил. Но ты, Мона, глухая. Слышишь только то, что тебе нравится, на остальное плюешь.

— Значит, все?

— Все, Мона, все. Мое терпение закончилось.

А она так надеялась на восстановление семейных уз, Ярослав лечил ее, жил здесь, казалось… Какое разочарование. И отчаяние. У Моники остался последний аргумент, на который она решилась:

— Хочешь, отдам компанию тебе? Подарю, хочешь?

— Не хочу, — категорично заявил Ярослав, не оставляя жене ни одного шанса на надежду. — У тебя и твоей сестры выработалась вредная привычка — покупать людей. Избавься от нее, а то ведь можно купить не того, кто нужен на самом деле.

— А что мне делать с компанией? Гаррика не заставить работать, ему это не нужно, а я не смогу…

— Сможешь. Учись справляться с трудностями…

— Но работники уходят. К тебе, между прочим!

— А ты учись уважать людей, особенно тех, кто работает на тебя, без них ты ничто — запомни это. Виталия слушайся, он мой, а теперь и твой помощник, переведи парня в статус заместителя с соответствующей зарплатой, ну и я на проводе, готов помочь. Не забывай Эльдара Ильича, я консультировался с ним постоянно и после смерти твоего отца. Работай, Мона, тебе полезно победить себя.

И ушел! Нет, он взял ее за плечи, переставил в сторону, а потом ушел! Ярик не дал ей привести аргументы в свою защиту, он прерывал все попытки наладить отношения, короче, был непробиваем. И она позвонила. Тому самому Эльдару Ильичу, длинные гудки шли долго, Мона уже хотела отключиться, раз не судьба, но он взял трубку:

— Слушаю.

— Это Эльдар Ильич? — спросила убитым голосом.

— Он самый. А вы…

— Я Моника, — представилась она уныло.

— Моника? Дочь Николая Леонидовича? — обрадовался он.

— Да, я его дочь.

— Я знаю, какое горе у вас, мне сообщил твой муж. Твой папа был моим другом, лучшим другом, поверь, я не меньше тебя переживаю.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Я у него в долгу, поэтому говори, детка, что случилось? Раз ты позвонила, значит, у тебя не все ладно.

— У меня проблемы на фирме… в компании. Я не умею… руководить. Все валится.

— А Ярослав? Обычно он звонил.

— Ярослав бросил меня. И фирму… то есть компанию.

Какое-то время держалась пауза, наконец он сказал:

— С трудом верится, что Ярослав… Ну, ладно. Я сейчас далеко, в Таиланде по работе, но скоро вернусь в Россию и первым делом заеду к тебе. А пока вышли мне на почту подробное описание проблем.

— Но я ничего не понимаю.

— Ладно, тогда… Тогда пришли номер телефона помощника Ярослава, он поможет разобраться. Не отчаивайся, все наладится, верь мне. До свидания.

После переговоров можно было бы успокоиться, ведь появилась надежда, что хотя бы компания не рухнет, но ничуть не бывало. Впервые Моника ощущала абсолютную беспомощность, все ее мировоззрение рассыпалось, но ничем не замещалось, она понятия не имела, что ей делать и… по привычке разревелась. Слезы не помогли, к тому же не хотелось оставаться одной со своей бедой, Мона позвонила. Сначала в трубке раздались звуки музыкальных инструментов, затем Гарри недовольно буркнул:

— Позвони позже, Мона.

— Гаррик, ты в городе?

— Да. Чего ревешь?

— Приезжа-ай…

— Не могу, у меня репетиция…

— Твой сестре плохо! — раскричалась Мона. — Я вот-вот умру, а ты про какую-то репетицию! Бери такси и приезжай!

— Ладно, — нехотя согласился он. — Пожрать сваргань.

М-да, лексикон у братца… его даже представить во главе компании невозможно, Гарри не впихивается в эти рамки, да и она тоже.

Теперь у Тамары главное развлечение…

…посещать детские магазины, сначала просто рассматривала товары, точнее, присматривалась, потом не стала сдерживать себя и принялась покупать пеленки с распашонками. Говорят, нельзя делать покупки для новорожденных до их рождения, по ее мнению, это глупость, у Тамары никого нет, чтобы после рождения покупал. И вообще, прочь суеверия! Находясь в ТЦ, так как в одном месте купить можно все, вдруг столкнулась нос к носу с мамой… Павла! Конечно, та увидела интересное положение, растерянно пролепетала дребезжащим голосом:

— Тамарочка… я рада тебя видеть.

— Я тоже рада, — сказала и она, улыбаясь.

— А… м… здорово, что мы встретились… Мы так давно не встречались… Есть время хоть чуточку? Может, кофейку выпьем?

— Для вас, Зоя Артемовна, у меня времени сколько угодно. Сегодня мне только вечером в театр, перед спектаклем размять моих птичек. Тут ресторан есть вполне приличный, мне нравится на втором этаже, там меньше площадь, поэтому уютней и народу меньше, особенно в этот час. Идемте?

А мама Павлика готова пойти хоть на крышу, ибо ее раздирало любопытство, нет, уверенность, но она жаждала получить ответ-подтверждение на вопрос, связанный с ее уверенностью. А потому взлетела на верхнюю площадку ресторана, как лань, выбрала столик и расположилась за ним в ожидании. Вскоре поднялась и Тамара, села напротив, пакеты поставила на соседний стул, улыбнулась:

— Я договорилась, принесут вам кофе, к кофе водичку, а мне морс. Может, еще что-то хотите? Здесь вкусные пирожные…

— Нет-нет-нет, — замахала руками Зоя Артемовна и рассмеялась. — Я и без пирожных пышная.

— Знаете, именно здесь, вон за тем столиком, одна милая девушка сообщила, что она любовница моего мужа.

— Какой ужас, — приложила ладонь к груди Зоя Артемовна. — Может, не стоило приходить сюда?

— Это уже неважно… да и тогда было уже неважно.

— Скажи, Тамарочка…

Ну, тут по взгляду понятно, о чем не решается спросить мама Павлика, Тамаре осталось ответить на незаданный вопрос, коротко:

— Да.

— Прости меня, а такой деликатный вопрос, если, конечно…

О, словесные кружева путались, пришлось помочь:

— Вы хотите спросить, кто отец? Павлик.

Пауза. Лицо Зои Артемовны из улыбчивого стало обидчивым, растерянным, она опустила глаза и тоном разочарования произнесла:

— Он мне ничего не говорил.

— Наверное, не посчитал нужным, — улыбалась Тамара. — Не пугайтесь, я не собираюсь скрутить вашего сына узами брака.

— Что ты! Скрути! Умоляю, скрути! Я не против, я только за. Но меня огорчает, что мой сын скрыл… — И вдруг она вытаращила глаза. — Боже мой, какой стыд! Пашка отказался от тебя и ребенка, я правильно понимаю? Да как он посмел…

В этот момент к столику подошла с подносом девушка, согласившаяся принести напитки за вознаграждение, ведь здесь самообслуживание. Обе женщины ждали, когда она поставит на стол чашку с кофе, стаканы и уйдет, после этой необходимой паузы, позволившей прийти в себя Зое Артемовне, она решительно высказала угрозу:

— Ну, я ему покажу…

— Не давите на Павлика, — заступилась за ее сына Тамара. — Не надо заставлять его делать что-то из чувства долга. Некоторые не предназначены для семейной жизни, Павлик, скорее всего, из этих людей.

— Ерунда, — огрызнулась мать, которая уверена: она лучше знает, что нужно сыну. — Просто у него был неудачный опыт, женился на пустышке с претензиями, хотя его все отговаривали, но… Теперь боится. У него, видишь ли, комплекс, хм! А человеческая природа семейная, коллективная.

Тамара не спешила с возражениями, она их формулировала не только для Зои Артемовны, в большей степени для себя. И главный пункт — хочет ли она сама, чтобы мать повлияла на сына? В случае Тамары ответ может дать ее собственная жизнь, недавнее прошлое, и аргументы мгновенно нашлись:

— Ну, заставите вы его жить с нами, обо мне подумайте, хотя я вам не дочь. Ваш сын просто не любит меня, вы этого не допускали? Да, вот такая простая причина. А я не хочу, чтобы рядом со мной был человек, который меня не любит, с одним уже прожила много лет, он любил только себя, закончилось это плачевно для нашей дочери — она безнадежно больна после той истории… с грациями.

— А ты? Только честно. Ты его любишь?

— Конечно, — легко сказала Тамара. — Думала, он тоже меня любит, это оказалось не так. Но я взрослая и лить слезы в подушку не стану. Дети — мой шанс на полноценную жизнь, вы же знаете, какие с моей Аней проблемы, ее лечат… лечат и лечат. Вроде видны улучшения, а потом вдруг — депрессия, в ступор впадает, истерики. Снова лечат. Я уже не надеялась, что у меня будут дети, но вдруг… такой подарок. Теперь только они мой смысл, моя жизнь.

— Дети? — встрепенулась Зоя Артемовна. — Ты сказала — дети?

— Да, их двое. Я просто летаю.

О, сколько радости, счастья отразилось на лице Зои Артемовны, она засияла, как новогодняя елка:

— Двое?! У меня будет двое внуков! Сразу?!

— А я сейчас вам их покажу. — Тамара открыла сумочку, достала конверт и протянула листок. — Вот они.

— Боже мой… — затянула нечто наподобие песни на высоких нотах Зоя Артемовна. — Чудо какое… и уже оформились в человечков… Где же они у тебя помещаются? (Тамара рассмеялась в голос.) Я мечтала хотя бы об одном продолжателе рода, а тут сразу двое! А кто у нас будет, не сказали?

— Не определили.

— Ну и ладно, нам все равно. Тамарочка, я могу сказать Павлику, что ты ждешь двоих? Разреши…

Тамара посерьезнела, идея матери Терехова ей не понравилась, не знала, как и сказать помягче, потому что она пришла к твердому решению. Однако слова нашлись, всегда находятся нужные слова и интонации, если напротив добрая душа смотрит с надеждой и любовью:

— Не надо. Пожалуйста, не надо. Не заставляйте его принимать решение, которого вы ждете, это ваше желание, а не его. Не делайте сына несчастным. И меня тоже. Представляете состояние, когда человеку все, что ежедневно его окружает, не нужно? Это ад. Я в подобном аду жила много лет и не могла найти в себе силы, чтобы вырваться из него, нам обоим было плохо. Да все отлично, поверьте, я справлюсь. Пообещайте, что будете молчать.

Зоя Артемовна с прищуром вглядывалась в лицо, но никаких страданий, обид, тоски не подметила ни в малейшей степени, в глазах счастье, на губах улыбка. Ее не огорчил ультиматум, время все расставляет по местам, уж она-то знала на личном опыте: муж бросил ее с Пашкой, от боли пришлось уехать. Много лет он не пытался увидеться с ними, но и его бросила новая жена, тогда бывший вспомнил о сыне. О Зое тоже вспомнил, правда, назад не просился, да и простить его она не смогла бы, а вот Павлика уговорила общаться с отцом, что сделать было трудно. Этого общения сыну не хватало, и Зоя Артемовна безмерно радовалась, когда ее мальчик, пусть уже взрослый, ездил к отцу. Умер бывший рано, все имущество завещал ей и сыну, они вернулись в родной город, друзья отца помогли устроиться сыну следователем и ей помогли с работой. Ничего, все, как говорится, устаканится, а сейчас Зое Артемовне ничего не оставалось, как пообещать:

— Хорошо, обещаю. Хотя считаю твою позицию неправильной. Но меня не прогонишь? Я смогу навещать своих внуков, помогать тебе?

— Какой же дурак откажется от любящей бабушки? А кому еще я могу доверить своих детей? Знаете, вы меня обрадовали, ведь мне понадобится помощь, но рядом никого из родных. Ваш кофе остыл, заказать горячий?

— Не надо, я теплые напитки предпочитаю, — махнула рукой довольная Зоя Артемовна. — Какой хороший день у меня сегодня… это лучший день!

* * *

Последний член семейства понравился всем…

…открытостью, коммуникабельностью, ненавязчивым чувством юмора и даже тем, что не придавал значения вызову к следователю. Правда, Гарри малость развязный, но данная болезнь нынче поразила многих молодых людей, это еще не говорит о том, что парень плохой. Гарри не дополнил показаний своих близких родственников, в сущности, рассказал то, что и все, только в более откровенной форме, впрочем, он и более точно выдал характеристику убитой.

Да, все не переносили Майку, даже прислуга, он тоже — а что, нельзя? В ней, жене папы, была червоточина, что бы она ни делала, сквозь все ее действия сквозила ложь, жалко, что отец этого не видел. Но папу ударила любовь по голове, сдвинула мозги на сторону. Когда Майя появилась в доме, он как зомби стал, из-за чего его перестали уважать члены семьи, начались стычки между отцом и детьми по ничтожным поводам, а раздражитель один — Майка. И мама страдала, видимо, подозревала, что между отцом и сиделкой связь, а потом застукала их. А что, здесь не знают, где жена застукивает мужа? В кровати, конечно. С той поры в загородном доме находиться стало неуютно, а раньше всем нравилось там, несмотря на терки. Да, не очень дружно жили, можно сказать, каждый сам за себя — закон джунглей.

— А почему? — заинтересовался Павел.

— Не знаю, — опустил уголки губ вниз и одновременно поднял плечи Гарри. — Я об этом не думал.

— А если подумать? — предложил Феликс.

— Сказал же, не знаю! В нашей семье раздел образовался без договорняка: мама и папа сами по себе, мы с Моной отдельно, Галка и Лева тоже по отдельности, короче, никакой стыковки между нами. Я забил на них давно, ждал, когда можно будет отчалить из родного дома. Меня и Мону только бабушка любила, а остальные… терпели просто.

— И все же непонятно — почему? — Поскольку Гарри снова пожал печами, Терехов решил навести его на ответы: — Ты сказал, что терпеть не мог Майю, а что тебя лично не устраивало в ней? Только то, что она на тридцать лет моложе твоего отца? Или еще что-то?

— Она… как бы это сказать… Вот стоит человек, он и красивый, и веселый, и нараспашку весь… А ты чувствуешь: он ненастоящий. И все, что на поверхности, это как одежда, внутри другое. Она на все была способна, на все.

— На плохой поступок? — уточнил Феликс.

— И на хороший тоже. Я видел, как бомжу денег сунула, купюры, а не копейки. Но с ней рядом как будто опасность ходила… Не знаю, как объяснить.

— Да нормально объяснил, — оценил Феликс.

В заключение Павел задал не относящийся к делу вопрос, который оказался совсем не лишним:

— А какой у тебя был самый счастливый момент в жизни?

Вопрос вызвал удивление и у Гаррика, он отстранился назад, брови поднял, что означало: мужик, что за дурацкий вопрос? Но вдруг улыбнулся, вспомнив:

— Мотоцикл. Мне его подарили на днюху, на двадцать один год. Думаю, отец подарил, но не признавался, только отмахивался и улыбался. Странно, ага? Честно, я не понимал его.

Неожиданно Гарри завис, выражаясь его языком, глядя в одну точку и выпятив нижнюю губу, Феликс не стал ждать, пока он разберется в своих странностях:

— Что не так? Ты говори, говори, вместе разберемся.

— Был еще один подарок… не хилый по бабкам, служба доставки привезла мне гитару шестиструнку, даритель пожелал остаться неизвестным.

— Ну и чего тебя так плющит? — пожал печами Феликс.

— Такой подарок мог сделать только отец или Моника, она поклялась, что не дарила, да и в гитарах ничего не смыслит. И зачем ей оставаться неизвестной? У Яра спросил, у мужа сестры, он тоже ни при чем. Странно, да?

— Не понял, что тут странного, — недоумевал Терехов. — Выходит, отец и гитару тебе подарил.

— Нет, — заявил со смешком Гарри. — Я забыл сказать, отец к тому времени умер, а больше дарить некому, если только папа с того света не подкинул гитару.

— Очень смешно, — хмуро произнес Женя, не отвлекаясь от своей обязанности стенографиста. — Мистика, да? А заранее твой отец не мог заказать гитару, оплатить, чтобы в определенный день ты получил подарок?

— Запросто, — согласился парень. — Только я получил ее в обычный день. По классу гитары я окончил музыкальную школу, но мне не разрешили поступать в училище, а потом в консерву, как хотелось мне. Меня сунули на менеджмент — жуткая тошниловка. Короче, однажды отец выставил меня из дома из-за Майки, в отместку я сразу побежал в училище, меня взяли, хотя учебный год уже шел, через несколько месяцев вдруг получаю гитару.

Стоило узнать версию Гаррика о причинах ссоры с отцом:

— Что значит — из-за Майки выставил из дома?

Гарри замялся, он вдруг осознал, что у него есть причина расквитаться с наглой мачехой, однако проговорился сам, и теперь поздно давать задний ход.

— Я задевал ее, ну и… Однажды она подставила меня, повалила на пол и стала орать, будто я хотел ее… Ага, средь бела дня, когда дома отец! Он прибежал, орал и выгнал меня. И кому сделал хуже? Не мне уж точно. Если честно, я думаю, Майка маме и отцу помогла уйти на тот свет, но доказательств нет.

— А как ей удалось устранить обоих, но этого никто не заметил?

— Не знаю. Она же фармацевт, думаю, нашла способ.

Павел решил отпустить его. Когда тот ушел, Женя, аккуратно складывая исписанные листы, с умной миной на лице выдал:

— А я понял, почему вы, Павел Игоревич, выдерживали родственников.

— Да? — ухмыльнулся тот, бросая в сумку всякую мелочь, начиная с органайзера и кончая смартфоном. — Ну, расскажи, а то, может, я не в курсе.

— Ой, да в курсе, не прибедняйтесь. — Женя протянул ему листы с протоколом. — Клиент ждет, что его вот-вот вызовут, готовится, придумывает ситуации и свои реакции, а время идет, никто не вызывает в страшную контору. Клиент постепенно отвыкает от мысли, что его вызовут, за делами даже забывает об угрозе, вот тогда — бац, вызов! Он растерян, забыл придуманные фишки. Я правильно мыслю?

— Блестящий анализ, — пошутил Павел. — Тебе признаюсь, но ты никому не говори: я не знал, как с ними вести диалог, я их боялся.

