Дин Кунц

Маска

Эта книга посвящается Уиллоу и Дейву Робертсам, а также Кэрол и Дону Маккуинам, единственная беда которых заключается в том, что они живут слишком далеко от нас.

Так пусть, творя святой обряд,

Панихиду поют для той,

Что в гроб легла вдвойне мертва,

Когда умерла молодой.

Эдгар Аллан По. «Линор»

Безумие, немалый Грех

И Ужас полнят его суть.

Эдгар Аллан По. «Червь-завоеватель»

Жуткий страх возвращает нам детские повадки.

Чезал

Пролог

Лора делала в подвале генеральную уборку, и каждая минута этого занятия была ей ненавистна. Причина состояла не в самой работе — по натуре она была трудолюбивой девочкой и с превеликой радостью бралась за любые домашние дела. Она боялась подвала.

Место и впрямь было мрачным. Четыре узких оконца, расположенных под самым потолком, по размерам напоминали бойницы, и лишь слабый бледный свет проникал сквозь плотную пелену пыли на стеклах. Даже несмотря на две горевшие лампы, этому большому помещению удавалось сохранять свои тени, словно оно не желало полностью разоблачаться. Неровный желтый свет ламп освещал сырые каменные стены и громоздкую печь. Печь топили углем, но в этот ясный и теплый майский день она стояла холодной и заброшенной. На многочисленных длинных полках тускло поблескивали ряды стеклянных литровых банок, однако их содержимое — домашние консервированные фрукты и овощи, заготовленные девять месяцев назад, — оставалось неосвещенным. Совершенно темными оставались и углы подвала, а с балок низкого потолка тени свисали, точно фалды длинного траурного крепа.

В подвале неизменно отдавало какой-то затхлостью и из-за этой вони он был похож на известняковую пещеру. Весной и летом, когда влажность сильно возрастала по углам помещения иногда возникала отвратительная похожая на корку, пестрая серо-зеленая плесень, окаймленная сотнями крошечных белых спор, по виду напоминающих откладываемые насекомыми яйца. Эта уродливая поросль тоже добавляла свой мерзкий запашок к и без того противному воздуху подвала.

Однако не мрак с гнусным запахом и плесенью служил поводом для Лориных страхов — ее пугали пауки. Пауки были хозяевами подвала: одни — маленькие, коричневые и шустрые; другие — серо-угольного цвета, чуть больше коричневых, но такие же шустрые, как и их меньшие собратья. А встречались там еще и иссиня-черные гиганты величиной с Лорин большой палец.

Вытирая пыль и паутину с банок домашних консервов и опасаясь наткнуться на удиравших от нее пауков, Лора все сильнее злилась на свою мать. Лучше бы мама поручила ей убраться в комнатах наверху, а подвал могла бы почистить или она сама, или тетя Ракель, потому что никто из них не боялся пауков. Но мама знала, что подвал пугал Лору, и хотела ее наказать. В такие минуты у мамы было жуткое настроение, оно напоминало сгущение грозовых туч. Лоре оно уже было хорошо знакомо. Слишком хорошо. С каждым годом мама все чаще пребывала в нем и, оказываясь в его власти, переставала быть похожей на себя, такую улыбчивую, всегда что-то напевающую женщину. И хотя Лора любила свою мать, она не могла любить ту злобную, раздражительную женщину, в которую та подчас превращалась. Она не любила эту озлобленную женщину, отправившую ее в подвал к паукам.

Протирая банки с персиками, грушами, помидорами, свеклой, фасолью и солянкой, нервно ожидая неизбежного столкновения с пауком и мечтая о том, чтобы поскорее вырасти, выйти замуж и жить самостоятельной жизнью, Лора вздрогнула от неожиданно резкого звука, раздавшегося в сыром подвальном воздухе. Поначалу он был похож на далекий крик одинокой экзотической птицы, но быстро становился более громким и более назойливым. Она замерла и, подняв глаза к темному потолку, внимательно прислушалась к жутковатому завыванию, доносившемуся сверху. Через несколько секунд Лора узнала голос тети Ракель и поняла, что он был полон тревоги.

Наверху что-то с треском грохнулось, словно там разбили какую-то посуду. Наверняка это мамина ваза в виде павлина. Если это так, то ее крайне мрачное настроение продлится до конца недели.

Отойдя от полок с консервами, Лора направилась к лестнице, ведущей из подвала наверх, но тут же остановилась, услышав мамин крик. Это не был крик негодования по поводу разбитой вазы, в нем слышался какой-то ужас.

Через гостиную в направлении входной двери простучали шаги. Судя по знакомому пению длинной пружины, входная дверь открылась и затем захлопнулась. Теперь крик тети Ракель доносился уже с улицы, слова были неразборчивы, но в них безошибочно угадывался все тот же страх.

Лора почувствовала запах дыма.

Подбежав к лестнице, она увидела наверху бледные языки пламени. Дым был не густым, но едким.

С колотящимся сердцем Лора добралась до верхней ступеньки. Ее обдало жаром. Невольно сощурившись, она все же увидела, что делалось на кухне. Пламя еще не полыхало сплошной стеной. Еще можно было убежать по узкому проходу — маленькому коридорчику спасительной прохлады, — выскочить через расположенную в противоположном конце дверь, ведущую на задний двор.

Лора подобрала свою длинную юбку, стянула ее на бедрах и, удерживая получившийся узел обеими руками, чтобы он не размотался и не загорелся, опасливо ступила на уже окаймленную пламенем площадку лестницы, которая под ее весом тут же заскрипела. Она еще не успела добраться до открытой двери, когда кухня вдруг полыхнула языками желто-голубого пламени, быстро ставшего оранжевым. От стены до стены, от пола до потолка все превратилось в преисподнюю, и через это пекло было уже не пройти. Девочка в ужасе смотрела на объятый пламенем дверной проем, и он вдруг напомнил ей горящий глаз фонарика-тыквы.

На кухне вышибло стекла, и под действием неожиданно изменившегося направления сквозняков огонь устремился в дверь подвала, на Лору. Вздрогнув, она отпрянула назад и, оступившись, полетела вниз. Падая, она пыталась ухватиться за перила, но не смогла и скатилась по короткой лестнице, сильно ударившись головой о каменный пол.

Она старалась не терять сознания и отчаянно цеплялась за свои мысли, словно они были плотом, а она — тонущим пловцом. Она решилась подняться на ноги. Боль точно рассекла ей макушку. Дотронувшись рукой до брови, Лора ощутила кровь — небольшая ссадина. У нее кружилась голова, и она плохо соображала.

Прошло не более минуты с момента ее падения, а огонь уже успел распространиться по всей верхней площадке лестницы и теперь спускался вниз на первую ступеньку.

Девочке никак не удавалось сосредоточить свой взгляд. Уходящие вверх ступени и опускающееся по ним пламя то и дело сливались в одно светящееся оранжевое марево.

Дым скользил вниз по лестнице, подобно привидениям. Они протягивали свои длинные призрачные руки, словно стремясь обнять Лору.

Сложив руки рупором, она закричала:

— Помогите!

Никто не ответил.

— На помощь, кто-нибудь! Я в подвале!

Молчание.

— Тетя Ракель! Мама! Господи, да помогите же мне!

Единственным ответом был все усиливавшийся рев пламени.

Лора еще никогда не чувствовала себя такой одинокой. Несмотря на обдавшие ее волны жара, она вся похолодела внутри. Она задрожала.

Хотя в голове стучало еще сильнее и из ссадины над правым глазом продолжала сочиться кровь, ей все же удалось несколько сконцентрировать свой взгляд. Но то, что она увидела, ей совсем не понравилось.

Пораженная смертоносным фейерверком, Лора точно окаменела. Пламя, подобно ящерице, сползало вниз по ступеням, обвиваясь вокруг перил и опускаясь по ним с похожим на хихиканье потрескиванием.

Дым уже добрался до основания лестницы и окутал Лору. Она закашлялась, и кашель еще усилил боль в голове, и она вновь почувствовала дурноту. Чтобы сохранить равновесие, она оперлась рукой о стену.

Все происходило слишком быстро. Дом полыхал, как хорошо высушенный трут.

«Мне суждено здесь погибнуть».

Вздрогнув от этой мысли, Лора вышла из оцепенения. Она вовсе не собиралась умирать. Она была еще слишком молода. У нее впереди почти целая жизнь, столько всего замечательного, столько такого, о чем она давно мечтала. Нет, это несправедливо. Она совсем не хотела умирать.

Она задохнулась дымом. Отвернувшись от горящей лестницы, она закрыла нос и рот рукой, но это не слишком помогло.

Лора увидела огонь в противоположном конце подвала, и на какое-то мгновение ей показалось, что пламя окружило ее и нет никакой надежды на спасение. От отчаяния она закричала, но затем поняла, что пожар еще не успел проникнуть в противоположный конец помещения. Теми двумя огнями, что она видела, были масляные лампы, освещавшие подвал, и пламя в них было совершенно безобидным, заключенным в высокие стеклянные плафоны.

Она вновь закашлялась, и боль в голове опустилась куда-то за глаза. Ей было трудно сосредоточиться. Ее мысли, как ртуть, сливались одна с другой и менялись так быстро, что она не могла уследить за ними.

Она беззвучно и страстно молилась.

Прямо над ней потолок, застонав, будто зашевелился. На какое-то мгновение Лора затаила дыхание, стиснула зубы и вытянула сжатые в кулаки руки по швам, ожидая, что на нее сейчас упадет груда обломков. Но потолок пока еще держался. Пока еще.

Дрожа и тихо поскуливая, она в панике бросилась к ближайшему из четырех высоко расположенных оконцев. Оно было прямоугольным, около восьми дюймов высотой и дюймов восемнадцать в ширину — слишком мало, чтобы дать ей возможность спастись. Остальные три окна такие же, и не было никакого смысла приближаться к ним, чтобы убедиться в этом.

Дышать с каждой секундой становилось все труднее. Горячий воздух обжигал ноздри. Во рту стояла отвратительная горечь.

Лора уже слишком долго стояла под окном, в отчаянии и смятении глядя на скудный бледный свет, проникавший сквозь грязное стекло, и скопившуюся возле окна дымовую завесу. Ей казалось, что она вот-вот вспомнит о каком-то запасном выходе, простом и удобном; она даже была уверена в этом. Такой выход существовал, и он никоим образом не был связан с окнами, но девочка никак не могла от них оторваться. Она словно приросла к ним взглядом, точно так же, как пару минут назад к ползущему на нее пламени. Пульсирующая боль в голове стала еще сильнее, и с каждым мучительным толчком у Лоры все больше путались мысли.

«Мне суждено здесь погибнуть».

Ей вдруг представилась жуткая картина. Она увидела себя, охваченную огнем, темные волосы становились светлыми от пожирающего их пламени и вставали дыбом у нее на голове, будто это были не волосы, а фитиль свечи; лицо, словно восковое, начало размягчаться, пузырясь и растекаясь, черты сливались воедино, и оно уже переставало быть похожим на человеческое, а превращалось в отвратительную гримасу жуткого демона с пустыми глазницами.

«Нет!»

Лора потрясла головой, отгоняя страшную картину.

Головокружение и дурнота все сильнее одолевали ее. Только струя свежего воздуха могла бы прочистить ее отравленные легкие, но с каждым вдохом она вбирала в себя все больше дыма. Она почувствовала боль в груди.

Где-то недалеко послышался ритмичный стук. Он был даже громче стука сердца, просто грохотавшего у нее в ушах.

Она стала поворачиваться вокруг, кашляя и задыхаясь, пытаясь определить, откуда доносится этот стук, отчаянно пытаясь взять себя в руки и разобраться в своих мыслях.

Стук прекратился.

— Лора...

Сквозь непрекращающийся рев огня она услышала, как кто-то позвал ее:

— Лора...

— Я здесь... в подвале! — закричала она. Но вместо крика у нее вырвался лишь едва слышный хрип. Ее сдавленное горло саднило от едкого дыма и жаркого воздуха.

От нее требовалось слишком много усилий, чтобы оставаться на ногах. Опустившись на каменный пол на колени, она прислонилась к стене и продолжала сползать вниз до тех пор, пока не оказалась лежащей на боку.

— Лора...

Вновь раздался стук. Это били кулаком по двери.

Лора обнаружила, что воздух возле пола был чище того, которым она дышала. Она судорожно вдохнула, благодаря Бога за эту отсрочку удушья.

На несколько секунд пульсирующая боль за глазами поутихла, в голове прояснилось, и она вспомнила об уличном входе в подвал — о двух покосившихся дверях в северной стене дома. Они были заперты изнутри, и никто не мог зайти, чтобы спасти ее; в смятении и панике девочка забыла про эти двери. Но теперь, если она сохранит присутствие духа, она сможет спастись.

— Лора! — Это был голос тети Ракель.

Лора поползла к северо-западному углу подвала, где маленькая лесенка вела к покосившимся дверям. Держа голову возле пола, она старалась не поднимать ее и дышала гниловатым, но все же достаточно чистым воздухом. Выступающие из цементного пола края камней разорвали ей платье и разодрали колени. Слева от нее уже вся лестница была объята пламенем, и огонь распространялся, перекинувшись на потолок. Преломленный и рассеянный в дымном воздухе свет пламени пожара окружал Лору со всех сторон, создавая впечатление того, что она ползет по узкому огненному коридору. При такой скорости распространения огня эта иллюзия вскоре грозила стать реальностью.

Ее глаза опухли и слезились, и она отчаянно терла их, медленно продолжая свой путь к спасению. Почти ничего не было видно, и приходилось ориентироваться лишь на голос тети Ракель, а в остальном полагаться на инстинкт.

— Лора! — Голос был совсем близко. Прямо над ней.

Она стала ощупывать стену, пока не нашла проем. Она двинулась туда, на первую ступеньку, подняла голову, но ничего не увидела — здесь была кромешная тьма.

— Лора, отзовись же мне, детка. Ты там?

Ракель была в истерике, она так истошно кричала, так колотила по дверям, что не услышала бы Лору, даже если бы та и была в состоянии ей ответить.

Но где же мама? Почему мама тоже не стучала по двери? Разве это маму не тревожило?

Извиваясь в этом тесном жарком темном пространстве, Лора протянула руку наверх к одной из перекошенных дверей, находившихся над ее головой. Надежная преграда подрагивала под натиском маленьких кулачков тети Ракель. Лора вслепую пыталась нащупать засов. Она почувствовала под рукой теплую металлическую щеколду и явно что-то еще. Нечто неожиданное и незнакомое. Что-то живое и шевелящееся. Маленькое, но живое. Она судорожно вздрогнула и отдернула руку. Но то, до чего она дотронулась, решило перебраться со щеколды на ее ладошку и покинуло дверь вместе с ее рукой. Выскользнув из ее ладони, оно быстро побежало по ее большому пальцу, по тыльной стороне руки, по запястью и юркнуло под рукав ее платья прежде, чем она успела его смахнуть.

«Паук».

Лора не видела его, но знала, что это он. Паук. Один из самых крупных, величиной с ее большой палец, с круглым и пухлым туловищем, блестящим, словно масляным иссиня-черным и безобразным. На какое-то мгновение она застыла, не в состоянии даже вздохнуть.

Она чувствовала, как паук поднимается по ее руке, и его дерзость побудила ее к действию. Лора попыталась прихлопнуть его через рукав платья, но промахнулась. Паук укусил ее чуть выше локтя, она поморщилась от этой похожей на укол боли, а мерзкое создание стремительно перебралось к ней под мышку и укусило ее еще и там. Ей вдруг показалось, что она переживает самый страшный из кошмаров, потому что пауков она боялась больше всего на свете, и, разумеется, больше пожара. В своем отчаянном стремлении убить паука она даже и думать забыла о том, что дом над ней превращается в горящие руины. Она в панике колотила себя, потеряв равновесие, упала, вновь скатилась в подвал и больно ударилась бедром о каменный пол. Паук уже забрался под лиф ее платья и добежал до груди. Она вскрикнула, но никакого звука не последовало. Подняв руку к груди, она сильно надавила и даже через ткань почувствовала яростное сопротивление паука под своей ладонью. Лора еще отчетливей ощущала своей голой грудью, к которой он был прижат, его отчаянные попытки вырваться, но она не отпускала его до тех пор, пока не раздавила; и вновь чуть не задохнулась, но на этот раз не только от дыма.

Убив паука, она несколько секунд лежала на полу, сжавшись в эмбриональной позе, сильно и безудержно вздрагивая. Гадкие мокрые остатки раздавленного паука очень медленно сползали по ее груди. Ей хотелось залезть под лиф и стряхнуть с себя эту мерзость, но она не решилась, потому что вопреки здравому смыслу боялась, что он вдруг как-то оживет и укусит ее за пальцы.

Она почувствовала вкус крови. Она прикусила губу.

Мама...

Все это случилось с ней из-за мамы. Мама послала ее сюда, зная, что здесь пауки. Почему мама всегда была так нетерпима к проступкам, почему всегда так стремилась наказать?

Заскрипев, над головой прогнулась балка. В полу кухни появилась трещина. Ей показалось, что она смотрит прямо в преисподнюю. Вниз посыпались искры. На ней загорелось платье, и она стала его тушить, обжигая руки.

«Все это случилось из-за мамы».

Она уже не могла ползти на четвереньках, потому что обожженная кожа на ладонях и пальцах покрылась волдырями и стала слезать. Ей пришлось подняться на ноги, хотя для этого потребовалось больше сил и упорства, чем, как ей казалось, у нее было. Она шаталась от дурноты и слабости.

«Мама послала меня сюда».

Лора видела лишь колеблющееся, всеохватывающее оранжевое зарево с дымом, похожим на бесформенных, скользящих и кружащихся призраков. С трудом передвигая ноги, она направилась к маленькой лестнице, ведущей к дверям из подвала на улицу, но, пройдя не больше двух ярдов, поняла, что шла не в ту сторону. Повернувшись, она стала возвращаться туда, откуда пришла, — по крайней мере туда, откуда, как ей показалось, она пришла, — но через два шага наткнулась на печь, возле которой и в помине не было никаких дверей. Она совершенно запуталась.

«Это все из-за мамы».

Лора сжала свои обожженные руки в окровавленные, с облупившейся кожей кулаки. Она в исступлении забарабанила по печи, представляя, что каждый из этих ударов она наносит своей матери. Она страстно желала этого.

Пошатнувшись, верхняя часть дома с грохотом рухнула. Вдалеке, где-то за нескончаемой толщей дыма, как наваждение, эхом раздавался голос тети Ракель:

— Лора... Лора...

Но почему же мама не помогает тете Ракель сломать двери в подвал? Где же она, в конце концов? Подбрасывает уголь, подливает масло в огонь?

Хрипя и задыхаясь, Лора оттолкнулась от печи и попыталась идти на голос тети Ракель.

Одна из балок, сорвавшись, упала, ударила ее в спину и отбросила на полки с домашними консервами. Банки попадали, разбиваясь вдребезги. Лора упала под градом стекла. Запахло солянкой, персиками.

Прежде чем она успела понять, есть ли у нее какие-нибудь переломы, прежде чем она даже успела поднять лицо из месива консервов, еще одна балка, сорвавшись, придавила ей ноги.

Боль была настолько сильной, что ее рассудок словно отключился, не в состоянии воспринять все это. Ей еще не исполнилось и шестнадцати, и большего она вынести не могла. Она замуровала боль где-то в отдаленном уголке своего рассудка и, не поддаваясь ей, истерично билась и извивалась, негодуя на свою судьбу и проклиная свою мать.

Ее ненависть к матери, лишенная здравого смысла, была настолько сильной и искренней, что полностью затмила боль, которую она не могла позволить себе чувствовать. Ненависть переполняла ее, она заряжала ее такой демонической энергией, что ей казалось, она вот-вот сбросит со своих ног эту тяжелую балку.

«Провались ты пропадом, мама».

Верхний этаж дома обвалился на нижний с грохотом, похожим на пушечную канонаду.

«Будь ты проклята, мама! Будь ты проклята!»

Пылающие обломки двух этажей проломили уже ослабленный потолок подвала.

«Мама...»

Часть первая

Что-то близится дурное...

Пальцы чешутся. К чему бы?

К посещенью душегуба.

Чей бы ни был стук,

Падай с двери, крюк.

Шекспир. «Макбет»

1

Молния рассекла мрачные серые тучи, словно трещина фарфоровую тарелку, резко осветив грозовыми отблесками машины, стоявшие без всякого укрытия во дворе перед офисом Альфреда О'Брайена. На деревья налетел порыв ветра. Дождь с неожиданной яростью забарабанил по трем высоким окнам кабинета, размывая открывавшийся из них вид.

О'Брайен сидел спиной к окнам. Пока слышались раскаты грома, будто стучавшего по крыше здания, он читал поданное ему Полом и Кэрол Трейси заявление.

«Какой аккуратный человечек, — думала Кэрол, наблюдая за О'Брайеном. — Когда он сидит вот так неподвижно, его можно принять за манекен».

Он выглядел необычайно ухоженным. Глядя на его тщательно уложенные волосы, можно было подумать, что он не больше часа назад побывал у хорошего парикмахера. Его усы были подстрижены настолько мастерски, что их половинки смотрелись абсолютно симметричными. На нем был серый костюм, и стрелки брюк напоминали острые лезвия, а черные ботинки просто сияли. Ногти на руках носили следы маникюра, и его розовые, словно надраенные, руки казались стерильными.

Когда меньше недели назад Кэрол представили О'Брайену, он показался ей чересчур официальным и даже чопорным, и она почувствовала к нему антипатию. Однако он тут же расположил ее к себе своей улыбкой, любезностью и искренним желанием помочь.

Она взглянула на Пола. Обычно изящный, он сидел возле нее на стуле в несколько угловатой позе, что свидетельствовало о его волнении. Он внимательно смотрел на О'Брайена, но, почувствовав на себе взгляд Кэрол, повернулся и улыбнулся ей. Его улыбка была еще приятнее улыбки О'Брайена, и от этого у нее, как обычно, стало спокойнее на душе. Человека, которого она любила, нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом; скорее его даже считали некрасивым, однако в его лице было нечто невероятно привлекательное благодаря приятным чертам, свидетельствовавшим о его необычайной нежности и чуткости. Его карие глаза обладали удивительной способностью передавать все малейшие оттенки чувств и эмоций. Шесть лет назад на университетском симпозиуме под названием «Психопатология и современная американская литература», где Кэрол и познакомилась с Полом, ее привлекли в нем именно эти теплые выразительные глаза, и все последующие годы они не переставая завораживали ее. Сейчас, подмигнув ей, он словно хотел сказать: «Не волнуйся, О'Брайен на нашей стороне; наше заявление будет принято, все сложится хорошо, я тебя люблю».

Она подмигнула ему в ответ, пытаясь придать своему виду уверенность, хотя почти не сомневалась, что он видит всю ее браваду насквозь.

Как бы ей хотелось быть уверенной в положительном ответе О'Брайена! Она знала, что не должно было быть и места для сомнений, потому что у О'Брайена просто не найдется причин отказать им. Они были молоды и здоровы. Полу было тридцать пять, ей — тридцать один — замечательный возраст для совершения такого смелого шага, который они собирались сделать. Им обоим повезло с работой. Они были материально обеспечены и даже преуспевали. Они пользовались авторитетом в тех кругах, где вращались. Их брак был счастливым, безоблачным и с каждым годом становился все крепче. Одним словом, их показатели для усыновления ребенка были просто безукоризненными, и тем не менее она все-таки волновалась.

Она любила детей и очень хотела сама воспитать одного или двоих. За последние четырнадцать лет, в течение которых она получила три степени в трех университетах и утвердилась профессионально, ей множество раз приходилось отказывать себе в маленьких радостях и удовольствиях. На первом месте всегда стояло получение образования и начало карьеры. Она пропустила слишком много веселых вечеринок и бесчисленное количество развлекательных поездок на выходные и каникулы. С усыновлением ребенка ей больше тянуть не хотелось.

Она ощущала сильную психологическую — чуть ли не физическую — потребность стать матерью, направлять и воспитывать детей, дарить им свою любовь и чуткость. Она была достаточно умна и довольно хорошо разбиралась в себе, чтобы понять, что эта сильная потребность, по крайней мере отчасти, была связана с ее собственной неспособностью родить ребенка.

«Всегда больше всего хочется того, чего не можешь получить», — рассуждала она.

Она сама была виновата в бесплодии, явившемся результатом непростительной глупости, совершенной ею много лет назад; и, разумеется, сознание собственной вины только усугубляло ее страдания, переносить которые было бы легче, если бы природа, а не ее дурость лишила ее способности к деторождению. Она была весьма неуравновешенным ребенком из-за тех многочисленных психологических истязаний, которым подвергалась со стороны своих родителей-алкоголиков, часто прибегавших даже к физическим расправам. К пятнадцати годам она превратилась в непримиримую бунтарку, отчаянно конфликтовавшую как со своими родителями, так и со всем миром вообще. В те годы ее ненависть не щадила никого, а тем более себя. И вот в самый разгар своей бурной и полной страданий юности ее угораздило забеременеть. В страхе и панике, не зная никого, к кому бы она могла обратиться за советом, Кэрол пыталась скрыть свое положение, затягиваясь эластичными поясами, ремнями, нося плотную облегающую одежду и сильно ограничивая себя в еде, чтобы не набирать вес. В конце концов она едва осталась жива после осложнений, вызванных ее попытками скрыть свою беременность. Ребенок родился преждевременно, но был здоров. Отдав его в приют, она пару лет почти не вспоминала о нем, но теперь эти мысли все чаще посещали ее, и она жалела, что не оставила его. То, что в результате перенесенных ею мучений она осталась бесплодной не особо угнетало ее в те дни, так как она не представляла себе, что ей вновь когда-нибудь захочется забеременеть. Но общение с детским психологом по имени Грейс Митовски, безвозмездно занимавшейся работой с неблагополучными подростками, забота и любовь этой женщины полностью изменили жизнь Кэрол. Ее ненависть по отношению к себе исчезла, и годы спустя она уже раскаивалась в своем бездумном поступке, сделавшем ее бесплодной.

К счастью, усыновление ребенка она рассматривала как более чем просто приемлемый вариант решения этой проблемы. Она была способна подарить усыновленному ребенку не меньше любви, чем своему собственному. Она знала, что сможет стать хорошей заботливой матерью, и ей не терпелось доказать это — не всему миру, а просто себе; ей никогда ничего не нужно было доказывать никому, кроме себя, потому что именно она была самым беспощадным критиком по отношению к себе.

Подняв глаза, мистер О'Брайен улыбнулся. У него были исключительно белые зубы.

— Здесь все просто замечательно, — сказал он, показывая на их заявление, которое только что закончил читать. — Просто превосходно. Не многие из тех, кто к нам обращается, имеют такие характеристики.

— Благодарю вас за комплимент, — ответил Пол.

О'Брайен покачал головой:

— Отнюдь. Это действительно так. Весьма впечатляюще.

— Спасибо, — в свою очередь, поблагодарила его Кэрол.

Откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, О'Брайен продолжил:

— У меня есть к вам пара вопросов. Уверен, что именно их мне и зададут на рекомендательной комиссии, так что мне лучше узнать ваши ответы сейчас, чтобы потом избежать лишней волокиты.

Кэрол вновь напряглась.

Очевидно, заметив ее реакцию, О'Брайен поспешил тут же оговориться:

— Ничего страшного. Поверьте, я не задам вам и половины тех вопросов, которые обычно задаю приходящим к нам супружеским парам.

Несмотря на заверения О'Брайена, Кэрол не удалось расслабиться.

Грозовое небо за окном все темнело по мере того, как тучи меняли цвет с серого на иссиня-черный, сгущались и все сильнее прижимались к земле.

О'Брайен развернулся на своем стуле лицом к Полу.

— Доктор Трейси, вам не кажется, что вы, так сказать, несколько «перевыполнили программу»?

Вопрос, похоже, весьма удивил Пола.

— Я не совсем вас понимаю, — поморгав, ответил он.

— Ведь вы возглавляете отделение английского языка в колледже, не так ли?

— Да. В этом семестре я взял отпуск и основную часть работы выполняет мой заместитель. А так я возглавляю это отделение на протяжении полутора лет.

— Вы довольно молоды для такой должности, вам не кажется?

— В общем-то, да, — согласился Пол. — Однако это для меня не большая честь. Понимаете, должность-то весьма неблагодарная — дел невпроворот. Это мои старшие коллеги по отделению постарались уговорить меня, чтобы самим не завязнуть в этой работе.

— Не скромничайте.

— Нет-нет, абсолютно, — возразил Пол. — Эта должность действительно не большая честь.

Кэрол знала, что он скромничает. Возглавлять отделение считалось почетным. Но ей было понятно, почему Пол старался это как-то принизить: его несколько смутило выражение О'Брайена «перевыполнили программу». Признаться, и ее оно тоже смутило. До сего момента она никак не могла себе представить, что длинный список заслуг может вдруг в чем-то стать им помехой.

За окном молния вновь зигзагом рассекла небо. Дневной свет на улице мигнул, как электричество в кабинете О'Брайена.

— Вы еще и автор нескольких книг, — продолжал О'Брайен, по-прежнему обращаясь к Полу.

— Да.

— Вы написали очень хороший учебник для изучающих американскую литературу, с десяток монографий на разные темы и историю графства. Кроме этого, на вашем счету две детские книги и роман...

— Ну, моя попытка написать роман похожа на попытку лошади пройтись по трапеции, — заметил Пол. — Один из критиков «Нью-Йорк таймс» назвал его «наглядным примером академической претенциозности, изобилующим символикой и глубокомыслием, с полным отсутствием сути и сюжетной увлекательности, воплощением бесконечной наивности».

О'Брайен улыбнулся:

— Интересно, всем писателям так запоминаются критические обзоры?

— Думаю, нет. Но у меня он отчетливо запечатлелся на коре головного мозга, потому что в нем до смешного много правды.

— Вы сейчас работаете над очередным романом? Вы ведь поэтому взяли отпуск?

Пол не был удивлен этим вопросом. Он теперь ясно понимал, куда клонит О'Брайен.

— Да, я действительно пишу следующий роман. И на этот раз в нем будет сюжет.

Он рассмеялся с легким оттенком самоосуждения.

— Помимо всего прочего, вы еще занимаетесь благотворительностью.

— В довольно скромных масштабах.

— В весьма внушительных, — возразил О'Брайен. — Фонд детской больницы, Объединенный благотворительный фонд, Фонд поощрительных стипендий для студентов — все это вдобавок к вашей повседневной работе и творческой деятельности. И вы тем не менее не считаете себя, так сказать, «перевыполнителем программы»?

— Нет, должен вам честно признаться, что нет. Вся благотворительная деятельность сводится к двум заседаниям в месяц. Это не слишком утомительно. Учитывая мое положение, делать меньший вклад было бы просто неловко. — Пол немного подался вперед. — Может быть, вас беспокоит, что я не смогу уделять ребенку достаточно времени? Если так, то можете отбросить на этот счет всяческие сомнения. Я добьюсь того, что время у меня будет. Этот шаг для нас крайне важен, мистер О'Брайен. Мы оба очень хотим ребенка, и, если нам выпадет такое счастье, он никогда не будет страдать от недостатка внимания.

— Нет, в этом я не сомневаюсь, — поспешил заверить О'Брайен, подняв для пущей убедительности руки. — Я вовсе не то хотел сказать. Разумеется, я целиком и полностью на вашей стороне в этом вопросе. Говорю вам это абсолютно искренне. — Он развернулся на своем стуле лицом к Кэрол. — Доктор Трейси, — я имею в виду миссис Трейси, — а как вы считаете? Вы не «перевыполняете программу»?

Молния вновь прорезала толщу грозовых облаков, на этот раз уже ближе, чем прежде; казалось, она ударила в землю всего лишь в двух кварталах от офиса. Оконные стекла задрожали от последовавшего раската грома.

Кэрол воспользовалась «громовой» паузой, чтобы обдумать свой ответ, и решила, что О'Брайен, возможно, больше оценит ее прямоту, нежели скромность.

— Да. Пожалуй, я несколько «перевыполняю» план. Я вместе с Полом принимаю участие в двух из трех названных вами благотворительных акциях. Я знаю, что успех, которого я добилась в своей психиатрической практике, довольно необычен для моего возраста. К тому же меня достаточно регулярно приглашают читать лекции в колледже. Кроме этого, я занимаюсь научно-исследовательской работой по детскому аутизму. Летом я еще занимаюсь и огородом, а зимой — вышиванием; и наконец, я чищу зубы по три раза в день — строго регулярно, ежедневно.

О'Брайен рассмеялся.

— Неужели трижды в день? Ну тогда вы определенно работяга.

Его добрый смех несколько успокоил Кэрол, и, вновь почувствовав уверенность, она сказала:

— Мне кажется, я понимаю, что вас настораживает. Вы волнуетесь, что мы, возможно, потребуем от ребенка слишком многого.

— Да, именно это, — ответил О'Брайен. Он стряхнул с рукава своего пиджака едва заметную пушинку. — Преуспевающие родители обычно слишком давят на своих детей, пытаясь добиться от них многого, опережая время.

— Такая проблема, — возразил Пол, — возникает лишь тогда, когда родители не подозревают об опасности подобных действий. Несмотря на то что мы с Кэрол и считаемся такими уж преуспевающими — с чем я пока еще не совсем согласен, — мы никогда не станем требовать от своих детей невозможного. У каждого из нас свой жизненный ритм. Мы с Кэрол прекрасно понимаем, что ребенка надо направлять, а не подстегивать или вгонять в какие-то рамки.

— Конечно, — поддакнула Кэрол.

Похоже, О'Брайену это понравилось:

— Я знал, что вы скажете именно это или что-то вроде этого.

Вновь сверкнула молния. На этот раз, кажется, еще ближе — всего в квартале от них. Раздался раскат грома, затем еще. Верхний свет потускнел, замигал и, словно неохотно, опять загорелся с прежней яркостью.

— В своей психиатрической практике мне приходится иметь дело с пациентами, страдающими различными недугами, — заметила Кэрол, — но я специализируюсь на душевных болезнях и эмоциональных расстройствах у детей и подростков. От шестидесяти до семидесяти процентов моих пациентов не старше семнадцати. Мне довелось иметь дело с детьми, страдавшими серьезными психическими расстройствами по вине своих чересчур требовательных родителей, которые слишком давили на них во всем, что касалось их индивидуального и интеллектуального развития. Я имела возможность видеть таких покалеченных детей, мистер О'Брайен, и я старалась сделать для них все, что в моих силах. Благодаря этому опыту я уже не смогу обращаться со своими детьми так, как это делают некоторые родители. Конечно, ошибки неизбежны. И я не гарантирована от них. И у меня их будет много. Но среди них не будет той, что вы упомянули.

— Это очень важно, — кивнув, ответил О'Брайен. — И весьма убедительно. Не сомневаюсь, что рекомендательную комиссию вполне удовлетворит только что сказанное вами. — Он стряхнул со своего рукава еще одну едва заметную пылинку и поморщился, словно это было нечто отвратительное. — Они неизбежно зададут мне еще один вопрос: предположим, усыновленный вами ребенок не только не проявит каких-то выдающихся способностей, но окажется... ну, скажем... гораздо менее сообразительным, чем вам бы того хотелось. Интеллектуальная сторона жизни играет для вас немаловажную роль, и, если вы поймете, что ваш ребенок обладает средним уровнем интеллекта — а может быть, даже и несколько ниже среднего, — не будет ли это для вас крушением всех связанных с ним надежд?

— Даже если бы мы и могли иметь своего собственного ребенка, никто не дал бы нам гарантии, что он окажется вундеркиндом или чем-то выдающимся, — сказал Пол. — Но мы бы любили его, каким бы он ни был. В этом нет никаких сомнений. То же самое будет и с усыновленным нами ребенком.

— Мне кажется, вы нас слишком переоцениваете, — вступила Кэрол, обращаясь к О'Брайену. — Никто из нас не считает себя гением, упаси Бог! Мы достигли всего того, что мы имеем, благодаря упорному труду и настойчивости, а не из-за того, что мы обладаем какими-то необыкновенными способностями. Хотелось бы, конечно, чтобы все оказалось проще, но, к сожалению, это не так.

— Кроме того, — добавил Пол, — человека любят не только за его большие умственные способности. Мы судим о личности в целом, а это — совокупность качеств, зависящая от многих факторов, состоящая из гораздо большего, чем просто интеллект.

— Хорошо, — сказал О'Брайен. — Я рад, что вы так настроены. Комиссия отреагирует положительно и на этот ответ.

В течение последних нескольких секунд Кэрол слышала далекое завывание сирен. Сирен пожарных машин. Теперь они были уже не такими далекими, как сначала, и быстро приближались, становясь громче.

— Наверное, одна из молний во что-то попала, что-то повредила, — сказал Пол.

О'Брайен развернулся на своем стуле к центральному окну, находившемуся прямо позади его стола.

— Судя по звуку, это случилось где-то неподалеку.

Кэрол обвела глазами все три окна, но не увидела, чтобы где-нибудь из-за ближайших крыш поднимался дым. Однако за окнами все было размыто дождем и с трудом удавалось что-либо разглядеть из-за его капель на стеклах и серой дождливо-туманной завесы на улице, то колышущейся, то порывисто трепещущей.

Вой сирен нарастал.

— Не одна машина, — заметил О'Брайен.

Пожарные машины поравнялись с офисом — их было две или три — и пронеслись дальше, направляясь в соседний квартал.

Поднявшись со стула, О'Брайен шагнул к окну.

Еще не успели стихнуть первые сирены, как следом за ними раздались новые.

— Должно быть, дело серьезное, — сказал Пол. — Похоже, едет по меньшей мере две пожарные команды.

— Я вижу дым! — воскликнул О'Брайен.

Пол тоже поднялся со своего стула и подошел к окну, чтобы получше рассмотреть.

«Что-то произойдет».

От этой неожиданной мысли Кэрол вздрогнула, словно перед ее лицом щелкнули кнутом. Ее вдруг охватила и будто наэлектризовала сильная необъяснимая паника.

Она так вцепилась в подлокотники кресла, что сломала ноготь.

«Сейчас... произойдет... что-то... ужасное...»

Неожиданно воздух стал удушающе жарким, словно это был не воздух, а какой-то сильный отравляющий газ. Она попыталась вздохнуть, но не смогла. Ее грудь будто сдавило чем-то невидимым.

«Отойдите от окон!»

Она хотела выкрикнуть это предупреждение, но от паники у нее перехватило горло. Пол и О'Брайен стояли у разных окон, но оба были к ней спиной, и ни один из них не видел, что ее вдруг охватил жуткий, парализующий страх.

«Страх чего? — допытывалась она у себя. — Чего же, в конце концов, я так боюсь?»

Она попыталась сопротивляться этому безотчетному ужасу, сковавшему ее мышцы и суставы. Она начала было подниматься со своего кресла, и вот тогда-то все и случилось.

Смертоносный огненный вал молнии был похож на минометный залп — семь или восемь ослепительных вспышек, а может, и больше — она их не считала, просто не могла сосчитать. Они следовали одна за другой почти без промежутков. Каждый новый разряд гремел, не давая стихнуть предыдущему и явно перекрывая его по силе. Они были настолько оглушительными, что она почувствовала, как вибрируют ее зубы и кости. Каждый новый разряд, несомненно, раздавался все ближе к дому, чем предыдущий, все ближе к окнам семифутовой высоты — ослепительно вспыхивающим, дрожащим, то черным, то молочно-белым, то сверкающим, то сияющим, то серебристым, то медно-красным...

Яркие багрово-белые вспышки высветили угловатые стробоскопические очертания, навсегда оставшиеся в памяти Кэрол: силуэты стоявших на фоне этого естественного фейерверка Пола и О'Брайена, выглядевших крохотными и незащищенными; словно зависший в нерешительности дождь за окнами; гнущиеся от неистовых порывов ветра деревья; молния, ударившая в одно из них — высокий клен, и затем какая-то зловещая темная тень, выросшая в самом центре этого взрыва, похожая на торпеду, несущуюся прямо в центральное окно (все это случилось в какие-то считанные секунды, но вспышки молнии и замигавший вскоре электрический свет придали происходившему эффект замедленного действия); вскинутая к лицу рука О'Брайена, словно проделавшая с десяток разрозненных движений; повернувшийся и подавшийся к О'Брайену Пол — их фигуры казались снятыми на пленку, пробуксовывавшую в кинопроекторе; пошатнувшийся в сторону О'Брайен; Пол, схвативший его за рукав пиджака и тащивший вниз в безопасное место (лишь какую-то долю секунды спустя после того, как молния расщепила клен); здоровенный сук дерева, уже пробивший стекло, когда Пол все еще пытался оттащить О'Брайена в сторону; одна из густых ветвей, хлестнувшая О'Брайена по голове, сшибла с него очки, подбросив их в воздух («Что будет с его лицом, с его глазами?» — мелькнуло у Кэрол), и затем падавшие Пол с О'Брайеном скрылись из виду: гигантский сук расщепленного клена, пробивший стекло, рухнул на стол О'Брайена с каскадом воды, стекла, щепок и дымящихся кусков коры; треснувшие ножки стола не выдержали и подломились от сильнейшего удара поверженного дерева.

Кэрол очнулась на полу возле своего перевернутого кресла. Она не помнила, как упала.

Лампы дневного света, мигнув, потухли и больше не загорались.

Она лежала на животе, щекой на полу, в ужасе глядя на усыпавшие ковер осколки стекла и изодранные кленовые листья. В грозовом небе продолжала сверкать молния, и врывавшийся сквозь разбитое стекло ветер, поднимая оборванные листья, кружил их в каком-то безумном языческом хороводе; под какофонический аккомпанемент шторма они неслись через весь офис в направлении зеленых ящичков картотеки. Сорвавшийся со стены календарь метался по воздуху, то паря, то пикируя на страницах января и декабря, словно на крыльях, подобно летучей мыши. Две картины дрожали на стене, стремясь освободиться от своих проволочных вешалок. Повсюду была бумага — просто белые листы, бланки, листки из блокнота, бюллетени, газеты — все это шелестело, кружилось то в одну сторону, то в другую, взвивалось вверх, падало вниз, сбивалось в кучу и ползло по полу со змеиным шипением.

У Кэрол было какое-то жуткое ощущение того, что все это движение в комнате вызвано не просто ветром, а чьим-то... присутствием. Зловещим присутствием. Каким-то пагубным полтергейстом. В кабинете словно орудовали дьявольские призраки; благодаря своим невидимым мускулам они срывали все со стен, на какие-то мгновения вселялись в тело, состоящее лишь из листьев деревьев и бумажных листов.

Это казалось просто сумасшествием, ничего подобного ей никогда не приходило в голову. Она была поражена и совершенно сбита с толку этим одолевшим ее невероятным суеверным страхом.

Вновь сверкнула молния. Еще.

Болезненно сжавшись от этого резкого звука, опасаясь, что молния может попасть в комнату через открытое окно, она закрыла голову руками, чтобы хоть как-то защититься.

Ее сердце стучало, во рту пересохло.

Кэрол вспомнила о Поле, и сердце заколотилось с новой силой. Он был там, возле окон, с противоположной стороны стола, где-то под ветвями клена. Она не верила, что он мог погибнуть. Он стоял несколько в стороне от смертоносного дерева. Погибнуть мог О'Брайен — его сильно ударило по голове ветвью, и все зависело от того, насколько ему повезло, потому что один из острых сучков мог попасть ему прямо в глаз, судя по тому, как с него слетели очки. Но Пол наверняка жив. Просто наверняка. Однако он мог получить серьезную травму, мог истекать кровью...

Кэрол попыталась было встать на четвереньки, чтобы разыскать Пола и по возможности оказать ему первую помощь. Но очередная молния ослепительно и оглушительно разрядилась прямо возле здания, и от охватившего ее страха конечности Кэрол сделались ватными. У нее даже не было сил ползти, и эта слабость приводила ее в негодование, так как она всегда гордилась своей силой, целеустремленностью и несгибаемой волей. Проклиная себя, она вновь упала на пол.

«Что-то пытается помешать нам усыновить ребенка».

Эта невероятная мысль поразила ее так же, как и предостережение предыдущего взрыва, полученное ею за мгновение до того, как молния огневым валом ворвалась во двор.

«Что-то пытается помешать нам усыновить ребенка».

Нет. Это просто смешно. Гроза, молния — всего лишь разбушевавшаяся стихия. Не было же все это нацелено против О'Брайена только потому, что он собирался помочь им с усыновлением ребенка.

Какая глупость.

«Глупость? — подумала она, и в этот момент вновь раздался оглушительный гром, и комната осветилась дьявольским светом. — Просто природа? А ты когда-нибудь раньше видела такую молнию?»

Дрожа и холодея, Кэрол приникла к полу; охвативший ее страх был еще сильнее, чем в детстве. Она пыталась убедить себя в том, что ее испугала лишь молния, так как это было бы вполне оправданным объяснением, но она понимала, что обманывает себя. Боялась она как раз не молнии, ее-то меньше всего. Было что-то еще, что-то неопределенное, бесформенное и безымянное; оно присутствовало в комнате, и само это присутствие, чье бы там оно ни было, словно нажимало внутри ее на какую-то неведомую кнопку, вызывавшую панику на каком-то подсознательном примитивном уровне. Страх этот был глубоким, инстинктивным.

Гонимые ветром листья и бумаги, взметнувшись, устремились к ней, похожие на дервиша. Он был высоким: колонна диаметром фута в два и высотой — в пять-шесть, состоящая из сотен маленьких кусочков. Эта колонна приблизилась к Кэрол, извиваясь, вздымаясь, шелестя, меняя очертания, серебристо поблескивая в грозовом свете, и она почувствовала исходящую от нее угрозу. Она взглянула на этот вихрь, и ей вдруг показалось, что он сверху вниз тоже смотрит на нее. Через мгновение он сместился на несколько футов влево, потом вернулся, вновь задержался перед ней, потом вдруг метнулся вправо, но опять вернулся и навис над ней, словно раздумывая: не броситься ли на нее, не разорвать ли ее в клочки, не смешать ли ее с этими листьями, газетами, конвертами и прочим мусором, из которого он сам и состоял?

«Ведь это же просто обыкновенный мусор!» — сердито пыталась убедить себя Кэрол.

Созданный ветром фантом отпрянул от нее.

«Видишь? — укоризненно спрашивала она себя. — Просто бездушный мусор. Что это со мной? Уж не схожу ли я с ума?»

Она вспомнила известную аксиому, которая способствовала успокоению в подобные моменты: если тебе кажется, что ты сходишь с ума, значит, ты абсолютно нормальный — сумасшедшие никогда не сомневаются в своем здравомыслии. Будучи психиатром, она знала, что эта древняя мудрость слишком упрощала целый комплекс психологических принципов, но, по сути дела, в ней была немалая доля правды. Значит, она в своем уме.

И тем не менее эта жуткая, необъяснимая мысль почему-то вновь вернулась к ней: «Что-то пытается помешать нам усыновить ребенка».

Если кружащийся вокруг нее вихрь не был явлением природы, то чем же он был? Неужели ей надлежало поверить в то, что молния была ниспослана именно для того, чтобы превратить мистера О'Брайена в обугленный труп? Вот уж идиотская идейка-то. Кому же это дано стрелять молнией, как из пистолета? Господу? Господь явно не мог сидеть на небе и постреливать в мистера О'Брайена молниями — лишь бы помешать Кэрол и Полу Трейси усыновить ребенка. Тогда — дьявол? Он палил по несчастному мистеру О'Брайену из глубин преисподней? Какое-то сумасшествие. О Господи!

Она не могла с уверенностью сказать, что верит в Бога но уж в дьявола-то она определенно не верила.

Еще одно окно разорвалось, осыпая ее осколками стекла.

Потом молнии прекратились.

Гроза уже не ревела, а рокотала, словно удаляющийся товарный поезд.

Сильно пахло озоном.

Ветер все еще дул в разбитые окна, но с явно меньшей силой, чем за мгновение до этого, потому что взвивавшиеся вихри листьев и бумаг улеглись на пол и, будто выдохшись, лежали там кучами, слегка подрагивая.

«Что-то...»

«Что-то...»

«Что-то пытается помешать нам...»

Кэрол пыталась зажать эту мысль, как артерию, из которой била кровь. Черт возьми, она же, в конце концов, образованная женщина. Она всегда славилась своей рассудительностью и хладнокровием. Она не могла позволить себе поддаваться этим нелепым суеверным страхам.

Мерзкая погода — вот в чем было дело, а не в молнии. Это все ее выходки. О подобном то и дело читаешь в газетах. И снежный покров в Беверли-Хиллз достигал толщины в полдюйма. И день тридцатиградусной жары среди холодной зимы в Миннесоте. И дождь с безоблачно голубого неба. И, хотя подобной силы молнии были явно нечастым явлением, они, вероятно, когда-нибудь и где-нибудь уже наблюдались, и не один раз. Даже наверняка. Не могло быть и сомнений. Стоит только взять одну из книжек, авторы которых собрали всевозможные мировые рекорды, раскрыть ее на главе «Погодные явления», найти раздел «Молнии», и там скорее всего будет напечатан список таких ударов молний, на фоне которых об этом будет просто стыдно рассказывать. Причуды погоды. Вот и все. Вот и все, что это было. Ни больше ни меньше.

На какое-то время Кэрол по крайней мере удалось отбросить от себя всякие мысли о демонах, фантомах, зловещем полтергейсте и прочей подобной чертовщине.

В относительной тишине, наступающей по мере удаления грозы, она чувствовала, как к ней возвращаются силы. Оттолкнувшись от пола, она поднялась на колени. Со звоном, подобным качнувшимся от ветра колокольчикам, с ее серой юбки и зеленой блузки посыпались осколки стекла; на ней не было ни одной раны, ни даже царапины. Однако она еще не успела выйти из своего обалдевшего состояния, и в первые мгновения пол, казалось, продолжал раскачиваться из стороны в сторону, словно все происходило в каюте корабля.

В соседнем офисе какая-то женщина истерически зарыдала. Раздались другие тревожные крики, и кто-то стал звать мистера О'Брайена. Еще никто не успел забежать в офис, чтобы посмотреть, что случилось, и, судя по этому, с момента прекращения грозы прошли считанные секунды, хотя Кэрол они показались часами.

Возле окон кто-то тихо застонал.

— Пол? — позвала она.

Если ответ и последовал, то его заглушил неожиданный порыв ветра, вновь зашелестевшего бумагами и листьями.

Вспомнив, как ветвь хлестнула О'Брайена по голове, она содрогнулась. Но Пол же должен был остаться невредимым. Сук дерева прошел мимо него. Она, кажется, отчетливо это видела?..

— Пол!

Вновь охваченная страхом, Кэрол поднялась на ноги и быстро обошла стол, перешагивая через поломанные кленовые ветви и опрокинутую мусорную корзину.

2

В среду днем, после обеда, состоявшего из овощного супа «Кэмпбеллз» и запеченного сандвича с сыром, Грейс Митовски отправилась в свой кабинет и, свернувшись поуютнее на диване, решила часок-другой вздремнуть. Она никогда не спала днем в спальне, потому что, как ей казалось, это становилось бы одним из пунктов ее распорядка дня. И хотя она уже почти год три-четыре раза в неделю спала днем, она по-прежнему не хотела мириться с мыслью о том, что ей необходим дневной отдых. Она считала что дневной сон нужен детям и немощным, отжившим свое старикам. Ее детство было уже позади — как первое так и второе, благодарствуйте, — и, несмотря на то, что ей было много лет, она явно не чувствовала себя ни немощной, ни дряхлой. От дневного лежания в постели ее одолевала лень, которую она не переносила ни в ком и тем более в себе. Поэтому днем она дремала на диванчике в кабинете, повернувшись спиной к закрытым ставнями окнам, убаюкиваемая монотонным тиканьем каминных часов.

В свои семьдесят лет Грейс по-прежнему отличалась живостью ума и энергией. Она совсем не утратила своей сообразительности, вот только тело предательски подводило ее, являясь причиной ее расстройств. Артрит коснулся рук, а в дни, когда влажность была высока, как, например, сегодня, плечи неумолимо ныли от бурсита. Несмотря на то что она делала все рекомендованные ей врачом упражнения и каждое утро проходила пешком по две мили, ей становилось все труднее поддерживать свой мышечный тонус. Всю жизнь с самого детства она обожала книги и могла читать все утро, весь день и большую часть вечера, не чувствуя никакого утомления для глаз; сейчас, проведя за чтением около двух часов, она, как правило, начинала ощущать в глазах резь и жжение. Она с негодованием относилась к своей очередной «болячке» и отчаянно боролась с ними, хотя прекрасно понимала, что в этой борьбе она в конечном итоге обречена на поражение.

В ту среду днем она решила взять в своем поединке тайм-аут, коротенькую паузу, чтобы отдохнуть и расслабиться, и, растянувшись на диванчике, через две минуты уже уснула.

Сны снились Грейс нечасто, а дурные сны почти совсем не донимали ее. Но, уснув в среду днем в своем уставленном книгами кабинете, она то и дело мучилась кошмарами. Несколько раз она вздрагивала, почти просыпалась, часто дыша от охватившей ее паники. А один раз, стремясь отдалиться от чего-то жутко зловещего, она услышала свой собственный крик ужаса и поняла, что мечется на диване, терзая свои ноющие плечи. Грейс хотела окончательно проснуться, но не могла; сон не отпускал ее — что-то темное и угрожающее протягивало к ней свои холодные, липкие руки и тянуло назад в дремоту, все глубже и глубже, в самую беспросветную бездну, где какое-то безымянное существо что-то невнятно ворчало и бормотало, усмехаясь, отвратительно гнусавым голосом.

Часом позже, когда ей наконец удалось проснуться и стряхнуть с себя этот навязчивый сон, она обнаружила, что стоит посередине своей затененной комнаты в нескольких шагах от дивана, но она совершенно не помнила, как встала. Она была вся в поту и дрожала.

— Нужно сказать Кэрол Трейси.

— Что сказать?

— Предупредить ее.

— О чем предупредить?

— Это вот-вот случится. О Боже...

— Что случится?

— Так же, как во сне.

— А что во сне?

Ее воспоминания о кошмаре уже начали рассеиваться: она помнила только какие-то обрывки, и каждый из этих разрозненных кусочков исчезал, подобно осколкам сухого льда. Ей удалось сохранить в памяти лишь то, что это было как-то связано с Кэрол и что ей грозила большая опасность. И она каким-то образом знала, что это был не просто сон...

По мере отступления кошмара Грейс начала ощущать, насколько мрачно было в кабинете, и от этого ей стало не по себе. Перед сном она выключила весь свет. Ставни были наглухо закрыты, и лишь тонюсенькие полоски света проникали сквозь щели между деревянными реечками. У нее было какое-то противоречащее здравому смыслу, но совершенно очевидное чувство, что сон не совсем отпустил ее: что-то из него осталось с ней, что-то страшное и зловещее, обретшее плоть путем каких-то таинственных метаморфоз, затаившееся где-то здесь, в углу, в ожидании наблюдающее за ней.

— Хватит!

— Но сон был...

— Только сон.

Нити света по кромкам ставен внезапно заблестели, потом потускнели, затем вновь заблестели от очередной вспышки молнии. Тут же последовали сотрясающий крышу грохот и еще одна вспышка молнии, невероятной силы и яркости, один бело-голубой разряд за другим, и щели в ставнях с полминуты были похожи на раскаленные добела, искрящиеся током провода.

Одурманенная сном и несколько ошеломленная, Грейс по-прежнему стояла посередине темной комнаты, раскачиваясь из стороны в сторону, прислушиваясь к шуму грозы и ветра, глядя на вспышки молнии. Страшная сила шторма казалась неправдоподобной, и она решила, что на нее все еще действует сон, мешая трезво оценить реальность. На улице наверняка все выглядит не так ужасно, как кажется изнутри.

— Грейс...

Она словно слышала, как кто-то позвал ее из-за самого высокого стеллажа с книгами, стоявшего прямо позади нее. Судя по тому, как невнятно и неотчетливо прозвучало ее имя, у произносившего его был жутко уродливый рот.

«За мной же никого и ничего нет! Ничего».

И все-таки она не решилась повернуться.

После того как вспышки молнии наконец прекратились и долгий грохот грома поутих, стало еще душнее, чем минуту назад. Она с трудом дышала. В комнате потемнело.

— Грейс...

Она вдруг ощутила клаустрофобию, точно покрывало, опустившееся на нее. Едва различимые стены будто ожили и стали сдвигаться, создавая впечатление, что все помещение может сузиться вокруг нее до размеров и формы гроба.

— Грейс...

Пошатываясь, она направилась к ближайшему окну, ударилась бедром о письменный стол и чуть не упала, зацепившись за шнур лампы. Непослушными одеревеневшими пальцами она стала возиться с ручкой ставен, чтобы открыть их. Наконец реечки раздвинулись, и серый, но долгожданный свет заструился в кабинет, заставляя ее зажмуриться и как-то радуя. Припав к ставням, Грейс посмотрела на затянутое тучами небо, стараясь побороть безумное искушение взглянуть через плечо и проверить, действительно ли там таилось что-то чудовищное с алчной гримасой в виде улыбки. Она сделала несколько жадных судорожных вдохов, словно для поддержания сил ей нужен был не воздух, а дневной свет.

Дом Грейс располагался на небольшом бугорке в конце тихой улочки в окружении нескольких больших сосен и невероятно ветвистой плакучей ивы; из окна кабинета была видна протекавшая в двух милях вздувшаяся от дождя Саскуэханна. По берегам реки, мрачно темнея, тянулся Гаррисберг, столица штата. Нависшие над городом тучи тащили с собой лохмотья тумана, скрывавшие верхние этажи самых высоких зданий.

Когда наконец сон совсем улетучился из ее глаз и нервы несколько успокоились, она повернулась и оглядела комнату. По ней прокатилась волна облегчения.

Она была одна.

В момент затишья грозы она вновь услышала каминные часы. И это был единственный звук.

«Ну, ты убедилась, черт возьми? — с упреком спрашивала она себя. — Или ты ожидала увидеть зеленого трехглазого гоблина с зубастой пастью? Тебе стоит последить за собой, Грейс Луиза Митовски, а то так и в сумасшедший дом недолго угодить, и будешь сидеть там в кресле-качалке, радостно беседуя с призраками, пока сердобольные сиделки будут вытирать тебе слюни с подбородка».

Поскольку на протяжении многих лет ее жизнь была полна активной умственной деятельности, больше всего Грейс боялась старческого маразма. Она сознавала, что на сегодняшний день она совсем не утратила своей сообразительности и реакции. А что будет завтра? А послезавтра? Благодаря медицинскому образованию и неустанному знакомству с профессиональной литературой, даже после окончания своей психиатрической практики, она была в курсе всех последних исследований в этой области и знала, что маразмом страдают лишь пятнадцать процентов всех стариков. Она также знала, что при соответствующем лечении и упражнениях более половины этих случаев считались излечимыми. Грейс была уверена, что у нее не больше одного шанса из восемнадцати впасть в маразм. Она сознавала, что ее обеспокоенность на этот счет была явно чрезмерной, и все же беспокоилась. Поэтому ее, разумеется, взволновало столь необычное ощущение того, что кто-то или что-то было вместе с ней в кабинете всего несколько секунд назад, враждебное и... сверхъестественное. Будучи неисправимым скептиком, она едва ли доверяла разным астрологам и психотерапевтам и даже на минуту не могла поверить в какую-то суеверную чушь; она всегда считала подобные вещи, по меньшей мере, глупостью.

Но, Боже милостивый, какой же это был кошмар!

Никогда прежде во сне она не испытывала и десятой доли подобного. И хотя мрачные подробности полностью стерлись из памяти, она по-прежнему ясно помнила общее ощущение — страх, невероятный ужас, исходивший из каждого зловещего видения, каждого звука.

Она почувствовала дрожь.

Пот, выжатый из нее этим кошмаром, становился похожим на тонкую ледяную корку на ее коже.

Единственное, что еще ей запомнилось из этого кошмара, — Кэрол. Она кричала, звала на помощь.

До сего момента Кэрол никогда не фигурировала в редких снах Грейс, и в связи с этим ее появление в кошмаре казалось каким-то дурным предзнаменованием, предвестником опасности. С другой стороны, не было ничего удивительного в том, что Кэрол все-таки появилась в одном из снов, так как во сне очень часто что-то происходит с близкими и любимыми. Это мог бы подтвердить любой психолог, а Грейс и была психологом, и весьма неплохим правда, уже два с лишним года как на пенсии. Она с большой нежностью относилась к Кэрол. Если бы у нее были свои дети, она вряд ли могла любить их сильнее.

Она познакомилась с этой девушкой шестнадцать лет назад, когда Кэрол еще была вредной, упрямой и хулиганистой пятнадцатилетней девчонкой, которой чуть было не стоило жизни родить ребенка и которую после этой душевной травмы арестовали за хранение марихуаны и множество других правонарушений. В то время, помимо своей частной психиатрической практики, Грейс по восемь часов в неделю безвозмездно работала в исправительной школе, где содержалась Кэрол. Готовая съездить по физиономии любому, посмевшему над ней посмеяться, Кэрол была просто неуправляема. Но, если приглядеться, в ней даже тогда за внешней грубоватостью угадывались ум и природная доброта. Грейс приглядывалась как следует и была весьма сильно удивлена, если не поражена. Нарочито скабрезный язык, злость и показная развязность служили для девочки не чем иным, как защитным механизмом, панцирем, ограждавшим ее от физических и психологических нападок ее родителей.

По мере того как Грейс постепенно узнавала жуткие подробности жизни Кэрол дома, она все больше убеждалась, что исправительная школа была неподходящим местом для этой девочки. Воспользовавшись своим влиянием в суде, она постаралась навсегда оградить Кэрол от опеки ее родителей и позже сама официально стала ее приемной матерью. Она наблюдала, как девочка тянулась к любви и заботе, смотрела, как из замкнутого, эгоистичного и жестокого подростка она превращалась в нежную, уверенную в себе, восхитительную женщину, полную надежд и мечтаний, чуткую и с характером. Пожалуй, сыгранная Грейс в этом чудесном превращении роль была самым замечательным событием в ее жизни.

Единственным моментом, омрачавшим их отношения с Кэрол, явилось определение ее ребенка в приют. Однако тому не было никакой разумной альтернативы. Кэрол еще не могла заботиться о ребенке ни морально, ни физически, ни материально. Если бы на нее свалилась такая ответственность, подобным переменам никогда не суждено было бы произойти. Она бы на всю жизнь осталась несчастной и сделала бы несчастным своего ребенка. Беда заключалась в том, что даже сейчас, шестнадцать лет спустя, Кэрол чувствовала себя виноватой за отказ от ребенка. И каждый год в день его рождения она была снедаема этой виной. В этот роковой день Кэрол одолевала сильная депрессия, и она становилась необычайно замкнутой. Испытываемые ею терзания свидетельствовали о постоянных муках, возможно, не таких резких, как те, что ей приходилось терпеть все остальное время. Грейс укоряла себя в том, что она недооценила возможность подобной реакции и не сделала большего, чтобы хоть как-то смягчить ее.

«Ведь я же психолог, — не унималась она. — Я обязана была все это предвидеть».

Возможно, когда Кэрол с Полом усыновят чьего-нибудь ребенка, Кэрол почувствует, что справедливость в некоторой степени восстановлена. Усыновление со временем могло бы хоть как-то облегчить ее вину.

Грейс искренне надеялась на это. Она любила Кэрол как дочь и желала для нее только самого лучшего. Ей было страшно от мысли, что она может ее потерять. Поэтому появление Кэрол в кошмаре вовсе не было каким-то таинственным. И уж, конечно, не дурным знаком.

Вся липкая от пота, Грейс вновь повернулась к окну в поисках тепла и света, но день был мрачно-серым, холодным и зловещим. Ветер давил на стекло, тихо шуршал наверху под крышей.

В городе, недалеко от реки, навстречу дождю и туману, клубясь, поднимался столб дыма. Минуту назад Грейс почему-то его не заметила, хотя, судя по его обилию, он не мог появиться за несколько секунд. Даже на таком расстоянии ей был виден блеск огня у самого основания темного дымного столба.

Сделала ли это молния свое черное дело? Грейс вспомнила, с какой невероятной силой сверкала и грохотала гроза в те первые секунды ее пробуждения. Тогда, еще одурманенная сном, она решила, что непроснувшиеся чувства подводят ее и ослепительная яркость вспышек молний была лишь кажущейся, а то и воображаемой. Действительно ли таким страшным был блеск этого смертоносного огня?

Она взглянула на свои наручные часы.

Меньше чем через десять минут ее любимая радиостанция будет передавать сводку новостей. Может, они что-нибудь скажут о пожаре, возникшем из-за молнии.

Поправив на диванчике подушки, она вышла из кабинета и увидела возле входной двери, в дальнем конце нижнего холла, Аристофана. Он гордо сидел, обвившись хвостом, высоко подняв голову и словно объявляя: «Сиамский кот — это самое лучшее, что есть на земле, и я являюсь тому наглядным примером, и не смейте об этом забывать».

Шевеля пальцами, Грейс протянула к нему руку.

— Кис-кис-кис.

Аристофан не шевельнулся.

— Кис-кис-кис. Иди сюда, Ари. Иди сюда, малыш.

Поднявшись, Аристофан свернул налево в арку и удалился в темную гостиную.

— Вот упрямый котяра, — с нежным упреком произнесла она.

Пройдя в нижнюю ванную, она умыла лицо и причесалась. Банальная потребность привести себя в порядок отвлекла ее от мыслей о кошмаре. Постепенно напряжение отпускало. Глаза были красными и слезились. Она протерла веки несколькими каплями косметического молочка.

Выйдя из ванной, Грейс увидела, что Аристофан сидит на прежнем месте в холле и наблюдает за ней.

— Кис-кис-кис, — она вновь попыталась подкупить его лаской.

Он не мигая уставился на нее.

— Кис-кис-кис.

Поднявшись, Аристофан насторожился и изучающе оглядел ее своим ясным любопытным взглядом. Стоило ей сделать шаг в его направлении, как он вновь быстро улизнул и, оглянувшись лишь раз, опять исчез в гостиной.

— Ну ладно, — сказала Грейс. — Хорошо же, негодник. Как хочешь. Ты, конечно, можешь меня и презирать. Но не забудь, что сегодня вечером ты можешь остаться и без своего «Мяу-микса».

Войдя в кухню, она сначала включила свет, а затем — радио. Звук был достаточно хороший, хотя из-за грозы и слышался постоянный треск.

Слушая новости об экономических кризисах, захватывающие истории об угонах самолетов и слухи о войне, Грейс вставила в кофеварку новый бумажный фильтр, засыпала молотый колумбийский кофе и добавила полложки цикория. О пожаре рассказали лишь в самом конце выпуска и в общих чертах. Корреспонденту было известно только то, что молния попала в пару зданий в центре города и одно из них — церковь — загорелось. О подробностях он обещал рассказать через полчаса.

Грейс налила себе приготовленный кофе. Она поставила чашечку на маленький столик возле единственного на кухне окна, подвинула стул и села.

Цветущие на заднем дворе мириады роз — красных, розовых, оранжевых, белых, желтых — выглядели неестественно яркими: они словно фосфоресцировали на пепельно-сером фоне дождя.

Утром по почте пришли два журнала по психологии. Грейс раскрыла один из них, предвкушая удовольствие.

Читая о новых исследованиях в криминальной психологии, она допила первую чашечку кофе, по радио в это время наступила пауза между песнями, несколько секунд тишины, и в это короткое затишье она услышала позади себя едва уловимое движение. Повернувшись, она увидела Аристофана.

— Пришел просить прощения? — спросила она.

Потом ей вдруг показалось, что он словно подглядывал за ней и теперь, когда его «застукали», оторопел; все его изящные упругие мышцы были напружинены, и шерсть на выгнутой спине встала дыбом.

— Ари! Что случилось, дурачок?

Стремительно развернувшись, он выскочил из кухни.

3

Кэрол сидела в хромированном кресле с черными блестящими виниловыми подушками и медленно пила виски из бумажного стаканчика.

Пол тяжело опустился в кресло возле нее. Свой стаканчик он осушил одним залпом. Это замечательное виски — «Джек Дэниелз», блэк лейбл — было заботливо предоставлено адвокатом по имени Марвин Квикер, чей офис располагался рядом с офисом Альфреда О'Брайена и который тут же сообразил, что оно необходимо для восстановления сил. «Квикер и ликер»[1], — объявил Марвин, предлагая виски Кэрол. Он, видимо, повторял этот каламбур бесчисленное множество раз, но с неизменным для себя удовольствием. Наливая двойную порцию Полу, он вновь повторил его. Хотя Пол не был большим любителем спиртного, сейчас он выпил все до последней капли. У него до сих пор дрожали руки.

Приемная офиса О'Брайена была небольшой, но все, кто работал на том же этаже, собрались в ней, чтобы обсудить ударившую в дерево молнию, миновавшую опасность пожара, неожиданно быстро восстановленное электричество и, по очереди заглядывая в кабинет О'Брайена, посмотреть на учиненный там разгром. Доносившийся до Пола гул голосов не способствовал успокоению нервов.

С интервалами приблизительно секунд в тридцать какая-то крашеная блондинка визгливо восклицала: «Просто не верится, что никто не погиб! Просто не верится, что никто не погиб!» Этот голос независимо от месторасположения его хозяйки доносился до Пола и заставлял его морщиться. «Просто не верится, что никто не погиб!» В ее тоне проскальзывали нотки разочарования.

Альфред О'Брайен сидел за столом в приемной. Его секретарша, официально-строгого вида женщина с волосами, стянутыми в тугой пучок, пыталась обработать с полдюжины царапин на лице своего босса, однако О'Брайена, похоже, больше волновал его костюм. Он старательно смахивал и стряхивал приставшие к пиджаку грязь, пыль и ошметки коры.

Пол допил виски и взглянул на Кэрол. Она все еще не могла прийти в себя. Ее лицо, обрамленное блестящими темными волосами, казалось очень бледным.

Она, вероятно, заметила беспокойство в его глазах, потому что, взяв его руку, слегка сжала ее и попыталась улыбнуться. Однако улыбка не удалась, так как губы ее дрожали.

Он наклонился, чтобы ей было его слышно на фоне шума возбужденных голосов.

— Ты готова ехать?

Она кивнула.

Возле окна раздался голос, видимо, кого-то из молодых сотрудников:

— Эй! Внимание все! К дому подкатили телевизионщики.

— Если нас застанут журналисты, — заметила Кэрол, — мы проведем здесь еще не меньше часа.

Не попрощавшись с О'Брайеном, они поспешили уйти. В холле, направляясь к боковому выходу, они уже на ходу накинули на себя плащи. Выйдя на улицу, Пол обнял Кэрол за талию и раскрыл зонт. Они торопливо пошли по мокрому асфальту стоянки, старательно огибая большие лужи. Порывистый ветер казался слишком холодным для начала сентября; постоянно меняя направление, он наконец дунул под зонт и вывернул его наизнанку. Ледяной дождь, подхлестываемый ветром, лил с таким ожесточением что его капли словно впивались Полу в лицо. Пока они добежали до машины, их волосы стали настолько мокрыми, что прилипли к голове; вода, попав за воротник плаща, струилась по шее.

Пол бы почти не удивился, если бы видел, что их «Понтиак» пострадал от молнии, но машина оказалась целой и невредимой, и ее мотор послушно завелся.

Выезжая со стоянки, он хотел было свернуть налево, но тут же нажал на педаль тормоза, увидев, что через полквартала улица перекрыта полицией и пожарными. Церковь все еще была объята пламенем, несмотря на проливной дождь и мощные струи воды, направленные на нее пожарниками. Черные клубы дыма поднимались в серое небо, и в окнах с вылетевшими стеклами плясали языки пламени. Было совершенно очевидно, что церковь уже не спасти.

Он повернул направо и поехал домой по затопленным дождем улицам с переполненными водосточными канавами, где впадины в асфальте превратились в коварные озера, которые приходилось преодолевать с крайней осторожностью, чтобы мотор вдруг не захлебнулся и не заглох.