Иногда Терехов желает шутить, по мнению Жени, не очень удачно, как и на этот раз, а посему Сорин юмора не оценил, заключив:

— Н-да, загадочная история, но! Мне кажется, Гаррика одаривала мать. Та, которая родила. Надо узнать, его сестренке подносили неожиданные подарки?

— Вполне может быть, — согласился Павел. — Теперь будем еще и мамочку Моники и Гарри искать, угадайте, ребята, с одного раза, кто этим займется?

— У-у-у… — в унисон, не сговариваясь, загудели Вениамин (он тоже присутствовал здесь) с Женей, еще и глаза одинаково закатили к потолку.

Реакция недовольства закономерна, отправной точки-то нет, не от чего оттолкнуться, чтобы начать поиски мамочки двух взрослых детишек. Никаких данных вообще нет, лишь предположения. Если она живет и здравствует, то почему не сама растила своих детей, тем более если способна купить дорогие игрушки сыну — мотоцикл и гитару? И не у кого спросить…

— Понимаю вас, — сказал Павел. — В институте надо пообщаться с коллегами и начальством. Вас из-за молодости всерьез не воспримут, мы с Феликсом туда нагрянем. Алло, Феликс, ты чего молчишь?

Тот о чем-то думал, скорей всего, о показаниях Гаррика, и точно:

— А действительно, образование у Майи фармацевт. В результате показаний создалось впечатление, что она могла устранить жену Николая Черных, чтобы выйти за него замуж, затем его самого, чтобы получить наследство. Ну, правда, зачем ей старый дядька, который еще лет двадцать проживет? А он такой дурак, что написал завещание на нее, не заподозрив в коварстве? Это же лучший способ сократить себе жизнь. Кстати, надо у нашего бывшего вскрывальщика трупов поинтересоваться насчет любимого мужа убитой, что она там нашла, хотя наверняка ничего, или я не знаю Марихуану Гашишевну.

Павел встал со своего места, закинул длинный ремень сумки на плечо, одновременно вскочили Вениамин с Женей, радуясь окончанию рабочего дня, и тут же открылась дверь… Феликс, услышав дверной скрип, оглянулся, да так и вытаращился, ибо вошла Ольга Коноплева, с порога внеся с собой напряжение даже улыбкой:

— День добрый, если он и правда добрый. Вижу, мне не рады (какая она все же прозорливая), но должна огорчить вас, я надолго. С отчетом.

Не дожидаясь приглашения, она взяла стул и уселась напротив Терехова, достала из сумки папку и положила на стол, а сумку повесила на спинку. Павел снял ремень с плеча, поставил свою сумку на стол и опустился на стул, в тишине раздался голос Феликса:

— Знаешь, Марихуана, я заметил одну закономерность: как только произношу твое имя, ты тут как тут! Мне страшно.

Если у Феликса интонации без каких-либо «украшательств», ровные, то Ольга не смогла избежать язвительности, приправив ее замороженной улыбкой:

— Наверное, ты меня очень-очень любишь…

— Ага. Примерно как ты меня. — Феликс поднялся, отставил стул, после чего сказал Терехову: — Ты начальник? Вот и слушай отчеты, а нам, простым смертным, пора. И не забудь спросить о муже убитой. Ребята, за мной.

Веню с Женей просто смыло невидимой волной — не хватало слушать Коноплеву, не понимающую ничего в их специфике, ну, если только самую малость. За ребятами, подняв в прощальном жесте ладонь, вышел Феликс, а Ольга раскрыла папку и приготовилась к докладу, однако Павел упредил ее:

— Оля, работая в морге, ты препарировала труп Николая Леонидовича Черных? Преподаватель института, бизнесмен, разносторонняя личность. Умер внезапно, внезапность всегда дает повод подозревать, что смерть криминальная, тем более он не бедный, надо полагать, заинтересованные лица в его смерти есть. Это было в ноябре.

Она задумалась, припоминая дела давно минувших дней, правда, ненадолго, и развела руками:

— Извини, я такого не помню, времени прошло слишком много. Ко мне не попадали внезапно умершие, только криминальные, но внезапность — это наш товарищ. Может, практиканты занимались им? Как раз в то время двое готовились к профессии судмедэксперта и практиковались у Покровского. Кстати, узнай у него, он ведь человек педантичный, хранит в идеальном порядке всю документацию.

— Спасибо, узнаю. Ну-с, я весь внимание.

— Итак, убийство бомжа — это дело безнадежное, — положила перед ним Ольга тонкую папку, а сверху лист с текстом, отпечатанным на принтере. — Здесь я по пунктам написала, почему так считаю. Второе дело, считай, раскрыто…

«Я попробую рассказать от третьего лица…

…— читал перед сном Павел записки несчастной Златы. — Мне трудно написать про себя правду, я знаю, что и когда делала неправильно, плохо делала, знаю, что я дрянь, не заслуживаю жалости. Все знают про себя правду, что делают хорошо и что плохо, но признаться… это совсем другое. Это как вывернуть себя наизнанку, и все увидят меня с обратной стороны, увидят то, что сама не хочу видеть. А когда рассказываешь про кого-то, вроде не про себя, ты смотришь на чужого человека, можешь оценить его, а то и посмеяться над ним. Пусть это будет Кися, только не зовите меня Киса — это вульгарно. Итак, Кися — как будто не я. Да, так… Если б начать все заново, я бы прожила иначе и, скорей всего, дольше…»

* * *

Ну, тут все понятно, дальнейшее покаяние — для ушей или глаз батюшки в церкви, у Павла задача иная. Он «полистал» на планшете записки, прочитывая страницы по диагонали, к этому времени кое-что уже знал и не нуждался в подробных мемуарах, как попала в элитный «клуб», какие впечатления получила от первого секса, как заглушала отвращение… все это не ново и скучно.

Изумлял цинизм описаний, а описывала себя Злата фактически с детских лет, что вообще не вязалось с той средой, куда она попала… по доброй воле, а не по принуждению, — это за пределом его понимания. Позже Павел перечитает внимательно, может, найдет нюансы, способные помочь следствию, а сейчас его интересовала одна личность… и он нашел то, что искал. Он выпил минеральной воды, улегся на кровать, накрылся легким покрывалом и приступил к чтению.

* * *

«Иногда Кисе чудилось, что она и Юга друзья, он хорошо относился к ней, как любящий родственник, родной брат, впрочем, ко всем хорошо относился. Это он называл умной тактикой. Кися не очень понимала слово „тактика“, в словаре рыться не было охоты, достаточно, что она ощущала себя избранной — эту мысль мимоходом, не делая грубых акцентов, внушал Юга. И внушал успешно. Он как великий покровитель получил власть над глупыми душами и телами, а его подопечные были уверены, будто попали на вершину человеческой пирамиды, дорожили местами, боялись впасть в немилость своего „благодетеля“. Кися ничем не отличалась от остальных, она была дурой в кубе.

Юга… Со временем он стал для девочки светом, идеалом, примером успеха, ей хотелось стать такой же, как он. Она копировала его манеры, старалась быть ближе к нему, задалась для начала целью стать еще и полезной своему божку, чтобы узнать принципы бизнеса. Понимала, что напором его не взять, и Кися научилась варить кофе по восточным рецептам, заваривать чай, как никто не умел. Юге нравились ее напитки, он все чаще просил приготовить чай-кофе, угощал и своих гостей. Так и стала Кися вхожа в его кабинет, краем уха улавливала разговоры, но этого мало, ей не хватало полного доверия с его стороны.

Как же стать полезной, незаменимой помощницей, а потом и компаньонкой? В этих мечтаниях купалось ее тщеславие. А если привести девчонок к нему? Кися сделала почти невозможное, привлекла трех в клубную коллекцию, некоторые ни одной не привели — та же Майка, которую Юга ценил больше всех, не понять только, за что. Кстати, он никогда не пользовался доступностью куколок, никогда, Кися знала бы, это удивляло не только ее, а ведь она готова была любить его безмерно, как в красивом кино, но он никому не отдавал предпочтения.

Но это же я привела Майю к Юге… То есть Кися привела, правда, инициатива шла от Майки, она сама прицепилась, ну, типа, тоже хочу туда, где ты промышляешь. Вот это была бомба! Маечка вся такая правильная, вся такая положительная, и вдруг… Кися торжествовала, втайне она недолюбливала Майку, хроническую удачницу, которую взрослые ставили всем в пример. Ха-ха…»

* * *

Павел прервал чтение, позвонил Феликсу:

— Это я.

— Видел, — сказал тот. — А что такое?

— Ты начал читать записки коллеги Майи?

— Златы-Киси? Начал. Занимательное чтиво, аж слезу вышибает.

— Не язви, история гнусная.

— Да ты растрогался, что ли? Паша, почитай расследования журналистов, тех же старых ментов, они занимались данной проблемой вплотную с девяностых годов, она не нова. Да, принудительных случаев очень много было, есть и сейчас, просто нам не попадались такие дела. Юга под носом у всех устроил бордель с нимфетками и что? Не попался. А наш случай — добровольный. Это нисколько не исключает преступной деятельности Юги, он просто умнее оказался классических содержателей притонов. Но все равно, Паша, это был ее выбор, поэтому я не таю, как мороженое, читая исповедь.

— Это не было ее выбором, — не согласился Павел. — Искусно расставленная ловушка с обманной приманкой поймала глупую девочку, причем не одну. Им загадили мозги и вырвали из нормальной жизни, поменяли ориентиры, искорежили жизнь. Короче, Феликс, читай и думай, каким образом выйти на Югу. Заводим на этого «благодетеля» уголовное дело.

— Вот обрадуется начальство, — скептически заметил друг. — Предстоит действовать по принципу: поди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что.

— Плевать. Прицельно подумай, как его вытащить на свет.

— Я бы на твоем месте посоветовался с Семеновичем.

— Угу, поставлю его в известность. А ты считай мою просьбу заданием, временем мы не ограничены, закончим с Майей, займемся Югой. До завтра.

Павел отключился от связи и продолжил чтение.

* * *

«Кися получила за всех трех проценты, выполняла и мелкие поручения, а к шестнадцати годам решила: теперь они партнеры, ведь со взрослыми Юга не работал. Много позже она поняла почему: взрослую трудно обмануть, навешать лапшу на уши о миссии, исключительности и прочей туфты. Взрослые способны предъявить претензии, шантажировать, накатать маляву в полицию и засадить на долгие годы, взрослые — это бомба в кармане. Зачем рисковать, когда желающих туповатых кандидаток попасть в „элиту“ и так хватает? Главное найти соплячек, поддающихся обработке, и не попасться за вербовкой.

Избавлялся Юга от повзрослевших девчонок так, что ни одна не обижалась, а просто уходила в свободное плавание, еще и благодарила. Ну, идиотов в этом мире больше, чем нужно, Кися в той же компании. Судьбы отставников неизвестны, потому что она никогда не интересовалась ими, хотя…

Много позже одну из девчонок увидела по телику и узнала, хотя Дину сложно было узнать — прическа другая, волосы перекрашены, макияж вульгарис, одежда — вырви глаз. У нее была своеобразная манера: в паузах она покусывала нижнюю губешку, а когда смеялась, сильно щурила глаза, если слушала, то растопыривала глазки, как у лемура. Ее физия никогда не оставалась в покое, по этой манере Кися рассмотрела черты Диночки, которую взяли… вместе с бандой, надели наручники, и попала она в криминальные новости. Печально, но каждому свое „счастье“.

Майку Юга вытурил первой, о причинах не распространялся, она сама проболталась, часики показала — охренеть просто какие часики, усеянные брюликами. И почему ей так везло? Старая обезьяна Броня (чтоб он сдох долгой и мучительной смертью и попал на сковородку) за воровство должен был расчленить ее на кусочки, закопать у себя в саду, завернув в покрывало, и страдать на холмике по вечерам, глядя на луну, где должна обитать Майка. А он разочаровался! Всего-то, блин! Тогда, любуясь часами и совсем не расстроившись, что ее прогнал Юга, Майка сказала, что эта вещица теперь ее талисман, и если жизнь заставит продать их, то в самом крайнем случае, но такого случая не будет, уверяла она.

Кися продержалась долго, как и Майка, — до восемнадцати. Просто потому, что выглядела максимум на четырнадцать, однако время поджимало. Чем ей заниматься, как устраиваться в мире, который она по большому счету не знала, в социум не влилась? Настала пора заявить о себе и ей. Она блестяще справлялась с задачами, заслуживала не одни похвалы и проценты. Однажды, находясь у него в кабинете, пили чай: Юга не уважал спиртные напитки, говорил, от них в голове мутится, но нет, он просто жил в режиме готовности к неприятностям.

— Юга… — начала Кися. — Таких имен не бывает.

— Бывает, — сказал он и, усмехнувшись, неожиданно разговорился. — Целую эпоху зовут Кали-юга, переводится как „черная, темная эпоха“, время морального и физического упадка. А Кали богиня разрушения, черная богиня смерти, но она и время, и бесконечность, и сама природа, которая ведет к жизни, а значит, и к возрождению. Юга — это эпоха, эра развития, длительная и поэтапная. Вот если соединишь все эти понятия в одно целое, то получишь примерное представление о времени, в котором мы сейчас существуем. А живем мы в темную эпоху, настал последний этап цикла, эпоха тотального зла, и она завершается. Кали разрушит ее, а может, и уничтожит. Так уже было на земле, исчезали цивилизации, а потом возрождались почти из ничего.

Как раз Кися ни-че-го не поняла, кроме того, что Юга малость сдвинутый, но ее не это волновало, в кабинет она пришла с деловым предложением:

— Слушай, Юга, я уже девочка большая, возьми меня в помощницы. Я принесла много пользы, ты же помнишь? Принесу еще больше. Мне все понятно в нашем бизнесе, давай вместе работать?»

* * *

Перед сном Зоя Артемовна постучалась в комнату сына, не услышав отклика, все же заглянула к нему. Он лежал в постели на спине и читал с планшета, видимо, что-то очень интересное, потому что не отреагировал на скрип двери, но маму заметил, наверное, боковым зрением.

— Ма, что ты хочешь? — спросил.

Что хочет! Во дает сынуля. Да она места себе не находила после встречи с Тамарой, язык то и дело прикусывала, чтобы не выложить все, что думает. Несмотря на негодование, душа-то болит, Пашка ведь не пристроен, а тут все само пришло ему в руки без усилий, да какая женщина… Вздохнув, Зоя Артемовна вошла в комнату, присела на край кровати. А он? Не отрывается от планшета!

— Что читаешь, сынок?

— Да так, записки потерпевшей. Это по работе.

— Так интересно, что на мать не хочешь взглянуть?

— Как тебе сказать… — выглянул из-за планшета Павел. — Дела давнишние, в них фигурировала убитая из Орехова, хочу понять, где искать концы… э… мотивы. Подозреваемые, конечно, есть, но с большой натяжкой.

— Как! Ты же у нас ас, дела щелкаешь как семечки.

Павел уловил иронию, с чего это мама перешла на несвойственный ей тон? Расспрашивать не стал, сейчас не время заниматься психологией, возможно, на работе переутомилась, он снова спрятался за планшетом, давая понять матери: я занят. Она поняла, но уходить к себе не собиралась, и вдруг:

— А я на днях встретила в торговом центре Тамару…

С удовлетворением Зоя Артемовна отметила про себя: подействовало. Планшет Павел опустил ребром на плоский живот, уставился на маму настороженно, теперь с ним пора поговорить в лоб:

— Знаешь, дорогой… (Главное прикинуться наивной.) Я поражена, почему ты не сказал мне, что она беременна? (Молчание.) Мне обидно. У меня скоро будет… (Чуть не проговорилась про двух внуков.) А ты молчишь. Когда намерен делать предложение Тамаре? Я ведь должна подготовиться к этому празднику.

Интересно, как он теперь выкрутится? Зоя Артемовна рассчитывала на совесть, но данный атавизм испарился в двадцатом веке, потому что Павел закрылся планшетом, заявив:

— Мама, у меня сейчас тяжелый период, сложное дело, я потом буду решать эту проблему.

— Что?! — взревела Зоя Артемовна, опустив планшет своей рукой, что не в ее стиле, она женщина деликатная, всегда находила подход, а тут словно тетка из торговой сети со шваброй. — Ты что сейчас сказал? Я ослышалась? Ребенка и его мать называешь проблемой? Пашенька, ты больной или просто дурак?

— Мама! — протянул сын с упреком.

— Молчи! — рявкнула Зоя Артемовна. — Вот так воспитала я сыночка…

— Мама, перестань…

— Черствый, безответственный, эгоистичный. Скажи, Павлик, а куда ты меня денешь, когда я начну тебе мешать? В дом престарелых сдашь?

— Мама! — повысил тон Павлик. — Не говори глупости.

— Ммм, я уже глупости говорю? Ты на себя посмотри: белобрысый, ушастый, длинный, несуразный! Ну кому, кому ты нужен со своей ненормированной работой и трупами под мышкой? Паша, брось к черту свое расследование на один день, беги к Тамаре, пока не поздно…

— Мама, успокойся, все будет норм. Потом. Потом.

Зоя Артемовна резко встала и пошла к выходу, но у двери повернулась лицом к сыну, выставила палец, процедив:

— Вот теперь я вижу, что ты сын своего отца, а не мой! Такой же черствый и безответственный эгоцентрист.

И ушла. Павел протяжно вздохнул и вернулся к чтению…

* * *

«Кися ждала ответа, уверенная в положительном результате, оттого сияла, как новая монетка. Юга сидел в глубоком кресле, выслушав предложение с опущенной головой. Он держал бессмысленную паузу, потом поднял голову и посмотрел в глаза ей. Улыбка слетела с губ Киси, потому что в нее впился взгляд затаенного монстра, она никогда не видела его таким, внушающим трепет одним взглядом. Еще не услышав ни слова, поняла, что зря мечтала залезть на бизнес-плато, ее место на деревянной табуретке.

В холодных, абсолютно бесчувственных, безжизненных глазах сквозили смертельная скука, презрение и брезгливость. Вот почему он никогда не пользовался бесплатными услугами девчонок — брезговал! Перед собой она видела человека без души, а может, внутри этого тела прижилось нечто другое, темное — как богиня Кали, жестокое и коварное существо. Все это она понимала не мозгами, а интуитивно, ей стало страшно.