Кэрол сидела, сжавшись и притулившись к дверце машины. Несмотря на включенное отопление, она явно мерзла.

Пол чувствовал, что у него стучат зубы.

Поездка домой заняла десять минут, и за это время никто из них не сказал ни слова. Единственными звуками были шелест шин по мокрому асфальту и глухой, равномерный, как метроном, стук «дворников». В этом молчании не было ни неловкости, ни натянутости, но чувствовалось какое-то странное напряжение, словно воздух наполняла какая-то затаенная энергия. Полу казалось, что, стоит ему заговорить, Кэрол от неожиданности вылетит из машины.

Они жили в старательно отреставрированном по их инициативе доме, построенном в стиле эпохи Тюдоров, и, как всегда, от его вида — выложенной камнем дорожки, массивных дубовых дверей с фонарями по бокам, окон со свинцовыми стеклами, остроконечной крыши, — у Пола стало как-то хорошо и тепло на душе. Дверь гаража автоматически поднялась, и он, вкатив «Понтиак» внутрь, поставил его рядом с красным «Фольксвагеном» Кэрол.

Они все так же молча вошли в дом.

У Пола были мокрые волосы, влажные штанины прилипали к ногам, а рубашка — к спине. Он решил, что если тут же не переоденется во что-нибудь сухое, то неминуемо сляжет от простуды. Кэрол, по-видимому, грозила та же опасность, и они вместе отправились прямо наверх в спальню. Она раскрыла двери шкафа, а он включил стоявшую возле кровати лампу. Дрожа от холода, они стали снимать с себя мокрую одежду.

Раздевшись почти догола, они взглянули друг на друга. Их глаза встретились.

Они по-прежнему не разговаривали. В этом не было необходимости.

Он обнял ее, и они нежно поцеловались. Ее губы, еще сохранявшие аромат виски, были теплыми и мягкими.

Прильнув к Полу, Кэрол прижала его к себе, впиваясь пальцами ему в спину. Она вновь жадно поцеловала мужа, прикусывая его губы зубами, водя по его зубам языком; их поцелуи внезапно стали полны необузданной ярости.

И в нем и в ней словно вдруг что-то оборвалось, и в их желании появилось нечто звериное. Они набросились друг на друга точно безумные, поспешно срывая с себя остатки одежды, ласкаясь, вжимаясь и впиваясь друг в друга. Она покусывала ему плечо. Он, взяв ее за ягодицы, яростно мял их, но она даже не пыталась отпрянуть; напротив, она прижималась к нему все сильнее, терлась об него грудью и бедрами, ее слабые стоны свидетельствовали не о боли; они говорили о безумном желании. В постели он сам был поражен своей силой и выносливостью. Они никак не могли насытиться друг другом. Они извивались и переплетались в абсолютной гармонии, словно они не только соединились, но слились воедино, словно они были единым организмом, попавшим под воздействие одного, а не двух раздражителей. Все признаки цивилизации были на какое-то время утрачены, и в течение этого времени они издавали лишь звериные звуки: сопение, рычание, гортанные стоны удовольствия, возбужденные вскрикивания. Наконец Кэрол произнесла первое слово, тех пор как они покинули офис О'Брайена: «Да». И вновь ее голова металась по подушке, а она, выгибая свое тонкое, изящное тело, повторяла: «Да, да!» Это не являлось невольно вырвавшимся подтверждением очередного оргазма: два предыдущих вызвали у нее лишь порывистое дыхание и легкий стон. Это было «да», сказанное жизни, являющееся подтверждением того, что она жива, а не превратилась в обуглившийся кусок мертвечины, подтверждением того чуда, что им обоим удалось избежать молнии и смертоносных ветвей поверженного ею клена. Их жаркие страстные объятия были пощечиной смерти, неосознанным, но приносящим удовлетворение неприятием веры в существование самого ее мрачного призрака. «Да, да, да!» — словно магическое заклинание повторял Пол; достигнув второго оргазма, он вместе с семенем как бы изгонял из себя страх смерти.

Они в изнеможении лежали на спине друг возле друга на сбитой постели, долгое время слушая, как по крыше стучит дождь и не переставая гремит гром, уже не настолько сильно, чтобы сотрясать окна.

Кэрол лежала с закрытыми глазами и выражением абсолютного умиротворения на лице. Пол изучал ее и уже в который раз за прошедшие четыре года задавал себе один и тот же вопрос: как случилось, что она согласилась выйти за него замуж? Она была красива, а он — нет. Любой составитель словаря мог бы в качестве определения слова «некрасивый» просто поместить его фотографию. Как-то раз он в шутку высказался по этому поводу, и Кэрол разозлилась на него за такое отношение к самому себе. Однако это была правда; только правдой было еще и то, что его не особо волновало, что он — не Берт Рейнолдс; главное, что этого не замечала Кэрол. Не замечала она не только его «некрасоты», она не отдавала себе отчет и в том, что сама была красива, и упорно отрицала это, считая себя «немного симпатичной», и даже не столько симпатичной, сколько просто «так, ничего», и то в несколько забавном плане. Ее темные волосы даже сейчас, будучи спутанными и закудрявившимися от дождя и пота, выглядели замечательными — густыми и блестящими. Ее кожа была атласной, а лицо — настолько прекрасным, что трудно было предположить, что природа могла создать такое своей неуклюжей рукой. Кэрол была из тех женщин, что держал в своих объятиях бронзовый Адонис, вовсе не похожий на Пола Трейси. Но она тем не менее была здесь, и он был благодарен за это судьбе. Он не переставал удивляться, насколько они подходили друг другу во всех отношениях — умственно, эмоционально, физически.

Сейчас, когда дождь с новой силой забарабанил по крыше и окнам, Кэрол почувствовала, что он не отрываясь смотрит на нее, и открыла глаза. Они были настолько карими, что с расстояния нескольких дюймов казались черными. Она улыбнулась.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — ответил он.

— Я боялась, что ты погиб.

— А я нет.

— Потом, после молнии, я звала тебя, но ты долго не отзывался.

— Я был занят — звонил в Чикаго, — улыбаясь, сказал он.

— Нет, серьезно.

— Хорошо, тогда — в Сан-Франциско.

— Я испугалась.

— Я просто был не в состоянии сразу откликнуться, — мягко сказал Пол. — Если помнишь, О'Брайен упал прямо на меня. Чуть не раздавил меня. Он вроде небольшой, но твердый, как скала. Он, видимо, накачал себе мускулы, отряхивая от пылинок свои костюмы и начищая себе ботинки по девять часов в день.

— Ты проявил изрядную смелость.

— Занявшись с тобой любовью? Пустяки, ничего особенного.

Она игриво дала ему пощечину.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Ты спас О'Брайену жизнь.

— Ерунда.

— Не ерунда. Он тоже так считает.

— Перестань, ради Бога. Я не вышел вперед, пытаясь его заслонить своей грудью. Я просто дернул его в сторону. Любой на моем месте сделал бы то же самое.

Она покачала головой.

— Ошибаешься. Не все так быстро соображают, как ты.

— Значит, я сообразительный? Так-так. С этим я, пожалуй, могу и согласиться. Я — сообразительный, но никак не герой. Я не позволю тебе навесить на меня этот ярлык, потому что в дальнейшем ты будешь только и делать, что ждать от меня геройских поступков. Можешь себе представить, во что превратилась бы жизнь Супермена, если бы он вздумал жениться на Лоис Лейн с ее невероятными ожиданиями?

— Как бы там ни было, — продолжала Кэрол, — хочешь ты это признать или нет, О'Брайен считает, что ты спас ему жизнь, а это для нас важно.

— Правда?

— Я была в достаточной степени уверена, что наше заявление об усыновлении ребенка будет одобрено. Теперь же у меня нет ни малейших сомнений на этот счет.

— Всегда остается маленький процент...

— Нет, — прервала она его. — О'Брайен не сможет тебя подвести после того, как ты спас ему жизнь. Ни в коем случае. Он уговорит и обработает всю комиссию.

Поморгав, Пол расплылся в улыбке:

— Черт побери, а я об этом и не подумал.

— Так что, папаша, ты — герой.

— Ну что ж, мамаша... быть может, так оно и есть.

— Мне кажется, я с большим удовольствием буду откликаться на «маму».

— А я — на «папу».

— А если просто «па»?

— Не годится — это скорее напоминает имитацию звука, с которым вылетает пробка из бутылки шампанского.

— Ты предлагаешь отметить? — спросила она.

— Я думаю, нам стоит во что-нибудь облачиться, отправиться на кухню и сочинить ранний ужин. Разумеется, если ты голодна.

— Умираю.

— Ты можешь сделать грибной салат, — сказал Пол. — А я займусь своим знаменитым феттучине Альфредо. У нас есть пара бутылок сухого шампанского, которые мы приберегли для особого случая. Мы их откупорим, навалим себе феттучине Альфредо и грибов, вернемся сюда и поужинаем в постели.

— И посмотрим новости по телевизору.

— А потом весь вечер будем читать детективы с боевиками и потягивать шампанское, пока не закроются глаза.

— Как это заманчиво, чудесно, как порочно праздно! — воскликнула Кэрол.

Подавляющее большинство вечеров он проводил, корректируя и редактируя свой роман. И ей редкий вечер удавалось отдохнуть от бумаг и писанины.

Когда они облачились в домашние халаты и шлепанцы, Пол сказал:

— Нам нужно учиться оставлять вечера свободными. Нам придется уделять много времени ребенку. Это наш долг перед ним.

— Или перед ней.

— Или перед ними, — добавил Пол.

Ее глаза заблестели.

— Ты думаешь, нам разрешат усыновить больше одного?

— Конечно, как только мы докажем, что успешно справляемся с одним. В конце концов, — насмешливо проговорил он, — разве не я спас жизнь старику О'Брайену?

По дороге на кухню, остановившись посередине лестницы, она повернулась и обняла его.

— У нас будет настоящая семья.

— Похоже на то.

— Ах, Пол, я не помню, чтобы я когда-нибудь была так счастлива. Ну скажи, что это чувство останется у меня навсегда.

Он обнял ее в ответ, и ему было приятно держать ее в своих объятиях. В конечном итоге чувство нежной любви было лучше секса; чувствовать себя нужным и любимым лучше, чем заниматься любовью.

— Скажи мне, что все будет хорошо, — попросила Кэрол.

— Все будет хорошо, и это чувство останется у тебя навсегда, и мне очень приятно, что ты так счастлива. Вот. Ты это хотела услышать?

Она поцеловала его в подбородок и в уголки рта, а он чмокнул ее в нос.

— А теперь, — сказал Пол, — позволь мне заняться феттучине, пока я не проглотил свой язык.

— Очень романтично.

— Даже романтикам знакомо чувство голода.

Спустившись вниз по лестнице, они вздрогнули от неожиданно громкого постукивания. Оно было постоянным, но аритмичным: «Тук, тук, тук-тук-тук, тук-тук...»

— Что еще за чертовщина? — спросила Кэрол.

— Это раздается снаружи... где-то над нами.

Они стояли на нижней ступеньке, задрав головы и глядя на второй этаж.

Тук, тук-тук, тук, тук...

— Проклятие, — проворчал Пол, — это наверняка из-за ветра разболталась одна из ставен. — Они еще прислушались, и он со вздохом сказал: — Придется мне выйти и закрепить ее.

— Сейчас? Под дождем?

— Если я ничего не сделаю, ветер может оторвать ее совсем. А еще хуже — она провисит и простучит всю ночь. Сами толком не выспимся и соседям спать не дадим.

Кэрол нахмурилась.

— Но там же молнии, Пол... После всего, что произошло, мне кажется, тебе не стоит рисковать и лезть в самую грозу на лестницу.

Ему тоже не нравилась такая перспектива. Представив себя в грозу под дождем на лестнице, он ощутил на голове легкое неприятное покалывание.

— Я не хочу, чтобы ты сейчас выходил... — начала было она.

Постукивание прекратилось.

Они подождали.

Ветер. Барабанная дробь дождя. Шорох ветвей о стену дома.

— Ну вот, — наконец произнес Пол, — теперь уже поздно. Если это и была ставня, то ее оторвало.

— Но я не слышала, как она упала.

— Если она упала в траву или в кусты, ты и не должна была почти ничего услышать.

— Значит, теперь тебе не надо идти под дождь, — сказала она, направляясь через холл к маленькому коридорчику, ведущему на кухню.

Он последовал за ней.

— Не надо, но теперь мне предстоит более трудоемкий ремонт.

Когда они входили на кухню, по каменному полу гулко раздавался звук их шагов.

— Тебе не стоит беспокоиться об этом до завтра или до послезавтра. Сейчас тебя должен волновать соус для феттучине. Как бы он у тебя не свернулся.

Взяв медную кастрюлю с полки со сверкающей посудой, висевшей в самом центре кухни, он притворился обиженным ее высказыванием.

— Разве у меня когда-нибудь свертывался соус для феттучине?

— По-моему, в последний раз, когда ты его готовил, он...

— Ничего подобного!

— Да-да, — поддразнивая его, отозвалась Кэрол. — В последний раз он определенно был не на уровне. — Она вынула из холодильника пластиковый пакет с грибами. — Хоть мне и больно тебе об этом говорить, но в последний раз, когда ты делал феттучине Альфредо, соус своими комками напоминал матрас в мотеле, где берут десять долларов за ночь.

— Какое незаслуженное оскорбление! Кстати, откуда тебе так хорошо известно, что и как в десятидолларовых мотелях? Может быть, ты втайне от меня с кем-то встречаешься?

Они вместе готовили ужин, болтая о том о сем, подшучивая друг над другом, стараясь друг друга рассмешить.

Когда они были вдвоем, мир для Пола суживался до размеров их теплой уютной кухни.

Благодушное настроение было нарушено вновь сверкнувшей молнией. Она уже не ослепляла своим жутким блеском, как несколько часов назад в кабинете О'Брайена. Однако Пол замолчал на полуслове, его внимание отвлекла вспышка, его взгляд упал на длинное окно со многими стеклами, расположенное над мойкой. Деревья на лугу за окном словно извивались, волновались и дрожали в неровном грозовом свете, и казалось, будто он смотрит не на сами деревья, а на их отражения в озерной глади.

Неожиданно еще какое-то движение привлекло его взгляд, хотя он толком и не мог разобрать, что он видел. День, сам по себе серый и мрачный, начал уступать место сумеркам и медленно опускавшемуся легкому туману. Повсюду появлялись тени. Скудный дневной свет стал тусклым и обманчивым; он скорее искажал, чем освещал то, на что падал. На фоне этого унылого пейзажа что-то неожиданно выскочило из-за толстого ствола дуба, пересекло по траве открытый участок и стремительно исчезло за кустом сирени.

— Пол? Что случилось? — спросила Кэрол.

— Там на лужайке кто-то есть.

— В такой дождь? Кто?

— Не знаю.

Подойдя к окну, она встала возле него.

— Я никого не вижу.

— Кто-то пробежал от дуба к кусту сирени. Он бежал согнувшись и довольно быстро.

— Как он выглядит?

— Не могу сказать. Я даже не уверен, что это был мужчина. Возможно, и женщина.

— Может, просто собака?

— Слишком большой для собаки.

— Это мог быть и Джаспер.

Джаспер был датский дог, хозяева которого — семья Хэнрахан — жили через три дома от них. Эта крупная собака с умными глазами проявляла необычайное терпение по отношению к детям и очень любила печенье «Орео».

— Джаспера бы в такую погоду не выпустили, — заметил Пол. — Они слишком любят своего пса.

Последовала очередная неяркая вспышка молнии, яростный порыв ветра захлестнул деревья, рванул их взад-вперед, дождь ожесточился, и тут что-то метнулось из-за куста сирени.

— Вон! — воскликнул Пол.

Крадущийся за завесой дождя и тумана непрошеный гость казался тенью среди теней. Он был как-то странно на мгновение освещен молнией, и лишь воображение могло помочь представить его внешность. Он прыгнул в сторону кирпичной стены, ограничивающей их территорию, на секунду исчез за густым клочком тумана, вновь появился в виде аморфного черного силуэта, затем, изменив направление, двинулся вдоль стены в сторону калитки в северо-западном углу лужайки. Когда темнеющее небо вновь осветилось молнией, незнакомец, мелькнув в ее синих вспышках, выскочил за открытую калитку на улицу и исчез.

— Это просто собака, — сказала Кэрол.

Пол нахмурился.

— Мне показалось, я видел...

— Что?

— Лицо. Словно женщина обернулась... лишь на мгновение, выходя из калитки.

— Нет, — возразила Кэрол. — Это был Джаспер.

— Ты его видела?

— Да.

— Отчетливо?

— Ну не совсем отчетливо, конечно. Но я могла судить, что это была собака ростом с пони, а Джаспер здесь единственный пес, соответствующий таким размерам.

— Похоже, Джаспер вдруг здорово поумнел.

Кэрол недоумевающе моргнула.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ему же пришлось отпереть калитку, чтобы зайти во двор. Раньше ему это как-то не удавалось.

— Ничего ему не пришлось отпирать. Мы наверняка оставили ее открытой.

Пол покачал головой.

— Я точно помню, что она была закрыта, когда мы подъехали.

— Закрыта — возможно, но не заперта. От ветра она раскрылась, и Джаспер без труда проник во двор.

Пол смотрел на рассекаемый дождем туман, уныло зависший в скудном свете уходящих сумерек.

— Наверное, ты права, — не совсем уверенно согласился он. — Мне бы надо пойти и запереть калитку.

— Нет-нет, — быстро запротестовала Кэрол. — Только когда кончится гроза.

— Послушай меня, радость моя, из-за того, что произошло сегодня, я не собираюсь теперь каждый раз во время грозы прыгать в кровать и натягивать на голову одеяло.

— И не надо, — ответила Кэрол. — Но дай же мне немного прийти в себя после того, что произошло сегодня прежде чем ты начнешь выплясывать под дождем, как Джин Келли. У меня еще слишком свежи воспоминания чтобы спокойно смотреть, как ты во время молнии поскачешь через лужайку.

— Это же займет считанные секунды и...

— Скажи уж, что ты просто пытаешься увильнуть от феттучине, — задиристо сказала она, с подозрением глядя на него.

— Да нет, конечно. Как только я закрою калитку и вернусь, я все приготовлю.

— Знаю, знаю, — продолжала она в том же тоне, — ты надеешься, что удар молнии спасет тебя от позора, потому что тебе ни за что не приготовить соуса без комочков.

— Это чудовищный наговор! — притворно возмутился Пол, подхватывая игру. — В этой части Рима я готовлю самый нежный феттучине Альфредо. Нежнее атласных бедер Софии Лорен.

— Я знаю лишь то, что в последний раз это было похоже на овсяную кашу.

— По-моему, до этого ты сравнивала его с матрасом в десятидолларовом мотеле.

— Ты же знаешь, я не люблю однообразия. — Она гордо вскинула голову.

— Уж это-то я хорошо знаю.

— Так ты собираешься готовить феттучине или ты трусливо убежишь и погибнешь от молнии?

— Ты здорово пожалеешь о своих словах, — сказал он.

— Думаю, это будет легче, чем есть твой комковатый феттучине, — с улыбкой парировала Кэрол.

Он расхохотался.

— Ладно, ладно. Твоя взяла. Закрою калитку утром.

Он вернулся к плите, а она — к разделочной доске, на которой резала петрушку и лук для салата.

Пол понимал, что жена, вероятно, была права насчет пришельца. Скорее всего это именно Джаспер: или гонял кошку, или искал, не угостит ли его кто-нибудь его любимым печеньем «Орео». То, что, как ему показалось, видел он — несколько искаженное бледное лицо женщины с отблеском молнии в глазах и ртом, словно перекошенным от ярости или ненависти, — наверняка было светотеневым обманом зрения. И все-таки ему стало как-то не по себе.

После того как он посмотрел в окно, теплое чувство уюта так и не вернулось к нему.

* * *

Грейс Митовски наполнила желтую пластмассовую миску «Мяу-миксом» и поставила ее в углу возле кухонной двери.

— Кис-кис-кис.

Аристофан не откликался.

Кухня не была его излюбленным местом в доме, потому что только там ему не позволялось лазить туда, куда ему хотелось. Правда, особой страстью лазить он и не отличался. В нем отсутствовала присущая большинству котов жажда приключений, и он, как правило, оставался на полу. И все же, несмотря на то что ему вовсе не горело шастать по кухонным столам и полкам, Аристофану не хотелось слышать, чтобы кто-нибудь запретил ему это делать. Подобно большинству котов, он был противником дисциплины и презирал любые правила. Однако его прохладное отношение к кухне никогда не мешало ему наведываться туда в урочный для еды час. Он даже частенько нетерпеливо ждал возле своей миски, пока Грейс ее наполнит.

— Кис-кис-кис, — громче позвала она.

Но в ответ не последовало никакого «мяу». Аристофан не прибежал, как обычно, задрав хвост, чем обычно выражал свою готовность подкрепиться.

— Ари-Ари-Ари! Суп тебя ждет, глупенький.

Она убрала коробку с кошачьей едой и вымыла руки.

Тук, тук-тук!

Стук — за одним сильным ударом почти без паузы последовали еще два — был настолько громким и неожиданным, что Грейс вздрогнула и чуть не выронила полотенце, которым вытирала руки. Звук доносился от входной двери. Она немного подождала — шум ветра с дождем вот...

Тук, тук!

Грейс повесила полотенце на вешалку и направилась в сторону коридора.

Тук-тук-тук!

Она неуверенно подошла к входной двери и включила свет на крыльце. В двери был «глазок», через который открывался довольно широкий обзор. Она никого не увидела, крыльцо казалось пустым.

Тук!

Удар был нанесен с такой силой, что Грейс почудилось, будто дверь сорвалась с петель. Звук расщепляемого дерева заставил ее отпрыгнуть назад, так как ей показалось, разнесенная в щепки дверь вот-вот влетит в коридор. Однако дверь продолжала надежно оставаться на месте, хотя ее косяк основательно дрожал; железный засов гремел и ходил ходуном.

ТУК! ТУК! ТУК!

— Прекратите! — крикнула она. — Кто это? Кто там?

Стук прекратился, и ей показалось, что она услышала детский смех.

Она уже собралась либо звонить в полицию, либо бежать за пистолетом, который лежал у нее в тумбочке возле кровати, но, услышав этот смех, передумала. Уж с детьми-то она сможет управиться и без посторонней помощи. Она не была такой старой, дряхлой и немощной, чтобы не разобраться с кучкой шалопаев.

Грейс осторожно отодвинула занавеску на длинном узком окне возле двери. Настороженно, готовая тут же отпрянуть от окна в случае какой-либо угрозы, она посмотрела на улицу. На крыльце никого не было.

Она вновь услышала смех. Высокий, звонкий, будто девичий.

Отпустив занавеску, она вернулась к двери, отперла ее и вышла на порог.

Ночной ветер был холодным и сырым. Моросящий дождь стекал по зубчатым украшениям крыльца.

Перед домом было достаточно мест, где могли спрятаться предполагаемые шутники. За перилами крыльца шелестел от ветра кустарник, и желтый свет верхней лампочки, отпугивающий насекомых, едва освещал лишь малую часть крыльца. Вдоль дорожки, начинавшейся у подножия крыльца и ведущей на улицу, тянулась живая изгородь, казавшаяся в темноте иссиня-черной. Среди многочисленных ночных теней никого не было видно.

Грейс подождала, прислушиваясь.

Вдалеке рокотала гроза, но никакого смеха из темноты не доносилось.

— Может, это вовсе и не дети?

— А кто еще?

— По телевизору каждый день только про них и говорят. Кретины с оловянными глазами, которые убивают и душат людей ради своего развлечения. Они сейчас повсюду, эти выродки, психопаты.

— Но смеялся не взрослый человек. Это проделки детей.

— Все же мне лучше зайти в дом и запереть дверь.

— Перестань походить на испуганную старушонку, черт возьми!

Странно, если это кто-то из соседских детей решил так подшутить над ней, потому что она была в прекрасных отношениях с ними со всеми. Это, конечно, могли быть и не соседские дети. Через улицу она уже никого не знала.

Повернувшись, Грейс осмотрела внешнюю сторону входной двери. На ней не было никаких следов от раздававшихся всего несколько минут назад ударов. На дереве не осталось ни вмятин, ни выбоин; не видно было ни малейшей царапины.

Это привело ее в изумление, потому что она не сомневалась в том, что слышала характерные звуки. Чем же это дети колотили так громко, не оставляя никаких следов на двери? Мешками с горохом или еще чем-нибудь в этом роде? Нет. От подобных мешков не было бы такого жуткого грохота; удар мешка об дверь был бы громким, даже очень громким, если он нанесен с достаточной силой, но звук не был бы таким резким и жестким.

Она опять медленно обвела двор глазами. Не было заметно ни малейшего движения, кроме шевелившейся от ветра листвы.

С минуту Грейс всматривалась и прислушивалась. Она прождала бы и больше с целью показать каким-то озорникам, что она не старушонка, которую можно просто так припугнуть, но было сыро и промозгло, и она начала опасаться, как бы не простудиться.

Грейс зашла в дом и закрыла дверь.

Она еще подержала руку на ручке двери, ожидая, что дети могут вскоре вернуться. Стоит им только стукнуть по двери, как она резко распахнет ее и поймает их на месте преступления, прежде чем они успеют шмыгнуть с крыльца и спрятаться.

Прошло две минуты. Три минуты. Пять.

Как ни странно, по двери никто не стучал. Для озорников удовольствие заключалось не в первой вылазке, а во второй, в третьей, четвертой и так далее; цель состояла в том, чтобы досадить и поизводить.

Возможно, ее грозное появление в дверях отбило у них всякую охоту развлекаться таким образом. Не исключено, что они направились к какому-нибудь другому дому в поисках более слабонервной жертвы.

Она задвинула засов.

Какие же родители позволяют своим детям болтаться на улице во время такой страшной грозы?

Качая головой и сокрушаясь беспечности некоторых родителей, Грейс направилась назад в холл, ожидая, что в любой момент стук может повториться. Но этого не случилось.

Она планировала приготовить себе легкий, но питательный ужин из вареных овощей с сыром и парой кусочков домашнего кукурузного хлеба, но была еще не голодна. Она решила посмотреть перед ужином новости Эй-би-си хотя и понимала, что, судя по тому, что творится в мире новости могут вообще отбить у нее желание ужинать.

Не успела Грейс, войдя в кабинет, включить телевизор, чтобы послушать последние страсти, как обнаружила на своем большом кресле некоторый беспорядок. От неожиданности она с секунду лишь стояла и смотрела на этот разбой, не веря своим глазам: сотни перышек, кусочки тряпочек, разноцветные обрывки ниток — все это, бывшее когда-то вышивкой, валялось теперь цветастым комком среди гусиного пуха. Пару лет назад Кэрол Трейси подарила ей комплект из трех очаровательных подушечек с ручной вышивкой. Одна из них и лежала сейчас в кресле изодранная в клочья.

Аристофан.

Став взрослым котом, Ари ни разу ничего не разодрал. Такое варварство было совершенно на него не похоже, однако варваром несомненно был он. Говоря по правде, больше подозревать было просто некого.

— Ари! Где ты прячешься, коварный сиамец?

Она пошла на кухню.

Аристофан стоял возле своей желтой миски и поглощал «Мяу-микс». Когда она вошла, он поднял голову и взглянул на нее.

— Ах ты разбойник, — сказала она. — Что в тебя сегодня вселилось?

Аристофан моргнул, чихнул, потер мордочку лапой и с кошачьей невозмутимостью, надменно, не придавая значения ее полным недоумения эмоциям, продолжал свою трапезу.

* * *

Позже, тем же вечером, Кэрол Трейси лежала в темной спальне и, глядя в потолок со скользившими по нему тенями, слушала тихое равномерное дыхание мужа. Он уснул всего несколько минут назад.

Ночь была тихой. Дождь перестал, и гром больше не сотрясал небо. Время от времени ветер шуршал по кровле и вздыхал возле окон, но яростный запал из него уже вышел.

Кэрол пребывала в блаженно-полусонном состоянии.

Она ощущала некоторую легкость в голове от шампанского которое потягивала весь вечер, и ей казалось, будто ее плавно несет поток теплой воды, нежно лаская своими волнами.

Она мечтательно думала о ребенке, которого они собирались усыновить, и пыталась представить, как все это будет. В ее воображении проплывали нежные детские лица. Если он будет совсем крохотным, а не трех-четырехлетним, они сами назовут его: если мальчик — то Джейсоном, а если девочка — Джулией. Кэрол словно балансировала на ниточке между сном и реальностью, повторяя про себя эти два имени: Джейсон, Джулия, Джейсон, Джулия, Джейсон...

Уже погружаясь в сон, она неожиданно вспомнила об отвратительной мысли, которую весь день старательно отбрасывала от себя: «Что-то пытается помешать нам усыновить ребенка».

Затем она оказалась в каком-то странном месте, довольно скудно освещенном, где что-то незримо зловеще шипело и ворчало, где пурпурно-янтарные тени вдруг становились осязаемыми и угрожающе стягивались к ней. В этом незнакомом месте кошмар разворачивался в безумном нервозном ритме фортепьянной пьесы.

Поначалу она бежала в каком-то совершенном мраке, затем стала бегать из одной комнаты в другую где-то в большом доме, пробираясь через груды мебели, сшибая торшер, ударяясь бедром об острый угол серванта, спотыкаясь о задравшийся угол восточного ковра и чуть не падая. Она бросилась в какой-то проем — в длинный коридор — и, оглянувшись, увидела, что той комнаты, из которой она выскочила, больше нет. Дом был только перед ней, позади же царила абсолютная беспросветная чернота. Чернота... затем что-то мелькнуло. Мерцание. Проблеск. Какое-то серебристое движение. Что-то качнулось из стороны в сторону, исчезая в темноте, через секунду появляясь вновь и опять исчезая — взад-вперед, взад-вперед, — точно маятник, ни разу не задержавшийся в пределах видимости, чтобы его можно было охватить взглядом. Хотя ей не удавалось рассмотреть эту серебристую вещь, она чувствовала, что та приближается к ней, и знала, что если она не скроется, то погибнет. По коридору она добежала до лестницы и быстро забралась на второй этаж. Оглянувшись и посмотрев вниз, она уже не увидела лестницы. Лишь черный провал. Затем — короткий блеск чего-то раскачивающегося в этом провале, взад-вперед... снова и снова... как метроном. Она ринулась в спальню, захлопнула дверь схватила стул, чтобы, вставив его в ручку двери, запереть ее... и вдруг обнаружила, что, пока она отвернулась, дверь исчезла, а с ней и стена, в которой она была. Там, где стояла стена, оказался подземный мрак. И серебристое мерцание. Теперь уже очень близко. Еще ближе. Она пыталась кричать, но крика не получилось, а таинственно поблескивавший предмет изогнулся над ее головой и...

Тук!

«Это не просто сон, — в отчаянии думала Кэрол. — Это нечто большее. Это напоминание, предсказание, предупреждение. Это...»

Тук!

Она уже бежала по другому дому, отличавшемуся от первого. Этот был меньше, мебель — не такая массивная. Она не понимала, где она, но знала, что уже бывала здесь раньше. Дом был ей знаком, как и первое место, в котором она очутилась. Она поспешила на кухню. На кухонном столе лежали две окровавленных отрезанных головы. Одна из них была мужской, другая — женской. Она узнала их, чувствовала, что была с ними знакома, но не могла вспомнить их имен. Четыре невидящих глаза были широко раскрыты; изо ртов с посиневшими губами торчали распухшие языки. Кэрол замерла от этого жуткого зрелища, а мертвые глаза, повернувшись в глазницах, уставились на нее. Холодные губы растянулись в леденящих душу улыбках. Повернувшись, Кэрол хотела убежать, но позади нее оказалась только пустота и слабый блеск твердой поверхности чего-то серебристого, и вот...

Тук!

Она бежала по горному лугу в красноватом предвечернем свете. Трава доходила ей до колен, а впереди маячили высокие деревья. Оглянувшись через плечо, она уже не увидела луга. Как и прежде — лишь чернота. И ритмично раскачивающаяся, поблескивающая, неумолимо приближающаяся... штука, которую она никак не могла назвать. Задыхаясь, выбиваясь из сил, она пыталась бежать быстрее, добралась до деревьев, вновь оглянулась, увидела, что бежала слишком медленно, чтобы убежать, закричала и...

Тук!

Долгое время кошмар перемещался с одного из трех мест действия на другое — из первого дома на луг, во второй дом, на луг, в первый дом — пока наконец Кэрол не проснулась с застывшим в горле и так и не вырвавшимся криком. Вся дрожа, она села в постели. Она была холодная и при этом липкая от пота; она спала лишь в майке и трусиках, и все это неприятно прилипло к телу. Преследовавший ее во сне страшный звук продолжал эхом раздаваться у нее в голове — тук, тук, тук-тук, тук, — и она поняла, что ее подсознание восприняло этот звук из реальности — стук болтавшейся ставни, который до этого встревожил их с Полом. Постепенно этот стук стал исчезать и сливаться со стуком ее сердца.

Откинув простыни, Кэрол свесила голые ноги с кровати. Она села на краешек матраса и сжалась.

Забрезжил рассвет. Через шторы стал просачиваться серый свет; он был слишком тускл, чтобы можно было разглядеть детали обстановки, но достаточно ярок, чтобы сгустить тени и исказить все очертания настолько, что комната казалась какой-то чужой, незнакомой.

Дождь перестал за пару часов до того, как Кэрол легла спать, но гроза возобновилась, когда она уже спала. Дождь стучал по крыше и булькал в канавах и водостоках. Гром рокотал приглушенно, словно далекая канонада.

Пол все еще спал, тихо похрапывая.

Кэрол знала, что ей уже больше не удастся уснуть. Хотела она того или нет, чувствовала себя отдохнувшей или нет, день для нее уже начался.

Не включая света, она отправилась в ванную. В слабых лучах рассвета она стащила с себя влажную майку и трусики. Стоя под душем и намыливаясь, она вспомнила свой ночной кошмар, который в значительной степени превосходил по натуральности все ее прежние сны.

Этот неприятный резкий звук — тук, тук — был самым страшным в ее сне, и воспоминания о нем все еще изводили ее. Он не был похож на обыкновенное постукивание; к нему примешивалось какое-то странное эхо, необъяснимые для нее жесткость и резкость. Она чувствовала, что это был не просто стук болтавшейся ставни, подсознательно унесенный ею в сон. Причина этого жуткого звука была куда более тревожной, чем расшатавшаяся ставня. И Кэрол даже была уверена в том, что именно этот звук она уже где-то слышала. И не в кошмарном сне. В реальной жизни. В каком-то другом месте... давным-давно.

Встав под струю горячей воды, смывающей с нее мыльную пену, она пыталась вспомнить, где и когда она слышала этот изводящий звук, потому что ей вдруг показалось необходимым как-то идентифицировать его. Сама не зная почему, она смутно чувствовала какую-то угрозу исходящую от его неизвестности. Однако воспоминание все время предательски ускользало от нее, подобно названию беспрестанно крутящейся в голове безымянной мелодии.

4

Без четверти девять, позавтракав, Кэрол поехала на работу, а Пол поднялся наверх в заднюю спальню, переоборудованную им в рабочий кабинет. Чтобы ничто не отвлекало его от романа, он создал там себе спартанскую обстановку. Белые стены были абсолютно голыми, не украшенными ни одной картинкой. В комнате были только недорогой письменный стол, стул, электрическая пишущая машинка, стакан с многочисленными ручками и карандашами, глубокий канцелярский поднос, в котором уже лежали около двухсот машинописных страниц начатого им в творческом отпуске романа, телефон, книжный стеллаж из трех полок со справочной литературой, шкафчик с бутылками воды в одном углу и столик со стоящей на нем «ее величеством» кофеваркой.

Этим утром Пол, как обычно, первым делом решил приготовить себе кофе. Как только он нажал на соответствующую кнопку и налил в кофеварку воды, зазвонил телефон. Присев на краешек письменного стола, он взял трубку.

— Алло?

— Пол? Это Грейс Митовски.

— Доброе утро, Грейс. Как дела?

— Мои старые кости не переносят дождя, а так в остальном ничего.

Пол улыбнулся.

— Послушай, по-моему, ты еще запросто можешь дать мне фору.

— Чушь. Ты работяга, страдающий от комплекса своего права на досуг. Даже атомному реактору не занимать у тебя энергии.

Пол рассмеялся.

— Перестань психоанализировать меня, Грейс. С меня хватает жены.

— Кстати, о ней...

— Кстати, она только что ушла. И теперь ты сможешь застать ее в офисе через полчаса.

Грейс замолчала.

Горячий кофе начал капать в кофейник, и комната тут же наполнилась его ароматом.

Чувствуя в молчании Грейс какое-то замешательство, Пол спросил:

— Что случилось?

— Да... — Она как-то нервно откашлялась. — Как она себя чувствует, Пол? Она здорова?

— Кэрол? Да, конечно.

— Ты уверен? Просто... ты же понимаешь, что я люблю ее как родную дочь. И если что-то не так, я хочу знать.

— Да она прекрасно себя чувствует. Правда. Кстати, на прошлой неделе она проходила медицинский осмотр. Это необходимо для процедуры усыновления ребенка. И мы оба с честью выдержали это испытание.

Грейс опять замолчала.

— Что тебя встревожило? — нахмурившись, спросил Пол.

— Э-э... Ты подумаешь, что старушка Грейси теряет рассудок, но мне приснились два дурных сна — один вчера днем, другой — минувшей ночью, и в обоих была Кэрол. Я редко вижу сны, и когда мне вдруг снятся два кошмара, я, просыпаясь, чувствую, что должна предупредить Кэрол...

— О чем предупредить?

— Не знаю. Я помню лишь, что оба сна были связаны с Кэрол. Я просыпалась с мыслями: «Это уже близко. Я должна предупредить Кэрол, что это скоро случится». Я понимаю, что все это выглядит довольно глупо. И пожалуйста, не спрашивай меня, что подразумевается под «этим». Я совершенно не помню. Но я чувствую, что Кэрол в опасности. И Бог его знает, что это; я не верю ни в сны, ни в предсказания. Я считаю, что не верю во все это, и тем не менее звоню тебе по этому поводу.

Кофе был готов. Наклонившись, Пол выключил кофеварку.

— Ко всему этому можно прибавить то, что вчера мы с Кэрол чуть было не пострадали от несчастного случая в кабинете О'Брайена.

Он рассказал ей об ущербе, причиненном офису О'Брайена молнией.

— О Господи! — воскликнула она. — Я видела эту молнию, когда проснулась днем, но я не представляла себе что вы с Кэрол... что эта молния — именно то, что я... что мой кошмар связан с этой молнией. Боже мой! Я боюсь произнести это, чтобы не показаться старой суеверной дурой, но все же: неужели в этом сне было что-то пророческое? Неужели я предвидела эту молнию за "несколько минут до того, как она ударила?

— Это может быть, — неуверенно начал Пол, — просто незаурядным совпадением.

Они некоторое время молчали, переваривая сказанное и услышанное, затем Грейс произнесла:

— Послушай, Пол, я не помню, чтобы мы прежде говорили на эту тему, но ответь мне: ты веришь в сны, предсказания, ясновидение и прочее тому подобное?

— Я не могу однозначно ответить на этот вопрос. Я еще и сам не знаю.

— А я всегда относилась к этому однозначно: всегда считала это ложью, обманом и просто чушью. Но теперь...

— Теперь ты меняешь свое мнение.

— Ну, скажем, в меня закралось крохотное сомнение. И теперь я еще больше беспокоюсь о Кэрол, чем когда я только позвонила тебе.

— Почему? Говорю же тебе, у нее нет и царапины на теле.

— Один раз пронесло, — ответила Грейс, — но я видела два сна, и второй приснился мне через несколько часов после молнии. Не исключено, что «этим» является что-то еще. Раз в первом сне была доля правды, то и второй может оказаться не пустым. О Боже, идиотизм какой-то. Стоит только раз поверить в эту ерунду, как она тут же одолевает тебя. Но я ничего не могу с собой поделать. Я по-прежнему волнуюсь за нее.

— Даже если твой первый сон и оказался пророческим, — заметил Пол, — второй, вероятно, мог быть простым повтором, отголоском первого сна, а не очередным пророчеством.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Раньше с тобой такого не бывало, так почему это должно опять с тобой случиться? Скорее всего это лишь стечение обстоятельств... как и вчерашняя молния.

— Да, возможно, ты и прав, — с некоторым облегчением сказала Грейс. — Возможно, такое однажды случается. Пожалуй, это я могу допустить. Но я не Нострадамус. И гарантирую, что не буду вести еженедельную колонку предсказаний в «Нэшнл инкуайрер».

Пол рассмеялся.

— И все же, — продолжала она, — хотелось бы мне точно вспомнить, что было в этих двух кошмарных снах.

Они еще немного поговорили, и, повесив трубку, Пол, хмурясь, какое-то мгновение смотрел на нее. Несмотря на свою относительную убежденность в том, что сны Грейс были странным совпадением, они произвели на него впечатление, и, как казалось, несколько больше должного.

Это уже близко.

Когда Грейс произнесла эти слова, Полу вдруг стало как-то жутко.

Это скоро случится.

«Совпадение, — сказал он себе. — Обыкновенное совпадение и чепуха. Забудь об этом».

Постепенно до него вновь стал доноситься аромат горячего кофе. Поднявшись с краешка стола, он наполнил чашечку.

С минуту или две Пол стоял позади своего письменного стола возле окна и, потягивая кофе, смотрел на несущиеся по небу грязно-серые тучи и непрекращающийся дождь. Потом, опустив глаза, он взглянул на задний двор, вспоминая про пришельца, увиденного ими накануне во время приготовления ужина: мелькнувшее в блеске молнии бледное искаженное лицо, лицо женщины, сверкающие глаза, искаженный то ли от ярости, то ли от ненависти рот. А может, это все-таки был просто Джаспер, датский дог, в сочетании со светообманом?

ТУК!

Звук был настолько громким и неожиданным, что Пол аж подпрыгнул от испуга. Если бы его чашечка не была наполовину пустой, он расплескал бы кофе по всему ковру.

ТУК! ТУК!

Это уже не могла быть та самая ставня, стук которой они слышали накануне вечером, потому что она бы тогда простучала всю ночь. Вполне возможно, что в ремонте нуждались теперь уже не одна, а две ставни.

«Этого еще не хватало! — подумал он. — Родной дом разваливается на части».

ТУК!

Источник звука находился где-то поблизости; настолько близко, что чуть ли не в пределах комнаты.

Пол прижался лбом к прохладному оконному стеклу и, взглянув налево, а затем направо, попытался определить, на месте ли ставни. Насколько он мог судить, ставни были закреплены должным образом.

Тук, тук-тук, тук, тук...

Став глуше, звук превратился в назойливое аритмичное постукивание, еще более изводящее, чем первые сильные удары. Теперь оно, казалось, доносилось из другого конца дома.

Хотя ему вовсе не хотелось забираться на лестницу и под дождем возиться со ставней, именно этим ему и предстояло заняться, так как иначе под аккомпанемент такого постукивания ему ничего не удастся написать. По крайней мере, не сверкала молния.

Поставив чашку на стол, Пол направился было к двери, но на полпути его остановил зазвонивший телефон.

«Да, тот еще предстоит денек», — устало подумал он.

Потом он вдруг понял, что, как только зазвонил телефон, ставня перестала стучать. Может быть, ветер вовсе сорвал ее, тогда с ремонтом придется подождать до более приемлемой погоды.

Вернувшись к столу, он подошел к телефону. Это звонил Альфред О'Брайен. Поначалу разговор не клеился, и Пол очень смущался. О'Брайен настоятельно выражал свою благодарность: «Вы спасли мне жизнь! Вы по-настоящему спасли меня от смерти!» С не меньшей настойчивостью, хотя в этом не было никакой необходимости, он повторял свои извинения по поводу того, что не позвонил вчера, сразу же после случившегося в офисе: «Я был настолько потрясен и ошеломлен, что плохо соображал и не поблагодарил вас. Это непростительно с моей стороны». Каждый раз, когда Пол пытался возражать против громких слов типа «героический» или «отважный», О'Брайен заливался еще сильнее. Наконец Пол решил сдержать свои протесты и дать человеку выплеснуть все эмоции; О'Брайен был твердо намерен очистить совесть с не меньшей тщательностью, чем та, с которой он смахивал крохотные пылинки со своего пиджака. Наконец он, похоже, почувствовал, что в достаточной мере искупил свою (в большей степени вымышленную) оплошность, и Пол с облегчением перевел разговор в другое русло.

О'Брайен звонил еще и по другому поводу, и теперь, словно тоже вдруг почувствовав смущение, он перешел к этой теме. Он никак не мог (это сопровождалось новой серией извинений) найти заявление, которое супруги Трейси подали ему накануне.

— Разумеется, когда это дерево пробило окно, все бумаги разлетелись по полу. Жуткий беспорядок. Некоторые бумаги были смяты и перепачканы, когда мы их подняли, большинство были мокрыми от дождя. Несмотря на это, Марджи — моей секретарше — удалось кое-как все найти и сложить, но — увы! — кроме вашего заявления. Его нигде нет. Я думаю, его могло унести ветром через одно из разбитых окон. Я не знаю, почему так случилось именно с вашим заявлением, но рекомендательной комиссии мы должны представить его в должном виде. Мне очень неловко доставлять вам такие неудобства, мистер Трейси, я искренне сожалею.

— Это не ваша вина, — ответил Пол. — Я заеду к вам за бланком, и мы с Кэрол заполним и подпишем его сегодня же.

— Вот и хорошо, — сказал О'Брайен. — Потому что оно должно быть у меня завтра рано утром, чтобы успеть к очередному заседанию комиссии. Марджи понадобится три полных рабочих дня, чтобы должным образом оформить и заверить ваше заявление, а именно столько времени и осталось до среды, когда будет комиссия. Если мы пропустим это заседание, следующее состоится только через две недели.

— Я заеду за бланком до полудня, — заверил Пол. — И привезу его вам в пятницу с утра.

Они распрощались, и Пол положил трубку.

ТУК?

Услышав этот звук, он сник.

Все-таки ему придется заняться ставней. А потом ехать в город за бланком заявления. Затем возвращаться домой. Полдня будет потеряно, и он не напишет ни единого слова.

ТУК! ТУК!

— Проклятие! — выругался Пол.

Тук, тук-тук, тук-тук...

Определенно, его ждал тот еще денек.

Он спустился вниз и полез в шкаф, где были его плащ и резиновые сапоги.

* * *

Взад-вперед, туда-сюда — «дворники» мотались по лобовому стеклу, резко поскрипывая, отчего у Кэрол сводило зубы. Подавшись вперед, она напряженно вглядывалась в дождевую завесу.

Улицы блестели; асфальт казался жирным и прилизанным. Мутные потоки воды неслись по сточным канавам, образуя лужи над забитыми решетками водостоков.

Было десять минут десятого; только что закончился утренний час пик. Хотя на улицах было еще оживленно движение казалось вполне равномерным. Для Кэрол все ехали слишком быстро, и она, чувствуя некоторую неуверенность, внимательно смотрела по сторонам.

За два квартала до офиса эта осторожность оправдалась: правда, и ее оказалось недостаточно, чтобы предотвратить несчастье. Не глядя на приближавшийся транспорт, какая-то блондинка, проскочив между двумя фургончиками, выбежала прямо под колеса ее «Фольксвагена».

— Господи! — вырвалось у Кэрол, когда она резко нажала на тормоз с такой силой, что даже приподнялась с сиденья.

Подняв взгляд, блондинка оцепенела с широко раскрытыми глазами.

Хотя «Фольксваген» ехал со скоростью не более двадцати миль в час, мгновенно остановить его было невозможно. Тормоза завизжали. Покрышки заскребли по мостовой, пытаясь вцепиться в мокрый асфальт.

— Боже мой, нет! — вскрикнула Кэрол, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Машина, налетев на блондинку, подцепила ее своим капотом; «Фольксваген» стало заносить влево, и он оказался на пути приближавшегося «Кадиллака». Взвизгнув тормозами, «Кадиллак» резко вильнул, и шофер надавил на сигнал, словно решил, что от громкого звука Кэрол как по волшебству куда-то денется с его пути. В то мгновение она была уверена, что они неизбежно столкнутся, но «Кадиллак», даже не царапнув ее, прошел мимо в паре дюймов — все это произошло в считанные секунды, — и в тот же момент блондинка, скатившись с капота, упала на обочину. «Фольксваген» наконец-то остановился посреди улицы, раскачиваясь на своих рессорах, словно детская лошадь-качалка.

* * *

Все ставни были на месте. Все до единой. Ни одна из них не болталась и не стучала на ветру, как думал Пол.

В сапогах и плаще с капюшоном, он обошел вокруг дома, внимательно осматривая все ставни как на первом, так и на втором этажах, и не заметил никакой пропажи На доме не было видно никаких следов ненастья.

Весьма озадаченный, он вновь обогнул дом, чавкая сапогами по пропитанному дождем лугу, как по мокрой губке. На этот раз он искал какие-нибудь сломанные сучья деревьев, которые при порывах ветра могли биться о стену. Деревья оказались невредимыми.

Поеживаясь от преждевременного осеннего холода, он минуту-другую постоял на лужайке, приглядываясь и прислушиваясь, не раздастся ли стук, тревоживший дом всего несколько минут назад, поворачивая голову то вправо, то влево. Теперь ничего слышно не было: лишь дыхание ветра, шорох деревьев и тихий шелест падающего на траву дождя.

В конце концов, почувствовав, что от холодного дождя с ветром у него застыло лицо, он решил прекратить свои поиски до тех пор, пока вновь не услышит стук и не поймет, откуда он происходит. А пока он съездит в город за бланком заявления. Дотронувшись рукой до лица, он почувствовал жесткую щетину, вспомнил безупречную опрятность Альфреда О'Брайена и подумал, что ему неплохо бы побриться, перед тем как ехать.

Пол вернулся в дом через задний вход, оставив свой мокрый плащ на диване-качалке с виниловым сиденьем и скинув с себя сапоги, прежде чем отправиться на кухню. Закрыв за собой дверь, он с удовольствием почувствовал домашнее тепло.

ТУК! ТУК! ТУК!

Дом вздрогнул, словно от трех очень сильных и частых ударов кулака какого-то великана. В центре кухни, где к потолку была подвешена полка с кухонной утварью, звякнули кастрюли и сковородки.

ТУК!

Если бы настенные часы были не так хорошо прикреплены к стене, они наверняка бы упали.

Пол вышел на середину помещения, пытаясь определить, откуда доносился стук.

ТУК! ТУК!

Раскрылась дверца духовки.

Две дюжины маленьких склянок со специями зазвенели друг о друга.

«Что ж это за чертовщина?» — подумал Пол, чувствуя, как ему стало не по себе.

ТУК!

Он начал медленно поворачиваться, прислушиваясь и присматриваясь.

Вновь брякнули кастрюли и сковородки, а большой половник, сорвавшись со своего крючка, со звоном упал на стоявший под ним разделочный стол.

В поисках источника Пол посмотрел наверх.

ТУК!

Он уже думал, что вот-вот посыплется штукатурка, но этого не произошло. Однако звук определенно доносился откуда-то сверху.

Тук, тук-тук, тук...

Неожиданно стук стал тише, чем был, но совсем не пропал. По крайней мере, дом перестал дрожать и посуда прекратила греметь.

Пол направился к лестнице с твердым намерением установить причину творившегося безобразия.

* * *

Блондинка упала навзничь в водосточную канаву, одна рука ладонью вверх была откинута в сторону, другая безжизненно лежала у нее на животе. Золотистые локоны были в грязи. Ее захлестывал поток трехдюймовой глубины, несущий к ближайшему водостоку листья, песок и обрывки бумажного мусора, и в этой мутной воде беспорядочно метались ее длинные волосы.

Опустившись возле нее на колени, Кэрол поразилась, когда увидела, что жертвой оказалась вовсе не женщина, а девушка лет четырнадцати-пятнадцати. Она была необыкновенно хороша, с тонкими чертами лица, бывшего в тот момент жутко бледным.

Для такой отвратительной погоды она была одета совершенно несоответствующим образом: белые теннисные туфли, джинсы и клетчатая сине-белая блузка. Ни плаща, ни даже зонтика у нее не было.

Дрожащими руками Кэрол взяла ее правую руку и пощупала пульс. Она уловила его сразу же: он был ровным и отчетливым.

— Слава Богу, — произнесла она слабым голосом. — Слава Богу, слава Богу.

Кэрол начала осматривать девушку. У нее не оказалось никаких серьезных травм, только несколько ссадин и царапин. Тем не менее это не исключало внутреннего кровотечения.

Водитель «Кадиллака», высокий мужчина с бородкой клинышком, остановился возле «Фольксвагена» и посмотрел на лежавшую девушку:

— Мертва?

— Нет, — ответила Кэрол. Она осторожно приподняла сначала одно веко девушки, затем другое. — Просто потеряла сознание. Возможно, легкое сотрясение. Кто-нибудь вызывает «Скорую помощь»?

— Не знаю, — сказал он.

— Тогда вызовите вы. Скорее.

Развернувшись, он побежал прямо по луже, не заботясь о том, что ее глубина превышала высоту его ботинок.

Кэрол нажала на подбородок девушки: ее челюсть была расслаблена, и рот легко открылся. В нем не было видно ничего затруднявшего дыхание, крови или чего-то, могущего вызвать удушье; язык находился в безопасном положении.

Откуда-то из-за дождевой завесы появилась седая женщина в прозрачном плаще и с красновато-оранжевым зонтиком.

— Вы не виноваты, — сказала она Кэрол. — Я видела, как это случилось. Все произошло на моих глазах. Девочка выскочила, не глядя, прямо под колеса. Вы абсолютно ничего не могли сделать, чтобы предотвратить несчастный случай.

— Я тоже все видел, — поддержал ее представительный мужчина, несколько не соответствовавший своему черному зонтику. — Я видел, как девочка, словно в трансе, шла по улице. Без плаща или зонта. С будто бы ничего не видящими глазами. Она сошла с тротуара между двумя теми фургончиками и несколько секунд постояла, как бы ожидая очередную машину, чтобы покончить с собой. И, Бог свидетель, так оно и случилось.

— Она жива, — сказала Кэрол, не в состоянии справиться с дрожью в голосе. — На заднем сиденье моей машины есть аптечка. Принесите мне ее, пожалуйста, кто-нибудь.

— Конечно, — отозвался солидный мужчина, направляясь к «Фольксвагену».

Среди всего прочего в аптечке первой помощи были депрессоры для языка, и Кэрол хотела, чтобы они находились у нее под рукой. Хотя у девушки не было признаков приближающихся конвульсий, Кэрол готовилась к худшему.

Начала собираться толпа.

Где-то неподалеку раздалась сирена. Ее вой стал быстро приближаться. Вероятно, это полиция: «скорая помощь» не могла бы приехать так быстро.

— Какая прелестная девочка, — сокрушалась седоволосая женщина, глядя на лежащую без сознания девушку.

Собравшиеся тоже что-то бубнили, соглашаясь с ней.

Поднявшись, Кэрол сняла с себя плащ. Накрывать девушку было бессмысленно, так как она уже успела промокнуть насквозь. Свернув плащ, Кэрол вновь опустилась на колени и осторожно подсунула импровизированную подушку девушке под голову, чтобы приподнять ее из воды.

Девушка не открыла глаз и даже не пошевельнулась. Спутанная прядь золотистых волос упала ей на лицо, и Кэрол аккуратно убрала ее. У девушки, видимо, был жар, потому что, несмотря на холодный проливной дождь, ее кожа казалась горячей на ощупь.

Неожиданно, еще не успев отнять пальцев от щеки девушки, Кэрол почувствовала дурноту и недостаток воздуха. В какое-то мгновение ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание и упадет на девушку. Словно черная волна поднялась у нее где-то за глазами, затем в этой темноте мелькнул серебристый отблеск, отблеск чего-то движущегося, чего-то таинственного из ее кошмарного сна.

Заскрипев зубами, она тряхнула головой, сопротивляясь этой темной волне. Убрав свою руку от щеки девушки, она прикоснулась ею к своему лицу; дурнота прошла так же резко, как и началась. До приезда «скорой помощи» она несла ответственность за пострадавшую девочку и была твердо настроена не подвести.

Немного запыхавшись, вернулся представительный мужчина с аптечкой первой помощи. На всякий случай Кэрол вынула из хрустящей целлофановой обертки один депрессор для языка.

Выехав из-за угла, возле «Фольксвагена» остановилась полицейская машина. Ее вращающиеся сигнальные огни окрасили мокрую дорогу в красный цвет, и дождевые лужи стали похожи на лужи крови.

Не успела затихнуть сирена полиции, как вдалеке прозвучала другая сирена, высокое завывание которой показалось Кэрол самым мелодичным звуком в ее жизни.

«Сейчас придет конец этому ужасу», — подумала она.

Но когда она взглянула на мертвенно-бледное лицо девушки, ее облегчение несколько отяготилось сомнениями. А вдруг ужас вовсе не заканчивается, а только начинается?..

* * *

Наверху Пол медленно ходил из комнаты в комнату, прислушиваясь к постукиванию.

Тук... тук...

Звук по-прежнему исходил откуда-то сверху. С чердака. Или с крыши.

Лестница, ведущая на чердак, находилась за дверью в конце коридора второго этажа. Ступени были узкими, некрашеными, и, когда Пол стал по ним подниматься, они заскрипели.

Хотя пол на чердаке был настлан полностью, помещение еще нельзя было назвать завершенным. Конструкция стен оставалась открытой для обозрения: похожее на сырое мясо розовое стекловолокно, являющееся изолирующим материалом, и равномерно расположенные стойки, напоминающие ребра. Все это освещалось двумя стоваттными лампочками, и повсюду, особенно ближе к свесу крыши, таились тени. Высота чердака позволяла Полу не сгибаясь ходить по всей его длине и по половине ширины.

Стук дождя по крыше раздавался здесь довольно громко. Это был несмолкаемый шелест, мягкий всепоглощающий гул.

Однако тот, другой звук был слышен и на фоне барабанящего дождя: «Тук... тук-тук...»

Пол медленно шел мимо многочисленных картонных коробок и других вещей, которым надлежало здесь храниться: пары больших чемоданов; старой шестирожковой вешалки; потускневшего латунного торшера; двух стульев с прорванными тростниковыми сиденьями, которые он намеревался как-нибудь починить. Все здесь было припорошено тонким слоем светло-серой пыли.

Тук... тук...

Он прошел по всей длине чердака, затем, вновь вернувшись на середину, остановился. Источник стука, казалось, был прямо перед его лицом, на расстоянии всего лишь нескольких дюймов. Но здесь не было ничего, что предположительно могло бы вызывать такой звук; ничто не шелохнулось.

Тук... тук... тук... тук...

Хоть постукивание и несколько поутихло по сравнению с тем, каким оно было несколько минут назад, оно по-прежнему было тяжелым и весомым; оно распространялось по всему каркасу дома. Кроме того, стук приобрел простую монотонность; удар от удара отделяли одинаковые промежутки времени, что отдаленно напоминало биение сердца.

Пол стоял на чердаке, в пыли, вдыхая затхлый запах, присущий всем подобным местам, пытаясь засечь источник звука, стараясь понять, почему он раздается словно ниоткуда, и постепенно его восприятие этого раздражителя изменялось. Поначалу он считал его свидетельством нанесенного дому штормом ущерба, свидетельством того что ему предстоят утомительные и, возможно, дорогостоящие ремонтные работы, что ему придется ломать свое рабочее расписание, и просто неудобством. Но вот он стоял поворачивал голову из стороны в сторону и вглядывался в каждую тень, прислушиваясь к неумолкающему стуку, и вдруг неожиданно почувствовал в этом звуке нечто зловещее.

Тук... тук... тук...

По непонятным причинам этот шум теперь казался ему угрожающим, предвещающим что-то дурное.

Ему вдруг стало холоднее в этом помещении, чем на улице, под ветром и дождем.

* * *

Кэрол хотела поехать на «скорой помощи» в больницу вместе с пострадавшей девушкой, но понимала, что там будет не до нее. Кроме всего прочего, полицейский, первым приехавший к месту происшествия, молодой кудрявый человек по имени Том Уэзерби, должен был взять у нее показания.

Они сели на переднее сиденье патрульной машины, где пахло мятными таблетками, которые сосал Уэзерби. Окна были мутными от струившегося по ним дождя. Полицейская рация фыркала и трещала.

Уэзерби нахмурился.

— Вы промокли до нитки. У меня в багажнике есть одеяло. Я сейчас вам его принесу.

— Нет-нет-нет, — запротестовала она. — Со мной все в порядке.

Ее зеленый вязаный костюм стал насквозь влажным. Намокшие от дождя волосы облепили голову и свисали на плечи. Но в тот момент внешность ее не волновала, и она не обращала внимания на появившиеся на коже мурашки.

— Давайте закончим с этим.

— Ну что ж... если вы настаиваете.

— Да, пожалуйста.

Повернув ручку термостата отопления машины, Уэзерби спросил:

— Вы случайно не знаете эту девочку, что выскочила на дорогу?

— Эту девочку? Нет. Нет, конечно.

— У нее не было с собой никаких документов. Вы не заметили, она не несла какой-нибудь сумочки?

— Затрудняюсь ответить.

— Попытайтесь вспомнить.

— Не думаю, чтобы у нее что-то было.

— Скорее всего, что так, — заметил полицейский. — Раз уж она выскочила в такую погоду без плаща и без зонтика, то откуда у нее сумочка? Тем не менее, мы здесь все осмотрим. Не исключено, что она могла ее где-нибудь выронить.

— Что будет, если вы не сможете выяснить, кто она? Как вы отыщете ее родителей? Она же не могла жить одна.

— Это несложно, — ответил Уэзерби. — Когда она придет в себя, то скажет нам, как ее зовут.

— Если она придет в себя.

— Придет. Обязательно придет. Похоже, она не получила серьезных травм.

Однако Кэрол не могла успокоиться.

В течение следующих десяти минут Уэзерби задавал вопросы, и она на них отвечала. Когда он закончил писать свой отчет о происшествии, она быстро пробежала его глазами и подписала внизу.

— Вы совершенно невиновны, — сказал Уэзерби. — Вы ехали в пределах допустимой скорости, и три свидетеля заявили, что вы не могли видеть девочку, выскочившую на дорогу прямо перед вашей машиной. Так что вашей вины здесь нет.

— Мне бы следовало проявить большую осмотрительность.

— Я не думаю, что в ваших силах было это как-то предотвратить.

— Хоть как-нибудь. Наверняка я могла что-нибудь сделать, — удрученно произнесла Кэрол.

Он покачал головой.

— Нет. Послушайте, доктор Трейси, мне уже доводилось видеть подобные вещи. Несчастный случай, кто-то пострадал, а винить некого, — однако один из участников испытывает повышенное чувство ответственности и настаивает на том, что все произошло по его вине. В данном случае если кто-то и виноват, то это сама девочка, а не вы. По показаниям свидетелей, она вела себя довольно странно в тот момент, когда вы выезжали из-за угла: словно она и намеревалась броситься под колеса.

— Но зачем такому прелестному ребенку бросаться под машину?

Уэзерби пожал плечами.

— Вы сказали мне, что вы — психиатр. Вы специализируетесь по детям и подросткам, верно?

— Да.

— В таком случае вам лучше должны быть известны ответы на все эти вопросы, чем мне. Почему ей вдруг захотелось покончить с собой? По причине какой-нибудь домашней неурядицы: отец — алкоголик, занимающийся рукоприкладством, а мать смотрит на это сквозь пальцы Или девочку бросил соблазнивший ее приятель, и для нее наступил конец света. А может быть, она вдруг обнаружила, что беременна, и не нашла в себе силы рассказать об этом родителям. Причин может быть сотни, и я уверен, вы все это уже неоднократно слышали на работе.

Его слова были чистой правдой, но от этого Кэрол легче не стало.

«Если бы я ехала медленнее... — думала она. — Если бы я быстрее среагировала, бедная девочка не оказалась бы сейчас в больнице».

— Кроме этого, она могла еще находиться в наркотическом опьянении, — добавил Уэзерби. — Слишком много детей увлекается сейчас наркотиками. Большинство из них глотают все подряд, без разбора. Если это нельзя проглотить, они нюхают или вкалывают в вену. Этой вашей девчушке могло быть так хорошо, что она даже и не знала, где она, выскакивая на дорогу. И если окажется, что это так и есть, вы по-прежнему будете настаивать на том, что это ваша вина?

Закрыв глаза, Кэрол откинулась на сиденье и порывисто выдохнула:

— О Боже! Я не знаю, что вам сказать. Я просто чувствую себя как выжатый лимон.

— Еще бы, после такого. А вот чувствовать себя виноватой не стоит. Не надо себя изводить чувством вины. Отбросьте это чувство и наслаждайтесь жизнью.

Она открыла глаза и, посмотрев на него, сказала с улыбкой:

— Знаете, офицер Уэзерби, мне кажется, из вас получился бы отличный психотерапевт.

Он улыбнулся.

— Или превосходный бармен.

Кэрол рассмеялась.

— Вам лучше? — спросил он.

— Немного.

— Обещайте, что вас из-за этого не будет мучить бессонница.

— Постараюсь, чтобы не мучила, — ответила Кэрол. — Но состояние девочки меня все-таки тревожит. Вы не знаете, в какую ее отвезли больницу?

— Я могу узнать.

— Сделайте это, пожалуйста, для меня. Мне бы хотелось поговорить с врачом. Если он скажет, что все будет хорошо, мне будет гораздо проще воспользоваться вашим советом по поводу радостей жизни.

Уэзерби взял рацию и, вызвав диспетчера, попросил его узнать, куда отвезли пострадавшую девушку.

* * *

Телевизионная антенна!

Стоя на чердаке, задрав голову кверху и глядя на крышу, Пол громко рассмеялся, когда понял, что являлось причиной стука. Звук не раздавался в воздухе из ничего, как ему показалось в один жутковатый момент. Он доносился с крыши, где была закреплена телевизионная антенна. Год назад они стали абонентами кабельного телевидения, но так и не демонтировали старую антенну. Она была очень громоздкой и крепилась к мощной скобе; болты скобы, проходя сквозь кровлю, затягивались на брусе крыши. Видимо, ослабла одна из гаек или другой крепеж и от порывов ветра антенна раскачивалась вместе с тяжелой скобой, которая и била по крыше.

Разгадка тайны оказалась до смешного прозаической.

Разгадка ли?

Тук... тук... тук...

Стук стал еще более мягким, чем прежде, он был едва различим в шуме дождя, барабанившего по крыше, и с легкостью верилось в то, что причиной оказалась антенна. Однако по мере того, как Пол обдумывал ответ к этой головоломке, у него возникло сомнение в его правильности. Он вспомнил, каким мощным и громким был стук всего несколько минут назад, когда он находился на кухне: содрогался весь дом, открылась дверца духовки, дрожали склянки со специями. Неужели разболтавшаяся антенна действительно могла производить такой шум и вибрацию?

Тук... тук...

Глядя в потолок, он пытался заставить себя поверить однозначно в теорию антенны. Возможно, разболтавшаяся антенна и могла вызвать стук и бряканье кастрюль со сковородками и создавать впечатление, что потолок вот-вот треснет, если она била по брусу крыши в определенном месте и под определенным углом. Если вызвать соответствующие колебания в одном правильно выбранном месте стального висячего моста, его можно развалить меньше чем за минуту, независимо от того, сколько болтов сварочных швов и тросов его держат. И хотя Пол не верил ни в малейшую возможность такой апокалиптической разрушительной силы антенны, с которой она может воздействовать на дом с деревянным каркасом, он знал, что даже небольшое усилие, примененное с исключительной точностью, способно вызвать эффект, пропорционально намного превосходящий затраченную энергию. Кроме того, именно антенна могла являться причиной всей происходящей фантасмагории, потому что это было единственным остававшимся у него объяснением.

Стук стал еще тише и немного погодя совсем стих. Пол минуту-другую подождал, но единственным звуком был лишь шум барабанящего о кровлю дождя.

Должно быть, ветер изменил направление. Когда он в очередной раз переменится, антенна вновь начнет раскачиваться на своей скобе и стук раздастся вновь.

Как только погода улучшится. Полу придется достать из гаража раздвижную лестницу, подняться на крышу и демонтировать антенну. Ему бы следовало позаботиться об этом сразу же после того, как они стали абонентами кабельного телевидения. А теперь, промешкав, он будет терять драгоценное рабочее время — именно сейчас, когда у него в романе такой трудный и ответственный момент. От этой перспективы у него испортилось настроение.

Пол решил побриться, съездить в город и взять новые бланки заявлений. Возможно, к тому времени дождь поутихнет. Если так, то, вернувшись домой, он в полдвенадцатого уже будет на крыше, снимет антенну, что-нибудь перекусит на обед и, отключившись от всего прочего, остаток дня проведет за работой над книгой. Однако он предвидел, что полностью отключиться не удастся. Пол почти смирился с мыслью, что денек у него ожидается тот еще.

Пол уже уходил с чердака и потушил свет, когда дом вздрогнул от очередного удара.

ТУК!

На сей раз он оказался единственным.

За ним вновь наступила тишина.

Комната для посетителей в больнице напоминала наряд клоуна. Стены были канареечно-желтыми, стулья — ярко-красными, ковер — оранжевым, полки для журналов ц столики — из густо-пурпурного пластика, а две абстрактные картины на стене были выполнены преимущественно в сине-зеленых тонах.

В помещении явно поработал дизайнер, много читавший о воздействии цвета на психическое состояние людей, и комната должна была поднимать у посетителей настроение и отвлекать их от мыслей о больных друзьях и умирающих родственниках. Однако у Кэрол недвусмысленно бодрящие тона интерьера вызвали реакцию прямо противоположную задуманной. На ее взгляд, комната могла довести до исступления; она скребла по нервам, точно терка. Когда же в ней появился врач, его ослепительно белый халат так резко контрастировал с цветастым декором, что этот человек, казалось, светился, как святой.

Кэрол поднялась к нему навстречу, и он, поинтересовавшись, не она ли миссис Трейси, представился Сэмом Хэннапортом. Он был высокого роста, весьма крепкого телосложения, с мужественным лицом, лет около пятидесяти. На первый взгляд казалось, что он был несколько грубоват и даже вульгарен, но на самом деле он говорил тихим, мягким голосом и искренне беспокоился о том, как подействовал на Кэрол этот несчастный случай — морально и физически. В течение нескольких минут она уверяла его, что с ней все в порядке в обоих отношениях, а затем они сели на красные стулья друг напротив друга.

Подняв свои густые брови, Хэннапорт проговорил:

— Судя по вашему виду, вам бы сейчас не помешали горячая ванна и бокал теплого бренди.

— Я промокла до нитки, — сказала Кэрол. — Но сейчас я почти высохла. Как девочка?

— Порезы, ушибы, царапины.

— А внутреннего кровотечения нет?

— Осмотр ничего не показал.

— Переломы?

— Ни одной трещины. Она удивительно хорошо отделалась. Вы, видимо, ехали очень медленно, когда сшибли ее.

— Медленно. Но, глядя на то, как она упала на капот, а затем скатилась в канаву, я думала, что...

Кэрол вздрогнула, не желая высказать свои мысли до конца.

— С девочкой сейчас все хорошо. В машине «Скорой помощи» она пришла в себя, и, когда я увидел ее, она уже ясно мыслила.

— Слава Богу.

— У нее нет ни малейших признаков сотрясения мозга. И я не жду каких-либо продолжительных последствий случившегося.

Несколько успокоенная, Кэрол откинулась на спинку красного стула.

— Я бы хотела повидать ее, поговорить с ней.

— Она сейчас отдыхает, — сказал доктор Хэннапорт. — Не стоит ее беспокоить. Но, если хотите, можете прийти сегодня вечером, в специально отведенное для посещений время.

— Да-да, конечно. — Поморгав глазами, она как бы спохватилась: — Боже мой, ведь я даже не спросила, как ее зовут.

Он вновь поднял свои мохнатые брови.

— А вот тут у нас есть небольшая загвоздка.