— Ты о чем, детка?

Наконец произнес Юга, как будто не понял, чего хочет Кися. Произнес по обычаю мягко, почти нежно, но расхождение между словами и лицом с глазами дьявола вызывало обратное впечатление. Поскольку она молчала, он продолжил:

— Помощников не беру, это чревато последствиями, а я не враг себе. Зачем мне человек, который будет знать больше других, тем более из моего клуба. Да, ты выросла… Ты уже здесь лишняя. Я поговорю, тебя возьмут в приличную компанию. Иди, все у тебя будет хорошо.

В сущности, его короткий монолог был тоже лишним, до нее дошло, что существует раздел, с табуретки ей, мышке-норушке, не прыгнуть выше — не пустят, тапками закидают, но и слезть не дадут. А самое глубокое разочарование пришло от понимания простой истины, дошедшей до гипофиза: сама непробиваемая дура, мышка залезла в пасть коту.

Он сдержал слово, Кисю взяли „в штат“, она сняла квартиру, стала сопровождать мужчин в поездках. Спросом не пользовалась, не производила впечатления шикарной девки, которой может гордиться образина с пузом бегемота, слюнявой харей и тройным подбородком. К тому несчастливому периоду Кися знала, что новые рабовладельцы своих рабынь не отпускают, на нижний уровень переходить она не хотела, там полный абзац, да и вообще обрыдло все — спасу не было. Но так наказал ее Юга.

Однажды встретила Майку! В одном городе жили и не виделись несколько лет, вот как случается в жизни, впрочем, школьная подружка жила днем, а Кися ночью. Но каково видеть эту стерву снова в шоколаде? У Майки все получалось без труда и затрат, она как магнит притягивала к себе лучших менов, за счет которых выезжала, еще имела наглость высмеивать покровителей. Вот бы мне отвалилось хоть капельку везения от гадины Майки… Ой, это Кися так думала, а не я.

Подружки отправились в кафе потрепаться, выпить за встречу шампанского, Майка заказала закуски, она же и платила. А Кися изголодалась — жуть, деньги-то стали в дефиците, пришлось квартиру поменять на простенькую, а посему она уплетала за обе щеки все подряд, запивая шампанским и балдея. Слово за слово, Кися пожаловалась на жизнь, которую телега переехала, груженная булыжниками. Но Майку-то проблемы обходили десятой дорогой, к чужим бедам она относилась наплевательски, махнула рукой на жалобы подружки и беспечно ответила:

— Ешь, пей и забей на все. Из любого положения всегда есть два выхода, это как минимум, я лично нахожу штуки четыре. Пока переедешь ко мне, работу приличную тебе найду, а там видно будет. Ну? Выпьем? Обожаю шампанское.

Выпили и рассмеялись. По правде говоря, Кися безмерно радовалась внезапной помощи, свалившейся словно с небес, хотя вряд ли оттуда интересуются беспринципными девками. И смотрела она на Майку почти с любовью, ведь с ее помощью надеялась пережить неудачный период, говорят, успешные приносят частичку удачи и тем, кто рядом с ними. О сомнениях и страхах поведала Майе, которая выйдет сама сухой из воды, заодно вытащит попутчика, тем не менее не верилось Кисе, что она легко выскользнет из когтей рабовладельцев.

— Моих благодетелей, чтоб они сдохли, удар хватит, когда поймут, что я удрала. Меня спасало только то, что я типа на все была согласна, ну, на перевод к другому хозяину, чтоб его КамАЗ переехал.

— Расслабься, — сказала удачливая Майка, загадочно улыбаясь. — Придумаем, как избежать последствий. Есть у меня кое-кто… хороший человек, он разберется.

— Любовник? — ухмыльнулась Кися.

— Представь, нет. Я с легавыми не связываюсь, хрен знает, что там в его башне без волос крутится, вдруг там мозги есть и они про меня узнают всю гадость.

Девчонки снова рассмеялись. А после кафе поехали на квартиру Киси, собрали вещи, на прощание она схватила ножницы и подошла к шторам, очень красивым, с ламбрекенами, собралась резать их.

— Это еще зачем? — изумилась Майя.

— Хозяйка — сволочь, выгоняла из квартиры, потому что у меня не было денег, не жить же мне в сарае. Теперь ей придется на шторы потратиться.

— Стой, стой, — со смехом произнесла Майя, открывая сумочку. — Не разменивайся на мелочевку, мстить надо только крупным стервятникам, а шторы… Не оставляй по себе плохую память, жизнь длинная, вдруг придется воспользоваться теткой. Сколько ты должна? Пиши записку с извинениями и горьким прощанием. Не забудь поблагодарить.

Кися поселилась у Майи, в ее квартирке. Да, однокомнатная, небольшая, да, в старом доме, но своя, уютная, с застекленным балкончиком, на котором стоят раскладной столик и два небольших кресла, чтобы посидеть за чашкой утреннего кофе. А у Киси и такой нет, зато денег хренова туча была, она же работала у Юги, тот платил неплохо, пока была крошкой. Но деньги утекли, как вода из крана в канализацию. Да что уж теперь…

— А как же ты? — опомнилась Кися. — Никогда не поверю, что у тебя никого не бывает, я же мешать буду.

— Я не дура, чтобы сюда приводить. Мой дом — моя крепость, слышала такое? И вообще, я девушка приличная, медсестра, массажистка, освоила китайский массаж акупрессуры. Меня приглашают в крупную компанию работать медсестрой.

Месяц Кися прожила безвылазно, чтобы случайно не наткнуться на бывших „коллег“ и хозяев. Она валялась на диване, смотрела телик, игралась в игрушки на компе и ни о чем не заботилась. А Майка ходила на работу, ага! Утром уходила, а возвращалась вечером, одно упоминание о работе наводило тоску на Кисю, она же ничего не умела. Подружка, напротив, нагрузила себя: два раза в неделю посещала танцульки, один-два раза бассейн, раз в неделю ходила на курсы каллиграфии, кто бы мог подумать! Дома любила упражняться и рисовала буковки то кисточками, то простым пером и чернилами, то карандашами.

— Зачем тебе эта хрень? — поинтересовалась однажды Кися.

— Расслабляет, успокаивает, думается хорошо и… просто нравится. Видишь? Это иероглиф, означает иллюзию. Мое имя тоже иллюзия, так говорил Юга. Красиво, правда? На стенку повешу.

Не понимала ее Кися, но и не спорила. Однажды пришла Майка, принялась готовить ужин, за сим занятием сообщила радостную весть:

— Все, можешь теперь высунуть нос. Я тебе и работу подыскала.

— Шутишь? — огорчилась Кися. — Нет, давай по порядку.

— Помнишь, я говорила о лысом мужике из полиции? Он начальник чего-то там или просто при полиции, не поняла. Короче, мой клиент… Не строй ехидные рожи, он на точечный массаж ходит. Я, Кися, на мелочь не размениваюсь, мне крутые нужны. Так вот! На каждого бизнес-подпольщика у органов имеется досье, когда надо, устраивается облава, а потом либо договорняк, либо на цугундер.

— А цугундер… это что?

— Тюрьма. Теперь пиявки тебя будут обходить десятой дорогой.

— И-и-и! — завизжала Кися, прыгая на месте. — Это чудо! Невероятно! Но скажи, как тебе удалось?

Майя поставила сковороду с мясом и картошкой на середину стола, накладывая рагу на тарелки, хвастливо раскрыла свои приемы:

— Понимаешь, я умею обманывать, можно сказать, умею играть роли. И я играю их так хорошо, что мне не просто верят, а хотят мне помочь, если преследую именно эту цель.

— Так у тебя талант артистки?

— Пф! — фыркнула Майя. — Сравнила меня и каких-то артисток! Они не умеют так искренно лгать, так красиво и мягко, как это делаю я. Он сам спросил меня, почему я такая грустная. Я расплакалась, но продолжала работу, одновременно рассказала историю двоюродной сестренки, которую выкрали негодяи и заставили удовлетворять мужчин. Сестра сбежала, я спрятала ее у себя в квартире, теперь мы боимся и вздрагиваем от каждого звука снаружи. Разумеется, за себя боялась тоже, мол, нас обеих могут увезти в неизвестность. Как быть? Он пообещал помочь.

— Хотелось бы на рожи пиявок посмотреть, когда с ними договаривался твой клиент… Ха-ха-ха…

— Да-а… Измельчали людишки, вот Юга был…

— Таким же скотом, как и все содержатели притонов, только с понтами, — резюмировала Кися. — Аристократа из себя корчил, урод. Ненавижу.

— Он хотя бы отпускал в свободное плавание, а эти впиваются намертво, пока не загонят, как лошадь. А знаешь, давай съездим в клуб?

Но на месте клуба „Dhana“ оказался фитнес-клуб, о Юге никто не знал, тем более и девушки не знали ни настоящего имени, ни фамилии бывшего патрона. Пробовали через интернет найти его — тщетно, Юга исчез бесследно. Значит, попал на крючок и слинял, но вряд ли бросил доходный бизнес. Майя устроила Кисю в бар, где сама работала, правда, та не горела желанием работать — ругательное для нее слово. К тому же денег в баре зарабатывала мизер, на свой угол не скопить.

— Мужики-лохи, где вы, блин? — хныкала Кися, протирая до блеска стаканы для коктейля. — Почему только Майке кругом лафа? Ненавижу ее».

* * *

М-да, надежды девушек питают, особенно тех, кто любит заглянуть в чужой карман, миру повезло, что таких пока мало, опять же — пока. К сожалению, Павел в будущее смотрит с некоторым пессимизмом, хотя подобный взгляд свойственен многим людям. Он отложил планшет, дальше чтиво стало малополезным, Злата-Кися писала, как обнаружили рак, про операцию и много страниц посвятила страданиям, а также Майке. Зависть?

Судя по запискам, ненавидеть она не умела, быстро забывала неприятности, какими бы они ни были отвратительными, и увлекалась текущим моментом. Но тот, кто по-настоящему ненавидит, помнит об этом всегда, он подчиняется ненависти, он ею инфицирован, наступает момент, когда ненависть требует сатисфакции. В данном случае, скорее, обида досаждала с большой толикой детских комплексов. Кися выросла по годам, но осталась в детстве со всеми представлениями о мире, который в ее сознании переплавился в нечто странное, непонятное. Чем-то они похожи с Моникой, наверно, потому, что обе жили в вакууме, только у одной вакуум заполнялся мнимой свободой, а у второй — мнимой исключительностью.

Вот в таком ключе Павел воспринял записи несчастной Златы и уснул, хотя обычно перед сном долго обдумывал, какие результаты принес прошедший день.

Часть седьмая

Не все потеряно

— Почему кислая? Алло, Мона! Уснула, что ли?

Сегодня Галину раздражала Моника: пришла, уселась в угол, в одну точку смотрит, словно у нее болезнь мозга, в диалог вовлечь сестричку невозможно. Однако та глубоко вдохнула и перевела взгляд на старшую сестру, промямлив:

— Чего тебе?

— Очнись, — выговорила Галина, надавливая на слово.

— Зачем? — отвернулась от нее Моника, уставившись в окно, там хотя бы деревья ветками машут. — Еще никого нет.

— Да что с тобой сегодня?

— Ничего не получается, — случайно сорвалось с языка Моники, она просто ответила на свои мысли. — Все разваливается.

— Это естественно, у тебя нет ни навыков в ведении бизнеса, ни соответствующих знаний. А что твой Ярик, куда делся наш самый-самый? Почему ты ездишь на работу? Мона, зачем тебе работать?

Кажется, Галочка торжествовала? Моника с интересом взглянула на нее и огорчилась: старшая сестра смотрела насмешливо, пренебрежительно. Этого ведь достаточно, чтобы уяснить: они чужие. По крови родные, а все остальное, что внутри каждого человека хранится, не желает сближаться. Наверно, потому, что Галка возвысила себя до крыши небоскреба, а оттуда ничего не видно. Не хотелось на нее смотреть и расстраиваться, Моника отвела взгляд да нечаянно попала на альфонса Андрюшу-Дюшу. Он уткнулся в смартфон, но она поймала его вороватый взгляд, брошенный исподтишка, чтобы кормилица не уловила, — так смотрят негодяи. И вздрогнула от голоса, который по идее не должен здесь звучать:

— Не переживай, Галка, я здесь.

Ярослав стоял в дверном проеме, не в его характере проявлять неприязнь, но уставился он на сестру жены недружелюбно.

— А ты как здесь очутился? — вырвалось у Галины.

— Не понимаю, чем ты недовольна, — усмехнулся Ярослав, понимая, что нарушил планы оболванивания младших. — Мы с Гарри решили прийти.

— Гарри? — изумилась Галина.

Вот это да! По всему видно, Гаррика она проигнорировала, как будто он изгой какой, маргинал, не достойный в ее кабинет войти!

— Я позвала Гаррика, — мрачно предупредила Мона.

В то же время Ярослав прошел через всю гостиную к жене, которая сидела у стола, взял стул и, повернув его, оседлал.

— Это еще зачем? — проворчала старшенькая. — Только паяцев нам не хватало. Хочешь, чтобы наше совещание превратилось в балаган?

— Вообще-то, Гарри имеет право знать, что ты затеяла, — сказал Ярослав. — Некрасиво поступаешь, Галка, пренебрегая младшим братом.

— Что за тон? — передернула плечами сестра. — Откуда ты знаешь, о чем я хочу поговорить?

— Ха-ха-ха… — запрокинув голову, рассмеялся Ярослав и, скрестив на груди руки, разоблачил ее: — Речь пойдет о наследстве Майки, но ты хочешь подвести таким образом, чтобы моя жена озвучила твою идею.

— Я ничего не знаю про идею, — вяло произнесла Моника.

— Но я же сказал, — повернул к ней голову он, — твоя сестра хочет подвести тебя к своим мыслям, идеям. Поняла?

— Нет, — призналась Мона. — Как можно заставить прочесть мысли?

— Есть приемы, есть, — заверил пока еще муж. — Ты даже не замечаешь, как твоя сестра тобой манипулирует. Правда, Галка, ты же мастер?

— К чему эта язвительность? — не оскорбилась Галина и посмотрела на часы, болтающиеся на руке. — Лева опаздывает.

В этот момент вбежал Гарри:

— О! Ячейка государства в сборе? Ммм, не вся. Я приветствую вас. Сестренка Мона, где мне приземлиться, чтобы не оскорбить своим видом главных членов нашего благородного семейства, точнее, его остатки? Можно, я сяду за тобой, ты меня прикроешь от гнева.

— Господи, — театрально закатила глаза Галина. — Братец, придумал бы что-нибудь оригинальное, а то пользуешься штампами.

— Ты тоже проштампованная, — парировал Гарри со смешком. — Что делить собралась, сеструха? Чего смотришь? Ты же у нас всегда что-то делишь, как правило, в свою пользу. Кстати, Галка, пожрать есть? Дай родному брату корочку хлеба с маслом и колбасой… Ой, блин, забыл… колбасы у тебя нет. А в кабаке?

— Пожрать, кабак, — фыркнула старшая сестра. — Культура…

— Моя культура хорошо поживает, когда сытая. А ты всегда голодная, поэтому злая, я ни одного вегетарианца не видел доброго, все злые.

Она не успела вставить ответную шпильку, потому что вбежал Лева, за ним степенно вошла с ребенком на руках прекрасная Диана, на малыша Галина отреагировала негативно:

— Вам что, не с кем оставить ребенка? Он мешать будет.

— Тетя, тетя! — усмехнулся Гарри, подошел к Диане и протянул руки к малышу. — Это твой племянник, тетя, и мой. Иди к дяде…

Но тот, попав на руки малознакомого человека, раскричался, Галина покивала головой:

— Вот-вот, я об этом говорила. Диана, успокой его.

Диане пришлось уйти в спальню вместе с ребенком, после чего Ярослав обратился к Галине:

— Давай, Галина, мы внимаем.

— Скоро суд, — начала она. — Я прошу вас… нет, требую, чтобы вы говорили одно и то же. В конце концов, я бегала как бобик, заставляя нашего дерьмового адвоката шевелиться.

— Но Майки уже нет, — напомнил Гарри. — Зачем тебе суд?

— Затем, что родственники, как только узнают про смерть Майки, прибегут за наследством. Следует добиться, чтобы суд принял нашу сторону.

Чем южнее, тем теплее, особенно…

…чувствительно это летом, но в какой-то мере повезло — небо затянулось тучами, правда, было душновато, как бывает перед дождем. В такси ехали молча через весь город, который совсем не изменился, но и ухудшений Инга не замечала, да и повод для разговоров мрачный.

Катафалк остановился на аллее у выкопанных могил, уходящих в сторону и далеко вдаль. Первой вышла Инга и направилась к катафалку что-то решать с водителем, который разговаривал по телефону.

— О, дом родной встречает нас, — вымолвила кисло Злата.

— Ты сама вызвалась проводить Майю, — сказала Шура, помогая ей пересесть в инвалидную коляску. Силенок-то у нее нет, пришлось одолжить самую примитивную коляску без наворотов, разумеется, с ручным управлением — колеса надо крутить руками или кто-то должен сзади толкать ее.

— Хочу познакомиться с местом, куда скоро переселюсь, — сказала Злата, усаживаясь в коляску. Осмотрелась. — Не кайфово. Пусто.

— Так это же степь.

Приехал микрогрузовик с четырьмя мужчинами. Еще переговоры. Инга дала им денег, они выгрузили гроб с телом Майи и понесли к могиле. Шура взялась за коляску и с трудом ее толкала вперед по степному неровному полю.

— Можешь оставить меня здесь, — пожалела ее Злата.

— Ничего, мне нетрудно, поверь.

А потом наблюдали втроем, как дружно и быстро орудуют лопатами могильщики. Ни к кому не обращаясь, глядя только на лопаты, Инга спросила:

— Почему мы только втроем? Где остальные?

Без сомнения, щедрую гостью, которая пожертвовала деньги и время, раздражало равнодушие бывших одноклассников и знакомых. Не реагирующая на пустяки Шура, так как жизнь без того трудная, на спокойной ноте перечислила:

— Многие уехали за удачей, кто-то работает, кто-то с ребенком сидит, а те, кто никогда не любил Майку, они и сейчас не посчитали нужным проводить ее.

— Зря. Нужно помнить, что на месте Майи все мы рано или поздно будем.

— Лично мне все равно, кто придет, — буркнула Злата.

Могильщики по-деловому били лопатами по холму, утрамбовывая его, старший громко оповестил:

— Крест завтра поставим, не волнуйтесь.

— Спасибо, — бросила им Инга.

— Вам спасибо, — послышалась в ответ благодарность.

— Разве Майка верующая? — хмыкнула Злата.

— Это неважно, на том свете разберутся, — разворачивая коляску и двигая ее к дороге, сказала Шура. — А нам на этом надо делать как положено.

Таксист ждал их, поехали назад. И снова тягостно молчали. Въехав в город, Инга вспомнила:

— А поминки, Шура, ты заказала?

— Зачем тратить лишнее? У меня дома посидим. Скажи, как заказывать поминки на троих? Будто мы алкоголики. И Злате у меня будет удобней, а в ресторане… не привыкшие мы к ресторанам. И спать будешь у меня, а не в гостинице. Не возражай, я так решила.

Феликс не пустил Настю за руль,

…а она любит водить, кстати, очень неплохо освоила автомобиль, но сегодня даже не вздумала перечить, обычно жена отнимает руль. Вторая странность: утро раннее, дорога длинная и пустая до деревни Вениамина, а Настя молчала, глядя либо в лобовое окно, либо в боковое. Что такое? Как будто обижена на него! Феликс не терпит моральные пытки, а потому где-то на середине дороги взорвался:

— Не понимаю, что я сделал? Ты чего злишься, жена?

— При чем здесь ты? — бросила она в его сторону.

— Тем более! Но если не злишься, чего дуешься?

Она все же повернулась к нему лицом, а гневная… до смешного. Нет, Настя иногда вспыхивает, как спичка, но редко и не без повода, а тут вроде повода нет.

— Я не злая, я расстроена.

— Настя… — Теперь он уставился на нее. — Колись, в чем дело.

— На дорогу смотри! Иначе угробишь нас всех. (Подчинился.) Тамара не приедет, это уже третий раз.

— Не понял, почему тебя это волнует? Сегодня суббота, в театре балеты показывают, работает наша Тамара в поте лица.

— Да? Хм!

Нет, она сегодня какая-то не такая, видимо, что-то произошло. Он вчера приехал домой поздно, сидели у Терехова в кабинете и пытались собрать воедино все, что стало известно по убийству. Запутались, устали, решили отпустить мозги, а продолжить на природе, где думается легко под шепот листвы и всплески в реке. Естественно, вчера у Феликса хватило сил постоять под душем, поесть и рухнуть на кровать. Настя, когда он уставший, не докучает ему проблемами, но сейчас раннее утро, пора на него взвалить хотя бы часть груза.

— Я звонила Тамаре, — продолжила она без уговоров, — когда услышала очередное «не могу, занята, приболела», взяла Володьку и поехала к ней. В конце концов, мы не виделись давно, все не получалось. Приехала, она открыла дверь… и что ты думаешь?

— Ничего не думаю, мотива нет думать, любимая.

— Ну, да, конечно, тебе только острить. — Настя надула губы, отвернулась, но желание рассказать оказалось сильнее обид. — А если я скажу, что у Тамары через четыре месяца родится ребенок? М?.. Жду острот.

— Какие остроты? Можно поздравить Тамару и…

— Не спеши, Терехову твои поздравления будут неприятны.

— Почему? — вытаращил наивно глаза Феликс.

— Потому что после известия о беременности Павел Игоревич слинял и больше ни разу не встретился с ней. Нет, она не раскисла, не жаловалась на него, тему вашего Терехова отказалась обсуждать, отлично себя чувствует. Но я теперь не знаю, как относиться… ко всему этому.

— Что-то я не понял…

— Потом поймешь. Учти, Терехову ни слова, что мы знаем. Смотри, Веник с Алинкой у дороги стоят.

Феликс притормозил возле них, не глуша мотора, открыл дверцу, ступил одной ногой на асфальт и выглянул из машины:

— Эй, а вы чего здесь?

— Проезжай, — сказал Вениамин. — Мы встречаем Корикова. Павел Игоревич и Сорняк уже на месте.

— А… Я забыл, что и Антошу позвали, он же не знает дороги, прошлый раз его привозил Пашка. Ладно, мы поехали.

Феликс упал на сиденье, захлопнул дверцу и нажал на газ.

Час спустя собрались все, перекусили бутербродами, которые девушки соорудили на раскладных столиках, да и дома их заготовили. Мужчины выпили, потом отдыхали, купались, все вместе играли в волейбол. Улучив момент, когда обе оказались одни, стоя по шею в воде, разумеется, немного присев, а вокруг никого не было, Алина пристала к Насте:

— Слушай, в чем дело, где Тамара? Ее так не хватает.

— Меньше знаешь, крепче спишь, так говорит мой Феликс.

— Клянусь, я буду крепко спать… зная все.

Настя приблизилась к ней, зашептала на всякий случай, она где-то слышала, будто над водой звуки распространяются далеко. Алина только шире глаза открывала и ахала до тех пор, пока не появился на берегу Феликс в плавках, он поставил руки на пояс и строго потребовал:

— Настя, выходи. Ты слишком долго сидишь в воде.

Он вообще не разрешал ей купаться, как-никак кормящая мать. Настя еле настояла на своих священных правах, поэтому не стала спорить, то есть сердить его, выбежала из воды. А дальше — костер, на котором Вениамин начал варить уху в казане, мангал разжигал Феликс, Женя нанизывал на шампуры мясо, а два бездельника лежали на расстеленном одеяле — Терехов и Кориков. На самом деле не только лежали, Антошу позвали, чтобы наконец всем вместе наметить пункты следующего этапа. Кориков что-то рассказывал Павлу, тот кивал, остальные поглядывали на них, первым не выдержал Феликс, отправился к ним, бросив Жене:

— Жди, когда выгорят дрова, и…

— Ой, да помню.

— О чем речь? — спросил Феликс, очутившись на одеяле.

— О вскрытии Николая Леонидовича Черных, — ответил Кориков. — Я выяснил, вскрытие делали, обязаны были сделать при внезапной смерти, чтобы исключить убийство. Ребята действительно практиковались и ради интереса протестировали все что можно: изучили ДНК, кровь, внутренние патологии. Их интересовали свойства умершего организма по прошествии пятнадцати часов не в теории, а на практике. Это увлекательный процесс…

— Антоша Степанович, и ты увлекся, — прервал его Феликс. — Нас интересует: смерть наступила естественным путем или насильственным?

— Ничего криминального. Сердечная недостаточность. Но! Пацаны молодые, могли не знать некоторые свойства препаратов, которые через какое-то время обнаружить в организме не удается. И опять — но! Если тщательно проводилось исследование, то можно сделать сравнительный анализ, изучить химические процессы. Данные заложить в программу и посмотреть результат. Есть некоторые нюансы, не все их знают, однако можно понять, что все-таки некий препарат попал в организм и… пытался исчезнуть… Короче, надо попробовать, вдруг хвосты остались. Я просил Покровского предоставить мне акт с сопроводительными документами исследования, сделал запрос в поликлинику, чтобы карточку Черных нам выдали, надо сравнить показатели анализов.

— А на фига козе гармонь? — Женя бросил свой объект работы и прибежал послушать, что тут за сговор. — Нет, ну правда, зачем тратить время, когда подозреваемая сама лежит в морге?

— Уже не лежит, — сказал Павел. — Инга оплатила ритуальные услуги, труп Майи перевезли в ее родной городок. Она тоже поехала туда, вдвоем с Шурой они похоронили убитую.

— Хорошо, наша убитая лежит в земле, — не унимался Женя. — Но мой вопрос остается в силе: что нам даст изучение акта о смерти мужа Майи? Допустим, она убила его. И?

— Вам ничего не даст, — признался Антон, не огорчившись. — А я проверю свои знания и искусственный интеллект, мне интересно.

— И мне любопытно, — сказал Вениамин, последовавший примеру Сорина, очутившись рядом. — Хочется знать пределы человеческого безобразия.

— Но мы же не психологи и не философы, — соорудил Женя кислую мину. — Нам нужен подозреваемый и улики на него, а мертвым по барабану улики.

— Мы сейчас доведем до ума наши программные блюда, — поднимаясь с одеяла, сказал Павел, — а потом сядем здесь или ляжем и обсудим наши успехи. Ребята, подъем. Женщины уже сердятся. Девочки! Мы идем на помощь.

Моника сидела на рабочем месте и…

…штудировала учебник по бизнес-планированию, который рекомендовал Ярослав, причем бумажный вариант, в этом формате, сказал, усваивается информация на восемьдесят процентов. Ну, это он загнул. Заковыристая наука не усваивалась и на два процента при чтении бумажного экземпляра, впрочем, как и электронного. А цифры Мона любила только на купюрах, чем больше, тем они приятней, однако с ее способностями к обучению скоро останется без купюр. Вздохнув, она поудобней устроилась в кресле, положив ноги на стул, и продолжила истязать свой мозг, так как Ярослав предупредил, что приедет принимать экзамен. И вдруг стук в дверь. Вот и Ярик, а у нее знания на нуле.

— Да! Войдите! — сняв ноги со стула, крикнула она.

О, боже! Вот кого не ожидала увидеть в своем кабинете, так это сахарного Андрюшу-Дюшу! Даже любопытно стало, что привело его сюда? Он поздоровался, естественно, и она кивнула. Дюша прошел к столу, а «гостевой» стул Мона передвинула к своему креслу, чтобы ноги уложить, у него сиденье большое, удобное. Другие стулья у стен стоят, они попроще и не такие удобные. Андрюша увидел пустое место, затем стул рядом с Моникой, перешел к ней и уселся, пришлось в туфли ноги сунуть. Она постаралась придать своему голосу оттенок стали, а вот указать, что его место с другой стороны стола, постеснялась:

— Кофе, чай?.. Ой, я забыла, сегодня суббота, выходной, а те, кто есть, ушли на обед. Мне неохота варить. Я слушаю тебя, только покороче, ладно?

Дюша рассмеялся, запрокинув голову, затем уставился на нее проникновенным взглядом типа: сейчас я вас обольщу.

— Мона… — начал он опять же проникновенным голосом, который исходил откуда-то из утробы, и продолжил с паузами: — Пойми, твоя сестра… Ты, конечно, права, но… твоя сестра заботится о вас, понимаешь? Чужим не должно попадать то, что ваше по праву. Ты же умная девочка…

В следующий миг ее глаза стали раз в пять больше — Дюша эдак по-дружески положил ладонь на ее колено. О… Да он приплелся соблазнять ее! Моника впервые сообразила ответить дипломатично, притом сбросив его руку:

— Я подумаю. У тебя все?

Нет, у него не все. Дюша развернул ее кресло к себе, затем еще и придвинул вплотную к себе. Моника очутилась в ловушке, он ведь лапы свои держал на подлокотниках, а она оказалась между ними, упираясь коленями в его колени.

— Ты не уговаривать меня пришел… — выговорила она, заводясь.

— Конечно, уговаривать. Мона, давай присмотримся друг к другу…

— Ты лучше иди, сейчас придет мой муж, я не хочу, чтобы он застал меня вот так… с тобой…

— Зачем он придет, если вы разводитесь?

— А мы передумали…

— Неправда. Мона… ты чудо, но не знаешь…

Не думала, что до этого дойдет: в порыве страсти в его представлении Дюша схватил ее за плечи… Не успела она воздуха полную грудь набрать, чтобы послать совратителя на все плохие буквы, как вдруг поняла, что стоит на ногах, а он… подлая скотина… целует ее в губы! Она вырвалась из его гнусных объятий и прошипела:

— Ты вообще! Как посмел… ты… отвали!

— Если б ты знала, как я тебя люблю, просто с ума сходил все это время! С Галкой связался из-за тебя, хотел ближе к тебе быть.

— Отцепись от меня… блин! Я закричу!

— Так нет же никого! Мона, нам будет очень хорошо…

— Охренел, да? Пусти, дурак! А!.. — завизжала она.

Но вдруг бух — Дюша бросил ее на кожаный диван, после придавил собой. Она отбивалась, отчаянно лупила его, кричала, стала попросту задыхаться и неожиданно почувствовала свободу. Пока соображала, что к чему, машинально села, поджав под себя ноги, только после этого разглядела, что Ярик лупит гаденыша Дюшу. Тот пытался отбиваться. Но изнеженность ослабляет кулаки, зато с лихвой компенсирует подлостью: идя к двери и утирая кровь, сочившуюся из носа, Дюша протявкал:

— Зря вмешался, Мона спит со мной, это у нас игра такая.

— Пошел вон, сволочь! — рявкнул в его сторону Ярослав.

В сердцах громко хлопнув дверью, неудачливый соблазнитель удалился, а муж бухнулся на диван рядом с Моникой, потирая кулак, она тоже вытирала — губы после гадких поцелуев, и пролепетала:

— Как ты вовремя.

— У нас экзамен. А это чмо как оказалось здесь?

— Пришел и все. Откуда-то знал, что я одна… Ярик, он сказал неправду, я и он… мы никогда…

— Знаю.

Он поднял руку на уровне своего плеча, давая сигнал — ко мне, Моника нырнула под нее, прижалась к груди, тогда Ярослав мягко опустил руку на ее плечи, проговорив, сокрушаясь:

— Почему, Мона? Тобой все пытаются манипулировать, даже этот альфонс обнаглел, надеясь, что одержит над тобой верх. Почему, а? Себе ответь — почему.

— Не знаю.

Переевшим тяжело включить мыслительные…

…функции, тем более солнце, река, воздух без выхлопных газов располагали полежать, вздремнуть, конечно, в тенечке. Мужчины так и сделали, легли в рядок, как в лазарете, и поспали часок, Настя с Алиной снимали их на телефон и закатывались от смеха. Искупавшись, тем самым приведя себя в прекрасное состояние бодрствования, мужчины вернулись на одеяло, расселись в кружок, а неутомимые девочки забавлялись с маленьким Вовкой. Павел предложил собраться с мыслями и пройтись по пунктам:

— Первое — замки. Убийца открыл дверь в ограде и входную — как?

— Только если у него был механический ключ или знал код, — сказал Вениамин то, что известно с самого начала, но он заготовил и собственную версию. — А у меня ощущение, что ему открыли изнутри, это могла быть бабка или…

— Считаешь, она мастер притворства? — спросил Женя.

— Не знаю. Но не исключаю. Я ничего не исключаю, потому что существует еще одно лицо, которое могло открыть дверь в доме… Угадайте.

— Сама Майя? — снова задал вопрос Женя.

— М… — ненадолго задумался Вениамин. — Не думаю. Она обязательно спросила бы — кто там? Услышав голос врага… ее же убили за что-то? На это все указывает. И она должна была знать за что, правильно? Нет, не она открыла.

— Не бабка, не Майя, — перечислял Женя. — Тогда кто?

— Медсестра, — выдал новую версию Вениамин. — Почему вы ее исключаете? Мы же версии набираем, значит, все возможные варианты обязаны прокачать. Что, если с убийцей у нее договорняк был? Она сделала вид, будто ушла домой, втихую вернулась, полагаю, медсестра смогла обмануть умный замок. Я не прав?

— Прав, — кивнул Женя. — Кидаем в копилку версий.

— Прошло столько времени, алиби уже никто не подтвердит, — потирая подбородок, произнес Павел.

— И у нас нет никаких улик, даже косвенных, это наш косяк. — В сущности, Феликс согласился с выводом Вениамина. — Как раз потому, что убийце кто-то обеспечил проникновение в дом, мы обязаны заниматься данной версией.

— Да, косяк, — признал Павел. — Теперь только нам надо доказать, что она связана с убийцей или не связана. Честно говоря, я плохо представляю, как медсестра впустила в дом чужака, к тому же ночью…

— А если банально купил ее? — подал идею Женя.

— Рискованно, — возразил Павел. — Убийцы свидетелей не оставляют. А если действительно впустила Неля, то у них крепкая и давнишняя связь. Без этого никак. Но тут напрашивается список дополнительных вопросов… Ладно, гадание отставим, это бесперспективное дело на данном этапе. Версией и будет заниматься автор. Короче, Веня, посиди у нее на хвосте с недельку, там видно будет, у тебя все-таки машина, легче за ней следовать. Идем дальше… Преступник убил Майю, потом оставил в нескольких комнатах кровавые следы, включая бабулю, и ушел… Есть новые мысли? Не стесняйтесь, принимается любой бред.

— Ай, тут ясно, — отмахнулся Феликс. — Нас за идиотов держит, вот и заметал след по-дурацки. Я лично настаиваю на почерковедческой экспертизе, завещание пора проверить.

— Там же печать нотариуса… — начал было возражать Женя, его перебил Феликс, выставив весьма убедительный аргумент:

— Все, что стало известно об этой ведьме, дает мне полное право ни разу не обольщаться на ее счет и ни в малейшей степени. Даже Инга сказала: Майя способна на все. Настаиваю на экспертизе, тем более Кися писала, что Майя занимались каллиграфией. На кой хрен ей каллиграфия нужна была, а? На стенку повесить? Ха-ха! Мое глубокое убеждение — она ничего просто так не делала.

— Разумно, — согласился Павел. — Кто у нас еще… Встреча с семейным адвокатом Глинкиным практически ничего не дала. Кстати, он в ночь убийства Майи находился в Москве на форуме, подтвердил билетами и счетами за гостиницу, но улики в его комнате загородного дома мы нашли.

— Комната не совсем его, — заметил Веня, — предназначена для гостей, он часто ночевал там, поэтому и необходимые вещи оставил: халат, бритву.

— Насчет адвоката мнение у меня двоякое, — продолжил Павел. — Больше негативное. Осторожный, весь фальшиво-свойский, хохотун, но один момент любопытный он рассказал. Торжественное чтение завещания стало шоком не только для детей, как пошутил сам Глинкин, на его лысине выпавшие волосы тоже встали дыбом. Составлялось завещание без него, Николай Черных вручил ему конверт запечатанным, ознакомить не захотел.