— Загвоздка? — Кэрол вновь напряглась. — Что вы имеете в виду? Она не может вспомнить, как ее зовут?

— Пока еще не вспомнила, однако...

— О Господи!

— ...она, конечно, вспомнит.

— Вы же говорили, что обошлось без сотрясений...

— Могу поклясться, что это не связано ни с чем серьезным, — заверил Хэннапорт. Он взял ее левую руку в свои большие крепкие ладони и держал ее так, будто она в любой момент могла треснуть и рассыпаться. — Пожалуйста, не мучьте себя лишними волнениями. С девочкой все будет хорошо. То, что она не может сейчас вспомнить своего имени, вовсе не говорит о сильном сотрясении или о какой-либо серьезной травме головы. Это не тот случай. Она ясно мыслит и не потеряла ощущения реальности. У нее прекрасная реакция и нормальное восприятие всего окружающего. Мы проверяли ее при помощи математических задач — на сложение, вычитание, умножение, — и она давала абсолютно правильные решения. Мы проверяли, как она пишет, и все продиктованные слова она написала без единой ошибки. У нее нет серьезного сотрясения. У нее лишь легкая амнезия. Частичная потеря памяти, а не утрата навыков или целых систем каких-либо понятий. Она, слава Богу, не разучилась писать и читать; она забыла лишь, кто она, откуда и как она сюда попала. Это воспринимается гораздо серьезнее, чем есть на самом деле. Разумеется, она еще встревожена и находится в некотором замешательстве. Но частичная потеря памяти восстанавливается быстрее всего.

— Я знаю, — кивнула Кэрол. — Но из-за этого мне как-то очень не по себе.

Хэннапорт крепко и бережно сжал ее руку.

— Амнезия такого рода очень и очень редко бывает продолжительной и тем более постоянной. Скорее всего бедняжка вспомнит, кто она, уже к ужину.

— А если нет?

— Тогда полиция узнает, как ее зовут и откуда она, и, как только девочка услышит собственное имя, туман рассеется.

— У нее не было с собой никаких документов.

— Знаю, — сказал он. — Я разговаривал с полицией.

— Так что же будет, если им не удастся узнать, кто она?

— Они все выяснят. — Хэннапорт слегка похлопал Кэрол по руке.

— Не понимаю, откуда у вас такая уверенность.

— Родители заявят об ее исчезновении. Они принесут в полицию ее фотографию, и все выяснится. Ничего сложного.

Она нахмурилась.

— А если родители не заявят об ее исчезновении?

— Почему?

— А вдруг она не из этого штата? Даже если ее родители и заявят об исчезновении дочери у себя в городе, вовсе не обязательно, что об этом станет известно и здешней полиции.

— Насколько мне известно из прежнего опыта, подростки-беглецы предпочитали Нью-Йорк, Калифорнию, Флориду — любое место, кроме Гаррисберга в Пенсильвании.

— Всегда есть какие-то исключения.

Рассмеявшись, Хэннапорт покачал головой.

— Если бы проводились соревнования по пессимизму, вы были бы многократной чемпионкой.

Удивленно моргнув, она улыбнулась.

— Простите. Наверное, я слишком сгущаю краски.

Взглянув на часы, он поднялся со стула.

— Да, пожалуй. Особенно учитывая то, что девочка так удачно отделалась. Все могло быть гораздо хуже.

Кэрол тоже встала. Несколько сбивчивой скороговоркой она произнесла:

— Может быть, причина такого моего беспокойства связана с тем, что мне изо дня в день приходится иметь дело с психическими расстройствами у детей, и я должна им как-то помогать, именно этим я стремилась заниматься, окончив университет, — работать с больными детьми лечить их, а сейчас я оказалась в ответе за страдания этой бедной девочки.

— Вам не следует казнить себя. Вы сделали это непреднамеренно.

Кэрол кивнула.

— Я понимаю, что, видимо, с моей стороны несколько глупо вести себя подобным образом, но я ничего не могу с собой поделать.

— Мне необходимо поговорить еще с некоторыми родителями, — сказал Хэннапорт, вновь взглянув на часы. — Но мне все же хотелось бы оставить вас с мыслью, которая помогла бы справиться вам со своим состоянием.

— Интересно.

— Физически девочка пострадала минимально. Я не хочу сказать, что у нее совсем ничтожные травмы, но что-то близкое к этому. Поэтому вам на сей счет нечего мучиться. Что же до ее амнезии... не исключено, что она не имеет никакого отношения к несчастному случаю.

— Никакого отношения? Но, как мне показалось, она ударилась головой об асфальт и...

— Уверен, вам известно, что удар головой не единственная потенциальная причина амнезии, — сказал Хэннапорт. — Это даже не самая частая причина. Стресс, эмоциональный шок — вот что вызывает потерю памяти. Откровенно говоря, мы еще слишком плохо знаем человеческий мозг, чтобы с уверенностью говорить о причинах, вызывающих амнезию. Что же до этой девочки, то все говорит о том, что она уже пребывала в данном состоянии еще до того, как выскочила на дорогу. — Для пущей убедительности, называя очередной аргумент, подтверждающий правоту его теории, он разгибал пальцы правой руки. — Во-первых, у нее не было никаких документов. Во-вторых, она разгуливала под проливным дождем без плаща и зонтика, как в забытьи. В-третьих, насколько я могу судить по показаниям свидетелей, она вела себя довольно странно еще до вашего появления на той улице. — Он потряс тремя разогнутыми пальцами. — Три убедительные причины, по которым вам вовсе не стоит так отчаянно винить себя в случившемся с этой девочкой.

— Возможно, вы и правы, но я все-таки...

— Я абсолютно прав, — отрезал он. — Без всяких «возможно». И перестаньте терзать себя, доктор Трейси.

Резкий и гнусавый женский голос, раздавшийся по селектору, вызывал доктора Хэннапорта.

— Благодарю вас за уделенное мне время, — сказала Кэрол. — Вы очень любезны.

— Приходите вечером и поговорите с девочкой. Уверен, вы поймете, что она вас ни в чем нисколько не винит.

Повернувшись, он торопливо пошел по пестрому вестибюлю на вызов селектора; полы его белого халата развевались у него за спиной.

Кэрол подошла к телефонам-автоматам и позвонила к себе в офис. Объяснив ситуацию своей секретарше Тельме, она попросила ее изменить расписание приема пациентов, которых намеревалась принять сегодня. Потом она набрала свой домашний номер, и после третьего гудка подошел Пол.

— Я был уже в дверях, — сказал он. — Мне нужно съездить в офис к О'Брайену и взять новые бланки заявлений. Наши куда-то подевались во вчерашней кутерьме. А пока у меня денек складывается так, что лучше было бы спать и не просыпаться.

— Здесь я с тобой согласна, — ответила она.

— У тебя что-то случилось?

Она рассказала ему о несчастном случае и коротко пересказала свой разговор с доктором Хэннапортом.

— Могло быть и хуже, — заметил Пол. — Надо сказать спасибо, что никто не погиб и не покалечился.

— Все мне это и говорят: «Могло быть и хуже». Но мне и так уже плохо.

— Ты в порядке?

— Да. Я же говорю: ни малейшей царапины.

— Я имею в виду не физически, а эмоционально. У тебя что-то голос дрожит.

— Да, есть немного.

— Я приеду в больницу, — предложил он.

— Нет-нет. В этом нет необходимости.

— Ты уверена, что сможешь вести машину?

— Я же нормально добралась сюда после происшествия, а сейчас мне уже лучше. Со мной все в порядке. Я, пожалуй, съезжу к Грейс. Она живет всего лишь в миле отсюда; это будет проще, чем возвращаться домой. Мне надо выжать одежду, высушить и погладить ее. И душ неплохо бы принять. Я, наверное, поужинаю с Грейс, если она не против раннего ужина, и вернусь в больницу.

— Когда будешь дома?

— Думаю, не раньше восьми — восьми тридцати.

— Буду тебя ждать.

— Я постараюсь побыстрее.

— Передавай привет Грейс. Скажи, что ей суждено стать очередным Нострадамусом.

— Что сие означает?

— Грейс звонила некоторое время назад. Сказала, что ей приснились два кошмара и ты фигурировала в обоих. Она опасалась, что с тобой может что-то случиться.

— Ты серьезно?

— Да. Она стеснялась об этом рассказывать. Боялась, что я подумаю, будто у нее начинается старческий маразм.

— Ты рассказывал ей про вчерашнюю молнию?

— Да. Но ей казалось, произойдет что-то еще, что-то нехорошее.

— Так оно и вышло.

— Мрачновато, да?

— Да уж, — ответила Кэрол. Она вспомнила свой собственный кошмарный сон: черная бездна, отблеск, что-то серебристое все ближе и ближе.

— Грейс наверняка все тебе расскажет, — сказал Пол. — Увидимся вечером.

— Целую, — попрощалась Кэрол.

— И я тебя.

Она повесила трубку и вышла на автостоянку.

По небу катились темно-серые грозовые тучи, но дождь шел мелкий. Ветер по-прежнему был резким и холодным; он, словно осиный рой, гудел над головой электрическими проводами.

* * *

В комнате стояли две кровати, но вторая сейчас была свободной. Не было в комнате и медсестры. Девушка лежала одна.

Укрытая белоснежной простыней и кремовым одеялом, она лежала и смотрела в потолок, облицованный звукопоглощающей плиткой. У нее болела голова, и она ощущала все дергающие и жгущие царапины и ссадины на своем несчастном теле, уже зная, что серьезных травм у нее нет.

Ее злейшим врагом был страх, а не боль. Ее пугало то, что она не могла вспомнить, кто она. С другой стороны, ее донимало какое-то необъяснимое чувство, что вспоминать свое прошлое для нее глупо и опасно. Непонятно почему, ей казалось, что воспоминания грозят ей смертью, — это странное ощущение пугало ее больше всего.

Девушка знала, что причиной амнезии был не несчастный случай. Она смутно помнила, как шла по улице за минуту-две до того, как оказалась перед «Фольксвагеном». Уже тогда она испытывала страх и замешательство, уже тогда она не помнила своего имени и как оказалась в этом совершенно незнакомом ей городе. Ниточка воспоминаний начала раскручиваться еще до несчастного случая.

У нее было подозрение, что амнезия была для нее своеобразным щитом, который защищал ее от чего-то жуткого в прошлом. Потеря памяти в целях безопасности?

Почему? От чего надо спасаться?

«От чего я должна убегать?» — спрашивала она себя.

Она чувствовала, что в силах вспомнить, кто она есть. Ей казалось, что ее память еще подчиняется ей. Ей казалось, что прошлое лежит на дне какого-то темного пространства, но не так глубоко, чтобы не достать; надо лишь собраться с духом, сунуть руку в это черное отверстие и поискать правду, не боясь, что кто-то может ее там укусить.

Однако, когда она напряглась, чтобы вспомнить, когда она попыталась ощупать эту «дыру», ее страх, усугубляясь, перестал быть обыкновенным испугом, превратившись в безудержный ужас. Ей словно скрутило живот, сдавило горло, и, покрывшись липким потом, она почувствовала такую дурноту, что чуть не потеряла сознание.

На краю небытия она увидела и услышала что-то тревожное — то ли кусок сна, то ли какое-то наваждение, — и, даже не понимая, что это, она все равно испугалась. Видение состояло из единственного звука и образа, который, хоть и обладал гипнотическим воздействием, был простым: мелькнувший свет, серебристый отблеск какого-то едва видимого предмета, качавшегося среди густых теней взад-вперед, — возможно, блестящего маятника. Звук казался зловещим, резко отрывистым, но неопределенным, громким постукиванием, словно таящим что-то еще.

Тук! Тук! Тук!

Она вздрогнула, словно ее чем-то ударили.

Тук!

Она хотела было закричать, но не смогла.

Она вдруг почувствовала, что ее руки сжались в кулаки вместе со сбитыми и мокрыми от пота простынями.

Тук!

Она прекратила вспоминать, кто она.

«Может быть, мне лучше и не знать», — подумала она.

Ее сердцебиение постепенно пришло в норму, и ей на конец удалось глубоко вдохнуть. Живот отпустило.

Стук стих.

Через некоторое время она посмотрела в окно. В беспокойном небе летела стая больших черных птиц.

«Что со мной будет?» — спрашивала она себя.

Несмотря на то, что ее пришла проведать медсестра, а затем к ней присоединился доктор, девочка ощущала крайне тягостное одиночество.

5

На кухне у Грейс стоял аромат кофе и теплого фруктового пирога. Струившийся по окну дождь скрывал вид розового сада, раскинувшегося позади дома.

— Я никогда раньше не верила ни в ясновидение, ни в предчувствия.

— Я тоже, — согласилась Грейс. — А теперь и не знаю, что сказать. Я видела два кошмарных сна, где ты была в опасности, и я тут же узнаю, что ты дважды чудом уцелела, словно у тебя все и шло по этому сценарию.

Они сидели за столиком возле кухонного окна. Одежда Кэрол сушилась, и на ней были один из халатов Грейс и ее домашние шлепанцы.

— Уцелеть мне довелось лишь однажды, — ответила она Грейс. — Я имею в виду молнию. Вот тогда действительно небо с овчинку показалось. Но сегодня утром в опасности оказалась не я — это девочка чуть не погибла.

Грейс покачала головой.

— Нет. Ты тоже едва уцелела. Разве ты не говорила мне, что тебя вынесло на встречную полосу, когда ты затормозила, чтобы не наехать на девочку? По твоим словам, «Кадиллак» прошел чуть ли не в дюйме от тебя. А если бы он врезался? Если бы этот «Кадиллак» наехал на твой крошечный «Фольксваген», то у тебя наверняка была бы не одна царапина.

— Об этом я как-то не подумала, — нахмурившись, пробормотала Кэрол.

— Тебя так взволновало состояние этой девочки, что ты даже забыла про себя.

Откусив кусочек пирога, Кэрол запила его кофе.

— Не тебе одной снятся кошмары. — С этими словами она поведала ей о своем сне: об отрезанных головах, об исчезавших позади нее домах, о мерцавшем свете и серебристых отблесках какого-то предмета.

Взяв свою кофейную чашечку двумя руками и склонившись над столом, Грейс задумалась. В ее голубых глазах была тревога.

— Действительно дурной сон. Ну и что ты о нем думаешь?

— Я не считаю его пророческим.

— Почему же? Мой, похоже, оказался именно таким.

— Да, но не следует же из этого, что мы с тобой обе становимся предсказательницами. Кроме того, в моем сне было слишком много нереального. Слишком уж он какой-то безумный, чтобы воспринимать его всерьез. Эти неожиданно ожившие отрезанные головы — уж такого-то, я думаю, как-нибудь удастся миновать.

— Если он пророческий, то его вовсе не обязательно следует воспринимать буквально. На мой взгляд, в нем может быть какой-то символический смысл, предостережение.

— Какое?

— Я не берусь его толковать. Но серьезно думаю, что тебе некоторое время следует быть крайне осторожной. О Боже, кажется, я становлюсь похожей на полоумную цыганку-гадалку типа Марии Успенской из тех старых фильмов ужасов тридцатых годов, однако я по-прежнему считаю, что тебе не стоит пренебрегать всем тем, что ты увидела в своем сне. Особенно после того, что уже произошло.

* * *

После обеда, брызнув жидкого мыла в раковину с грязной посудой, Грейс спросила:

— А как ваши дела с усыновлением ребенка? Все идет хорошо?

Кэрол замялась. Грейс взглянула на нее.

— Что-нибудь не так?

Снимая с крючка полотенце для посуды и разворачивая его, Кэрол сказала:

— Да нет. В общем-то, нет. О'Брайен говорит, наше заявление будет рассмотрено положительно. По его словам, нет никаких сомнений.

— Но тебя это все-таки беспокоит.

— Немного, — призналась Кэрол.

— Почему?

— Не знаю. Просто... у меня такое чувство...

— Какое чувство?

— Что ничего не получится.

— Но почему?

— Никак не могу отделаться от мысли, что кто-то пытается помешать нам усыновить ребенка.

— Кто?

Кэрол пожала плечами.

— О'Брайен? — спросила Грейс.

— Нет-нет. Он на нашей стороне.

— Кто-то из рекомендательной комиссии?

— Я не знаю. У меня нет никаких конкретных доказательств проявления недоброжелательности по отношению ко мне или к Полу. Я не могу ни на кого показать пальцем.

Вымыв серебряные приборы, Грейс положила их в сушилку и сказала:

— Ты так давно ждала этого момента, что сейчас тебе просто не верится, и тебе уже мерещатся всякие невероятные вещи.

— Возможно.

— А еще ты напугана вчерашней молнией и сегодняшним происшествием.

— Может быть.

— Ничего удивительного. И меня это тоже до смерти напугало. Но с усыновлением все будет в порядке.

— Надеюсь, — ответила Кэрол. Но тут же, вспомнив о потерянных заявлениях, засомневалась.

* * *

Когда Пол вернулся из бюро с новыми бланками заявлений, дождь уже перестал, но по-прежнему дул сырой холодный ветер.

Достав из гаража лестницу, он забрался на самую пологую часть крыши. Мокрые кровельные доски поскрипывали у него под ногами, когда он осторожно подбирался по скату крыши к телевизионной антенне, закрепленной возле кирпичной трубы.

Ноги казались ватными. Он немного страдал акрофобией, но никогда не давал развиться этому страху, заставляя себя, как сейчас, преодолевать его.

Добравшись до трубы, он взялся за нее рукой и посмотрел вокруг на крыши соседних домов. Мрачное сентябрьское небо нависло очень низко, настолько низко, что казалось всего в шести-восьми футах от самых высоких домов. Создавалось впечатление, что, подняв руку, можно было дотянуться до туч и постучать по ним, и тогда раздастся глухой металлический звук.

Развернувшись спиной к трубе, Пол осмотрел антенну. Пластина основания держалась на четырех болтах, уходивших сквозь кровлю к брусу крыши или к обвязке двух брусьев. Все болты были на месте. Ни один из них не развинтился. Пластина жестко крепилась к крыше, и антенна была надежно закреплена. Она никак не могла являться причиной стука, сотрясавшего весь дом.

* * *

Вымыв посуду, Грейс и Кэрол пошли в кабинет. Там стояла вонь кошачьих испражнений. На сиденье большого кресла Аристофан решил устроить себе туалет.

— Я просто не верю своим глазам! — воскликнула ошеломленная Грейс. — Ари всегда ходит в отведенную ему коробку. Такого никогда раньше не было.

— Он всегда отличался некоторой сумасбродностью, разве нет? И привередливостью.

— Да, но ты только посмотри, что он натворил. Теперь на этом кресле придется менять обивку. Кажется, надо найти этого негодника, ткнуть его сюда мордой и задать ему хорошую трепку. Я не хочу, чтобы это вошло у него в привычку. Этого еще не хватало!

Они осмотрели все комнаты, но Аристофана так и не нашли. Видимо, он улизнул из дома через свою крошечную дверку на кухне.

Вернувшись вместе с Грейс в кабинет, Кэрол заметила:

— Ты мне рассказывала, что Ари что-то разодрал.

Грейс поморщилась.

— Да. Не хотела тебе говорить... Он разделался с одной из подаренных тобой замечательных расшитых подушечек. Мне чуть дурно не стало. В них было вложено столько труда, и вдруг этот...

— Успокойся, — ответила Кэрол. — Я сделаю тебе еще парочку таких же. Я обожаю этим заниматься. Вышивание меня успокаивает. Я спросила лишь потому, что, если Ари ведет себя каким-то непонятным образом, с ним, может быть, что-то не так.

Грейс нахмурилась.

— На вид он здоров. Шерсть блестит, и энергии хоть отбавляй, судя по всему.

— Животные во многом похожи на людей. А когда человек неожиданно начинает себя странно вести, это может являться показателем какого-то физического недуга — от опухоли в мозгу до расстройства желудка.

— Думаю, мне следует обратиться к ветеринару.

— Может, нам стоит поискать Ари на улице, пока нет дождя? — предложила Кэрол.

— Бесполезное занятие. Когда кот хочет, чтобы его не нашли, его не найдут. Кроме того, к ужину он вернется. Ночью я его не буду выпускать, а утром отвезу к ветеринару. — С этими словами Грейс взглянула на безобразие на кресле и сокрушенно покачала головой. — Это не похоже на моего Ари, — озабоченно произнесла она. — Совсем не похоже.

* * *

...На открытой двери стоял номер триста шестнадцать.

Кэрол нерешительно переступила порог бело-голубой больничной палаты и остановилась. В помещении стоял легкий запах лизола.

Девочка сидела на ближайшей к окну кровати, отвернувшись от двери, глядя на окутываемую сумерками территорию больницы. Почувствовав, что она уже не одна, она повернулась и взглянула на Кэрол своими серо-голубыми глазами, совершенно не узнавая ее.

— Можно войти? — спросила Кэрол.

— Конечно.

Кэрол подошла к кровати.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Нормально? Со столькими царапинами, ссадинами и синяками?

— Да у меня совсем ничего не болит. Так, немножечко ноет. Ничего смертельного. Все такие ласковые; слишком уж много суеты вокруг меня.

— Как твоя голова?

— Болела, когда я пришла в себя, но давно уже прошла.

— В глазах не двоится?

— Абсолютно, — ответила девочка. Прядь золотистых волос соскользнула из-за уха к ней на щеку; она убрала ее. — Вы — врач?

— Да, — сказала Кэрол. — Меня зовут Кэрол Трейси.

— А вы можете называть меня Джейн. Так записано в карте. Джейн Доу. По-моему, неплохо. Может, даже лучше, чем мое настоящее имя. На самом деле я могу оказаться Зельдой, или Миртл, или еще кем-нибудь. — У нее была очаровательная улыбка. — Что касается докторов, то я уже сбилась со счета. Сколько же их у меня всего?

— Я не считаюсь одним из твоих докторов, — ответила Кэрол. — Я пришла сюда, потому что... это... я была за рулем той машины, под колеса которой ты выскочила.

— Простите меня, пожалуйста. Надеюсь, я не причинила большого ущерба?

Удивленная такой реакцией и искренней тревогой в глазах девушки, Кэрол рассмеялась.

— Ради Бога, не стоит беспокоиться о моей машине, милая. Главное — твое здоровье, а не «Фольксвагена». И извиняться следует мне. Я чувствую себя ужасно нехорошо.

— Пустяки, — сказала девушка. — Зубы у меня целы, кости тоже, и доктор Хэннапорт говорит, что я по-прежнему буду привлекать внимание мальчиков.

Она застенчиво улыбнулась.

— Насчет этого он абсолютно прав, — подтвердила Кэрол. — Ты очень привлекательная девушка.

В улыбке стало еще больше робости, и девочка, потупив взор, зарделась.

— Я надеялась, что встречу здесь твоих родителей, — сказала Кэрол.

Девочка старалась внешне не терять присутствие духа, но, когда она подняла глаза, в них мелькнули страх и неуверенность.

— Я думаю, что они еще не успели заявить о моем исчезновении. Прошло слишком мало времени.

— Ты что-нибудь вспомнила о своем прошлом?

— Пока нет. Но вспомню. — Говоря это, она поправляла воротничок своего больничного халатика и расправляла простыню у себя на коленях. — Доктор Хэннапорт говорит, что я все вспомню, если не буду особо истязать себя воспоминаниями. Он говорит, мне повезло, что у меня не полная амнезия. Это когда разучиваешься и читать и писать. Так что я не так уж плоха! А то вот было бы дело! Пришлось бы учиться читать, писать, складывать, вычитать, умножать, делить — все снова-здорово. Тоска! — Она закончила разглаживать простыню и вновь подняла глаза. — Память скорее всего вернется ко мне через пару дней.

— Конечно, — заверила Кэрол, хотя вовсе не была этом уверена. — Тебе здесь что-нибудь нужно?

— Нет. Тут все есть. Даже крошечные тюбики зубной пасты.

— А как насчет книг, журналов?

Девочка вздохнула.

— Сегодня днем я чуть не померла от тоски. Думаете, здесь у них есть какие-нибудь старые журналы для пациентов?

— Возможно. Что тебе нравится читать?

— Все. Читать я обожаю; уж это-то я помню. Но я не помню ни одного названия книги или журнала. Смешная штука эта амнезия, а?

— Да, весело, — отозвалась Кэрол. — Ладно, погоди. Я сейчас вернусь.

В помещении для обслуживающего персонала она объяснила, что хочет взять напрокат маленький телевизор для Джейн Доу. Дежурная пообещала тут же все устроить.

Дежурившая старшая медсестра — плотная седоволосая женщина с висящими на шее на цепочке очками — сказала:

— Она такая милая девочка. Она просто всех очаровала. Не сказала ни одного слова поперек. На редкость спокойная девочка.

Спустившись на лифте в вестибюль, Кэрол направилась к газетному киоску. Она купила пару шоколадок и шесть журналов, которые, судя по обложкам, могли заинтересовать девушку ее лет. Когда она вернулась в комнату триста шестнадцать, дежурная уже заканчивала настраивать телевизор.

— Вам не стоило беспокоиться обо всем этом, — сказала девушка. — Когда объявятся мои родители, я обязательно скажу им, чтобы они вернули вам деньги.

— Я не возьму ни цента, — заявила Кэрол.

— Но...

— Никаких «но».

— Не надо меня баловать. У меня и так все в порядке. Правда. Если вы...

— Я и не балую тебя, милая. Считай, что телевизор и журналы входят в курс лечения. Не исключено, что именно они-то и являются самым необходимым, чтобы справиться с этой амнезией.

— Что вы имеете в виду?

— Если ты будешь смотреть телевизор, ты можешь увидеть какую-нибудь знакомую тебе передачу. И это может вызвать нечто вроде цепной реакции воспоминаний.

— Вы думаете?

— Уж это лучше, чем просто сидеть, уставившись в стены или в окно. Ничто здесь не способствует возвращению твоей памяти, потому что ничто здесь не связано с твоим прошлым. Однако есть вероятность, что телевизор поможет.

Девочка взяла пульт дистанционного управления и включила телевизор. Шла популярная комедия.

— Узнаешь? — спросила Кэрол.

Девушка покачала головой: нет. В уголках ее глаз заблестели слезы.

— Ну-ну, не расстраиваться, — сказала Кэрол. — Было бы удивительно, если бы ты вспомнила первую попавшуюся вещь. На все нужно время.

Девушка кивнула и закусила губу, сдерживая слезы.

Подвинувшись к ней, Кэрол взяла ее за руку; рука была холодной.

— Вы придете завтра? — робко спросила Джейн.

— Конечно.

— Я хочу сказать... если это не займет у вас много времени.

— Пустяки.

— Иногда...

— Что?

Девушка содрогнулась.

— Иногда мне так страшно.

— Не бойся, милая. Прошу тебя. Все устроится. Вот увидишь. Скоро все станет на свои места.

Говоря это, Кэрол пыталась подобрать нечто более утешительное, чем пустые банальные слова. Но она понимала, что ее неспособность происходила от того, что ее тоже одолевали немалые сомнения.

Девушка вытащила салфетку из специального ящичка, встроенного сбоку прикроватной тумбочки. Высморкавшись, она достала еще одну салфетку и вытерла глаза. Она вновь выпрямилась, подняла голову, расправила свои узкие плечики и поправила простыню. Она уже опять улыбалась, глядя на Кэрол.

— Простите, — сказала она. — Не знаю, что со мной. Слезами горю не поможешь. К тому же вы правы. Мои родители, вероятно, завтра объявятся, и все образуется. Послушайте, доктор Трейси, если вы завтра придете...

— Конечно, приду.

— Если придете, то обещайте не приносить больше ни конфет, ни журналов, ничего. Хорошо? Не стоит вам так тратить деньги. Вы уже слишком много сделали для меня Самое лучшее, что вы можете сделать еще, — это просто прийти. Приятно знать, что кто-то думает о тебе за пределами больницы. Приятно, что меня не бросили и не забыли. Нет, сестры и доктора здесь очень добрые. Они просто прелесть, и я им очень благодарна. Они заботятся обо мне но им вроде бы как положено заботиться. Понимаете? Это немножко разные вещи, ведь правда? — Она нервно рассмеялась. — Я, наверное, несу чушь?

— Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, — сказала Кэрол. Ей было до боли понятно, какое крайнее одиночество испытывала девушка, потому что и ей было страшно и одиноко, когда она была в том же возрасте, пока Грейс Митовски не взяла ее под свою опеку и не окружила ее заботой и любовью. Она пробыла с Джейн до конца разрешенного для посещений времени. Перед уходом она по-матерински поцеловала девочку в лоб, и это вышло как-то само собой. За удивительно короткое время они почувствовали расположение друг к другу.

На больничной автостоянке все машины от света фонарей выглядели желтоватыми.

Ночь была холодной. Дождь не шел ни днем, ни вечером, но воздух был сырым и тяжелым. Где-то вдалеке слышались раскаты грома, словно приближалась новая гроза.

Кэрол немного посидела за рулем «Фольксвагена», глядя на третий этаж, на окно палаты, где лежала девочка.

— Какой прелестный ребенок! — вслух сказала она.

Ей казалось, будто кто-то необыкновенный вдруг появился в ее жизни.

* * *

Около полуночи налетевший холодный западный ветер пустил деревья в пляс. Беззвездная, безлунная и непроглядная ночь, сомкнувшаяся вокруг дома, казалась Грейс живым существом; оно сопело возле дверей и окон.

Начался дождь.

Она легла спать, когда часы в холле били двенадцать. Минут через двадцать Грейс начала проваливаться в сон. Ей снилось, будто она — листок, уносимый каким-то холодным потоком к водопаду. Уже на самом краю, когда под ней оказалась лишь темная пустота, она вдруг услышала в спальне странное движение и тут же проснулась.

Какие-то тихие звуки. Едва слышное царапанье. Легкий шорох.

Грейс села, чувствуя, как учащенно забилось ее сердце, и открыла ящик стоявшей возле кровати тумбочки. Пытаясь одной рукой нащупать там пистолет, другой она судорожно искала выключатель лампы. И то и другое она нашла почти одновременно.

При свете виновник производимого шума сразу оказался на виду. Ари сидел на верху высокого комода и смотрел на нее, словно собирался прыгнуть на кровать.

— Ты что здесь делаешь? Ты что, забыл, что тебе можно и что нельзя?

Он моргнул, но не пошевельнулся. Все его тело было напружинено; шерсть на загривке стояла дыбом.

По гигиеническим соображениям Грейс не позволяла ему лазать ни по кухонным шкафам, ни по ее кровати; чтобы не искушать его, она в основном держала дверь в спальню плотно закрытой. Уборка и так отнимала у нее много лишнего времени, чтобы в доме не чувствовалось кошачьего запаха и чтобы гости, садясь в кресла и на диваны, не обнаруживали потом на себе кошачью шерсть. Она любила Ари и считала его своим замечательным компаньоном и часто разрешала ему бегать по всему дому, несмотря на то что потом уборка обходилась ей в несколько лишних часов. Однако ей вовсе не хотелось натыкаться на кошачью шерсть в еде или в постели.

Встав с кровати, она сунула ноги в шлепанцы.

Ари наблюдал за ней.

— Ну-ка, быстро уходи оттуда, — сказала Грейс, глядя на него как можно строже.

Его светящиеся глаза казались голубыми, как газовое пламя.

Грейс подошла к двери в спальню, открыла ее, отошла в сторону и прикрикнула:

— Брысь!

Напряженные мышцы кота расслабились. Словно меховая шкурка, он повалился на комод, будто кости его растаяли. Зевнув, он стал лизать свою черную лапку.

— Эй! — снова крикнула Грейс.

Лениво подняв голову, Аристофан взглянул на нее.

— Вон! — грозно сказала она. — Сию же минуту!

Он вновь никак не отреагировал. Грейс направилась к комоду, и лишь тогда кот был вынужден подчиниться. Спрыгнув, он так молниеносно проскочил мимо нее, что она даже не успела наподдать ему. Он шмыгнул в холл и она закрыла дверь.

Когда Грейс вновь легла в постель и выключила свет она вспомнила, как он выглядел, сидя на верху комода: он смотрел на нее точно на жертву, втянув опущенную голову в плечи, задние лапы напряжены, шерсть дыбом, пылающий и несколько безумный взгляд. Он готовился прыгнуть на кровать и до смерти испугал бы ее; в этом можно было бы не сомневаться. Но подобные вещи свойственны котятам; для Ари такие игры были не характерны в течение, по крайней мере, трех-четырех последних лет, с тех пор как он праздно дожил до своей зрелости. Какой же бес в него вселился?

«Ну все, решено, — сказала она про себя, — утром первым делом едем к ветеринару. Не хватало мне только кота-шизофреника в доме!»

В поисках покоя Грейс вновь попыталась забыться сном. Шелест ветра, похожий на журчание реки, начал убаюкивать ее. Через несколько минут ее вновь увлекло в водоворот сна. На самом краю она задрожала, ее охватило чувство беспокойства, страх, от которого она чуть было не проснулась, но вот она уже сорвалась в темноту...

Ей снилось, что она проплывала где-то под водой среди ярких кораллов, водорослей и каких-то причудливых качающихся растений. Среди них мелькнул кот, довольно крупный, больше тигра, но окраской похожий на сиамского. Он следил за ней. Она видела в мутной морской воде за раскачивавшимися стеблями морской растительности его круглые глаза. Ей было слышно его низкое урчание. По пути она часто останавливалась, чтобы наполнить многочисленные желтые плошки щедрыми порциями «Мяу-микса», надеясь хоть как-то ублажить кота, но сердцем чувствовала, что зверь не уймется, пока не запустит в нее свои когти. Она продолжала плыть среди нагромождений кораллов, мимо гротов, по подводным долинам с песчаными дюнами, ожидая, что кот вот-вот зарычит и прыгнет на нее, вцепится ей в лицо и выцарапает глаза...

Раз, проснувшись, ей показалось, что Аристофан настойчиво скребется в закрытую дверь спальни. Но, пребывая в полусне, она подумала, что ослышалась: будучи не в состоянии стряхнуть с себя сон, она вновь через несколько секунд погрузилась в него.

В час ночи на третьем этаже больницы было так тихо, что Хэрриет Гилби, старшей сестре ночной смены, казалось, будто она где-то глубоко под землей, на каком-то военном объекте, внутри подножия горы, вдалеке от всего мира и наполнявших его звуков. Здесь же единственными звуками были шелест системы обогрева и тихое поскрипывание резиновых подошв тапочек медсестер по блестящим плиткам пола.

Хэрриет — миниатюрная, симпатичная, темнокожая и аккуратно одетая — сидела у себя в комнате для дежурных за углом от лифтов и вносила сведения о пациентах в их карты, когда тишину на третьем этаже неожиданно нарушил истошный крик. Он доносился из палаты номер триста шестнадцать. Когда Хэрриет, толкнув, открыла дверь, вошла в комнату и включила верхний свет, крик прекратился так же неожиданно, как и начался.

Девушка по имени Джейн Доу лежала в постели на спине; одна рука, согнутая в локте, закрывала лицо, словно она пыталась защититься от удара, другой рукой она вцепилась в поручень кровати. Простыни и одеяло, сбитые в ком, лежали у нее в ногах, больничный халат задрался до бедер. Ее голова металась по подушке из стороны в сторону; задыхаясь, она умоляла своего воображаемого насильника: «Нет... нет... нет... Пожалуйста, не убивайте меня! Нет!»

Ласково, нежным голосом, но настойчиво Хэрриет пыталась успокоить девушку. Поначалу Джейн ничего не воспринимала. Она все еще находилась под действием снотворного и никак не могла проснуться. Однако постепенно ей удалось отделаться от кошмарного сна и успокоиться.

Возле Хэрриет появилась другая сестра, Кей Хэмилтон.

— Что случилось? Она разбудила чуть ли не пол-этажа.

— Просто дурной сон, — ответила Хэрриет.

Сонно моргая, Джейн смотрела на них.

— Она пыталась убить меня.

— Тсс, — сказала Хэрриет. — Это всего лишь сон. Никто здесь не пытается причинить тебе зла.

— Сон? — невнятно переспросила Джейн. — Да. Просто сон. Ну и сон!

Тоненький халатик и сбитые в комок простыни были влажными от пота. Хэрриет вместе с Кей поменяли белье.