— А как такое может быть? — подал голос Антон, от него ничего не скрывали, все работают на одну цель. — Это же подсудное дело, если нотариус нахимичил. Даже я в курсе, что в завещаниях нельзя писать дурацких пунктов. Почему же адвокат, которого шокировали условия, не потребовал проверок?

Пауза наполнилась смехом, если Феликс хохотал в голос, то Павел только улыбался, а ребята закатывались. Антон переводил взгляд по очереди на каждого, в недоумении подняв плечи, и сказал, совсем не обидевшись:

— Не понимаю, чем я вас насмешил.

— Если нельзя, но очень хочется, то можно, только очень осторожно! — возвестил громко ходячий цитатник Сорин Женя.

— Видишь ли, Антоша Степанович, — заговорил Феликс, преодолевая смех, — к сожалению, у нас все возможно. Все — это без ограничений, пока сверху не дается команда «фас». Вот ты сказал, что увлекательное дело — изучать процессы в трупе, а знаешь, как увлекательно получать крупную взятку, причем ни за что? Просто поставить подпись и получить сразу сумму за два-три года, а чаще и больше? Знаешь, сколько нарушений в судах? А суды на виду, решения-то становятся достоянием гласности — и плевать. Там запросто можешь доказать, что ты гибрид жирафа с крокодилом или гуманоид со звезды Альтаир. Конечно, с улицы человек придет — его пошлют, все делается через посредников. А если еще и вокруг внимательно посмотреть, нарушений найдешь великое множество. Зато мы никогда не останемся без работы! Что касается адвоката… дело слишком хлопотное, париться ему неохота, так как глава Черных — отработанный материал.

Тот лишь развел руками в стороны, а Павел дал задание Вене:

— Вениамин, возьмешь образцы почерка в компании Черных или в институте. В загородном доме мы не нашли ничего написанного от руки его почерком, но сейчас мало кто пишет от руки, в основном на компьютере.

— А когда? Вы же меня на хвост медсестре посадили.

— Да, да, да… — потирая ладонями лицо, соображал Павел. — Так, сначала почерк, потом на хвост. Дальше…

А дальше шел перечень невыясненных пунктов, в некоторых уже не нуждались, например, была ли любовная связь у Майи. Наверняка не было, она же не разменивалась на мелочи, цели ставила масштабные в ее понимании, между прочим, успешно добивалась их воплощения, тут не до адюльтеров.

Окрыленная успехом, Майя рискнула, попытавшись соблазнить Ярослава, он был нужен и как функционер, и как крепкий тыл в качестве мужа. Спешила, потому наделала ошибок. Но почему спешила? Боялась, что старый муж вдруг очнется? Детки-то старались пробудить в папе разум, в случае успеха ей пришлось бы собирать вещички, а возраст поджимал, другого шанса могло не представиться. Убила ли Майя супругов Черных… вопрос открытый за неимением улик, но все склонялись в сторону — могла. Наверняка она пополнила знания фармацевта углубленной теорией и, возможно, на предыдущих мужьях проверила свои знания, ибо мужья вымирали, как мамонты.

— Черная вдова, в натуре, — поднял над головой палец Женя. — А давайте так назовем дело? Звучит… м… таинственно.

— Ребята, а результат у нас нулевой, — признался Павел. — Подозреваемых как не было, так и нет, лишь эфемерные версии. Женя, что с Югой?

— Вы же сказали: не к спеху, — оправдался Сорин. — Я и занимался Брониславом Максимовичем Нагорным. Да, такова его фамилия — Нагорный. Во всяком случае, другого магната, живущего в особняке в центральном районе, не имеется. Бронислав Максимович — редкое сочетание, в нашем городе их всего три: скрипач, богач и учитель. Угадайте с одного раза, на чьей кандидатуре я остановился.

— Неужели и адрес выяснил? — изумился Феликс.

— Конечно! — И не удержался Женя, поддел Терехова: — А вы, Павел Игоревич, в институт ходили, что нового узнали о муже Майки?

— Не успел, — признался Павел. — Но созвонился с деканом, он подсказал, кто даст информацию, это женщина, преподает, она и Черных дружили с института.

— Опять женщина, — прискорбно вздохнул Женя. — Женщина и путаница — это синонимы.

— Отменять наш отдых не будем, в понедельник нагрянем сначала к Нагорному, а институт пока подождет. Так, что еще…

— Мне Югой заниматься? — спросил Женя. — База данных наших клиентов, то есть преступников, при поиске мужчины по кличке Юга показала ноль целых ноль десятых. И я не знаю, где искать его, он невидимка.

— Ладно, Юга подождет. Вместе с Вениамином сиди на хвосте медсестры, одному трудно этим заниматься. Все? Жаль, российская медицина пока молчит насчет обращения к ней человека неизвестного пола с укусом человеческих зубов.

— Не густо, — констатировал Феликс. — Но движемся вперед.

— Со скоростью пьяной черепахи, — дополнил Женя.

— Ишь, как привык к славе победителя, — ухмыльнулся Феликс. — Спешка, Сорняк, нужна при ловле блох.

— Или когда спишь с чужой женой, — парировал тот.

Хоть и старый прикол, а все рассмеялись, потому что слышать из уст Жени, по виду принца-меланхолика, про чужую жену, не имея своей, это правда смешно.

— Вам бы только ха-ха, — проворчал он с показной обидой.

Обиды кончились на волейболе, а начался он сразу после обсуждения насущных проблем, надо же чем-то занять остаток дня. Однако что ни говори, а отдых, особенно активный на природе, не заполненной посторонними людьми, хорошо освобождает мозг от ненужных наслоений, телу дает дополнительную энергию, душе — равновесие.

Наступил понедельник, Терехов с Феликсом…

…подъехали к особняку, точнее, к высоченной, сплошной, состоящей из железных листов ограде. Остановились на парковке, выложенной плиткой, почти уперлись носом в железо. Феликс, подавшись к лобовому стеклу, наклонил голову, а глаза поднял, чтобы увидеть край ограждения.

— Как тюрьма, — дал он оценку. — Метра два… нет, выше.

— Что ты, тюрьмы строят из камня, а здесь железо, — сказал Павел, точно так же глядя вверх, выпрямился он первым. — Я продумал, что говорить, начнем интересоваться Югой, только им, а там как карты лягут. Никаких намеков на то, что нам известно о самом Брониславе Нагорном, что он посещал специфический клуб.

— Знаешь, у кого мысли сходятся? — наконец выпрямился и Феликс.

— У дураков. Хочешь сказать, мы оба…

— Нет, что ты, мы оба умнейшие парни, поэтому додумались до одной и той же тактики. Выходим? Надеюсь, Броня не прикажет нас закопать за этим забором.

Павел поставил машину на сигнализацию, оба подошли к массивной кованой двери, правда, украшения из того же железа в форме неких знаков подпортило время. Однако нынче в моде винтажный стиль, поэтому ржавчину не маскировали, предпочли неряшливость. Позвонили.

— Вы к кому? — послышалось из переговорного устройства.

Голос мужской, хриплый, недружелюбный. Дабы убедить хрипуна, Терехов раскрыл удостоверение и вытянул руку вверх к глазку видеокамеры:

— Следственный комитет, следователь Павел Игоревич Терехов. Нам нужен Бронислав Максимович Нагорный, по нашим данным, он живет здесь.

— Ждите, — сказал хрипун, видимо, это охранник.

— Значит, дома, — обрадовался Феликс. — Повезло нам.

Прошло пять минут, это очень долго, когда ждешь, Павел с Феликсом начали злиться — так ведь безобразие, их не пущают! Собрались снова звонить, но щелкнул замок, дверь вздрогнула, хрипун разрешил войти. Двор, как и ожидалось, ухоженный, места много, дорожки, скамейки, ротонда — ничего нового, чего не видели бы два сыщика. В гостиной Павел про себя отметил, что описания Инги (со слов Майи) совпадают частично, интерьер изменился, но архитектурные приметы совпали. Встретила нежданных гостей высокая женщина лет сорока пяти, сухощавая, с аскетическими чертами лица, считай — неинтересными. Видимо, она гордится тонкой талией, потому платье на ней обтянуло все косточки, выступы и впадины. Встретила негостеприимно, не пригласив присесть:

— Чем обязана?

Павел снова представился, удостоверение показал и:

— Мы хотели бы видеть Нагорного Бронислава Максимовича.

— Надевайте бахилы и идите за мной.

Неизвестно, откуда взялась тетка с бахилами, пришлось надеть, затем последовали за дамой вверх по лестнице. Кто она — не соизволила сказать, на горничную не похожа. Пришли к двери, незнакомка ее открыла и показала рукой, мол, проходите. Вошли и остановились на пороге… На большой кровати на высоких подушках полулежал изможденный старик желтовато-белого цвета, похожий на высохшую мумию, которую достали из склепа и подумали, что она жива. Он не отреагировал на вошедших, смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом, мертвец мертвецом. Тем временем женщина наклонилась к старику и сказала:

— Папа, к тебе пришли. (Реакции никакой в ответ, дочь выпрямилась и повернулась к Павлу с Феликсом.) Как видите, он не может уделить вам времени, оно в его случае никакого значения не имеет.

— А что с ним? — поинтересовался Павел.

— Последствия инсульта. Идемте, здесь не имеет смысла стоять.

Спустились в гостиную, снимая бахилы, Павел, не имея надежды получить информацию, все же спросил:

— Может, вы нам поможете? Ваш отец знал человека по имени Юга, он известен вам?

— Впервые слышу, — сухо сказала она, так же сухо продолжила: — Я говорю правду. (Да, она прочла мысли Терехова, когда он выпрямился и уставился на нее, Павел действительно не поверил ей.) Я очень долго жила за границей, вернулась год назад, когда после инсульта папу парализовало. К сожалению, ему не смоли помочь, упустили время. Он долго пролежал один, охранники не решались войти к нему в комнату, зная, что папа этого не любит, а когда вошли, было уже поздно. Простите, но помочь вам ничем не могу.

Оба вернулись в машину и какое-то время сидели в молчании, впечатление осталось гнетущее после посещения Нагорного, Феликс даже поежился:

— Какой неуютный дом. Даже дышать тяжело там.

Павел о другом думал, однако кивнул, соглашаясь. Неудача обоих, конечно, расстроила, но тут ничего не попишешь, вывод напросился сам.

— Вот и не верь в волшебную силу бумеранга, — сказал Павел.

— Поздновато бумеранг долбанул его, — возразил Феликс. — Лучше б государственная машина раздавила деда. Он не заслужил лежать овощем на чистой постели в мягких подушках, только на нарах с тюремной похлебкой.

Странно, но Павел неожиданно ожил, повернулся к другу:

— Знаешь, о чем я подумал, когда ты эту ограду назвал тюрьмой?

— Естественно, нет, — бросил Феликс в его сторону.

— Почему мы не сделали запрос в колонии? По ударам ножа, которые описал довольно красочно Антоша, создалось впечатление… но это у меня, может, у тебя другое мнение… в общем, впечатление, что убийца знаток методов убийства, он расчетливо действовал. Мы упустили, что преступник мог сидеть в колонии, возможно, сидит и сейчас.

— Ничего удивительного, — нисколько не расстроился Феликс, в отличие от Павла, которому на этом деле не слишком везет. — Нам, Паша, попадались порядочные люди, мало того, не последние люди в городе, успешные, благополучные, счастливые, ни разу не сидевшие. Они других загоняли на скамью подсудимых, сами-то были с репутацией честнейших граждан. И кем оказались? Преступниками. Жестокими, коварными, подлыми, беспринципными. Мы привыкли иметь дело с такими, да и сейчас все дороги ведут к тем, кто преуспел в этой жизни, поэтому пропустили… Ладно, давай попробуем кинуть клич.

— И в женские колонии тоже, — сдавая назад, распорядился Павел.

— Будет сделано. Только дело это не быстрое.

— Ничего, подождем. Ну, Оля опять будет публично склонять нас, тебя это пугает? Меня нет. И пусть у заключенных узнают про Югу.

Он вывернул руль, разворачиваясь, и помчался прочь.

Антон сидел в лаборатории…

…в его распоряжении компьютер, различные приборы и аппараты. Он доволен работой и тем, что можно корпеть над наукой, ею Антон Кориков и занимался каждую свободную минуту. Напевал, потому что просматривал результаты долгожданных исследований, отсюда и настроение на высоком уровне, но вдруг опешил:

— Нет, а что это?..

У Антона грохнулось настроение до самого низа, лицо вытянулось. В работе он педантичен, а наукой занимается — просто священнодействует, но, кажется, допустил ошибку. Это же время, ценнейшая составляющая нашей жизни! Он подскочил из кресла и кинулся к холодильнику, повторяя:

— Число… Число…

Достал пробирки и емкости с материалами, удовлетворенно закивав, кинулся столу, проверил записи — обязательно нужно записывать все свои действия и подробно. Число совпало. Теперь монитор… Антон пощелкал мышью — мелькали файлы, вычисления, результат…

— Этого не может быть! Я перепутал? Но ведь все совпадает, все! Нет-нет, тут что-то не то, какая-то глупая ошибка… Ладно, спишем на то, что Антоша Степанович не обладает достаточным опытом, поэтому накосячил, собака.

Антон откинулся на спинку кресла, покрутился в нем, соображая, как теперь быть, однако тут не соображать нужно, а…

— Начнем сначала.

И он решительно встал.

Милая, полная, пожилая женщина…

…любезно согласилась помочь Павлу и поговорить с ним, привела в пустовавшую аудиторию, предупредив, что у нее всего час. Этого более чем достаточно, уселись они рядом у стола преподавателя, Павел начал:

— Скажите, вы ведь знакомы с Николаем Леонидовичем со студенческой скамьи, знали его хорошо…

— Совершенно верно, даже дружили какое-то время семьями.

— Значит, что-то произошло и дружить перестали?

— Что значит — перестали? — улыбнулась Марина Васильевна. — Не совсем так, просто наступило охлаждение.

— Как это случилось?

— Не знала, что следователей интересуют такие детали.

— Интересуют, — заверил Терехов. — Иногда при расследовании необходимо путешествовать в прошлое.

— Неужели? — искренне изумилась она. — Ну, тогда… Мы перестали тесно общаться, когда Коля привез двух своих детей.

— Монику и Гарри? (Она кивнула.) А откуда привез?

— Не сказал названия города. Мы, разумеется, все опешили — наш Коля, человек порядочный и ответственный, содержал любовницу? Которая родила ему двух прелестных детей? Это казалось нереальным…

— Простите, что перебиваю, а куда делась мать детей?

— Коля сказал, умерла, поэтому вынужден забрать их и признаться жене, что они его. Для нее это был ощутимый удар, верить мужу и… У них начались скандалы, на работе тоже отношения стали натянутыми, мы ведь в своем глазу бревна не видим, зато к чужим соринкам относимся строго. Коля замкнулся, хотя мужчины поддерживали его, женский состав принял сторону жены. Самое тяжелое в этой ситуации — делать вид, что все нормально, а нам с мужем было стыдно перед женой Коли, будто мы виноваты… Глупо, правда? Мы стали избегать его.

— А в институте не общались?

— Как же без этого? — вопросом на вопрос ответила Марина Васильевна. — Мы коллеги. Я иногда спрашивала, как дела, он дежурно отвечал.

— Скажите, Марина Васильевна, откуда у него деньги? Не мог он заработать столько, чтобы компанию создать с нуля.

— Компания пришла к нему сама.

— Сама пришла?! — поразился Павел. — Как это? Невозможно.

— Но Коля мне лично сказал, то ли наследство, то ли подарок… короче, даром досталась. Очень радовался. Но когда другие спрашивали его про деньги, он отшучивался, мол, банк ограбил.

— А…м… когда именно достался ему подарок?

Трудно было ей вспомнить, это же чужие деньги, сосредоточившись, Марина Васильевна нахмурила лоб, поджала губы. Павел решил помочь:

— До появления детей в его доме или после?

— До. Месяца за два-три, если не ошибаюсь.

— Скажите откровенно… Николай Леонидович женился на молодой женщине, сам он как ощущал себя? Просто ваш взгляд со стороны…

— Понимаю. Поначалу Коля светился от счастья, несмотря на то, что жена умерла недавно, в его возрасте любовь — это как новое дыхание, человек мало думает о смерти, тем более чужой. Он помолодел, взбодрился… Вероятно, древние правы, что стареющий организм нуждается в энергетических донорах.

Однако Павел уловил в ее интонациях тему «но». Марина Васильевна говорила, а через весь небольшой монолог слышалась незавершенность, как будто она не решалась что-то сказать, он помог:

— Но… эйфория прошла со временем, да?

— Дело в том, что он стал неважно себя чувствовать.

И опять затормозила, задумавшись. Павел не давал ей уйти в себя, дома пусть уходит куда пожелает, а сейчас ответит:

— А такой вопрос: вы знали, что он написал завещание?

— Знала, — встрепенулась она. — И отговаривала.

— Разумный человек должен был послушать доброго совета.

— Он внимательно меня выслушал и поблагодарил, даже как-то оживился, а через несколько дней на совещании шепотом сообщил, что все же написал завещание, загадочно посмеивался. Думаю, хотел рассказать подробно, но нас отвлекли, потом я забыла… а потом он умер.

Оставшееся время Павел потратил зря, потому что больше новых фактов из жития Николая Леонидовича Черных, а также о происхождении денег и детей не получил, но встреча оказалась полезной. Выйдя из института, позвонил Вениамину:

— Веня, ты мне нужен. Срочно.

— Я договорился с Моникой, еду к ней за образцом…

— Образцы почерка Черных я взял в институте. Дуй ко мне.

— Но она будет ждать меня…

— Веня, потом заберешь, — в который раз перебил его Павел. — Не помешает иметь несколько экземпляров. Позвони ей, скажи — отбой. Жду.

Вениамин получил задание добыть сведения о компании, кому она принадлежала раньше, каким образом перешла в руки Николая Черных. Разумеется, у парня нашлось логичное возражение:

— Двадцать лет прошло…

— Есть архивы, — обнадежил Павел. — Веня, попытка не пытка.

Часть восьмая

Привет, скелеты из шкафов!

Итак, двадцать лет назад, а точнее, на год больше, госрегистрации предприятий еще не было, царила благостная анархия, поэтому прямая дорога Вени пролегла к Монике. Именно в ее компании следовало искать документы передачи от одного хозяина (хозяев) к другому (ее отцу), но при условии! Да, есть одно условие — продажа предприятия. Моника согласилась помочь, самой стало интересно, тем более муж просто изводил, дескать, откуда взялось столько денег сразу? Отец вовсе не бизнесмен был по натуре. Она и спросила:

— Но если папа получил как-то иначе, а не купил?

— Это может быть либо дарение, либо наследство, — ответил Веня. — Тогда данные акты заверялись нотариусом, в таком случае придется делать запрос о прежнем собственнике в городской архив, но это такой головняк… Выиграть компанию в лотерею ваш папа не мог, не бывает такой лотереи, у нас только три позиции: купил, наследство или подарок.

Он закопался в архивах компании, нет, почти переселился, ибо кто сказал, что в архивах порядок? К счастью, Моника без вопросов пустила его, а также проявила заботу: ему приносили чай-кофе с бутербродами за счет компании. Она дала парню помощницу, отчего пришла в ярость Алина, еще не жена, а ревнивая. Вениамину пришлось просить заменить молодую помощницу на самую старую тетеньку в компании, данное желание Моника со смехом удовлетворила.

Что еще сделано… Отдали завещание и образцы почерка на экспертизу, кстати, Моника тоже предоставила образцы почерка отца.

По пятам медсестры ездил Женя на автомобиле Веника.

Павел с Феликсом делали безуспешные попытки выяснить, кто мать Моники и Гарри, при этом выглядели безнадежными дураками. Так ведь имя с фамилией мамы неизвестны, кроме того, свидетельства о рождении Моники и Гарри не сохранились, наверняка их уничтожил отец, чтобы никто и никогда не узнал, кто мать и где родились дети.

Запрос по тюрьмам тоже сделали, правда, им объяснили, что существует база данных… Пришлось в свою очередь объяснять, что базу прокачали — ноль, преступника нет, а он есть. Кое-как согласились помочь, а там как знать, сведения о Юге не к спеху, главное — убийство Майи надо раскрыть, это дело чести.

— Иначе нас заклюют, — согласился Феликс. — Вот это мы попали… в тупик. Не знаю, что еще нам нужно сделать, чтобы сдвинуться с места.

— Пора медсестру трясти, — сказал Павел. — Ну некому больше впустить преступника. Да, улик нет, только подозреваем, но хотя бы допросим ее с этой позиции. Даю отбой Жене, хватит ему сидеть на хвосте Нели, в конце концов, она не в банде состоит… (Раздался звонок, Павел взял трубку.) Терехов слушает.

— Готова почерковедческая экспертиза, — сказала девушка.

— Мы должны приехать или вы к нам? — осведомился Павел.

— Лучше вы приезжайте. Наш главный специалист немного приболел, это не вирус, не бойтесь. Можете сегодня приехать.

— Феликс, едем, — торопливо подскочил Павел с места.

Через час они сидели в маленьком кабинете, седой старик с острой короткой бородкой, длинными пальцами перебирал исписанные листы. Перебирал долго, наверное, потому, что движения его неторопливы, а Павлу и Феликсу казались замедленными, как рапид в фильме. Но вот он убрал все папки, на чистом столе осталось несколько листов, взяв один, поднял волоокие глаза на двух молодых людей и сказал:

— Завещание писал не Черных Николай Леонидович. Почерк очень похож, но рука чужая. Для сравнения вы можете посмотреть на эти буквы…

Старик положил перед гостями завещание и образец почерка, дальше, опираясь одним локтем о столешницу, указывал, не касаясь остро отточенным карандашом листов, на буквы, комментируя:

— Вот буква «л» здесь… и здесь. В первом, авторском варианте, крючок, которым соединяется данная буква с последующей, утончается. Потому что пишется механически — и в момент присоединения рука легонько ослабевает. Во втором варианте этот крючок тщательно рисовался, поэтому нет нажима и перехода. Так все буквы с похожим крючком — л, м, н, г…

— Нам не очень видно, — сознался Феликс. — Чуть-чуть.

— Не печальтесь, я соорудил для вас визуальные открытки, — обрадовал эксперт. — Сфотографировал, увеличил и сделал скриншоты, там все понятно. Разумеется, если знаете, что и с чем сравнивать.

— Вот спасибо, — поблагодарил его Павел. — Нам бы акт…м… заключение.

— У меня прекрасная память, молодой человек. Вот, пожалуйста. Хочу обратить ваше внимание на одну вещь.

— Что именно? — заинтересовался Павел.

— Печать. Как я понял, завещание поддельное, стало быть, фальшивку делали тайно. В таком случае печать на данном документе тоже поддельная, но она безупречна на мой непрофессиональный взгляд. Обязательно проведите экспертизу, подделать печать нотариуса — это круто, умельца нужно посадить.

Забрав документы, молодые люди ехали по городу.

— Ну и старикан, — рассмеялся Феликс. — Слышал? Круто!

— Да, молодец дед, — согласился Павел. — Значит, Майя подделала завещание, недаром каллиграфией увлекалась. Правда, не знаю, как данное увлечение помогает почерк подделывать, видимо, к этому у нее дар.

— Ее прокатили бывшие мужья с наследством, — рассуждал вслух Феликс, — она и решила подстраховаться. Готовилась. На перспективу работала, с четко построенным планом. Кто же ее прикончил?

— А мне любопытно, как она подменила завещание. Делаем запрос на второе, которое хранится у нотариуса.

— Да уж, полагаю, у нотариуса настоящее завещание, интересно, как распределил Черных свое богатство.

Из здания суда первой вышла Галина и…

…остановилась, словно не знала, в какую сторону податься. Чтобы занять себя, сгладить свое негодование, она вытащила из сумки пудреницу и растирала спонжем по лицу пудру. Она мешала тем, кто входил, и тем, кто выходил, в данном случае говорят: стоит как столб посреди дороги. Следом выбежал Глинкин с портфелем, который не по размеру адвоката — слишком велик, зато он производит впечатление делового человека, по ее мнению, с натяжкой. Галина развернулась к нему и недобро уставилась, кипя от гнева и с трудом его скрывая, процедила:

— Что это было?

— Предварительное слушание, — ответил Глинкин, привыкший к наездам и не реагирующий на них. — Ты что, никогда не судилась? Житейское дело. Судья должна войти в курс дела, изучить…

— Сколько ей надо заплатить, чтобы эта канитель прекратилась?

На ее фразу попал Лева, тоже вышедший из здания суда, он несколько опешил, огляделся, не слышал ли кто, и впервые грубо повел себя. Он схватил ее за локоть и принудил спуститься с ним по ступенькам, затем отвел немного в сторону и наехал на сестру:

— Ты с мозгами дружишь? Кругом народ, а ты несешь черт знает что! Просто нарываешься на неприятности.

— Молчал бы уже, — огрызнулась Галина. — Неблагодарный, как и Мона с Гарри. Где они, кстати? Их не интересует судьба имущества нашего отца? Все любят на готовенькое прийти.

— Ты чего бесишься? — не унимался Лев. — Сказали же, суды длятся долго, наберись терпения. Тебя поставили в известность, что нужны справки от лечащего врача? Наши показания ничего не стоят, мы заинтересованные лица. Что тебе не понятно? Вот и добудь справки, раз уж затеяла эту бодягу.

— Вот именно, бодяга! Отпусти мой локоть!

Она вырвала его сама, в этот момент к ним подошла Диана с малышом на руках, увидев ее, Галина всплеснула руками:

— И мадонна тут как тут. Караулишь Левку, чтоб не сбежал?

— Почему ты так плохо относишься к брату? — Диана излучала спокойствие. — Почему ты ко всем относишься так, будто тебе весь мир что-то должен и не отдает? Сама себя заводишь и на других перебрасываешь свой негатив. Идем, Левушка.

Не очень-то Галина расстроилась, Диану она не воспринимала всерьез, а вот тот, кто обязан учесть все повороты, потому что получал серьезный гонорар, действительно бесил. Она небрежно кинула в его сторону, а стоял он чуть позади.

— Доставай справки.

— Нарисуй историю болезни, — парировал Глинкин.

— Ты обязан был предвидеть все.

Сказала и пошла к своему авто, где ждал ее Дюша.

— Галя, ты не права… — Она не обернулась. Глинкин пошел к своей машине, стоявшей на противоположной стороне здания суда. — Как же ты, Галчонок, достала меня своими понтами. Ой, Галя, пошлю я тебя и стану свободным.

— Ну, что, ребята, как будем работать?

Павел оглядел свою группу, а в кабинете весь состав собрался, готовясь к взятию загородного дома. Но следует органично просканировать медсестру, ведь предъявить ей, по большому счету, нечего.

— Улик нет, — вздохнул Женя, угадав, о чем все думали.

— Ни одной, — подтвердил Павел.

— А давайте с повторным обыском нагрянем? — предложил Вениамин. — Теперь известно, что завещание поддельное, будем искать оригинал, а вы, Павел Игоревич, с ней побазарите.

— Пожалуй, идея годится, — взяв звонившую трубку, сказал Павел. — О, Антон Степанович звонит. Слушаю, Антоша.

— Павел Игоревич, вы на месте? — услышали все по громкой связи панический вопль Корикова.

— На месте? — переспросил Павел. — Вся группа в кабинете.

— Никуда не уходите, я еду к вам! У меня бомба.

— В морг подложили бомбу? — подскочил Феликс и уперся ладонями о стол Терехова. — Ты полиции сообщил?

— Да не та бомба, которая сносит все, — застонал Антон. — Бомба у меня в кармане, выражаясь фигурально… то есть в кейсе! Я кое-что обнаружил! Это… Короче, ребята, ждите, вы упадете, честно! Потому что бомба!

Странноватое заявление, мог хотя бы намекнуть, что за причина его так разволновала, теперь сидят все и гадают. Первым сообразил Женя:

— Антоша что-то нашел. Обнаружил.

— В морге? — скривился Вениамин. — А что там можно найти?

— Наверно труп ожил, — предположил Женя. — Веник, не смотри на меня, будто труп я. Такое случалось — когда в морге человек оживал, я сам читал.

— Отстань, Сорняк, не смешно. Тут что-то серьезное.

— Ладно, ребята, хватит пикироваться, — осадил обоих Павел. — Ждем и продумываем тактику, как будем работать с Нелей.

* * *

А ведь бомбу Антоша привез мощную. Выслушав его сбивчивую речь, он ведь спешил рассказать, хорошо зная, о чем говорит, перескакивал с одной мысли на другую, жонглировал специфическими терминами. Слушатели переспрашивали, поэтому он сбивался, но закончил. Пауза понадобилась, чтобы все сложить, наконец Павел попросил:

— Антоша, давай еще раз, только спокойно.

— Главное, — угрожающе поднял указательный палец со зверской миной Феликс, — не парь нам мозги количеством внеклеточной ДНК, некрозами, апоптозами, которые содержатся где-то там в человеке. На хрена мне слушать про какие-то аллеи…

— Аллели, — поправил Кориков.

— Антоша, мы тупые, нам попроще и покороче.

— Хорошо, — кивнул тот, как китайский болванчик. — Значит, так… Я ознакомился со значениями… с показателями трупа Черных, практиканты сделали и его ДНК-дактилоскопию, я просмотрел…. Внимательно! Недавно все нужное для работы поступило, наконец и я провел ДНК-дактилоскопию убийцы. Материал — его кровь. У нас есть практически все условия благодаря профессору Покровскому, чтобы проводить исследования…

— Антоша Степанович, не увлекайся, а то будешь третий раз рассказывать! — прорычал Феликс.

— Да, конечно, — не возражал Кориков. — Короче, просматриваю результаты своих опытов… а показатели знакомы! Блин, я уже видел их раньше! Мне показалось, я что-то перепутал, но что? Когда я беру материал, то пишу на пробирке число и даже час. Посмотрел — число стоит, значит, ничего не перепутал, это мои результаты. Провожу повторное исследование…

— Ближе к сути, — напомнил и Женя.

— Короче, ДНК убийцы и Николая Черных имеют устойчивые свойства и тождественны.

— Уф, Антон! — пыхнул Феликс. — Лучше скажи, что убийца Майи и Николай Черных родственники. Я правильно говорю?

— Да, они родственники, — подтвердил тот.

— Насколько близкие? — осведомился Павел.

— Мы с Покровским пришли к выводу, что, скорей всего, это родные братья, показатели родства выше 90 %. Однако подобные показатели встречаются и у отца с сыном, в общем, родственники не просто близкие, а кровные.

Антон оглядел присутствующих, дескать, теперь вам все понятно? На него никто не смотрел, ребята молча складывали новые факты, из задумчивой паузы вышел Феликс:

— Сестер и братьев у Николая Черных нет, следовательно, сделаем забор материала на анализ ДНК у его детей и таким образом выясним имя убийцы Майи. Правильно, Антоша Степанович?

— Не у всех детей, только у двоих, — сказал тот. — Потому что убийца мужчина, это показали хромосомы.

— Уже легче, — констатировал Женя.

И вдруг как гром среди ясного неба раздался голос Терехова:

— Не легче.

Кроме Корикова, ребята уставились на него враждебно, мол, все уже ясно, а у тебя помутнее случилось?

— Где следы зубов? — привел их в чувство Павел и продолжил аргументировать: — Укус такого рода с литром крови обязательно должен остаться, я не прав, Антон? Рана причиняет боль в течение долгого времени, человек с подобной травмой ходит осторожно, оберегает ее. Кто из них действует подобным образом? Помнишь, Женя, ты задал мне вопрос: «А почему вы не спросили, куда эти двое, но поодиночке(!) ездили поздним вечером второго мая?» Но эти двое! Явились третьего мая… в загородный дом! Можно подумать, что преступника тянет на место преступления, да? Но обоих никто не укусил. Так какая разница, куда Ярослав и Моника ездили на ночь глядя второго мая? Имеют право. К тому же сейчас лето, все члены семейства ходят в максимально открытой одежде, но даже синяков на их телах нет.

— Может, все же бок отгрызла? — подал не новую идею Женя.

На это Вениамин решительно сказал:

— А мне кажется, надо брать за горло медсестру.

И снова молчание. Право решать за Тереховым, он и сказал свое веское слово, ему обязаны подчиниться:

— Устанавливай, Антон, родство, чтобы уж никаких сомнений… Бери Льва и Гарри Черных.

— Мы едем в загородный дом? — настаивал Веня.

— Понимаешь, ехать надо с чем-то. Если Неля соучастница, но поймет, что мы только подозреваем ее, а улик у нас нет, она никогда не проколется.

— А на понт взять? — Сегодня Женя богат на идеи.

— На понт? Надо подумать, — улыбнулся ему Павел. — А пока всем пора на свои участки работы.

* * *

Переговорив с Валерием Семеновичем, введя его в курс дела, Павел не надеялся на понимание, но получилось наоборот:

— Сложное дело, а казалось простеньким. Работайте, временем вас не ограничим. Надежда хоть есть?

— Надежда? — Павел ухмыльнулся, мотнув опущенной головой. — Самая непостоянная величина.

— Сам-то как чувствуешь?

— Всего одна зацепка, но не уверен, что она откроет убийцу.

— Даже при положительном тестировании ДНК?

— Представьте, да.

— Странно.

— Да, странно. Но мы стараемся. Ребята классные, не считаются со временем, работают на совесть.

— Вот и работайте. Иди, Паша. Все, что нужно, тебе предоставят.

Поблагодарив, он вышел из кабинета начальника и помчался вниз, где в машине уже ждал Феликс. Ехали к нотариусу, она позвонила сама, сообщила, что завещание найдено, готова показать и назначила время.

И вот кабинет, чистый полированный стол, на нем конверт. Нотариус, женщина лет пятидесяти в очках с крупными диоптриями, смотрела на двух молодых мужчин выжидающе. Павел вытащил из сумки папку, из нее свой конверт, достал лист и протянул нотариусу:

— Вот. Это то завещание, которое передал в запечатанном виде Николай Леонидович Черных своему адвокату. Наследники по нему разделили имущество. А вот результат почерковедческой экспертизы…

И Павел следующий лист отдал нотариусу. Она долго и внимательно изучала закорючки, словно сама являлась экспертом. Затем открыла свой конверт и пробежала глазами содержание, после чего подняла лист Павла, сообщив:

— Да, это подделка. Странно, печать не вызывает сомнений, но у нас хранится тот экземпляр, который подписал лично Черных. Тогда же, никуда не выходя, он оставил на хранение у нас второй экземпляр.

— Печать поддельная, — сказал Павел, — это уже установленный факт. Вот, пожалуйста, тут все о печати на фальшивом документе. Главное, ни у кого подделка не вызвала сомнений.

— Как же так? Это нереально, в моей практике первый случай.

— Разрешите посмотреть подлинное завещание?

Передавая через стол лист, она поинтересовалась:

— Вы хотите изъять его?

— Ни в коем случае. Документ должен храниться в надежном месте, мы только сфотографируем, нам для работы. Родственники пусть изымают или берут копию и делят все заново.

Феликс сфотографировал текст на телефон, отдельно печать и подпись. День близился к обеду, решили заехать по пути в тихое кафе, куда привозили Ингу, чтобы поесть. Сели в беседке, густо оплетенной плющом, а может, диким виноградом, который не дает главного — винограда, но создает плотную тень. Заказали обед, а пока ждали, делились впечатлениями.

— А ты на что-то другое надеялся? — спросил Павел, когда Феликс очередной раз задался вопросом, как она это сделала.

— Но согласись, идеальный план замутила.

— Знаешь, Марина Васильевна говорила, что перед смертью он стал плохо себя чувствовать, думаю, она уже давала ему некое средство. Кстати, лекарственные препараты в пределах нормы обнаружены в организме Черных, но не более. Майя давала ему еще какие-то препараты, которые выводятся быстро из организма. И она же подталкивала его написать завещание. Он заверил у нотариуса, принес домой свою часть, которую передал потом адвокату.