Как только постелили постель, Джейн вновь оказалась во власти снотворного. Повернувшись на бок, она что-то пробормотала и даже улыбнулась во сне.

— Похоже, она переключилась на нечто более веселое, — заметила Хэрриет.

— Бедная девочка. После всего, что с ней произошло, ей необходимо хотя бы хорошо поспать.

С минуту посмотрев на нее, они выключили свет вышли из комнаты и закрыли за собой дверь.

* * *

Оставшись одна, в глубоком сне, в который она перенеслась из предыдущего кошмара, Джейн вздыхала, улыбалась и тихо посмеивалась.

— Топор, — шептала она во сне. — Топор. Ах да, да. Топор.

Ее пальцы немного согнулись, словно она держала что-то увесистое, но невидимое.

— Топор, — прошептала она, и будто тихое эхо прозвучало в темноте больничной палаты:

«Топор».

* * *

Тук!

Кэрол пересекла огромную гостиную по персидскому ковру, стукнувшись бедром об угол серванта.

Тук! Тук!

Она метнулась в арку, в длинный коридор, к лестнице, ведущей на второй этаж. Когда она оглянулась, то увидела, что дом позади нее исчез и вместо него образовалась черная пропасть, в которой поблескивало что-то серебристое — взад-вперед, взад-вперед...

Тук!

Вдруг ее осенило точно вспышкой; она поняла, что тускло поблескивало. Топор. Его лезвие. Это оно блестело, раскачиваясь из стороны в сторону.

Тук... тук-тук...

Тихонько поскуливая, она стала забираться на второй этаж.

Тук... тук...

Порой казалось, что топор вгрызается в дерево; судя по звуку, оно было сухим, от него летели щепки. Но иногда звук был совершенно иным, словно тяжелое лезвие неумолимо врезалось во что-то гораздо более податливое, чем дерево, во что-то мокрое и мягкое.

В мясо? В тело?

Тук!

Кэрол стонала и металась во сне, сбрасывая с себя простыни.

Потом она уже бежала по лугу. Впереди — деревья. Позади — пустота. И топор. Топор.

6

В пятницу утром дождь вновь перестал, но день был туманным. Проникавший в больничное окно свет казался по-зимнему бледным, холодным.

У Джейн остались лишь смутные воспоминания о том, как дежурные ночью меняли ей постель и влажный от пота халат. Едва ли помнила она и дурной сон, не говоря уже о том, чтобы воспроизвести хоть какую-нибудь его деталь.

Она по-прежнему не знала своего имени и ничего о себе. Ее воспоминания заканчивались вчерашней утренней аварией или, может, минутой до нее, но далее, где должно было быть ее прошлое, начиналась глухая стена.

За завтраком она прочла статью в одном из журналов, купленных Кэрол Трейси. Хотя по больничному расписанию посетителей до полудня быть не могло, Джейн уже с нетерпением ждала прихода этой женщины. Доктор Хэннапорт и медсестры были очень приветливы с ней, но никто из них не действовал на Джейн так благотворно, как Кэрол Трейси. По непонятным для нее причинам Джейн чувствовала себя в большей безопасности, более непринужденно и менее напуганной амнезией, когда рядом была именно доктор Трейси, а не кто-то другой. Может быть, это и имеется в виду, когда говорят о врачах, которые умеют найти подход к больным.

* * *

В девять с небольшим, когда Пол ехал по шоссе к центру города, направляясь в офис Альфреда О'Брайена с новым заявлением, у «Понтиака» вдруг заглох мотор. Он не чихал и не фыркал; просто заклинило поршни, когда машина неслась со скоростью пятьдесят миль в час. По мере снижения скорости начались трудности с рулевым управлением. Машины проносились по обе стороны от «Понтиака» на скорости шестьдесят — шестьдесят пять миль в час, превышая допустимый предел, что было довольно рискованно для такого тумана. Отчаянно маневрируя, Пол стал съезжать через два ряда к правой обочине шоссе. Он ждал, что вот-вот резко взвизгнут тормоза и он ощутит жуткий удар врезавшегося в него автомобиля но удивительным образом он как-то избежал столкновения. В упорной борьбе с неподдающимся рулем ему все-таки удалось откатить «Понтиак» на обочину.

Откинувшись назад, он сидел с закрытыми глазами, пока к нему не вернулось самообладание. Наконец он, наклонившись, повернул ключ зажигания, однако стартер с аккумулятором на это никак не отреагировали. Он попробовал еще несколько раз, но потом отказался от этой затеи.

Шоссе кончалось недалеко впереди, и там, на расстоянии квартала, находилась станция технического обслуживания. Пол добрался туда пешком всего за десять минут.

На станции было весьма оживленно, и хозяин не мог отпустить своего помощника — здоровенного рыжего парня с открытым лицом по имени Корки — до десяти часов, пока количество клиентов не поубавилось. Потом Пол с Корки отправились на тягаче к злополучному «Понтиаку».

Они попытались завести машину, но аккумулятор явно выдохся. Нужно было оттаскивать «Понтиак» на станцию.

Корки собирался заменить аккумулятор и привести машину в порядок в течение получаса. Однако оказалось, что дело вовсе не в аккумуляторе, и ориентировочное время окончания ремонта все оттягивалось и оттягивалось. В конце концов Корки нашел неисправность в электросистеме и устранил ее.

Пол задержался на три часа, в течение которых он каждые двадцать-тридцать минут ожидал, что вот-вот сможет поехать дальше. Когда он наконец остановил свой «Понтиак» перед офисом О'Брайена, было уже час тридцать.

Альфред О'Брайен вышел в приемную навстречу Полу. Он был в великолепно сидевшем на нем коричневом костюме, безупречно отглаженной кремовой рубашке с изящно торчавшим из нагрудного кармана пиджака бежевым носовым платком и в идеально начищенных коричневых полуботинках. Он принял заявление, но не стал обнадеживать Пола заверениями, что оно наверняка пройдет все необходимые формальности до следующего заседания рекомендательной комиссии, которое должно состояться утром в среду на следующей неделе.

— Мы постараемся сделать все в срочном порядке, — сказал он Полу. — Я перед вами в долгу. Однако эти формальности связаны не только с нами. Нам приходится иметь дело с людьми и вне нашего учреждения, и некоторые из них не любят торопиться. На завершение этой процедуры, как правило, уходит три полных рабочих дня, иногда — четыре-пять, а бывает даже и больше, так что у меня есть серьезные сомнения, что мы успеем к ближайшему заседанию рекомендательной комиссии, хоть мне бы этого очень и хотелось. Вероятно, нам придется представить ваше заявление на второе заседание комиссии, которое состоится в конце сентября. Мне очень неудобно по этому поводу, мистер Трейси. Я просто не могу выразить, как я сожалею. Я искренне говорю вам об этом. Если бы мы не потеряли эти документы во вчерашней сумятице...

— Не стоит так беспокоиться, — сказал Пол. — Молния ударила не по вашей вине, и не по вашей вине у меня сломалась машина. Мы с Кэрол уже давно мечтаем усыновить ребенка. Еще две недели ничего не изменят.

— Как только ваши документы попадут на комиссию, все быстро решится, — сказал О'Брайен. — У меня еще никогда не было такой уверенности в положительном результате. Я нимало не сомневаюсь по поводу вас, и именно так я и скажу на заседании.

— Я вам очень признателен, — проговорил Пол.

— Если мы не успеем к среде — хотя, заверяю вас, мы приложим все усилия со своей стороны, — считайте это лишь короткой временной задержкой. Без всякого повода для беспокойства. Просто маленьким невезением.

* * *

Доктор Брэд Тэмплтон был превосходным ветеринаром. Однако, обслуживая очередную кошку или собаку, он всегда казался Грейс как бы не на месте. Он был могучего вида, и ему больше подходило лечить лошадей или каких-нибудь других животных на ферме, где нашлось бы более достойное применение его широким плечам и мускулистым рукам. Он был шести футов пяти дюймов ростом, весил около двухсот двадцати фунтов и имел несколько грубоватое, но располагающее лицо. Когда он выдернул Аристофана из специальной мягкой корзинки для перевозки животных, кот в его здоровенных ручищах показался игрушечным.

— По-моему, он в добром здравии, — заявил Брэд, опуская Аристофана на стол из нержавеющей стали, стоящий посреди идеально чистого кабинета.

— С тех пор как он вырос, он никогда не драл мебель, — сказала Грейс. — Он никогда не любил лазить по мебели. А сейчас стоит мне отвернуться, как он залезает на самый верх чего-нибудь и следит оттуда за мной.

Брэд осматривал кота, ожидая обнаружить опухшие железы или суставы. Кот совсем не сопротивлялся, даже когда Брэд воспользовался ректальным термометром.

— Температура нормальная.

— Что-то не то, — настаивала Грейс.

Замурлыкав, Аристофан перевернулся на спину, предлагая, чтобы ему погладили живот.

Брэд удовлетворил его просьбу и был вознагражден еще более громким мурлыканьем.

— Аппетит у него не пропадал?

— Нет, — ответила Грейс. — Ест он хорошо.

— Его не тошнило?

— Нет.

— Не слабило?

— Нет. Ничего подобного не наблюдалось. Просто он... как-то изменился. Он совсем не такой, как был. Все наблюдаемые мною симптомы указывают на изменение характера, а не на какой-то физический недуг: то, что он разодрал подушку, наделал на кресло, вдруг стал везде лазить... И к тому же в последнее время стал каким-то вороватым — все время крадется, прячется от меня, следит за мной, считая, что я его не вижу.

— Все коты несколько вороваты, — хмурясь, заметил Брэд. — Такова их природа.

— Ари этим не отличался, — возразила Грейс. — Последние два дня он совсем не похож на себя: перестал быть дружелюбным, ни разу не приласкался, не хотел, чтобы его погладили.

Продолжая хмуриться, Брэд, подняв глаза, посмотрел на Грейс:

— Но посмотрите же на него.

Ари по-прежнему лежал на спине, и, пока ему гладили живот, он просто наслаждался всем направленным на него вниманием. Он болтал своим хвостом по металлическому столу и, подняв лапку, играл с огромной ручищей доктора.

— Я знаю, о чем вы думаете, — со вздохом сказала Грейс. — Я старая женщина. А у старух часто возникают бредовые идеи.

— Нет-нет-нет. Ничего подобного я и не думал.

— Старухи очень сильно привязываются к своим питомцам, потому что порой они оказываются их единственными друзьями.

— Я прекрасно понимаю, что это к вам не относится, Грейс. Уж у вас-то в этом городе полно друзей. Я просто...

Улыбнувшись, она похлопала его по щеке.

— Не надо так бурно возражать, Брэд. Я отлично понимаю, что вы думаете. Старухи так боятся потерять своих питомцев, что подчас замечают признаки болезни там, где ими и не пахнет. И у вас есть основания так реагировать. Меня это не обижает. Однако я отчаиваюсь из-за того, что чувствую: с Ари что-то не то.

Брэд вновь посмотрел на кота, продолжая гладить ему живот, и спросил:

— Не было никаких изменений в питании?

— Нет. Я даю ему ту же пищу, в то же время и в тех же количествах.

— А компания никак не меняла свою продукцию?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, например, на упаковке не написано «новинка», «улучшенное качество», или «ароматизированное», или что-то еще в этом роде?

На секунду задумавшись, она затем покачала головой:

— По-моему, нет.

— Иногда они меняют состав, добавляют или новый консервант, или какую-нибудь добавку для запаха или цвета, чем вызывают у некоторых животных аллергическую реакцию.

— Но ведь это вызвало бы физическую реакцию? Я же говорю, что у него явно наблюдаются изменения характера.

Брэд кивнул:

— Вам наверняка известно, что пищевые добавки могут являться причиной изменений в поведении у некоторых детей. Многие дети, отличающиеся повышенной возбудимостью, становятся гораздо спокойнее, когда их пища более диетическая. На животных это тоже может отражаться. Судя по вашим рассказам, Аристофан периодически кажется весьма возбужденным, и это может являться результатом незначительных изменений в пище. Покормите его чем-нибудь другим, подождите с недельку, пока его организм очистится от, возможно, раздражавших его добавок, и не исключено, что все войдет в норму.

— А если нет?

— Тогда привозите его сюда, оставьте на пару деньков и я устрою ему настоящий осмотр. Но в первую очередь я настоятельно рекомендую вам изменить питание, прежде чем начинать тратить деньги на все эти процедуры.

«Он просто подыгрывает мне, — подумала Грейс. — Просто подтрунивает над старушкой».

— Ну что ж, — сказала она, — хорошо, я изменю ему питание. Но, если он и через неделю будет сам не свой, я хочу, чтобы вы его тщательно осмотрели и взяли анализы.

— Разумеется.

— Мне нужно знать, что с ним.

Лежа на металлическом столе, Аристофан мурлыкал радостно повиливал хвостом и выглядел возмутительно нормальным.

* * *

Придя домой, Грейс едва успела открыть крышку корзинки, как Аристофан со свирепым шипением вырвался из своего заточения; шерсть стояла дыбом, уши прижаты к голове, глаза безумные. Он когтями вцепился ей в руку и взвизгнул, когда она отбросила его от себя. Бросившись по коридору, он исчез на кухне, где через свою маленькую дверку мог выскользнуть на задний двор.

Ошеломленная Грейс уставилась на свою руку. Когти Ари оставили на ее ладони три глубокие царапины. Выступившая кровь потекла по запястью.

* * *

Последний пациент Кэрол в пятницу должен был прийти в час: ее ждал пятидесятиминутный сеанс с Кэти Ломбино, пятнадцатилетней девочкой, страдавшей от отсутствия аппетита на нервной почве. Пять месяцев назад, когда ее впервые привели к Кэрол, Кэти весила всего семьдесят пять фунтов, то есть по крайней мере на тридцать фунтов меньше нормального для нее веса. Она была на грани голодной смерти; не только вид, но и мысль о еде вызывала у нее отвращение; она упрямо отказывалась от любой пищи, за исключением сухого печенья или кусочка хлеба, частенько давясь даже этими крохами. Когда ее поставили перед зеркалом и обратили внимание на то удручающее зрелище, которое представляло собой ее изможденное тело, она продолжала казнить себя за полноту, не поддаваясь убеждениям в том, что она в самом деле была страшно худой. Надежд на ее спасение не оставалось почти никаких. Теперь она весила девяносто фунтов, поправившись на целых пятнадцать; она еще здорово не дотягивала до положенного ей веса, но по крайней мере ей уже не грозила голодная смерть. Отсутствие уверенности в себе и чувства самоуважения почти неизменно являлось причиной потери аппетита, а Кэти уже перестала испытывать ненависть к себе — верный знак того, что она была на пути к выздоровлению. Нормальный аппетит еще не вернулся, порой она еще чувствовала слабое отвращение к еде, однако ее отношение заметно изменилось к лучшему: она осознала потребность питаться, хотя и не имела желания насытиться. До полного выздоровления было еще далеко, но самое страшное уже осталось позади; со временем она вновь станет получать удовольствие от еды и начнет набирать вес гораздо быстрее, чем сейчас, пока не дойдет до ста пяти — ста десяти фунтов. Кэрол радовалась успехам Кэти, и сегодняшний сеанс лишь подтвердил, что радость была вполне оправданной. Как обычно, они с девушкой обнялись после сеанса, и объятия Кэти показались ей более крепкими и продолжительными, чем прежде. Уходя из офиса, девушка улыбалась.

Через несколько минут, в два часа, Кэрол отправилась в больницу. В вестибюле в магазинчике сувениров она купила колоду игральных карт и шашечную доску с миниатюрными шашками, сложенными в виниловый футлярчик.

Наверху, в комнате триста шестнадцать, работал телевизор, а Джейн читала журнал. Когда вошла Кэрол, она подняла глаза и воскликнула:

— Вы действительно пришли!

— Я же говорила, что приду, разве нет?

— Что это вы принесли?

— Карты, шашки. Я решила, что они тебя как-то развлекут.

— Вы же обещали больше ничего мне не покупать.

— Разве я сказала, что я их тебе подарю? Ни за что. Не тут-то было. Я принесла их тебе на время. И, надеюсь, потом ты мне их вернешь. И я хочу, чтобы ты вернула их мне в том же хорошем состоянии, в котором они сейчас, а то я подам на тебя в Верховный суд и потребую возмещения убытков.

Джейн улыбнулась.

— Сурово.

— Я на завтрак грызу гвозди.

— Между зубов не застревает?

— А я их выдергиваю клещами.

— А как насчет колючей проволоки?

— На завтрак — никогда. Это уже на обед, довольно часто.

Они обе расхохотались, и Кэрол спросила:

— Так ты умеешь играть в шашки?

— Не знаю. Я не помню.

— А в карты?

Девушка пожала плечами.

— Ничего пока не вспомнилось? — спросила Кэрол.

— Ничего.

— Не беспокойся, все вспомнится.

— Родители мои тоже не появлялись.

— Прошел только один день с тех пор, как ты потерялась. Они же не могут сразу отыскать тебя. Не стоит пока тревожиться насчет этого.

Они сыграли три партии в шашки. Джейн вспомнила все правила, но вспомнить, где и с кем она играла прежде, ей так и не удалось.

День прошел незаметно, и Кэрол радовалась каждой его минуте. Джейн была очаровательна, сообразительна и отличалась великолепным чувством юмора. Во что бы они ни играли — в карты или в шашки, — она старалась победить, но в то же время вовсе не дулась, когда проигрывала. С ней было очень хорошо.

Глядя на обаяние и внешнюю привлекательность девушки, казалось просто невероятным, что о ней никто не поинтересуется или никто не придет за ней. Некоторые подростки настолько эгоистичны, упрямы и дерзки, что, когда они убегают из дому, у родителей это вызывает лишь вздох облегчения. Но когда пропадают такие прелестные дети, как Джейн Доу, о них начинает тревожиться множество людей. «Не может быть, чтобы она не имела любящей ее семьи, — думала Кэрол. — Они, наверное, сходят сейчас с ума. Рано или поздно они объявятся и будут плакать и смеяться от счастья, что их девочка нашлась целой и невредимой. Но почему же они до сих пор не нашлись? Где же они?»

* * *

Звонок в дверь раздался ровно в три тридцать. Открыв дверь, Пол увидел невероятно бледного, сероглазого мужчину лет пятидесяти. На нем были широкие серые брюки, бледно-серая рубашка и темно-серый свитер.

— Мистер Трейси?

— Да. Вы из инспекции по безопасности жилья?

— Совершенно верно, — ответил «серый» человек. — Меня зовут Билл Элсгуд. Я и есть та самая инспекция. Я основал свою компанию два года назад.

Они пожали друг другу руки, и Элсгуд зашел в фойе, с интересом оглядываясь по сторонам.

— Хорошо здесь. Вам повезло, что мне удалось прийти в тот же день. Обычно у меня заявок на три дня вперед. Но, когда вы сегодня утром позвонили и сказали, что вам нужно срочно, у меня как раз была отмена вызова.

— Так вы инспектор по строительству? — поинтересовался Пол, закрывая дверь.

— Точнее, я инженер-строитель. Наша компания в основном осматривает дома перед продажей, как правило, за счет покупателя. Мы рассказываем ему обо всех возможных неприятностях, с которыми он может столкнуться, — худая крыша, текущие трубы в подвале, осыпающийся фундамент, плохая электропроводка, сантехника и тому подобное. Мы даем гарантийные обязательства, и в случае, если мы что-то упустим, клиент имеет полное право требовать с нас компенсацию. Вы — покупатель или продавец?

— Ни тот, ни другой, — ответил Пол. — Этот дом принадлежит нам с женой, и мы пока не собираемся его продавать. Но у нас здесь с ним возникла кое-какая проблема, и мы никак не можем понять ее причины. Я решил, что вы сможете мне помочь.

Элсгуд приподнял свою седую бровь.

— С вашего позволения, я бы посоветовал вам обратиться к хорошему мастеру. Это обошлось бы вам значительно дешевле, и он бы смог сразу устранить проблему. Мы же, как вам известно, ремонтом не занимаемся. В наши обязанности входит только осмотр.

— Да, это мне известно. Ремонт я прекрасно могу сделать и сам, но я не знаю, в чем проблема и как ее устранить. Я решил, что мне нужен совет специалиста, который ни один мастер мне бы не дал.

— Вам также известно, что за осмотр мы берем двести пятьдесят долларов?

— Да, — ответил Пол. — Однако упомянутая проблема нас очень угнетает и к тому же может причинить серьезный ущерб конструкции дома.

— В чем же дело?

Пол рассказал ему о стуке, от которого временами содрогается весь дом.

— Весьма странно, — заметил Элсгуд. — Ничего подобного я еще не слышал. — Немного подумав, он спросил: — Где у вас печка?

— В подвале.

— Возможно, что-нибудь с теплопроводом. Хотя маловероятно. Но мы можем начать оттуда и постепенно долезть до самой крыши, пока не выясним, в чем дело.

В течение следующих двух часов Элсгуд заглядывал в каждую щель, простукивая и осматривая дюйм за дюймом в доме, затем на крыше, и Пол следовал за ним повсюду, по возможности помогая ему. Когда они были на крыше, пошел мелкий дождь, и, спустившись вниз после осмотра, они промокли до нитки. Спрыгивая с нижней перекладины лестницы на мокрую от дождя траву, Элсгуд сильно подвернул левую ногу. Весь этот риск с неудобством был впустую, потому что Элсгуд не обнаружил ничего подозрительного.

В половине шестого, сидя на кухне, они согревались кофе, и Элсгуд писал свой отчет. Мокрый и забрызганный грязью, он выглядел просто мертвенно-бледным. От дождя его серая одежда — со множеством оттенков — превратилась в однообразно унылую, похожую на серую робу-униформу.

— У вас крепкий дом, мистер Трейси. Он в великолепном состоянии.

— Так что же это, черт возьми, был за звук? И почему от него трясся весь дом?

— Если бы я его слышал.

— Я был уверен, что он раздастся хоть раз, пока вы здесь.

Элсгуд потягивал кофе, но теплый напиток не прибавлял цвета его щекам.

— Конструкция дома не вызывает никаких сомнений. Именно это я напишу в своем отчете, и в этом я готов поклясться своей репутацией.

— Отчего мне ничуть не легче, — заметил Пол, взяв кофейную чашечку обеими руками.

— Мне жаль, что вы безрезультатно потратили столько денег, — сказал Элсгуд. — Мне действительно очень неловко из-за этого.

— Здесь нет вашей вины. Я убежден, что вы тщательно выполнили свою работу. Если я когда-нибудь соберусь покупать другой дом, я, несомненно, предпочту, чтобы вы его предварительно осмотрели. По крайней мере теперь я знаю, что дело не в конструкции; это исключает некоторые предположения и сужает сферу поиска.

— Не исключено, что больше вы его и не услышите. Он мог прекратиться так же неожиданно, как и начался.

— У меня есть подозрения, что тут вы ошибаетесь, — ответил Пол.

Позже, уже в дверях, Элсгуд сказал:

— У меня есть еще одна мысль, но я не решаюсь ее высказывать.

— Почему?

— Вам она может показаться бредовой.

— Мне уже не до шуток, мистер Элсгуд. Я твердо намерен выяснить все, каким бы невероятным это ни казалось.

Подняв глаза к потолку, Элсгуд затем опустил взгляд, потом обвел глазами холл позади Пола и вновь уставился себе под ноги.

— Привидение, — тихо произнес он.

Пол посмотрел на него в полном недоумении. Нервно откашлявшись, Элсгуд вновь опустил глаза, затем наконец поднял и встретился взглядом с Полом.

— Возможно, вы в это не верите.

— А вы? — поинтересовался Пол.

— Верю. Меня это интересовало почти всю жизнь. Я прочел и собрал много литературы о разного рода спиритизме. И кроме того, мне довелось побывать в домах с призраками.

— Вы видели привидение?

— Кажется, да, четыре раза. Эктоплазменные видения. Полупрозрачные человеческие силуэты, проплывающие в воздухе. И еще мне дважды доводилось быть свидетелем полтергейста. Что же касается этого дома... — Замолчав, он нервно облизал губы. — Если вы считаете это нелепым и бессмысленным, я не хочу отнимать у вас время.

— Если честно, — сказал Пол, — то я с трудом представляю себе, как буду вызывать заклинателя злых духов, чтобы он разобрался со всем этим. Однако я не стал бы категорично отрицать все, что касается призраков. Мне трудно в это поверить, но я, разумеется, готов выслушать.

— Разумно, — заметил Элсгуд. Впервые с тех пор, как два часа назад он позвонил в дверь, его бледная кожа слегка зарумянилась и бесцветные глаза оживились. — Ну что ж, судите сами. Исходя из того, что вы мне рассказали, не исключено, что здесь не обошлось без полтергейста. Конечно, никто невидимый ничего не швырял и ничего не ломал, хотя призраки просто обожают все крушить. Но тряска дома, стук кухонной утвари и звон склянок на полочке — все это намекает на начинающийся полтергейст. Если это так и есть, можете ждать худшего. Да-да. Несомненно. Мебель начнет двигаться сама по себе. Со стен будут падать картины, будут разбиваться лампы. Тарелки птицами залетают по комнатам. — От возбуждения на его бледной коже появился румянец, он продолжал описывать возможный ущерб, который могут причинить сверхъестественные силы: — От пола начнут отрываться тяжелые предметы типа диванов, кроватей и холодильников. Должен вам заметить, что случаются и, так сказать, доброкачественные полтергейсты, которые не вызывают большой разрухи, но большинство все-таки злокачественные, и именно с таким вам придется иметь дело, если, конечно, все обстоит именно так. — Явно увлекаясь темой, он закончил монолог почти скороговоркой: — Даже доброкачественный полтергейст в наиболее активной форме способен напрочь выбить из колеи, лишить сна и настолько измотать, что у вас могут появиться сомнения в своем здравом уме.

Удивленный страстной речью Элсгуда и странным блеском в его глазах, Пол произнес:

— Ну... э-э... пока-то все не так уж плохо. Нет ничего такого, о чем вы говорите. Просто стук и...

— Вот именно... пока, — зловеще сказал Элсгуд. — Если вы имеете дело с полтергейстом, ситуация может быстро ухудшиться. Если вам еще не доводилось это видеть, мистер Трейси, вы просто не представляете себе, что это такое.

Столь неожиданная перемена в этом человеке привела Пола в совершенное замешательство. Он чувствовал себя так, словно, открыв дверь добропорядочному человеку, напоролся на религиозного фанатика с его бреднями, который обещал неминуемый Страшный суд. В Элсгуде чувствовался какой-то нездоровый пыл.

— Если это окажется полтергейстом, — продолжал Элсгуд, — если ситуация ухудшится, сообщите мне, пожалуйста. Как я уже говорил, мне довелось видеть полтергейст дважды. Мне бы очень хотелось в третий раз посмотреть на его проделки. Не часто выдается такая возможность.

— Пожалуй, — заметил Пол.

— Так вы скажете мне?

— Я весьма сомневаюсь, что здесь речь идет о полтергейсте, мистер Элсгуд. Если у меня хватит терпения и времени как следует с этим разобраться, я смогу найти логичное объяснение всему происходящему. Но если вдруг здесь окажется злой дух, будьте покойны: как только первый холодильник или шкаф оторвется от пола, я тут же сообщу вам.

Элсгуд не видел в их беседе ничего смешного. Несерьезный тон Пола заставил его нахмуриться, и он сказал:

— Я так и знал, что вы мне не поверите.

— Прошу вас, не думайте, что я не испытываю благодарности за то, что вы...

— Нет-нет, — ответил Элсгуд, показывая жестом Полу, чтобы тот замолчал. — Никаких обид. — Интерес в его глазах потух. — Вас приучили верить лишь научно доказанным открытиям. Вас приучили верить лишь в то, что можно увидеть, потрогать и померить. Это в духе времени. — Он поник плечами. Его румянец пропал, и кожа вновь стала бледной, сероватой и дряблой, как и несколько минут назад. — Просить вас поверить в привидения так же бессмысленно, как доказывать обитателю морских глубин существование птиц. Грустно, но никуда не денешься, и мне не стоит по этому поводу убиваться. — Он открыл входную дверь, и шум дождя стал слышнее. — Как бы там ни было, я от всей души желаю вам, чтобы это оказался не полтергейст. Надеюсь, вам удастся найти то логическое объяснение, о котором вы говорили. Я очень надеюсь, мистер Трейси.

Прежде чем Пол успел ответить, Элсгуд повернулся и исчез за завесой дождя. Он уже не был похож на фанатика; от его пыла не осталось и следа. Это был просто худой, серый человек, шагнувший в серую пелену, слегка втянув голову, как бы пряча ее от серого дождя в сером свете ненастья; он и сам был похож на призрак.

Закрыв дверь. Пол прислонился к ней спиной, обвел глазами холл и через арку посмотрел в гостиную. Полтергейст? Черт возьми, это же невероятно.

Ему больше пришлось по душе другое предположение Элсгуда: стук может просто прекратиться так же неожиданно и необъяснимо, как и начался, без видимой причины.

Он взглянул на часы. Шесть минут седьмого.

Кэрол говорила, что пробудет в больнице до восьми часов и ужинать они будут поздно. Значит, у него есть еще около часа времени, чтобы поработать над романом, прежде чем он приступит к готовке ужина — пожарит куриные грудки, натушит овощей с рисом и зеленым перцем.

Пол поднялся к себе в кабинет и сел за машинку. Взяв в руки последнюю напечатанную им страницу, он хотел было перечитать ее несколько раз, чтобы вновь проникнуться духом и настроением своего повествования.

ТУК! ТУК!

Дом вздрогнул. Задребезжали стекла.

Пол подскочил на стуле.

ТУК!

Стоявший на его письменном столе стакан со множеством ручек и карандашей упал и разлетелся на несколько кусков; его содержимое раскатилось по полу.

Тишина.

Пол подождал. Минуту. Другую.

Ничего.

Только стук дождя по стеклам окон и крыше.

На этот раз ударов было только три. Сильнее всех предыдущих. Но лишь три. Будто кто-то насмехался над ним, дразнил его.

* * *

Незадолго до полуночи девушка в комнате триста шестнадцать тихо рассмеялась во сне.

За окном больницы, озаряя ночь, сверкала молния и темнота, подобно огромному хищнику, словно делала прыжок.

Не просыпаясь, девушка перевернулась на живот.

— Топор, — пробормотала она в подушку и, томно вздохнув, повторила: — Топор...

* * *

В полночь, через сорок минут после того, как она уснула, Кэрол подскочила в постели, безудержно дрожа. Стремясь прийти в себя от кошмара, она услышала чей-то голос:

— Уже близко! Близко!

Ничего не понимая и ничего не различая в темноте, она не сразу сообразила, что это был ее собственный искаженный от паники голос.

Неожиданно темнота стала совершенно невыносимой. Она начала судорожно искать выключатель настольного ночника и, найдя его, облегченно вздохнула.

Свет не разбудил Пола. Что-то пробормотав во сне, он продолжал спать.

Облокотившись о спинку кровати, Кэрол слушала, как постепенно успокаивалось ее отчаянно колотившееся сердце.

Ее пальцы были ледяными. Сунув руки под одеяло, она сжала их в кулаки, чтобы побыстрее согреть.

«С кошмарами надо кончать, — сказала она себе. — Я не выдержу, если они будут повторяться каждую ночь. Мне нужен нормальный сон».

Возможно, пришло время взять отпуск. Слишком долго она напряженно работала. Не исключено, что причиной кошмаров являлась ее накопившаяся усталость. На нее еще наложились недавние стрессы: хлопоты по поводу усыновления ребенка, чуть не разыгравшаяся трагедия в офисе О'Брайена в среду, вчерашняя авария, амнезия девочки, из-за которой она чувствовала себя виноватой... Подобное напряжение вполне способно было вызвать такие кошмары, от которых она страдала.

Вдобавок ко всем этим стрессовым моментам приближался еще и тот самый день — день рождения ребенка, которого она отдала в приют. Через неделю, если не считать завтрашнего дня, через субботу, исполнится шестнадцать лет с тех пор, как она его бросила. Оставалось еще восемь дней, но Кэрол уже начинала тяготиться мыслями о своей вине. К следующей субботе она скорее всего вновь будет пребывать в обычной для себя глубокой депрессии. Неделя в горах, вдалеке от всех проблем, включая и эту душевную боль, могла бы оказаться великолепным лекарством.

В прошлом году они с Полом купили маленький домик на акре лесистой местности в горах. Местечко было необычайно уютным — две спальни, ванная, гостиная с большим камином и кухня — уединенный уголок в сочетании со всеми удобствами цивилизации, чистым воздухом, живописными окрестностями и недосягаемым в городских условиях спокойствием.

Летом они намеревались проводить там, по крайней мере, два уик-энда в месяц, но за последние четыре месяца побывали там всего лишь трижды — более чем в два раза реже, чем планировали. Пол упорно старался выполнять намеченные им же самим сроки работы над своим романом, а у нее выросло количество пациентов — прибавились двое серьезно больных детей, которым она просто не могла отказать в лечении, — и работа стала отнимать у них все свободное время. Возможно, Альфред О'Брайен и был прав, когда говорил о том, что они несколько «переусердствовали».

«Но все будет иначе, когда мы обзаведемся ребенком, — говорила себе Кэрол. — Мы будем выделять массу времени для досуга, потому что создание для ребенка наиболее благоприятных условий и является главной целью нашей работы».

И вот теперь, сидя в кровати и стараясь выбросить из головы мрачные остатки кошмарного сна, она решила не откладывая начать менять свою жизнь. Они прервут работу на несколько дней, может быть, на неделю, и поедут в горы до заседания рекомендательной комиссии, которое должно состояться в конце месяца, чтобы ко времени встречи со своим ребенком быть отдохнувшими и собранными. На будущей неделе это, конечно, не выйдет. Ей понадобится время, чтобы изменить расписание приема пациентов. К тому же ей бы не хотелось уезжать из города, пока не объявились родители Джейн Доу и с девочкой все как-то не определилось, что, возможно, тоже произойдет через несколько дней. Но они просто обязаны выкроить время через неделю, и она решила прямо с утра начать настраивать на это Пола.

От такого решения ей стало лучше. Перспектива пусть даже короткого отпуска сняла с нее большую долю напряжения.

Взглянув на Пола, она произнесла:

— Я люблю тебя.

Он продолжал тихо посапывать.

Улыбнувшись, Кэрол выключила свет и вновь залезла под одеяло. Пару минут она еще слушала шум дождя и ритмичное дыхание мужа, а затем погрузилась в крепкий безмятежный сон.

Завершая безрадостную и бессолнечную неделю, дождь шел всю субботу. Дул резкий ветер, и день был весьма прохладным.

В больницу к Джейн Кэрол пришла после полудня. Они играли в карты и беседовали о некоторых статьях, прочитанных девочкой в журналах. Во время каждого разговора, независимо от темы, Кэрол пыталась определить, стараясь не вызвать у девушки подозрений, насколько еще глубока была ее амнезия; она пробовала ее память, не давая ей понять, что делает это специально. Однако все оказалось безрезультатным, и прошлое Джейн оставалось для нее тайной.

Когда по окончании дневного времени для посещений Кэрол уже направлялась к лифтам на третьем этаже, она встретила в коридоре доктора Сэма Хэннапорта.

— Неужели полиции так ничего еще не удалось выяснить? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Пока нет.

— После несчастного случая прошло уже два дня.

— То есть не так уж и много.

— Этому бедному ребенку они кажутся вечностью, — заметила Кэрол, показывая рукой на палату номер триста шестнадцать.

— Я знаю, — ответил Хэннапорт. — И мне от этого не легче вашего. Но еще слишком рано отчаиваться и испытывать пессимизм по этому поводу.

— Если бы у меня была такая дочь и если бы она вдруг пропала хоть на один день, я бы не слезла с полиции и позаботилась о том, чтобы о ней написали во всех газетах; я бы трезвонила об этом по всему городу, надоедая всем и вся.

Хэннапорт кивнул.

— Не сомневаюсь. Я видел вас в действии и восхищаюсь вашей настойчивостью. Кстати, мне кажется, что ваши приходы к девочке в большой степени способствуют ее хорошему настроению. Очень хорошо, что вы проводите с ней столько времени.