— Адвокату отдал уже поддельную бумажку.

— Полагаю, сначала Майя из интереса решила посмотреть, что написал муж, какую часть ей завещал, а там…

— Фиг вам. Видимо, папаша Черных раскусил ее.

— Но она готова была к такому сценарию и срочно начала действовать. Явно сделала так, что он уснул крепко, дальше — дело техники.

— Ну, такие прокалываются, как говорит Ярослав, на мелочах. Папа Черных не был дураком, просек двойной стандарт молодой жены, припомнил ссоры из-за нее и понял, в какую ловушку угодил.

— В смертельную ловушку. И она угодила в собственные сети.

Официант принес салаты, хлеб и минеральную воду в бутылках, голодные мужчины принялись поедать «силос» — так называл Феликс все, что растет, попутно делился мыслями:

— Майка одержимая была, своего рода пират. Задолго до замужества готовилась и, заметь, справилась с задачей. Просто кто-то вмешался и пришил ее. Подделать завещание, заверенное печатью, при этом все прошло гладко при получении наследства — это нереально. Но факт. Как я понял, некто знал, что происходит в доме, значит, находился рядом. На эту мысль наталкивают подарки Гарри — мотоцикл и гитара. Кстати, гитару он получил после смерти отца.

Павел, подумав и заодно прикончив салат, неожиданно стал выстраивать версию, конечно, при участии Феликса:

— Неля… Думаю, она в курсе тайн, больше некого трясти.

— Что говорят Сорняк и Веник, она одна живет или с семьей?

— Неля? Она проводит в загородном доме все праздники, все дни без выходных, на такой режим согласится только одинокий человек.

— Тогда и вопросов нет.

Наконец перед ними поставили тарелки с супом, который выглядел аппетитно, на вкус оказался не очень, Феликс забрюзжал:

— Всегда удивлялся, чего люди так любят кабаки? Первые блюда, скажу тебе, нигде не удаются, Настя моя готовит… не сравнить. Да, Паша, странноватая наша Неля, предана бабке, которая и оценить-то преданность не в состоянии. Между прочим, нет улик в комнатах Гарри и Моники. Да, убийцей распределены улики грубо и… чисто по-женски.

— Убийца мужчина. Все, работаем с Нелей, — сказал Павел. — Но аккуратно. Иногда расклад под носом, а мы как слепые.

Ярослав вышел из ванной и…

…повел носом, пахло оладушками с яблоками, его любимая еда по утрам. Он пришел на кухню, бизнесменша Моника в фартуке переворачивает пышные оладушки, внутри которых нарезанные яблочки. Вот что дрессура животворящая делает! Он был обязан воспитанием заняться, раз этого не сделали родители, обозначить границы дозволенного, иначе никакой жизни обоим не будет. Мона очень славная, но избалована, хотя ее не баловали — в этом весь парадокс.

Моника росла без родительской любви, не смея ни покапризничать, ни настоять, чтобы ей купили понравившуюся игрушку, ни топнуть ножкой. Чувствуя, что ее не любят, хотя притворство говорило об обратном, но от этого не переставало быть притворством, она боялась расстроить родителей. И ужасно хотела им нравиться, ждала похвал, да так и не дождалась. Замуж выскочила, потому что Ярослав первый, кто предложил пожениться, остальных ребят Моника запугивала внутренним комплексом, который если не понимали, то ощущали на подсознательном уровне, а он не испугался.

— Ой, как я люблю твои оладушки, — почти пропел Ярослав, подошел к Монике и чмокнул в щеку. — Кто тебя научил?

— Я разве не говорила? Сиделка бабушкина. Неля. Садись и ешь, а то они у меня, когда остынут, оседают почему-то, а у нее всегда пышные. Кофе или какао?

— Давай какао. Как раз к этим пышным шедеврам.

Он устроился за круглым столом, взял вареное яйцо, очистил и ел, исподволь поглядывая на Монику. Да, они помирились после безобразия, устроенного Дюшей. В планы Ярослава не входило расстаться с ней навсегда, он понял, что пора сменить гнев на милость, а то всякие проходимцы начнут охотиться на жену, а она запросто может вляпаться во что угодно. Тем временем Мона присела, поставила полную тарелку оладий на середину стола, положила ему парочку, себе — один.

— Мед и сметана, — подняла она крышки вазочек.

— Забыл сказать, звонил Эльдар Ильич, он приехал, но времени у него в обрез, только сегодня ненадолго заскочит.

— А мне он уже как будто и не нужен, — пролепетала она.

— Нет-нет, этот дед способен за один день знаний влить столько, что за год в институте не получишь. Тебе полезно с ним пообщаться.

— Зачем? Ты же вернешься в компанию, и все наладится.

И замерла, ожидая приговора. Ярослав накрыл ладонью ее руку, лежащую на столешнице, и фактически уговаривал:

— Мона, ты будешь руководить своей компанией, ты. Да, да. Иначе деградируешь вконец и взбесишься. Не кисни, будешь учиться на лету, я всегда помогу, подскажу, я же рядом. А у меня теперь свое дело, я договорился с инвесторами, которые отказались с тобой работать…

— Ты с ними? — возмутилась Мона.

— Мы были с тобой в разводе, — поспешил напомнить он. — Не пропадать же такой идее из-за ссоры с капризной женой. Они сами предложили деньги на обустройство, в то же время я самостоятелен. Все, Мона, назад дороги нет.

Ярослав отметил: жена приуныла, но это полезно. Она должна усвоить, что случаются и необратимые процессы, которые не исправить, следовательно, надо думать, прежде чем сказать, тем более сделать.

— Ну, забери компанию, — накуксилась Моника. — Я буду тебе каждый день оладьи печь.

— Любая еда надоедает, если каждый день есть одно и то же. Мона, ты должна расти, а не от безделья дуреть.

Она смотрела, как он уплетает оладьи, с аппетитом, наслаждением, на ее лице появилась улыбка, одновременно в ее головке выстроился аргумент:

— Ты просил родить, разве сидеть с ребенком не деградация?

— Нет, дорогая. Мать растет со своим ребенком, приобретает новые знания, в ней появляются новые грани, к ней приходят мудрость, покой. Я пошел одеваться, кстати, тебе тоже пора на работу. Сегодня я с тобой. Эльдар Ильич обещал приехать сразу в офис, послушаю, какие рекомендации он даст.

Моника не сдвинулась с места, она так надеялась на мужа, мечтала, что кошмар с его возвращением закончится, видимо, это ее крест теперь, сама виновата. «Не хочу работать, не буду, — все же строила она планы. — Лучше заведу ребенка, по крайней мере с ним не так скучно будет, как с цифрами».

— Мона! — крикнул Ярослав.

— Бегу, бегу…

Машину вел Ярослав, ей нравилось сидеть рядом, да и вообще, Мона очень любит мужа, очень-очень.

У кабинета сидел сухощавого вида пожилой человек в дорогом летнем костюме, приятно иметь дело с людьми, которые на встречу приходят не в футболке и в джинсах. Ярослав пошел к нему:

— Здравствуйте, Эльдар Ильич, очень рад видеть вас.

— Я тоже рад, — поднялся гость и поздоровался за руку с ним, затем взглянул на Монику. — А это…

— Моя жена Моника.

— Добрый день, — протянула она руку.

— Как ты выросла, — сказал гость, улыбаясь. — Я тебя помню сопливой малышкой, а сейчас красавица…

Ну, хоть один назвал ее красавицей, а не хорошенькой, хотя врет. Она пригласила в кабинет гостя и попросила помощницу принести чай и кофе, Виталик теперь занимает более значимую должность по совету Ярика, но и он явился.

Эльдар Ильич, не теряя времени, начал с документов, попутно задавал вопросы по текущим делам, находил ошибки. Во время паузы с кофе он поинтересовался, глядя на супружескую пару:

— А почему, Ярослав, не ты занимаешься компанией?

— Монике полезно окунуться в дело, — ответил тот. — Ей надо стать достойной своего отца, занять себя работой. А у меня свое дело.

В это время помощница заглянула в кабинет:

— Мона Николаевна, тут Вениамин из архива пришел, хочет с вами увидеться, что сказать ему?

— Я занята…

— Думаю, это срочно, — шепнул муж. — Зови.

— Что за парень? — не отрываясь от папки с подшитыми документами, спросил Эльдар Ильич. — Почему он так важен сейчас?

— Он просто ищет, когда компания стала принадлежать папе, очень нужно, — ответила Моника, в это время вошел Вениамин. — Заходите, Веня.

— Так надо было мне позвонить, — сказал Эльдар Ильич.

— Вам? — смутился Ярослав. — Даже не сообразил.

— Это же я продал компанию Николаю.

Новость опять ошеломила ребят.

Приехал Антон, он предпочитает самолично докладывать о результатах исследований, и это правильно. Собрались все, кроме Вениамина, он архивами занимается с утра, компания, как выяснилось, хранила документы за весь период существования, бумажек скопилось море, это забитые стеллажи.

— Ну, чем порадуешь, Антоша Степанович? — встретил его Терехов вопросом и улыбкой, предполагая, что с таким серьезным лицом приносят полезные новости.

— Не знаю, с чего начать… — произнес он, устраиваясь на стуле.

— Прямо и просто, — настоял Феликс.

— Ладно… У меня новость.

— Давай, сразу с новости, — потребовал Феликс.

— Тестирование показало, что Лев Черных является сыном Николая Черных. (Женя ухмыльнулся, дескать, а то мы не в курсе.) А убийца Майи является отцом Гарри Черных.

Немая пауза. Женя Сорин рот открыл, его глаза выкатились из орбит, сам он застыл, как лава. Надо сказать, Павел с Феликсом опешили не меньше. Видя, какое неизгладимое впечатление произвел, Антон посчитал нужным заверить:

— Нет, я не ошибся. Гарри, скорей всего, племянник Николаю Черных, которого считал своим отцом, а убийце он является родным сыном, совпадение 99,99 %.

И положил на стол папку с бумагами, которую придвинул к Терехову, мол, вот и подтверждение моих слов. Павел не взял папку, он смотрел на Антона с прищуром, соображая, что тут к чему, Феликс тоже соображал, но вслух:

— Это же показатель ДНК, да? То есть разницы нет между папой и сыном, да? А как тогда вы решили, что они отец и сын?

— Феликс… — застонал Антон и как дураку вдалбливал: — Это же ДНК разных людей. Разных! Гарри и убийцы! Можно их никогда не знать, не видеть, достаточно провести тестирование. Блин, что тут не понять? Убивал Майю родной отец Гарри.

— А кровь не могла принадлежать Гарри? — сомневался и Женя.

— Нет, — категорично заявил Антон.

— Путаница какая-то, — буркнул Женя.

— Никакой путаницы, — возразил Кориков. — Все просто, как хозяйственное мыло, это вы вносите путаницу дополнительными вопросами. Невежественными.

— А убийца доводится Николаю… — не закончил Павел.

— Скорее всего, брат. Совпадения очень высокие, но чуть ниже, чем, к примеру, у однояйцевых близнецов. Подобные показатели встречаются у двойни, но редко, как правило этот процент ниже, до пятидесяти процентов…

— Выходит, помогал убийце… Гарри? — осенило Женю. — Он впустил его в усадьбу и дом?

Павел молча взял смартфон и позвонил:

— Алло, Гарри, ты не мог бы приехать к нам?.. Нет, это срочно… Спасибо, мы ждем. (Павел положил смартфон на стол.) Сейчас приедет, ждем.

— А я пошел, — поднялся Антон. — Звоните, если что.

Едва за ним захлопнулась дверь, Женя вздохнул:

— Крутили-крутили, а выкрутилось совсем в другую сторону.

— Какая разница, куда выкрутилось, — потянулся Феликс. — Главное — результат. А теперь повертеться придется Гарри, если он не предоставит алиби, то…

Ждали недолго: лето, занятий в училище нет, а мотоцикл маневрирует и на забитой транспортом дороге. Гарри вошел бодрый, уверенный, улыбчивый:

— Здравствуйте, что случилось?

— Присаживайся, парень, — указал на стул Терехов.

* * *

— Мона, ты все поняла? — задержал на ней строгий взгляд Эльдар Ильич, она, немного опустив голову, подняла плечи. — Это несложно.

— Вам так кажется, — буркнула она. — А я когда вижу цифры, у меня волосы шевелятся, а когда вижу всякие знаки, в обморок хочется упасть.

Эльдар Ильич рассмеялся, но совет дал:

— Знаки выучить можно наизусть, много времени это не займет, а к цифрам нужно привыкнуть. Так… мне пора. А как ваша бабушка? Жива?

— Да, — сказала Мона, повеселев, потому что дела закончились. — Она живет в загородном доме.

— Хотел ее навестить…

— Не стоит, она парализована, никого не узнает.

— Неужели? — огорчился он. — Как жаль. Ну, тогда я поехал в гостиницу, скоро самолет, к вашей бабушке все равно не успел бы.

— Я вас отвезу, — подхватился Ярослав.

— Нет-нет, я на такси, — отказался Эльдар Ильич. — Надеюсь, не последний раз видимся, осенью подъеду. Ну, успехов вам, ребятки. До встречи.

Он ушел, и Мона выдохнула, упав на спинку дивана:

— О-о-о! У меня голова стеклянная, вот-вот расколется.

— Как тебе он? — поинтересовался Ярослав.

— Впечатляет. Ему надо преподавать основы бизнеса. Ой, Ярик, я ужасно хочу есть. Поехали, пообедаем с шампанским? Ну, пожа…

Обняв ее, он согласился.

* * *

— Алиби? — переспросил Гарри. — Это где я был и что делал?

— Совершенно верно, — кивнул Терехов. — Второго мая.

— Меня что, подозреваете в чем-то?

— Я понимаю, очень сложно вспомнить, — не ответил прямо Павел. — Но надо, Гарри, надо.

— Да нет проблем.

— Хочешь сказать, что помнишь, где был второго мая вечером? — засомневался Феликс.

— Да я покажу, — ухмыльнулся тот. Гарри достал смартфон, нашел то, что искал, и показал фотографию. — Вот, смотрите. Эта фотка сделана второго мая вечером. И вот… и вот… их штук пятьдесят. А вот видосики…

— Что за сборище? — осведомился Женя.

— Фестиваль, — ответил Гарри. — Я фестивалил первого, второго и третьего мая. Вы можете залезть в корневую папку, там стоят числа.

Конечно, Павел последовал совету — удостоверился, что числа совпадают на фото и видео, после вернул смартфон парню.

— Все? Я могу идти?

— Да, беги, — разрешил Павел. После ухода парня он развел руками. — Вот мы застряли…

Его прервал Вениамин, влетевший в кабинет:

— Нашли! Компанию Николаю Черных продал некий Эльдар Ильич, вот документ купли-продажи. — И кинул файлик на стол Терехова. — Продал за тысячу рублей. Ха-ха! Этот Эльдар и помог, рассказал, когда продал, где искать. Он сейчас у Моники, заехал по просьбе Ярослава.

— Как это — за тысячу рублей? — недоумевал Женя.

— Ой, тогда было проще продать, чем подарить, — отмахнулся Веня. — Короче, они друзья детства, Эльдару грозил срок, Ник Черных спрятал его. Ну, а потом выяснилось, что Эльдара подставили, в общем, история тривиальная. Он решил отблагодарить Ника, отдал компанию за тысячу рублей. Куплю-продажу оформили быстро, потом он уехал, так как опасался мести. Вот и все.

Тем временем Павел прочитал документ из файлика и вдруг вытаращил глаза, одновременно спросив:

— Где сейчас Эльдар Ильич?

— Я уходил, он был у Моники в кабинете. С Ярославом.

Павел живо набрал номер, Ярослав ответил:

— Добрый день, Павел Игоревич. Есть новости?

— Пока нет. Скажите, как фамилия вашего гостя?

— Эльдара Ильича? Калин.

— У него шрам на лице или шее есть?

— Нет, я не заметил.

— А где он сейчас?

— У него скоро самолет, поехал за вещами в гостиницу.

— В какой гостинице он остановился?

— Не знаю. Обычно останавливался в «Авроре».

— Спасибо, Ярослав. — Павел посмотрел на ребят и, улыбнувшись, указал пальцем на строчку. — Читайте.

Женя подошел и прочел часть фразы вслух:

— …с одной стороны Югов Эльдар Ильич… Югов? А сейчас он Калин? Что бы это значило?

— Это значит, память подвела, — сказал Павел. — Он забыл, под какой фамилией продавал компанию. Югов… Калин… Юга… Кали-юга… Ха-ха-ха…. Вот он — наш Юга, на которого мы собирались завести дело, а потом искать повсюду. Именно он убил Майю, а также он отец Моны и Гарри. Как любят у нас знаки, знаковые слова, которые и подводят… Едем в «Аврору»!

— А если его там нет? — забеспокоился Женя.

— Сорняк, у нас есть телефоны, — бросил Феликс.

* * *

Пока прорывались сквозь пробки до гостиницы, Калин забрал баул, который оставил у админа, и был таков. Помчались в аэропорт, но опять пробки, добавилось приличное расстояние.

— Надо проблесковый маячок ставить и сирену включать, — истину высказал Женя, у Феликса нашлось возражение:

— Да? И с этим маячком где проедешь? Только по пешеходному тротуару? Сломав заграждения и подавив пешеходов? Молчи уж, советчик.

Не зная, на каком самолете летит Калин, Павел с Феликсом нагрянули к исполнительному директору. Разумеется, тот дал команду найти по компьютеру пассажира и его рейс. Ждали, нервничали. Наконец им сообщили:

— Пассажир прошел регистрацию, он летит в Новосибирск.

— Задержите взлет, — потребовал Павел. — Нам нужно на борт.

— Невозможно, — разочаровала диспетчер. — Я же сказала, пассажир летит, самолет только что взлетел.

Все четверо вышли из здания аэропорта несколько приуныв, но выход-то всегда есть, Павел его нашел:

— Остается один путь: чтобы Калина взяли при посадке.

На следующий день группа Терехова…

…приехала в загородный дом. Пора поговорить с медсестрой, она впустила их в дом, расположились в той же красивой и уютной гостиной.

— Что-то случилось? — спросила Неля.