— Я вовсе не считаю это какой-то сверхъестественной благотворительностью, — сказала Кэрол. — Я делаю лишь то, что, как мне кажется, и должна делать. Я в какой-то мере в ответе за нее.

Мимо, толкая каталку с пациентом, прошла санитарка. Кэрол и Хэннапорт отошли с дороги.

— Слава Богу, что Джейн хоть здорова физически, — заметила Кэрол.

— Я же говорил вам в среду: нет никаких серьезных травм. Кстати, именно потому, что она физически здорова, у нас и возникает проблема — ей незачем лежать в больнице. Я очень надеюсь, что ее родители появятся до того, как я буду вынужден выписать ее.

— Выписать? Но как же так, если ей некуда идти? Куда же она денется? Боже милостивый, она ведь даже и не знает, кто она!

— Разумеется, я постараюсь продержать ее здесь столько, сколько смогу. Однако не сегодня-завтра у нас не останется свободных мест. Тогда, если количество поступающих тяжелобольных превысит количество запланированных к выписке пациентов, нам придется смотреть, кого еще можно выписать без риска осложнений. В это число пациентов может попасть и Джейн. Если к нам поступит кто-нибудь с пробитой в дорожной аварии головой или «скорая помощь» привезет женщину, которую ревнивый любовник полоснул ножом, я не смогу не принять людей с серьезными травмами из-за того, что здесь лежит совершенно здоровая девушка с синяком на левом плече.

— Но ведь у нее амнезия...

— Так или иначе это не наш случай.

— Но ей же некуда пойти, — продолжала протестовать Кэрол. — Что же с ней будет?

Своим тихим, ровным и успокаивающим голосом Хэннапорт ответил:

— С ней все будет в порядке. Мы же не собираемся просто взять и выбросить ее. Мы подадим заявление в суд, чтобы он взял над ней опеку как над несовершеннолетней, пока не объявятся ее родители. А она тем временем будет находиться в одном из заведений в таких же условиях, как и здесь, в больнице.

— О каком это заведении вы говорите?

— Оно находится всего в трех кварталах отсюда; там содержатся убежавшие из дома и беременные девочки; там гораздо чище и пристойнее, чем в других государственных заведениях подобного рода.

— "Полмар хоум", — сказала Кэрол. — Я знаю, что это такое.

— Тогда вам должно быть хорошо известно, что это не притон и не помойка.

— И тем не менее мне бы не хотелось, чтобы она уходила отсюда, — возразила Кэрол. — Она будет чувствовать, будто от нее попытались избавиться, решили забыть про нее, отмахнуться. Она и так ощущает себя крайне неуверенно. А это ее вообще до смерти напугает.

Нахмурившись, Хэннапорт сказал:

— Мне и самому все это не нравится, но у меня, откровенно говоря, нет другого выбора. Если у нас не будет хватать мест, то по закону мы обязаны учитывать, кто из пациентов может оказаться в большей опасности, если ему будет отказано в помощи или она будет оказана ему несвоевременно. Я связан по рукам и ногам.

— Понимаю. Я не виню вас. Почему же никто из ее родных не объявился до сих пор?

— Кто-нибудь может объявиться в любой момент.

Кэрол покачала головой.

— Нет. У меня какое-то предчувствие, что здесь не все так просто. Вы еще ничего не рассказывали Джейн?

— Нет. В суд мы все равно не обратимся раньше, чем в понедельник утром, так что до завтра я могу ей ничего не объяснять. А вдруг в этот отрезок времени произойдет нечто такое, что в этом отпадет необходимость. Не стоит волновать ее до последнего момента.

Кэрол с тоской вспомнила о том времени, что она сама провела в подобном заведении, пока к ней на помощь не пришла Грейс. Она была бойкой и отчаянной уличной девчонкой, но тем не менее и ей пришлось не сладко. Джейн же, несмотря на свою сообразительность, находчивость, стойкость и обаяние, вовсе не была таким тертым калачом, как Кэрол в ее возрасте. Как повлияет на нее эта жизнь, если ей придется провести там не день или не два? Если ее просто поместят среди этих уличных хулиганок, увлекающихся наркотиками и имеющих бихевиориальные отклонения, она просто станет их жертвой, возможно, самым жестоким образом. Ей нужен настоящий дом, любовь, забота...

— Ну конечно! — воскликнула Кэрол.

На ее лице появилась улыбка. Хэннапорт вопросительно посмотрел на нее.

— А почему бы ей не пойти со мной? — спросила Кэрол.

— Что?

— Послушайте, доктор Хэннапорт, если Пол — мой муж — не будет возражать, почему бы вам не порекомендовать суду, чтобы мне доверили временную опеку над Джейн, пока не объявится кто-то из ее родных?

— Подумайте как следует на этот счет, — сказал Хэннапорт. — Если вы ее возьмете к себе, это сильно изменит вашу жизнь...

— Не думаю, что это так ужасно, — возразила Кэрол. — Напротив, будет просто великолепно. Она такая очаровательная девочка.

Хэннапорт долго смотрел на нее, словно разглядывая ее лицо и пытаясь найти ответ в ее глазах.

— В конце концов, — как можно убедительнее продолжила Кэрол, — единственный врач, который может помочь ей избавиться от амнезии, — психиатр, кем, позвольте вам напомнить, я и являюсь. Я не только смогу окружить ее домашней заботой, но и буду интенсивно лечить.

Наконец Хэннапорт улыбнулся.

— На мой взгляд, это необычайно великодушно с вашей стороны, доктор Трейси.

— Так вы походатайствуете за меня перед судом?

— Да. Правда, никогда нельзя с уверенностью сказать, какое решение примет судья. Однако в данном случае, по-моему, трудно не заметить, что это в интересах девочки.

Несколько минут спустя Кэрол из телефона-автомата в вестибюле больницы звонила Полу. Она пересказала ему свой разговор с доктором Хэннапортом, но, прежде чем она успела задать ему главный вопрос, Пол неожиданно спросил ее:

— Ты хочешь приютить Джейн?

— Как ты догадался? — воскликнула удивленная Кэрол.

Он рассмеялся.

— Уж я-то знаю тебя, радость моя. Когда разговор заходит о детях, твое сердце размягчается до консистенции ванильного пудинга.

— Она не будет тебе мешать, — тут же сказала Кэрол. — Она не будет отвлекать тебя от романа. А теперь, поскольку О'Брайен не сможет представить наше заявление раньше конца месяца, двух детей у нас на руках не окажется. В конце концов, может быть, эта задержка с заявлением не случайна — мы позаботимся о Джейн, пока не объявятся ее родственники. Это же только временно, Пол. В самом деле. И мы...

— Ладно, ладно, — ответил он. — Не надо меня упрашивать. Я совсем не возражаю.

— Если ты хочешь приехать сюда, чтобы сначала познакомиться с Джейн, то...

— Нет-нет. Уверен, что она полностью соответствует твоему описанию. Однако не забудь, что ты собиралась где-то через недельку съездить в горы.

— Может быть, она у нас столько и не пробудет. А если и пробудет, то мы, наверное, сможем взять ее с собой, известив об этом суд.

— Когда нам надо быть в суде?

— Не знаю. Возможно, в понедельник или во вторник.

— Я постараюсь вести себя наилучшим образом, — сказал Пол.

— Тебе за ушком почесать?

— Ну что ж. И еще я надену ботинки.

— Не задирай перед судьей носа, — уже улыбаясь, сказала Кэрол.

— Если он своего не задерет.

— Целую тебя, доктор Трейси, — сказала она.

— И я тебя, доктор Трейси.

Когда Кэрол повесила трубку и отошла от телефона-автомата, она чувствовала себя превосходно. Ей даже не действовала на нервы бездарно выкрашенная комната для посетителей.

* * *

В ту ночь в доме Трейси не было ни стука, ни признаков полтергейста, которым пугал Пола мистер Элсгуд. Ничего не произошло и на следующий день, и через день. Странный стук и вибрация прекратились так же необъяснимо, как и начались.

Кэрол перестали мучить ночные кошмары. Она спала крепко и безмятежно. Она вскоре забыла о поблескивавшем серебристом лезвии топора, раскачивавшемся взад-вперед в непонятной пустоте.

Улучшилась и погода. В воскресенье рассеялись тучи. Понедельник был по-летнему ясным.

Во вторник днем, когда Пол с Кэрол были в суде, добиваясь разрешения на временную опеку над Джейн Доу, Грейс Митовски убиралась на кухне. Она как раз закончила протирать верх холодильника, когда раздался телефонный звонок.

— Алло?

Ей никто не ответил.

— Алло? — повторила она.

Едва слышный мужской голос, почти шепот, проговорил:

— Грейс...

— Да?

Слова, доносившиеся из трубки, были невнятны словно звонивший говорил в консервную банку.

— Я не понимаю вас, — сказала она. — Вы можете говорить громче?

Казалось, он пытался, но слова оставались едва различимыми. Голос будто бы долетал откуда-то издалека, из какой-то невероятной бездны.

— Слышно отвратительно, — повторила она. — Говорите громче.

— Грейс, — его голос прозвучал чуть громче. — Грейси... как бы не было слишком поздно. Ты должна... спешить. Останови... не дай этому повториться. — Голос был сухой и ломкий, он то и дело трещал, как сухие осенние листья под ногами. — Уже может быть... слишком... слишком поздно...

Она узнала этот голос и застыла в оцепенении. Ее рука судорожно сжимала трубку, стало трудно дышать.

— Грейси... это не может продолжаться бесконечно. Ты должна... положить этому конец. Защити ее, Грейси. Защити ее...

Голос стих.

В трубке была тишина. Но не такая тишина, которая обычно наступает по окончании разговора. Не было слышно ни шороха, ни треска. Никаких электронных гудков. Тишина была абсолютной, ее не нарушал ни малейший щелчок, ни малейший писк телефонной электроники. Всепоглощающая тишина. Бесконечная.

Грейс положила трубку.

Ее охватила дрожь.

Она подошла к серванту и достала оттуда бутылку шотландского виски, которая всегда стояла у нее там для гостей. Налив себе двойную порцию, она села за кухонный стол.

Но виски не согрело ее. Ее по-прежнему колотил озноб.

Голос, который она узнала по телефону, принадлежал Леонарду. Ее мужу. Он умер восемнадцать лет назад.

Часть вторая

Зло ходит рядом с нами...

Зло не безликий незнакомец, живущий где-то вдалеке.

У Зла вполне пристойное, приветливое лицо с веселыми глазами и простодушной улыбкой. Зло ходит рядом с нами в маске, ничем не выделяясь среди нас.

Книга Печалей

7

Во вторник, получив разрешение на временную опеку над Джейн Доу, Пол поехал домой работать над своим романом, а Кэрол с девочкой отправились по магазинам. У Джейн не было никакой одежды, за исключением той, в которой она выскочила утром в четверг под колеса «Фольксвагена», и даже на несколько дней ей нужно было много всего. Она чувствовала неловкость из-за того, что Кэрол тратила на нее деньги, и поначалу не признавалась, что ей нравится то или другое.

В конце концов Кэрол сказала:

— Милая, ведь тебе все это необходимо, так что позволь мне позаботиться о тебе таким образом. Хорошо? Так или иначе, я не думаю, что понесу большие убытки. Скорее всего или твои родители, или одно из соответствующих государственных детских учреждений вернут мне эти деньги.

Это подействовало. Они тут же купили две пары джинсов, несколько блузок, белье, спортивные туфли, носки свитер и ветровку.

Когда они подъехали к дому, его тюдоровский стиль произвел на Джейн большое впечатление. Она пришла в неописуемый восторг от выделенной ей комнаты для гостей. Там был сводчатый потолок, длинный диван в нише с окном и во всю стену тянулся встроенный шкаф с многочисленными зеркальными дверцами. Насыщенные голубые и бледно-бежевые тона гармонировали с мебелью из вишневого дерева в стиле королевы Анны.

— Неужели это только комната для гостей? — удивленно воскликнула Джейн. — И вы постоянно здесь не живете? Ничего себе! Если бы это было у меня дома, я бы только в ней и сидела! Читала бы себе здесь — вот там, в нише, — читала и наслаждалась бы обстановкой.

Кэрол всегда нравилась эта комната, но, посмотрев на нее глазами Джейн, она увидела в ней для себя нечто новое, большее. Глядя на то, как девочка все осматривала — открывала раздвижные двери шкафа, смотрела с разных ракурсов в окно, прыгала на широченной кровати, проверяя мягкость матраса, — Кэрол поняла, что благодаря невинной детской непринужденности у родителей появляется ощущение молодости, они становятся менее замкнутыми.

В тот вечер Кэрол, Пол и Джейн готовили ужин вместе. Несмотря на свою робость, девочка быстро освоилась. За ужином они много и весело смеялись.

После ужина, пока Кэрол и Пол убирали со стола, Джейн взялась мыть посуду. Оказавшись на какую-то минуту в одиночестве в столовой, Пол тихо сказал Кэрол:

— Потрясающая девчонка.

— А разве я тебе не говорила?

— Смешно, однако.

— О чем ты?

— С тех пор, как я впервые встретил ее сегодня днем возле суда, — ответил Пол, — меня не покидает чувство, что я уже где-то ее видел.

— Где?

Он покачал головой.

— Хоть убей, не могу вспомнить. Но в ее лице есть что-то знакомое.

* * *

Весь вторник Грейс ждала очередного телефонного звонка.

Ей было страшно подходить к телефону.

Чтобы снять с себя нервозность, она пыталась переключиться на уборку дома. Скребла пол на кухне, протерла во всех комнатах пыль, почистила ковры.

Но воспоминания о звонке не давали ей покоя: сухой, шелестевший, как бумага, голос, похожий на голос Леонарда; какие-то странные сказанные им вещи; последовавшая затем зловещая тишина; какое-то жуткое ощущение огромного расстояния, невообразимая бездна пространства и времени...

Это наверняка чья-то шутка. Но чья? Кому могло понадобиться изводить ее имитацией голоса Леонарда через восемнадцать лет после его смерти? Какой смысл в подобных игрушках сейчас, по прошествии такого времени?

Она попыталась отвлечься от своих дурных мыслей при помощи запеченных в тесте яблок. Сочные, с корочкой, приготовленные с добавлением корицы, молока и небольшого количества сахара — в свое время она больше всего любила их на ужин: ведь она родилась и выросла в Ланкастере, в самом сердце Немецкой Пенсильвании, где это блюдо считалось одним из традиционных. Однако во вторник вечером ей не хотелось даже запеченных яблок. Пару раз куснув, она не осилила даже и половины яблока, хотя обычно съедала за ужином два.

Грейс продолжала нехотя ковырять еду вилкой, когда раздался звонок.

Она вскинула голову и уставилась на телефон, висевший на стене над столиком возле холодильника.

Телефон продолжал звонить вновь и вновь.

Не в силах унять дрожь, она подошла к телефону и сняла трубку.

— Грейси...

Голос был едва слышен, но она различила слова.

— Грейси... как бы не оказалось слишком поздно.

Это был он. Леонард. Или кто-нибудь еще с таким же голосом.

Она не могла ему ответить. У нее свело горло.

— Грейси...

Ей вдруг показалось, что ее ноги сделаны из воска и они начали под ней оплавляться. Она поспешно вытащила из-под стола табуретку и села на нее.

— Грейси... не дай этому повториться. Нельзя, чтобы... это продолжалось... бесконечно... кровь... убийство...

Закрыв глаза, она пыталась выдавить из себя слова. Ее голос был слабым, дрожащим, она даже не узнала его. Это был голос незнакомки — изможденной, запуганной, жалкой старухи:

— Кто это?

— Защити ее, Грейси, — послышался в ответ шепчущий вибрирующий голос.

— Что вы хотите от меня?

— Защити ее.

— Зачем вам это надо?

— Защити ее.

— Кого защитить? — спросила она.

— Уиллу. Защити Уиллу.

Грейс все еще пребывала в страхе и смятении, однако в ней уже начало подниматься раздражение.

— Черт возьми, я не знаю никого по имени Уилла! Кто это?

— Леонард.

— Нет! Вы что, считаете меня выжившей из ума старой маразматичкой? Леонард умер. Восемнадцать лет назад! Вы — не Леонард. Что за шутки вы затеяли?

Она уже хотела повесить трубку, прекрасно зная, что с подобными кретинами именно так и надо поступать, но не могла. Его голос был так похож на голос Леонарда, что, казалось, загипнотизировал ее.

Он вновь заговорил, еще тише, чем раньше, но она могла разобрать:

— Защити Уиллу.

— Я же говорю, я не знаю ее. И если вы будете продолжать надоедать мне с этой чушью, я сообщу в полицию, что какой-то ненормальный...

— Кэрол... Кэрол... — Голос слабел с каждым слогом. — Уиллу... ты называешь... Кэрол.

— Да что же это за чертовщина такая?

— Остерегайся... кота...

— Что?

Голос теперь был таким далеким, что ей приходилось изо всех сил напрягаться, чтобы услышать.

— ... кот...

— Аристофан? Что с ним? Вы что-нибудь с ним сделали? Вы отравили его? Поэтому он последнее время сам не свой?

Молчание.

— Вы меня слышите?

Тишина.

— Что с котом? — вновь спросила она.

Ответа не последовало.

Прислушиваясь к абсолютной тишине, она начала так дрожать, что едва удерживала в руке трубку.

— Кто вы? Зачем вам понадобилось меня так изводить? Зачем вы хотите что-то сделать с Аристофаном?

Откуда-то издалека до боли знакомый голос ее давно покойного мужа произнес последние едва слышимые слова:

— Жаль... что я не могу... попробовать запеченных яблок.

* * *

Джейн забыли купить пижаму. Она легла спать в гольфах, трусиках и в одной из маек Кэрол, которая была ей немного велика. .

— А что будет завтра? — спросила она, когда улеглась, приподняв голову с мягкой подушки.

Кэрол присела на краешек кровати.

— Мне кажется, мы можем начать лечебные сеансы, чтобы как-то попробовать вернуть тебе память.

— Что это за лечение?

— Ты знаешь, что такое гипнотическая регрессия?

Джейн вдруг испугалась. После несчастного случая она несколько раз делала осознанные попытки вспомнить, кто она, но каждый раз, подходя, как ей казалось, к тревожной догадке, она ощущала дурноту, панику и полнейшее смятение. Когда она заставляла себя вспоминать еще и еще, приближаясь к правде, срабатывал механизм психологической защиты и ее любопытство мгновенно пресекалось, словно какой-то душитель перекрывал ей доступ воздуха. И каждый раз, находясь на пороге беспамятства, она видела странный серебристый предмет, раскачивающийся взад-вперед в темноте, и от этого непостижимого зрелища кровь стыла у нее в жилах. Она чувствовала, что прошлое таило нечто жуткое, страшное и ей было бы лучше это не вспоминать. Она уже почти пришла для себя к выводу, что не стоит искать того, что потеряно, а надо принять новую жизнь безымянной сиротой, даже если жизнь эта будет полна тягот. Но в результате лечения гипнотической регрессией она волей-неволей может столкнуться с прошлым. От этой перспективы ей стало страшно.

— С тобой все в порядке? — спросила Кэрол.

Моргнув, девочка облизала губы.

— Да. Я просто подумала о том, что вы сказали. О гипнотической регрессии. Это значит, вы введете меня в транс и заставите все вспомнить?

— Нет, все не так просто, милая. Нет гарантии, что все получится. Я загипнотизирую тебя и попрошу мысленно вернуться к несчастному случаю, который произошел в четверг утром; потом я попробую помочь тебе перенестись все дальше и дальше в прошлое. Если ты хорошо поддаешься гипнозу, ты можешь вспомнить, кто ты и откуда. Гипнотическая регрессия порой очень помогает, когда мне нужно заставить пациента оживить в памяти какую-то тяжело пережитую им в далеком прошлом травму. Мне не доводилось использовать этот метод на пациентах, страдающих амнезией, но мне известно, что он применим в подобных случаях. Однако желаемого результата добиваются лишь в пятидесяти процентах случаев. Чтобы добиться успеха, нужно больше чем один-два сеанса. Процесс может оказаться нудным и разочаровывающим. Вряд ли у нас завтра что-то получится, и не исключено, что твои родные объявятся раньше, чем я смогу помочь тебе оживить твою память. Но почему бы нам не попробовать? Разумеется, лишь в том случае, если ты не против.

Она не хотела, чтобы Кэрол узнала про ее страхи, и поэтому ответила:

— Конечно, нет. Похоже, это будет интересно.

— У меня на завтра четыре пациента, но я смогу найти для тебя время в одиннадцать часов. Тебе придется довольно долго сидеть в приемной до и после сеанса, так что завтра первым делом мы найдем тебе какую-нибудь книжку, чтобы ты взяла ее с собой. Тебе нравятся детективы?

— Наверное.

— А как насчет Агаты Кристи?

— Что-то знакомое, но я не могу вспомнить, читала ли я ее книги.

— Ну вот, завтра и посмотришь. Если ты увлекалась детективами, то, возможно. Агата Кристи и поможет тебе что-нибудь вспомнить. Любой стимул, любая деталь могут приоткрыть тебе дверь в прошлое. — Наклонившись, она поцеловала Джейн в лоб. — А сейчас выкинь все из головы. Тебе нужно хорошенько выспаться, малыш.

После того как Кэрол вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, Джейн не стала тут же выключать свет. Она несколько раз медленно обвела глазами комнату, останавливая взгляд на всех красивых деталях.

«Господи, — думала Джейн, — оставь меня здесь. Позволь мне остаться в этом доме навсегда. Не отправляй меня туда, откуда я пришла, где бы это ни было. Я хочу жить здесь... и умереть. Здесь так хорошо».

Протянув руку, она наконец выключила ночник.

Ночь, как летучая мышь крыльями, окутала ее темнотой.

Найдя подходящий материал и четыре гвоздя, Грейс Митовски решила временно забить изнутри дверцу, через которую Аристофан выходил погулять.

Аристофан стоял в центре кухни и, склонив голову набок, с интересом наблюдал за происходящим. Через каждые несколько секунд он мяукал, как казалось, из любопытства.

— Ну вот, — сказала Грейс, забив последний гвоздь, — твои прогулки на некоторое время откладываются. Не исключено, что какой-то тип давал тебе яд или еще какую-нибудь дрянь и из-за этого ты так себя и ведешь. А теперь мы посмотрим, исправишься ли ты. А может, ты пристрастился к наркотикам, глупый котик?

Аристофан вопросительно мяукнул.

— Да-да, — продолжала Грейс. — Я понимаю, что это кажется нелепым. Однако если я не имею дело с ненормальным, тогда по телефону действительно звонил Леонард. А это еще более нелепо, как ты считаешь?

Кот вертел головой из стороны в сторону, словно и впрямь силясь понять, о чем она говорит.

Замолчав, Грейс протянула к нему руку.

— Кис-кис. Иди сюда, кис-кис-кис.

Аристофан зашипел, фыркнул и, повернувшись, убежал.

* * *

На этот раз они выключили свет. Он чувствовал на шее горячее дыхание Кэрол. Она прижималась к нему; ее тело то раскачивалось, то напрягалось, то извивалось, сливаясь с его; своими легкими и плавными движениями она напоминала теплую струю течения реки. Изящно выгибая спину, она поднималась и опускалась в такт с ним. Она была такой же гибкой, мягкой и всеокутывающей, как темнота.

Потом они еще о чем-то разговаривали, постепенно засыпая, держась за руки. Кэрол уснула, в то время как Пол еще продолжал что-то говорить. Когда она не ответила на один из его вопросов, он осторожно высвободил свою руку.

Пол чувствовал усталость, но не мог так быстро уснуть, как она. Он все думал о девочке. Он был уверен в том, что видел ее еще до того, как они встретились возле суда этим утром. За обедом ее лицо казалось ему все более и более знакомым. Это не давало ему покоя. Но как Пол ни пытался, он так и не мог вспомнить, где мог ее видеть.

Лежа в темной спальне и роясь в своей памяти, он вдруг ощутил, что ему как-то не по себе. Он почему-то почувствовал — по совершенно необъяснимой причине, — что его предыдущая встреча с Джейн была необычной, если не сказать неприятной. Ему в голову неожиданно пришла мысль о том, что девочка может представлять для них с Кэрол какую-то угрозу.

«Ну это уж слишком, — подумал Пол. — Чушь какая-то. Видимо, я устал гораздо сильнее, чем мне казалось. И логика мне уже не подвластна. Какую угрозу может представлять Джейн? Она такая милая девочка. Замечательная девочка».

Вздохнув, он повернулся и стал думать о своем первом романе (том, что оказался неудачным), и это быстро навеяло на него сон.

* * *

В час ночи Грейс Митовски, сидя в кровати, смотрела поздний фильм по своему портативному «Сони». Она видела, что главные герои вели на экране какой-то остроумный диалог, но не слышала ни слова из того, что они говорили. Не прошло и нескольких минут с момента начала фильма, как она совершенно отвлеклась от него.

Она вспоминала Леонарда, своего мужа, умершего от рака восемнадцать лет назад. Он был интересным человеком, трудолюбивым, с открытой душой и любящим сердцем, прекрасным собеседником. Она очень любила его.

Однако Леонарда любили далеко не все. Разумеется, он не был лишен недостатков. Самым большим из них была его нетерпимость и связанная с ней язвительность. Он не выносил лентяев, равнодушных, невеж и дураков. «А это — две трети человечества», — частенько повторял он, когда его что-то заедало. Будучи откровенным человеком и не страдая от избытка тактичности, он прямо говорил людям, что о них думает. В результате в его жизни в значительной степени отсутствовал обман, но было полно врагов.

Мог ли кто-то из тех врагов звонить ей, выдавая себя за Леонарда? Больной человек, мучая вдову Леонарда, мог бы получать не меньше удовольствия, чем если бы он издевался над самим Леонардом. Не исключено, что он испытывает наслаждение, отравляя ее кота и изводя ее идиотскими телефонными звонками.

Но ведь прошло уже восемнадцать лет! Кто же мог так хорошо запомнить голос Леонарда, чтобы с такой точностью имитировать его после стольких лет? Она, естественно, была единственным в мире человеком, который мог по-прежнему с одного-двух слов узнать этот голос. И при чем тут Кэрол? Кэрол появилась в жизни Грейс через три года после смерти Леонарда; он ничего и не знал об этой девушке. И какое дело до Кэрол его врагам? Что мог иметь в виду тот, кто звонил, когда называл Кэрол Уиллой? И самым тревожным казалось то, что звонивший откуда-то знал, что она как раз приготовила запеченные яблоки.

Могло быть и еще одно объяснение, о котором Грейс всячески старалась не думать. Возможно, звонивший и не был старым врагом Леонарда. Возможно, это был действительно звонок от Леонарда. От мертвеца.

— Нет. Этого не может быть.

— Многие верят в призраков.

— Но я — нет.

Она вспомнила о своих снах на прошлой неделе. Тогда она не верила в пророческие сны. А теперь поверила. Так, может, поверить и в призраков?

Нет. Она была здравомыслящей женщиной, вела размеренную упорядоченную жизнь, занималась наукой и всегда считала, что все можно объяснить с научной точки зрения. И теперь, в возрасте семидесяти лет, если она поверит в существование привидений при всем ее здравомыслии, она может оказаться на пороге безумия. Если ты действительно веришь в привидения, то что дальше? Вампиры? Может, стоит повсюду таскать с собой остро заточенный кол и распятие? Или оборотни? Тогда лучше купить упаковку серебряных пуль. А может быть, злобные карлики, живущие под землей и вызывающие землетрясения и извержения вулканов? Ну конечно! А что?

Грейс тоскливо усмехнулась.

Она не могла просто так взять и поверить в призраков, так как вера в этот предрассудок повлекла бы за собой веру и в бесчисленное множество других. Она уже не в том возрасте, у нее уже слишком устоявшиеся взгляды, чтобы сейчас коренным образом их менять. Естественно, она не будет делать такую невероятную переоценку только из-за двух нелепых телефонных звонков.

Теперь оставалось решить только одно: стоит ли говорить Кэрол о том, что кто-то изводит ее, упоминая при этом имя Кэрол. Она попыталась представить, как это будет выглядеть, когда она начнет объяснять свои предположения по поводу телефонных звонков и Аристофана которому подбрасывают яд или наркотики. Вряд ли это прозвучит привычно из уст той Грейс Митовски, какую все знают. Она будет похожа на старую истеричку, которой за каждой дверью и под каждой кроватью мерещатся несуществующие заговорщики.

Еще решат, что у нее начинается маразм.

«А может, так и есть? — засомневалась Грейс. — Уж не придумала ли я все эти телефонные звонки? Нет. Абсолютно точно нет».

И перемена в Аристофане тоже не была вымышлена ею. Она посмотрела на свою ладонь со следами когтей; они по-прежнему были красными и распухшими. Вот и доказательство. Эти следы являлись подтверждением того, что что-то не так.

«Я не маразматичка, — сказала она себе. — Нисколечко. Однако я вовсе не хочу убеждать Кэрол или Пола, что у меня с головой все в порядке, после того как я расскажу им о том, что мне звонил Леонард. Не стоит пока спешить. Надо подождать. Посмотрим, что будет дальше. Что бы там ни было, я сама смогу с этим разобраться. Я справлюсь».

На экране «Сони» главные герои фильма улыбнулись друг другу.

* * *

Проснувшись среди ночи, Джейн поняла, что бродила во сне. Она оказалась на кухне, но не могла вспомнить, как встала с постели и спустилась вниз.

На кухне была тишина. Единственным звуком казалось тихое урчание холодильника. Светила лишь луна, но, поскольку она находилась в фазе полнолуния, было достаточно светло.

Джейн стояла возле столика неподалеку от раковины. Открыв один из ящиков, она вынула оттуда разделочный нож.

Она смотрела на нож и не понимала, как он мог оказаться у нее в руке.

Холодное лезвие тускло поблескивало в лунном свете.

Она положила нож обратно в ящик.

Закрыла ящик.

Она сжимала нож с такой силой, что теперь у нее болела рука.

«Зачем мне понадобился нож?»

По спине, подобно многоножке, пробежал холодок.

Ее голые руки и ноги покрылись мурашками, и она вдруг поняла, что на ней были лишь маечка, трусики и гольфы.

С резким постукиванием отключился холодильник, и от этого звука она, вздрогнув, обернулась.

В доме воцарилась неестественная тишина. Ей уже стало казаться, что она оглохла.

«Что же я делала с ножом?»

Она обхватила себя руками, чтобы избавиться от пробиравшего ее озноба.

Может быть, ей снилось что-нибудь связанное с едой и она спустилась сюда во сне, чтобы сделать себе сандвич? Ну да. Вероятно, все так и произошло. Она действительно была немного голодна. Вот она и вытащила нож из ящика, чтобы отрезать себе кусочек ростбифа для сандвича. В холодильнике лежал ростбиф. Она заметила его, когда помогала Кэрол и Полу готовить ужин.

Но сейчас ей, похоже, уже не хотелось ни сандвича, ни чего-либо другого. Ее голые ноги мерзли все сильнее, в тонких трусиках и маечке она чувствовала себя неприлично раздетой. Ей хотелось лишь поскорее оказаться в постели под одеялом.

Поднимаясь в темноте по лестнице, Джейн держалась ближе к стене: так было меньше вероятности, что ступени заскрипят. Никого не разбудив, она вернулась в свою комнату.

Где-то на улице завыла собака.

Джейн юркнула под одеяло.

Какое-то время она никак не могла уснуть, чувствуя себя виноватой в том, что украдкой ходила по дому, пока супруги Трейси спали. Она чувствовала себя воришкой. Она чувствовала себя так, будто воспользовалась их гостеприимством.

Конечно, это было глупо. Она не собиралась ничего высматривать. Все это случилось во сне, а в таком состоянии человек не может контролировать свои действия.

Просто все было во сне.

8

Главным объектом внимания в кабинете Кэрол Трейси был Микки Маус. Эта достопримечательность располагалась на полках, которыми была увешана одна длинная стена комнаты. Там были пуговицы с Микки Маусом, заколки, наручные часы, пряжки ремней, телефон в виде Микки Мауса, бокалы с изображением знаменитого мышонка, пивная кружка с Микки Маусом, одетым в тирольскую одежду. Но в основном коллекция состояла из фигурок мультзвезды: Микки возле маленькой красной машины; свернувшийся калачиком, спящий Микки в полосатой пижаме; Микки, танцующий джигу; Микки с Минни, Микки с Гуфи; Микки со штангой; Микки с Плюто; Микки и Дональд Дак обнимают друг друга за плечи, как лучшие друзья; Микки верхом на лошади с ковбойской шляпой в лапе, одетой в белую перчатку; Микки — солдат; Микки — моряк; Микки — доктор; Микки в плавках, держащий доску для серфинга. Тут были и деревянные, и металлические, и гипсовые, и фарфоровые, и пластмассовые, и стеклянные, и глиняные фигурки Микки; некоторые из них были до фута высотой, некоторые — лишь дюймовые, но большинство было средних размеров. Эти сотни Микки были схожи лишь в одном — все они широко улыбались.

Коллекция не оставляла равнодушным никого из пациентов. Никто не мог устоять перед Микки Маусом.

В этом смысле Джейн ничем не отличалась от всех других посетителей этого кабинета. Радостно смеясь, она то охала, то ахала. К тому времени, когда девочка, закончив восторгаться коллекцией, уселась в одно из больших кожаных кресел, она была готова к сеансу; от напряжения и настороженности не осталось и следа. Микки в очередной раз сотворил свое чудо.

Кушетки в кабинете Кэрол не было. Она предпочитала проводить сеансы, сидя в кресле с подголовником, усадив пациента в аналогичное кресло по другую сторону восьмиугольного стола. Шторы всегда были наглухо задернуты; торшеры наполняли комнату мягким золотистым светом. За исключением стены с Микки Маусами, в комнате царила атмосфера девятнадцатого века.

Поговорив пару минут о коллекции, Кэрол затем сказала:

— Ну что ж, милая. Я думаю, нам пора начинать.

Девочка обеспокоенно наморщила лоб:

— Вы правда думаете, что этот гипноз может оказаться полезным?

— Да. Я считаю, что это лучшее средство для оживления твоей памяти. Не волнуйся. Это простая процедура Ты лишь расслабься и не противься мне. Хорошо?

— Ну что ж... хорошо.

Поднявшись, Кэрол обошла столик, и Джейн тоже было начала вставать.

— Нет, ты сиди, — сказала Кэрол.

Обойдя кресло, она приложила кончики пальцев к вискам девушки.

— Расслабься, милая. Откинься на спинку. Руки на колени. Ладонями вверх, пальцы свободно разжаты. Отлично. А теперь закрой глаза. Закрыла?

— Да.

— Хорошо. Очень хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты представила себе бумажного змея. Большого, напоминающего по форме бриллиант. Вообрази его. Большущий голубой бумажный змей летит высоко в синем небе. Видишь его?

— Да, — ответила девушка после некоторой паузы.

— Следи за этим змеем, милая. Смотри, как плавно он то взмывает вверх, то падает вниз. Взмывает и падает, вверх-вниз, вверх-вниз, туда-сюда, он так красиво парит высоко над землей, посередине между облаками и землей, высоко-высоко над головой. — Кэрол продолжала говорить мягким, спокойным, ровным голосом, глядя на густые светлые волосы девушки. — Пока ты наблюдаешь за змеем, ты сама постепенно становишься такой же легкой и свободной. Ты научишься парить высоко-высоко в небе, как этот воздушный змей. — Кончиками пальцев она круговыми движениями слегка массировала виски девушки. — Все напряжение покидает тебя, все заботы и печали уплывают прочь, и ты думаешь только об этом змее, бумажном змее в синем небе. Тяжесть ушла из твоей головы, лба и висков. Ты уже чувствуешь себя намного легче. — Ее руки опустились девочке на шею. — Мышцы шеи расслаблены. Напряжение исчезает. Тяжесть уходит. Ты становишься такой легкой, что тебе кажется, что ты поднимаешься к змею... вот... уже... почти... — Она опустила руки девушки на плечи. — Расслабься. Пусть исчезнет напряжение. Пусть оно отпадет как ненужный груз. Ты становишься все легче и легче. С груди тоже свалилась тяжесть. И вот ты уже летишь. Всего в нескольких дюймах от земли, но летишь.