— Да, случилось, — не скрывал Терехов. — Нам стало многое известно, мы приехали обсудить с вами кое-какие моменты.

— Со мной? — удивилась она. — Ну, если в моих силах…

— В ваших, — уверенно сказал Павел. — Мы знаем, что у Николая Черных был родной брат. А вы знакомы с ним?

— Нет, — дала она ответ.

Не занервничала, находилась в равновесии, смотрела, не отводя глаз в сторону, Павел продолжил:

— Именно он совершил преступление в этом доме и убил вдову Николая Черных Майю. Но ему же кто-то помог проникнуть сюда, вы не согласны со мной?

— Согласна, и что?

— Мы подозреваем, что это сделали вы.

— Это не я сделала, — спокойно ответила она.

— Кто же? (Молчание.) Неля, все указывает на вас. (Молчание.) Мы долго не хотели трогать вас, просто не верилось, что вы могли стать сообщницей убийцы, но он найден. Мы имеем право вас задержать.

— Я никому не помогала, — отчеканила она.

— Тогда кто? Вижу, вы знаете кто…

Внезапно раздался громкий и властный голос:

— Я! Да, я!

Все одновременно повернулись на голос: в дверном проеме стояла вполне себе живая и ходячая бабуля-красотуля, держа руки в карманах длинного халата. Она царственно прошла к дивану, уселась напротив сыщиков и сказала Неле:

— Не стоит на себя брать чужие грехи. Что они мне сделают? Ничего. Ну, посадят, а за что? Эту тварь не я убивала.

— М-да, вы всех ловко провели, — признал Феликс.

— Нужда заставила. Да, у меня двое сыновей, младший — умный, старший — бандюга — Георгий. Они из двойни. Гошка родился первым, а младший с задержкой, его доставали, думали, он уже мертвый, к счастью, родился здоровым. Были очень разные. Коля умненький, а Гошка оторва. Он с детства умел безупречно воровать и не попадался, хитрил, лгал, связался с плохими парнями, попал в детскую колонию. И пошло… По нашим с отцом нормам он не желал жить, а мы не желали позориться, он довел мужа до инфаркта, исчез, мы и забыли о нем. Но хочешь или не хочешь, а Гоша напоминал о себе. Однажды приехал и просил Колю забрать его детей — Монику и Гарри. Но с условием. Коля должен был сказать семье и всем вокруг, что это его дети. Сын возразил, мол, жена уйдет вместе с детьми. А Гошка сказал, что даст столько денег, что она заткнется. И для начала он отправил Галку учиться за границу, до конца она не простила отца, что засунул ее туда, а Коля очень хотел дать своим детям престижное образование. Гоша привез малышей. Жена Коли ужасно страдала, но смирилась. Из-за детей смирилась, думала, мой сын наставлял ей рога, а он не наставлял.

— А мать Моны и Гарри куда делась?

— Умерла. Они не были женаты, но Гошка относился к ней и детям потрясающе, любил их. Не женился, чтобы семья не стала добычей негодяев, с которыми связался, скрывал, что они у него есть, поэтому и брату поставил такие условия. Он очень много зарабатывал, а спасти свою любимую женщину не сумел, ведь жизнь за деньги не купишь. Чтобы не было пятна на его детях, чтобы никто их не попрекнул отцом, чтобы репутация у них была безупречная, привез их к брату. А сам снова исчез. Надолго.

— Но деньгами снабжал, — заметил Павел.

— Не только деньгами, он помогал вести бизнес Коле, они общались по телефону, потом по видеосвязи. Иногда приезжал, но так, чтобы не встречаться с детьми, за границу учиться не позволил их отдать, хотел видеть их, когда у него выдавалось время. А виделся с детьми издали. Вот скажите, стоят деньги и все это… — обвела она руками вокруг, — чтобы жить в подполье и рисковать?

— На мой взгляд, не стоит, — сказал Павел.

Старушка покивала, соглашаясь с ним, вздохнула тяжко, голос ее приобрел более мягкие ноты:

— Жена Коли так и не узнала, что он обманывал ее в другом смысле, который легко пережить. А у меня душа болела и за Гошку. Однажды попросила Колю дать его номер телефона и хотя бы созваниваться с ним. Я стала прихварывать, возраст, знаете ли, Коля нанял медсестру — Майку. С этого момента все пошло кувырком. Меня сын не слушал, не захотел выгнать эту дрянь. А она мне так и заявила: «Скорее тебя выгонит, чем меня». Я рассказала Гоше, что жена его брата застала мужа в постели с девкой, вскоре умерла, что с детьми Коля рассорился, хандрит. Он тотчас приехал. Перед этим потребовал отправить Майку на отдых, чтобы не мешала им, назначил встречу…

* * *

Братья встретились на нейтральной территории в ресторане и в отдельном кабинете, выпили, говорили, но вдруг Николай скис и неожиданно обвинил его:

— Ты испортил мне жизнь… Моя жена умерла…

— Я купил тебя, — возразил Гоша, не чувствуя угрызений совести. — Ты мог не соглашаться на мои условия, но согласился, так какого черта меня упрекаешь? У тебя нет этого права — упрекать. Ты жил за мой счет, чтобы мои дети росли в приличной семье и с чистой родословной, а ты что сделал? Жену свел в могилу, пригрел грязную шлюшку.

— Да, я женился… все были правы, наверное… Я дурак.

— Смотрю, жена довела тебя до упадка. Но это твой выбор.

— Тебе не жалко меня? Я, кажется, скоро сдохну.

— Нет, не жалко, сам себя загнал.

— Вот ты сволочь…

— Да, я сволочь, я негодяй, мерзавец и преступник. Я воплощение если не всего плохого, то значительной части, но самой лучшей, самой интеллектуальной части, до дна мне далеко, да и не мое это место — дно. В конце концов, я не какой-то заурядный извращенец, не тупой садист, не животное в человеческой оболочке и не беспомощное существо, мое дело этими особями управлять. А ты? Ты дурак. Я гордился тобой, мой брат с ученой степенью, большой человек, которого уважают, он растит моих детей, он бог. Но ты купился на какую-то жалкую сучку. Выгони ее, избавься любым способом.

Николаю стало нехорошо, он ослабил узел галстука, расстегнул пуговицы рубашки. Гоша испугался:

— О, да ты, вижу, совсем сдал. Скорую вызвать?

— Не надо. Сейчас пройдет… Лучше налей.

Николай выпил, а Гоша держал рюмку, давая советы:

— Ладно, черт с тобой. Но! Завещание напиши срочно! Чтобы наши дети не остались с пустыми карманами, если она тебя загонит в могилу сексом. Она может, уж я-то знаю, это не баба, а яд. Но раз ты готов подохнуть из-за бабы, твое дело. А я? Зря, что ли, я вел подпольную жизнь, бегал от вертухаев, я кучу народу угробил, чтобы вы жили как короли? А ты разогнал детей, болван. Не пей ничего, что помогает восстановить потенцию, ее этим не удивишь, а себя загонишь в гроб. Завещание я продиктую, подумай о детях, старый конь, который борозду испортил. Если не согласишься, я Галку с Левой разорю, бомжами сделаю, тебя тоже. Понял?

* * *

— Коля понял, — продолжала Клавдия Акимовна. — Но выгнать Майку отказался. Считал, Гоша выдумывает из зависти, вот умела она подольститься, околдовать. И тогда Гоша просил меня сказаться овощем и держать его в курсе событий, нанял Нелю, а сам уехал. Обещал вернуться и поселиться в городе, но что-то не получалось, связь была потеряна, оказалось, скрывался от органов. А тут и Коля пал духом, вдруг стал болеть и скоропостижно умер. Не доглядела я, он ведь здоров был. Неля уговорила меня продолжить притворство, чтобы однажды вывести на чистую воду негодяйку. У нас ничего не было, что я могла бы предъявить суду.

— Так Георгий виделся с Майей? — поинтересовался Феликс.

— Видел ее, а встречаться не стал. У него был шок. Мне сказал, что знает ее, что обязательно привет передаст, она поймет и сбежит в одних тапках. Привет передал, Майка притихла, но не сбежала.

— И он приехал убить ее? — спросил Павел.

— В апреле Гоша позвонил Неле, она рассказала ему все, ну, что умер брат, о разделе и странных условиях в завещании. Гоша приехал поздно вечером второго мая, это я открыла ему. Майка купалась как раз, я проверила, специально иногда ходила, чтобы привыкли, будто я сомнамбула, и не удивлялись, застав меня где-нибудь. Гоша сказал, что поговорит с ней, а когда спустился ко мне, сообщил, что убил ее, потому что она тварь, обокрала нас и угробила брата.

— А его рана, она ведь укусила его, — напомнил Павел.

— Я обработала рану на щеке, залепила пластырем. Он успокоил меня, у него здесь есть доктор, он помог, а потом поехал в Таиланд, там сделали пластику.

— Завещание все-таки написал.

— Коля написал под диктовку Гоши, заверил у нотариуса. Одну часть, свою, отдал на хранение адвокату.

— Адвокату отдал завещание не сразу, да? — уточнил Павел.

— Не сразу, — кивнула она. — Привез сначала домой, это было вечером, а отвез через день, кажется…

— Через два дня, — вставила Неля.

— Когда адвокат прочитал завещание, — подхватила Клавдия Акимовна, — оказалось, там не то, что мне читал Гоша. Майка должна была остаться ни с чем.

— У нотариуса завещание подлинное, мы читали его и сфотографировали, — сообщил Павел. — Майе ничего не досталось, наследство будет пересмотрено.

— Она подменила завещание? — спросила Неля.

— Да, Майя смогла это сделать, — подтвердил Феликс.

— В ту ночь сын пробыл здесь до утра, ушел перед приходом работников. Это я ему посоветовала везде оставить кровь Майки, чтобы вас сбить с толку. Ну вот и все, можете меня арестовывать.

Куда там ее арестовывать! Павел и ребята попрощались и вышли из дома. Жарко. И воды с собой не захватили, а возвращаться… как-то не хотелось. Сели в машину, решив отметить окончание расследования у Феликса.

— Одного не могу понять, — раздался голос Жени с заднего сиденья, когда ехали к Орехово. — Она могла отписать себе все, зачем распределение по родственникам ей понадобилось? Даже бабку вписала, якобы муж завещал досматривать ее. Как-то глупо.

— Наоборот, — возразил Павел. — Она создала своеобразное алиби себе, чтобы ни у кого сомнений не возникло в подлинности. Половину отдала детям Юги, то есть Гоши, она боялась его, решила не жадничать и поторопиться. А остальное поделила в свою пользу. Не думаю, что остановилась бы на достигнутом, продала бы все и смоталась подальше, пока молода и красива.

— А знаете, что такое Кали-юга? — подался к первым сиденьям Женя. — Это темная эпоха, когда уменьшается добро, падает нравственность, но зло, которое делают челы, возвращается к ним. Это смерть для всего зла, но если все люди станут злом, они уничтожаются. Как-то так. Мы живем в эту эпоху, печально.

Все рассмеялись, хотя повода как такового не было, вероятно, почувствовали облегчение, так как дело, в общем-то, завершено, остались мелочи, но они не имеют значения. Когда веселье было в самом разгаре, Павлу позвонили и сообщили, что Эльдар Ильич Калин задержан, его везут к ним в город.

Калина, а также Черных, также Югова, также Югу и еще с десяток имен с фамилиями привезли в наручниках, определили в СИЗО.

Моника стояла у окна и смотрела, как…

…Гаррик садится на свой мотоцикл, машет ей рукой, а потом срывается с места. Классный у нее брат, неважно, что они от какого-то странного отца, важно, что они любят друг друга.

— Неприятные новости, я понимаю, — сказал Ярослав, идя к ней. — Но, как говорит твой младший брат, забей.

— Ты так считаешь?

— Ты-то в чем виновата? Воспитывалась в другой семье.

— Я тебе портила жизнь, значит, пошла в настоящего папу.

Ярослав развернул ее к себе лицом, улыбнулся:

— Ничего, мы умеем перевоспитываться. — Она обняла его за шею. — Только не вздумай плакать.

— Нет-нет, — отстранилась Моника, вытирая слезы благодарности. — Знаешь… а давай поедем к Галке? Поехали.

— Ты так решительно сказала… — И Ярослав с подозрением уставился на нее, проверяя, что за настроение у Моны. — Случайно не собираешься побить Галку?

— Считаешь, я способна опуститься до мордобития?

— А зачем тогда я тебе?

— Чтобы Дюша не побил меня.

— Ну, тогда поехали.

Честно говоря, его раздирало любопытство — что задумала жена, она ведь изменилась, действительно стала другой, но не определил пока какой. Впрочем, у них все будет хорошо. Приехали в ресторан, вошли в кабинет, а там и Лева, правда, без Дианы, и Дюша, у которого забегали глазенки. Мона с порога начала:

— Теперь я знаю, почему ты, Галка, и ваша мама относились ко мне и Гаррику плохо. Ты знала, что мы родные наполовину, а она думала, будто мы с братом дети любовницы. Все же ты нам с Гарри сестра, хоть и двоюродная, поэтому я приехала предупредить тебя. Это ничтожество, — указала Мона пальцем на Дюшу, — которое ты одеваешь, кормишь, деньги ему даешь, везде вывозишь, оно пыталось меня изнасиловать.

— Она лжет, — с ухмылкой, эдак вальяжно бросил подонок Дюша. — Сама приставала ко мне.

— Галка, — улыбнулась Мона, — можешь ему верить, это твое дело. К счастью для меня, Ярослав пришел. Но мое дело сказать тебе как старшей сестре, что ты содержишь негодяя. И еще. Не думай, будто твой Дюша влюблен в меня, он просто решил загрести компанию, я же дурочка, по вашему мнению, меня легко одурачить.

— Я услышала, — подала Галка сигнал, мол, теперь уходи.

— Сейчас уйду. Мы с Гарри не будем забирать все, как написано в настоящем завещании, только разделим поровну отнятое Майкой, между всеми разделим. Кроме загородного дома. Он будет принадлежать бабушке, как написано в первом завещании, документы переделаем на нее, все мы напишем отказ в ее пользу. Надеюсь, ты со мной согласна.

— У меня нет выбора, — буркнула та.

— Бабушка нам всем родная, прекрасно себя чувствует, надеюсь, проживет до ста лет, а мы будем навещать ее. Кому она оставит свой дом, это ее дело. Вы с Левой не грызитесь из-за ресторана и кондитерской, будь человеком, Галка, не жадничай. Я и Гаррик могли у тебя все отобрать по закону, ты бы так и сделала, в этом я не сомневаюсь. Помни, что Лева твой родной брат, не то что мы с Гарриком. Пока. Идем, Ярослав.

Их уход венчала томительная тишина, потом закряхтел Лев.

— Что ж, и на том спасибо, — усмехнулась Галина.

Тут и Лева не выдержал, просто настала минута, когда следует принять чью-то сторону, а не замалчивать по привычке:

— Она права, хватит вносить раздор. Моника великодушна, нам и так достанется много чего, что не наше, даже дядя оставил нам квартиры, часть денег в банке, цени.

— Ценю.

— Сколько ты бегала, сколько сил затратила, лучше бы отдохнула, мужа завела, а не это чмо… — указал Лева подбородком на Дюшу.

— Ну, ты! Полегче, — бросил альфонс с места.

— Да пошел ты… — огрызнулся Лев. — И давай наконец определимся, как будем работать. Без упреков и попреков, нормально давай сотрудничать. Майка поиздевалась над нами, но права, черт ее возьми, привязала нас друг к другу, это месть с ее стороны, но для нас хорошая идея. Сейчас мы свободны, давай договоримся. Я все сказал, трубка мира лучше ссор и вражды.

Вот и Лева ушел. Галина повернулась к альфонсу:

— Пошел вон.

— Галчонок… — поднимаясь с дивана, начал он.

— Я сказала — пошел вон! — промямлила она. — Иначе позову охрану.

— Могу забрать свои вещи?

— Мои вещи, мои. Ведь это я купила их! Отдам волонтерам, они найдут им применение. Вон отсюда, дерьмо!

М-да, сидеть на одном стуле и залезть на второй мало кому удавалось… да и то до поры до времени.

Заканчивался август, время начала дождей.

Было очень пасмурно, вечер превратился в густые сумерки, небо сизое. Павел ждал у дома Тамару, в общем-то он смирился с тем, что станет отцом, обзаведется семейством, даже находил в этом нечто новое. Ее машина въехала во двор, она вышла, на ней была свободная одежда, которую она теперь предпочитала по понятным причинам. Не сразу Тамара заметила Павла в сумерках, а только столкнувшись с ним у подъезда.

— Павлик? Что ты здесь делаешь?

— Тебя жду, — опешил он, полагая, что она должна радоваться. — Это тебе.

Да, цветы… хризантемы. Цветы — знак примирения, а они не ссорились. Тамара взяла букет, поблагодарила и двинула дальше к подъезду.

— Ты не пригласишь меня?

— Знаешь, Павлик, я очень устала. Извини.

— Я помогу тебе, раз ты устала… Тамара!

Она обернулась, но отступала назад:

— Нет-нет, Павлик, тебе слишком много понадобилось времени, чтобы смириться, я не приму такой жертвы. Да ты не волнуйся, все отлично, ты ничем мне не обязан, я же говорила.

— Какая жертва, что ты…

— Пока, Павлик, пока. Я очень устала, хочу полежать.

Тамара скрылась в подъезде… Можно сказать, это самый неприятный момент в его жизни. А кому понравится отставка? Он столько передумал, решился и вдруг вместо объятий и слез счастья…

— Это погода плохая или все встанет на свои места? — произнес он, глядя в мрачное небо, одновременно доставая звонивший телефон. — Да, Веня?

— Меня просили сообщить вам, что у нас труп.

Вениамин назвал район, и Павел побежал к машине, так как начал накрапывать, набирая силу, дождь.

Content

Лариса Соболева
Отравленная кровь

Часть первая Последняя минута

Часть вторая Люди и их тени

Часть третья Чужая родня

Часть четвертая Идеальные обстоятельства

Часть пятая Честь и слава негодяям

Часть шестая Попутчики

Часть седьмая Не все потеряно

Часть восьмая Привет, скелеты из шкафов!