— Да... лечу... — проговорила Джейн глуховатым голосом.

— Змей парит выше, но ты медленно, постепенно поднимаешься к нему...

Она продолжала говорить еще с минуту, потом вернулась к своему креслу и села.

Джейн полулежала в кресле напротив, ее голова склонилась набок, глаза закрыты, лицо безмятежно и расслаблено, дыхание мягкое и спокойное.

— Ты в очень глубоком сне, — сказала ей Кэрол. — Спокойно и крепко спишь. Понимаешь?

— Да, — пробормотала девушка.

— Ты ответишь мне на несколько вопросов.

— Хорошо.

— Ты будешь спать и отвечать на мои вопросы до тех пор, пока я не скажу тебе, что пора просыпаться. Понятно?

— Да.

— Хорошо. Очень хорошо. А теперь скажи мне, как тебя зовут?

Девушка не отвечала.

— Как тебя зовут, милая?

— Джейн.

— Это твое настоящее имя?

— Нет.

— А какое твое настоящее имя?

Джейн нахмурилась.

— Я... не помню.

— Откуда ты?

— Больница.

— А что было до нее?

— Ничего.

В уголке рта девочки заблестела капелька слюны. Она лениво слизнула ее.

Кэрол спросила:

— Милая, ты помнишь те часы с Микки Маусом, которые ты рассматривала несколько минут назад?

— Да.

— Вот я их взяла с полки, — сказала Кэрол, не двигаясь с места, — и теперь поворачиваю стрелки назад по циферблату — раз, еще раз — назад и назад. Ты видишь, как на часах с Микки Маусом стрелки движутся назад?

— Да.

— И вот происходит нечто необычное. Само время вместе со стрелками тоже пошло назад. Уже не четверть двенадцатого. Теперь одиннадцать часов. Это волшебные часы. Они управляют временем. И вот уже десять часов утра... девять часов... восемь часов... Посмотри вокруг. Где ты сейчас?

Девочка открыла глаза. Ее взгляд был сосредоточен на чем-то далеком.

— Гм... кухня, — произнесла она. — Да. Завтрак. О, какой замечательный вкусный бекон.

Кэрол постепенно возвращала ее во времени к дням, проведенным ею в больнице, и наконец к прошлому четвергу, когда произошел несчастный случай. Девочка зажмурилась, переживая момент столкновения, и вскрикнула. Кэрол успокоила ее, и они вернулись еще на несколько минут.

— Ты стоишь на тротуаре, — сказала Кэрол, — одетая лишь в джинсы и блузку. Дождь. Холодно.

Девушка опять закрыла глаза. Она дрожала.

— Как тебя зовут? — спросила Кэрол.

Молчание.

— Как тебя зовут, милая?

— Я не знаю.

— Где ты только что была?

— Нигде.

— Ты хочешь сказать, что у тебя амнезия?

— Да.

— Уже до аварии?

— Да.

Несмотря на свою тревогу по поводу состояния девочки, Кэрол все же с облегчением для себя отметила, что не она была ему виной. Она на какое-то мгновение почувствовала себя тем голубым змеем, способным взмыть ввысь и парить в небе.

— Хорошо, — сказала она. — Ты собираешься шагнуть на проезжую часть. Ты просто хочешь перейти улицу или ты хочешь пройти прямо перед носом у машины?

— Я... не знаю...

— Что ты чувствуешь? Ты счастлива? Подавлена? Или тебе все безразлично?

— Мне страшно, — пролепетала девочка дрожащим голосом.

— Почему тебе страшно?

Молчание.

— Чего ты боишься?

— Уже приближается.

— Что приближается?

— Позади меня!

— Что позади тебя?

Девушка вновь открыла глаза. Она по-прежнему смотрела куда-то вдаль, но теперь ее глаза были полны ужаса.

— Что же позади тебя? — повторила Кэрол.

— О Господи! — жалобно воскликнула девочка.

— Что такое?

— Нет, нет.

Она потрясла головой. Ее лицо стало мертвенно-бледным.

Не вставая со стула, Кэрол подалась вперед.

— Расслабься, милая. Ты расслабишься и успокоишься. Закрой глаза. Ты спокойна... как тот воздушный змей... высоко-высоко... ты паришь... тебе тепло.

Напряжение исчезло с лица Джейн.

— Ну вот и хорошо, — сказала Кэрол. — Оставайся спокойной, спокойной и расслабленной, ты расскажешь мне, чего ты боишься.

Девочка ничего не ответила.

— Чего ты испугалась, милая? Что позади тебя?

— Что-то...

— Что же?

— Что-то...

— Поточнее, — терпеливо сказала Кэрол.

— Я... не знаю, что это... но оно приближается, и... мне страшно.

— Ну ладно. Давай-ка вернемся еще немного назад.

При помощи воображаемых стрелок на часах с Микки Маусом она вернула девушку еще на целый день дальше в прошлое.

— Ну а теперь посмотри вокруг. Где ты?

— Нигде.

— Что ты видишь?

— Ничего.

— Должно же там что-то быть, милая.

— Темнота.

— Ты в темной комнате?

— Нет.

— В этой темноте есть стены?

— Нет.

— Ты на улице ночью?

— Нет.

Она вернула девушку в прошлое еще на один день.

— Ну а что ты видишь теперь?

— Все ту же темноту.

— Должно быть что-то еще.

— Нет.

— Открой глаза, милая.

Девочка послушалась. Взгляд ее голубых глаз был отсутствующим, стеклянным.

— Ничего.

Кэрол нахмурилась.

— Ты сидишь или стоишь в этом темном месте?

— Я не знаю.

— Что ты чувствуешь под собой? Стул? Пол? Кровать?

— Ничего.

— Нагнись. Дотронься до пола.

— Здесь нет пола.

Смущенная, не зная, как дальше продолжать сеанс, Кэрол поерзала в кресле и посмотрела на девушку, обдумывая, что ей теперь делать.

Через несколько секунд веки Джейн задрожали и она закрыла глаза.

Наконец Кэрол сказала:

— Хорошо. Я вновь поворачиваю стрелки часов назад. Время пошло вспять. Так будет продолжаться час за часом, день за днем, все быстрее и быстрее, до тех пор, пока ты меня не остановишь. Я хочу, чтобы ты остановила меня лишь тогда, когда ты выйдешь из темноты и сможешь сказать мне, где ты находишься. Итак, я поворачиваю стрелки. Назад... еще назад...

Десять секунд прошло в тишине. Двадцать. Тридцать.

Минуту спустя Кэрол спросила:

— Где ты?

— Пока нигде.

— Тогда иди дальше. Возвращайся во времени...

Еще через минуту Кэрол уже начала думать, что что-то не так. Ее охватило волнение, что она теряет контроль над ситуацией и подвергает свою пациентку какой-то непредвиденной опасности. Но когда она уже собралась было прекращать регрессию и вернуть девушку в настоящее, Джейн наконец заговорила.

Она вскочила с кресла на ноги, размахивая руками и крича:

— Помогите мне! Кто-нибудь! Мама! Тетя Ракель! Ради Бога, помогите!

Это был голос не Джейн. Слова вылетали из ее рта, произносились ее языком и губами, но голос был совершенно не ее. Он не был просто искажен паникой. Это был совершенно чужой голос. У него были свои характерные особенности, своя интонация, свой тембр.

— Я же умру здесь! Помогите! Вытащите меня отсюда!

Кэрол тоже вскочила на ноги.

— Хватит, милая, все. Успокойся.

— Я горю! Я вся горю! — истошно кричала девочка и била себя по одежде, словно стараясь потушить пламя.

— Нет! — решительно сказала Кэрол. Она обошла столик, и ей удалось схватить девушку за руку, несмотря на то, что по ней пришлось несколько скользящих ударов.

Джейн дергалась, пытаясь вырваться.

Не отпуская ее, Кэрол начала тихо, но настойчиво успокаивать девушку.

Джейн перестала сопротивляться, но стала жадно хватать ртом воздух и хрипеть.

— Дым, — задыхаясь, произнесла она. — Как много дыма.

Кэрол разубедила ее и в этом и постепенно вывела ее из истерического состояния.

Наконец Джейн вновь опустилась в кресло. Она казалась мертвенно-бледной, и ее лоб был усеян капельками пота. Взгляд ее голубых глаз, устремленных куда-то вдаль, в прошлое, был мучительно тревожным.

Опустившись возле кресла на колени, Кэрол взяла девушку за руку.

— Ты слышишь меня, милая?

— Да.

— С тобой все в порядке?

— Я боюсь...

— Нет никакого огня.

— Но был. Повсюду. — Девочка продолжала говорить не своим голосом.

— Уже больше нет. Никакого пламени.

— Раз вы так говорите...

— Да. Именно так. А теперь скажи мне твое имя.

— Лора.

— Ты помнишь свою фамилию?

— Лора Хейвенсвуд.

Кэрол торжествовала. Ее щеки зарделись.

— Очень хорошо. Просто замечательно. Где ты живешь, Лора?

— В Шиппенсбурге.

Шиппенсбург был маленьким городишком в часе езды от Гаррисберга: тихое, приятное местечко, где находился один из известных колледжей штата, окруженное многочисленными фермерскими хозяйствами.

— Ты помнишь свой адрес в Шиппенсбурге? — спросила Кэрол.

— Это загородный дом. Он стоит на улице. Неподалеку от Уолнат Ботом-Роуд.

— Значит, если понадобится, ты могла бы мне его показать?

— Ну конечно. Красивое местечко. На обочине проселочной дороги стоят два каменных столба, от них и начинается наша земля. К дому ведет длинная дорожка, по обеим сторонам которой растут клены, а дом окружен большими дубами. Благодаря этим деревьям летом там прохладно.

— А как зовут твоего отца?

— Николас.

— А какой у него телефон?

Девушка нахмурилась.

— У него — что?

— Какой у вас номер телефона?

Девушка покачала головой.

— Я не понимаю, о чем вы?

— У вас в доме есть телефон?

— А что такое телефон? — спросила девушка.

Кэрол в недоумении уставилась на нее. В состоянии гипноза человек не способен что-то скрывать или притворяться подобным образом. Обдумывая, как ей быть дальше, она заметила, что Лорой вновь овладевает беспокойство. На лбу появились морщины, глаза округлились. Ей опять стало трудно дышать.

— Лора, слушай, меня. Ты спокойна. Ты расслабляешься и...

Девочка стала отчаянно извиваться в кресле. Часто дыша, она с криками сползла с кресла и скатилась на пол, задев столик и отпихнув его в сторону. Извиваясь и дрожа, она словно билась в эпилептическом припадке, хотя это было не так; она что-то отчаянно стряхивала с себя, ей вновь казалось, что она горит. Она звала кого-то по имени Ракель и задыхалась в несуществующем дыму.

Кэрол понадобилась почти целая минута, чтобы успокоить ее, что указывало на потерю контроля над ситуацией, так как обычно гипнотизеру нужны на это считанные секунды. Очевидно, Лоре довелось пережить какой-то жуткий пожар или в огне сгорел кто-то из ее близких. Кэрол хотелось продолжить сеанс и узнать, что же на самом деле произошло, но сейчас было не время. После того как ей так долго пришлось успокаивать своего пациента, она понимала, что сеанс следует поскорее закончить.

Когда Лора вновь сидела в своем кресле, Кэрол, подсев рядом, попросила ее вспомнить все, что происходило и говорилось во время сеанса. Затем она вернула девушку в настоящее и вывела из транса.

Вытерев влажный уголок глаза, девушка потрясла головой и откашлялась. Потом, посмотрев на Кэрол, она сказала:

— Наверное, ничего не получилось, а?

Это вновь была Джейн; голос Лоры исчез.

Но почему же в первую очередь изменился ее голос? Кэрол не могла этого понять.

— Ты ничего не помнишь, что было? — спросила Кэрол.

— А что я могла запомнить? Этот разговор о голубом змее? Я поняла, что вы пытались сделать, как вы старались ввести меня в транс, поэтому-то мне кажется, ничего и не вышло.

— Наоборот, получилось, — возразила Кэрол. — И тебе нужно все вспомнить.

Взгляд девочки был полон недоверия.

— Что — все? Что произошло? Что вы узнали?

Кэрол внимательно смотрела на нее.

— Лора.

Девочка даже не моргнула. Она просто выглядела растерянной.

— Тебя зовут Лора.

— Кто сказал?

— Ты.

— Лора? Нет. По-моему, нет.

— Лора Хейвенсвуд, — сказала Кэрол.

Девочка наморщила лоб.

— Что-то это не вызывает никакого отклика в моей памяти.

Удивившись, Кэрол продолжила:

— Ты сказала мне, что живешь в Шиппенсбурге.

— А где это?

— Примерно в часе езды отсюда.

— Никогда не слышала.

— Ты живешь в загородном доме. На въезде в частное хозяйство твоего отца стоят каменные столбы, возле них начинается длинная дорожка, по обеим сторонам которой растут клены. Вот что ты рассказала мне, и я не сомневаюсь, что все именно так и есть. В состоянии гипноза практически невозможно обманывать или давать ложные ответы. Кроме того, тебе просто незачем меня обманывать. Терять тебе нечего, а пользу преодоление этого барьера памяти принести может.

— Возможно, я и Лора Хейвенсвуд, — проговорила девочка. — Возможно, все, что я рассказала вам в трансе, и правда. Но я не могу этого вспомнить, и, когда вы говорите мне, кто я, это для меня совершенно ничего не значит. Господи, я считала, что, как только я вспомню свое имя, все тут же встанет на свои места. Однако это по-прежнему все та же пустота. Лора, Шиппенсбург, загородный дом — я не вижу здесь никакой связи со мной.

Кэрол все еще сидела возле кресла девочки. Наконец она поднялась, чувствуя, как затекли ноги.

— Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного. И насколько мне известно, о такой реакции еще ни в какой литературе не упоминалось. Когда пациент поддается гипнозу и когда его удается вернуть к моменту пережитой им травмы, эффект всегда весьма ощутим. А на тебя это совершенно не подействовало. Очень странно. Если ты что-то вспомнила под гипнозом, то должна сейчас это помнить. А уж твое имя наверняка должно было открыть для тебя прошлое.

— Но не открыло.

— Странно...

Девочка подняла на нее глаза:

— Что же теперь?

Немного задумавшись, Кэрол сказала:

— Думаю, нам нужно обратиться за помощью к властям, чтобы узнать, живут ли там на самом деле Хейвенсвуды.

Подойдя к столу, она взяла трубку и набрала номер гаррисбергской полиции.

Диспетчер соединил ее с неким Линкольном Уэртом, детективом, занимавшимся делами, связанными с розыском пропавших людей, который вел дело Джейн Доу. С интересом выслушав Кэрол, он пообещал немедленно все проверить и перезвонить, как только узнает что-нибудь о Хейвенсвудах.

* * *

Четыре часа спустя, в 3.55, после того как Кэрол попрощалась со своим последним пациентом и они с девочкой уже собрались уходить домой, перезвонил Линкольн Уэрт. Кэрол взяла трубку, а Джейн, заметно нервничая, примостилась на краешке стола.

— Доктор Трейси, — начал Уэрт, — я весь день звонил в шиппенсбургскую полицию и офис шерифа. К сожалению, должен вам сообщить, что все оказалось бесполезно.

— Это какая-то ошибка.

— Нет. Мы не можем найти никаких Хейвенсвудов ни в Шиппенсбурге, ни в его окрестностях. Телефон на их имя тоже не зарегистрирован и...

— Может быть, у них просто нет телефона.

— Разумеется, мы предусмотрели и это, — сказал Уэрт. — Мы не делаем поспешных выводов, поверьте. Мы, например, связались и с энергетической компанией, узнали, что и у них не значатся клиенты по имени Хейвенсвуд во всем округе Камберленд. Однако мы и на этом не успокоились. Мы предположили, что те, кого мы ищем, могут оказаться эмишами[2]. В тех лесах живет много эмишей. Если они эмиши, то, разумеется, у них в доме нет электричества. Так что мы решили проверить налоговые ведомости в окружных конторах. Мы узнали, что во всем регионе никто по имени Хейвенсвуд не владеет домом, не говоря уже о фермерском хозяйстве.

— Они могут его снимать, — возразила Кэрол.

— Возможно. Однако я склонен думать, что их просто нет. Должно быть, девочка выдумывает.

— Зачем это ей?

— Не знаю. Не исключено, что и вся эта амнезия тоже выдумка. Может быть, она просто сбежала из дому.

— Нет. Определенно нет.

Кэрол взглянула на Лору — нет, ее все еще звали Джейн, — посмотрела в ее чистые и ясные голубые глаза и, обращаясь к Уэрту, сказала:

— Кроме того, в состоянии гипноза невозможно лгать или так складно выдумывать.

Хотя Джейн могла слышать лишь половину разговора, она уже начала догадываться, что проверка имени Хейвенсвудов ничего не дала. Ее лицо помрачнело. Встав, она подошла к полкам с фигурками Микки Маусов.

— Во всем этом есть что-то очень и очень странное, — заметил Уэрт.

— Странное? — переспросила Кэрол.

— Когда я давал описание этого дома с фермой со слов девочки — каменные столбы, длинная дорожка с кленами — и когда я сказал, что это неподалеку от Уолнат Ботом-Роуд, камберлендский шериф и другие шиппенсбургские полицейские, с которыми я разговаривал, сразу же узнавали это место. То есть оно действительно существует.

— Ну вот, значит...

— Но там не живут никакие Хейвенсвуды, — сказал Уэрт. — Это собственность семьи Олмайер. Их там все хорошо знают. Они весьма уважаемые люди. Оурен Олмайер, его жена и двое сыновей. Как мне сказали, у них никогда не было дочери. До Оурена ферма принадлежала его отцу, который купил ее семьдесят лет назад. Один из людей шерифа отправился туда и поинтересовался у Олмайеров, не знают ли они о девочке по имени Лора Хейвенсвуд или что-то вроде этого. Нет, они ничего такого не слышали. И не знают никого подходящего под описание Джейн Доу.

— Однако этот дом с фермой все же есть, как она нам и сказала.

— Да, — отозвался Уэрт. — Забавно, правда?

* * *

По дороге домой, когда они ехали в «Фольксвагене» по улицам, залитым осенним солнцем, девочка спросила:

— Вы думаете, я притворялась, что была в трансе?

— О Господи, конечно же, нет! Ты была в состоянии глубокого гипноза. И я просто уверена, что ты не настолько великолепная актриса, чтобы выдумать всю эту сцену с пожаром.

— С пожаром?

— Ты и это, наверное, не помнишь. — Кэрол рассказала ей об истерике Лоры, об ее истошных криках о помощи. — Твой ужас был искренним. Такое нужно только пережить. Даю голову на отсечение.

— Я совсем ничего не помню. Вы считаете, что я действительно пережила пожар?

— Возможно. — Впереди загорелся красный свет. Остановив машину, Кэрол взглянула на Джейн. — На тебе нет ни шрамов, ни следов ожогов, так что, если ты была в горящем доме, тебе удалось остаться целой и невредимой. Конечно, может быть, ты потеряла во время пожара кого-то из близких, кого-то очень дорогого тебе, а сама ты там вовсе и не была. В этом случае в состоянии гипноза твой страх за этого человека мог смешаться со страхом за свою собственную жизнь. Тебе понятно, о чем я говорю?

— Думаю, да. В таком случае возможно, что пожар — вызванный им ужас — и явился причиной моей амнезии? И возможно, мои родители так и не объявились, потому что... потому что их нет, они сгорели?

Кэрол взяла девушку за руку.

— Тебе не стоит сейчас об этом тревожиться, милая. Не исключено, что я совсем не права. Вероятно, так и есть. Но я просто думаю, что ты должна быть готова и к такому повороту событий.

Прикусив губу, девочка кивнула.

— Меня это немножко пугает. Но я не могу сказать что мне очень тоскливо. Ведь я совсем не помню своих родителей, так что потерять их — почти как потерять незнакомых мне людей.

Водитель стоявшего сзади зеленого «Датсуна» посигналил им.

Свет переменился. Кэрол отпустила руку Джейн и нажала на акселератор.

— Попробуем разобраться с пожаром на завтрашнем сеансе.

— Вы все еще думаете, что я — Лора Хейвенсвуд?

— Ну, пока будем продолжать называть тебя Джейн. Однако я не понимаю, почему тебе вздумалось назвать имя Лора, если оно не имеет к тебе никакого отношения.

— Личность не подтвердилась, — напомнила девушка.

Кэрол покачала головой.

— Не совсем так. Пока мы ничего не можем с уверенностью сказать о Хейвенсвудах. Мы лишь знаем наверняка, что ты никогда не жила в Шиппенсбурге. Однако побывать тебе хоть один раз там довелось, потому что дом с фермой существует и ты видела его, хотя бы просто проезжая мимо. Очевидно, даже под гипнозом, даже во время регрессии в прошлое до начала амнезии в твоей памяти все смешалось. Я не знаю, как это могло случиться и почему. Я еще ни с чем подобным не сталкивалась. Но мы попробуем расставить все по своим местам. Все может упираться в мои вопросы и в то, как я их задаю. Подождем — увидим.

Некоторое время они ехали в молчании, а потом девочка сказала:

— Хотелось бы надеяться, что все выяснится не слишком быстро. С того момента, как вы мне рассказали о вашем домике в горах, я просто мечтаю туда поехать.

— Конечно, поедешь. Не волнуйся на этот счет. Мы уезжаем в пятницу, и, даже если завтрашний сеанс пройдет хорошо, мы все равно не сможем так быстро разобраться с Лорой Хейвенсвуд. Я предупреждала тебя, что все это может затянуться и принести разочарования. Я удивлена тем, что сегодня мы хоть чего-то добились, но я удивлюсь еще больше, если завтра нам удастся хотя бы наполовину повторить сегодняшний успех.

— Похоже, вам придется со мной некоторое время повозиться.

Кэрол вздохнула с притворной усталостью.

— Да, похоже, что так. Ты оказалась для меня жутчайшим бременем. Просто невыносимым. — Убрав одну руку с руля, она театрально схватилась за сердце, и Джейн рассмеялась. — Нет! Это просто невыносимо! Ах, ах!

— Знаете что? — спросила Джейн.

— Что?

— Вы мне тоже нравитесь.

Переглянувшись, они улыбнулись друг другу.

Когда они остановились на красный свет очередного светофора, Джейн сказала:

— У меня есть предчувствие по поводу поездки в горы.

— Что же это за предчувствие?

— Я почти уверена, что там будет просто здорово. Настоящий восторг. Что-то необычное. Какое-то приключение.

Ее голубые глаза засветились ярче обычного.

* * *

После ужина Пол предложил сыграть в скрэбл[3]. Пока он устанавливал доску на игровом столике в общей комнате, Кэрол объясняла правила Джейн, которая не могла вспомнить, играла ли она в эту игру раньше.

Джейн выпало начинать, и она составила слово, принесшее двадцать два очка, которые сразу удвоились, потому что это было первое слово в игре:

КЛИНОК

— Неплохое начало, — заметил Пол. Он хотел, чтобы девочка выиграла, потому что она испытывала большое удовольствие от таких маленьких радостей. Скромный комплимент, малейший триумф приводили ее в восторг. Однако Пол вовсе не собирался поддаваться ей ради того, чтобы доставить ей удовольствие, уж ей придется постараться, чтобы победить. Он просто не умел поддаваться в игре кому бы то ни было; во что бы он ни играл, Пол всегда полностью отдавался игре так же, как своей работе. Он не просто играл на досуге ради удовольствия, он был азартным игроком.

— Мне кажется, — сказал он Джейн, — что ты относишься к тем ребятам, которые говорят, что никогда в жизни не играли в покер, а потом начинают быстренько выигрывать все ставки подряд.

— А в скрэбл можно делать ставки? — спросила Джейн.

— Можно, но мы не будем, — ответил Пол.

— Боитесь?

— Жутко. Еще свой дом тебе проиграем.

— Я позволю вам остаться.

— Как любезно с твоей стороны.

— За скромную плату.

— О, у этого ребенка поистине золотое сердце!

Пока он вел шутливую перебранку с Джейн, Кэрол внимательно рассматривала свои буквы.

— Послушайте-ка, — воскликнула она, — у меня получилось слово, которое как раз подходит к тому, что предложила Джейн.

Она добавила «кровь» к "к" в слове «клинок», и получилось — КРОВЬ.

— Судя по вашим словам, — заметил Пол, — вы, кажется, собираетесь резаться не на жизнь, а на смерть.

Простонав в тон его шутке, Кэрол и Джейн пополнили свои запасы букв, взяв их из крышки коробки.

Посмотрев на свои буквы, Пол с удивлением заметил, что и у него получалось слово под стать заданной теме. Добавив несколько букв к концу слова «кровь», он выложил СМЕРТЬ.

— Мрачно, — отметила Кэрол.

— А вот кое-что и помрачнее, — сказала Джейн, продолжая игру и добавляя свои буквы к "м" в слове «смерть»:

КЛИНОК

Р

О

В

СМЕРТЬ

О

Г

И

Л

А

Пол уставился на доску. Ему вдруг стало не по себе. Насколько же мал шанс того, что первые четыре слова в игре окажутся так тесно связаны по теме? Один из десяти тысяч? Нет. Должно быть, еще меньше. Один из ста тысяч? Один из миллиона?

Оторвавшись от своих букв, Кэрол подняла глаза.

— Вы просто не поверите. Она добавила еще пять букв:

КЛИНОК

Р

О

В

СМЕРТЬ

О

Г

И

Л

ЖЕРТВА

— "Жертва"? — воскликнул Пол. — Ну нет уж, хватит. Убирай все это и придумай что-нибудь другое.

— Не могу, — ответила Кэрол. — У меня больше ничего нет. Все остальные буквы не годятся.

— Но ты могла бы подставить «вер» к той же самой букве в слове «могила», — не унимался Пол, — и получилось бы «вера» вместо «жертва».

— Разумеется, могла бы, но за это я получила бы меньше очков. Ясно? Тут нет буковки, за которую очки удваиваются.

Слушая объяснения Кэрол, Пол отметил, что у него какое-то странное состояние. Он вдруг ощутил внутри себя холод. И пустоту. Словно он шел по натянутому канату, зная, что вот-вот упадет и полетит в пропасть...

Его внезапно охватило чувство, что он это уже когда-то испытывал, у него появилось отчетливое ощущение, что этот эпизод уже был пережит им прежде, и на какое-то мгновение у него словно остановилось сердце. И все-таки ничего подобного еще никогда не случалось, когда он играл в скрэбл. Так откуда же у него такая уверенность в том, что ему уже доводилось это видеть? Даже задавая себе этот вопрос, он уже догадывался об ответе. Ощущение уже пережитого не имело отношения к словам на доске скрэбл, по крайней мере прямого отношения. Жутко знакомым было ему то непривычное, леденящее душу ощущение, появившееся от совпадения этих слов; холодом веяло не снаружи, а скорее изнутри; пугающая пустота была глубоко внутри; он словно шел, балансируя, по проволоке, под которой зияла бездонная темнота. Абсолютно то же самое он испытывал на прошлой неделе, находясь на чердаке, когда прямо перед его лицом, из ниоткуда раздавался тот таинственный звук; каждый стук напоминал удар молота о наковальню и доносился будто из другого времени, другого измерения. Сейчас, сидя перед доской скрэбл, у него были точно такие же ощущения: словно он столкнулся с чем-то непонятным, неведомым, может, даже сверхъестественным.

— Послушай, — сказал он Кэрол, — не лучше ли тебе убрать с доски последние пять букв, положить их в коробку, выбрать новые буквы и составить какое-нибудь другое слово вместо «жертва»?

Он заметил, что его предложение удивило ее.

— Но почему? — воскликнула Кэрол.

Пол нахмурился.

— Клинок, кровь, смерть, могила, жертва — все эти слова как-то не увязываются с такой замечательной и мирной игрой, как скрэбл.

Несколько секунд она не отрываясь смотрела на мужа, и от ее пронзительного взгляда Полу стало не по себе.

— Это же просто совпадение, — пыталась оправдаться Кэрол, явно озадаченная его встревоженностью.

— Я понимаю, что это чистое совпадение, — сказал он, хотя на самом деле ничего не понимал. Он просто никак не мог логически объяснить то жуткое ощущение, что слова на игровой доске были результатом воздействия какой-то силы, а не обыкновенным совпадением — чем-то более страшным. — И все-таки мне от этого не по себе, — неуверенно произнес Пол, поворачиваясь к Джейн в поисках союзника. — А тебе?

— Да. Немножко, — согласилась девушка. — Но ведь это и страшно интересно: сколько нам еще удастся подобрать соответствующих слов?

— И мне интересно, — поддержала Кэрол. Она шутливо шлепнула Пола по плечу. — Знаешь, в чем твоя беда, малыш? У тебя полностью отсутствует экспериментаторская любознательность. Давай-ка. Твоя очередь.

Выложив на доске «смерть», Пол забыл пополнить свой запас букв. Он вытащил из крышки коробки маленькие деревянные квадратики и разложил их перед собой.

И похолодел.

О Боже!

Он вновь шел по канату над бездной.

— Ну и что же? — поинтересовалась Кэрол.

Совпадение. Ничего другого и быть не может.

— Так что же?

Подняв глаза, он посмотрел на нее.

— Что там у тебя? — не унималась Кэрол.

Не говоря ни слова, он перевел взгляд на девочку.

Облокотившись о стол, она с таким же нетерпением, как и Кэрол, ждала его ответа, сгорая от любопытства узнать, будет ли продолжена зловещая тема.

Пол вновь опустил взгляд на ряд букв. Слово как было, так и осталось. Невероятно. Но так или иначе оно по-прежнему было там.

— Пол?

Он сделал такое быстрое и неожиданное движение, что Кэрол с Джейн чуть не подпрыгнули. Собрав все свои буквы, он почти швырнул их назад в коробку. Потом, прежде чем кто-либо успел опомниться, он сгреб все пять зловещих слов с доски и высыпал составлявшие их буквы в ту же коробку.

— Пол, да что с тобой, ради Бога?

— Мы начнем новую игру, — сказал он. — Вам, может быть, и ничего, а меня эти слова как-то разволновали. Мне бы хотелось расслабиться за игрой. Когда мне захочется услышать про смерть, кровь и жертвы, я включу телевизор и посмотрю новости.

— А какое у тебя получилось слово? — спросила Кэрол.

— Не знаю, — солгал он. — Я не стал разбираться со своими буквами. Давайте. Начинаем все заново.

— У тебя было какое-то слово, — настаивала она.

— Нет.

— Мне тоже показалось, что слово у вас было, — сказала Джейн.

— Ну, раскрой нам тайну, — не отступала Кэрол.

— Хорошо, хорошо. Было у меня слово, но непристойное. Разве может такой джентльмен, как я, использовать непристойное слово в благородной игре скрэбл, тем более в присутствии дам.

В глазах Джейн появились озорные искорки.

— Правда? Скажите нам. Не будьте консервативно старомодным.

— Старомодным? Неужели вы так плохо воспитаны, юная леди?

— Ага!

— Неужели у вас нет ни капельки скромности?

— Не-а.

— Вы ведете себя просто как вульгарная девчонка.

— Да-да, именно так, — быстро закивала головой Джейн. — Вульгарная до мозга костей. Так скажите же нам, что у вас было за слово.

— Стыд-позор, — сокрушался он. Постепенно ему удалось уйти от их домогательств, и они начали новую игру. На этот раз все слова были обычными и между ними не прослеживалось никакой тревожной связи.

* * *

Он не чувствовал сильного сексуального возбуждения, когда позже в постели занимался любовью с Кэрол. Ему просто хотелось быть как можно ближе к ней.

Потом, когда нежное бормотание сменилось обоюдным молчанием, Кэрол спросила:

— Что у тебя было за слово?

— Мммм? — промычал он, притворяясь, что не понимает, о чем она.

— То непристойное слово в скрэбл. Только не говори, что ты его уже забыл.

— Да так, ерунда.

Она рассмеялась.

— После того, чем мы только что занимались в постели, ты можешь не стесняясь сказать мне!

— Не было там никакой непристойности. — Это соответствовало истине. — У меня вообще не было никакого слова. — Тут он солгал. — Просто... просто я решил, что те первые пять слов могут отрицательно сказаться на Джейн.

— На Джейн?

— Да. Ты же говорила мне, что, может быть, ее родители или один из них сгорели во время пожара. Не исключено, что она вот-вот узнает или вспомнит об ужасной трагедии, случившейся в ее недалеком прошлом. Сегодня ей необходимо было немного расслабиться, посмеяться. А как тут отдохнешь с такой игрой, в которой слова на доске напоминают ей о том, что ее родителей, возможно, нет в живых?

Повернувшись на бок, Кэрол немного приподнялась и склонилась над ним, касаясь обнаженной грудью его тела. Она посмотрела ему в глаза.

— Ты правда только поэтому казался таким расстроенным?

— Тебе кажется, я не прав? Или я несколько переиграл?

— Может быть — да, может быть — нет. Но стало действительно не по себе. — Она поцеловала его в нос. — Знаешь, почему я так сильно люблю тебя?

— Потому что тебе нравится, как я занимаюсь с тобой любовью?

— Нравится, но люблю я тебя не поэтому.

— Потому что у меня упругая задница?

— И не поэтому.

— Потому что у меня всегда чистые ухоженные ногти?

— Нет.

— Сдаюсь.

— Потому что ты такой чуткий и заботливый по отношению к другим. Как это похоже на тебя — заботиться о том, чтобы Джейн получила удовольствие от скрэбл! Вот почему я тебя люблю.

— А я думал, за мои карие глаза.

— Не-а.

— За мой классический профиль.

— Шутишь?

— Или за то, что третий палец на моей левой ноге наполовину заходит за второй.

— Вот об этом-то я и забыла. Ай-ай-ай. Ты прав. Именно поэтому я тебя и люблю. Вовсе не потому, что ты такой чуткий. Меня сводят с ума именно пальцы у тебя на ноге.

Их шутки привели к ласкам, поцелуям и ко вновь вспыхнувшей страсти. Она достигла оргазма лишь несколькими секундами раньше его, и, когда их объятия ослабли, уступая сну, он чувствовал приятную истому.

Однако, когда она уснула, он еще не спал. Он смотрел в темный потолок спальни и думал о скрэбл.

КЛИНОК, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, ЖЕРТВА...

Он думал о том слове, что утаил от Кэрол и Джейн, которое вынудило его положить конец той игре и начать новую. После того как он прибавил «смерть» к «крови», у него остались всего три буквы: "ф", "ю" и "к"; "ф" и "ю" не имели отношения к тому, что получилось. Но когда он пополнил свой запас четырьмя новыми буквами, они невероятным образом подошли к "к". Сначала он вытащил "э", затем — "р". Он уже знал, что произойдет, и не хотел продолжать; в тот момент он думал, не бросить ли все буквы назад в коробку, потому что ему было страшно увидеть то слово, которое должно было получиться после прибавления еще двух букв. Но он не остановился. Слишком велико было его любопытство, когда надо было остановиться. Он вытащил третью букву, которая оказалась "о", и затем четвертую — "л".

К... Э... Р... О...Л...

КЛИНОК, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, ЖЕРТВА, КЭРОЛ.

Даже если бы у него и хватило духу, он, разумеется, не смог бы выложить КЭРОЛ на доске, так как это было имя собственное, а по правилам не допускается использование собственных имен. Но это уже другой вопрос. Главное то, что ее имя каким-то жутким образом так ясно и недвусмысленно выложилось из его букв. Боже мой, он вытащил их именно в том порядке! А это что, тоже совпадение?

Это казалось каким-то зловещим предзнаменованием. Предупреждением о том, что с Кэрол должно что-то произойти. Таким же пророчеством, как и два кошмарных сна, приснившихся Грейс Митовски.

Он вспомнил о других недавно происшедших странных вещах: жуткой молнии, ударившей в офис Альфреда О'Брайена; стуке, от которого сотрясался весь дом; незваном госте на лужайке во время грозы. Он чувствовал, что все они как-то взаимосвязаны. Но, черт возьми, как?

КЛИНОК, КРОВЬ.

СМЕРТЬ, МОГИЛА.

ЖЕРТВА, КЭРОЛ.

Если в этих словах на доске скрэбл содержалось какое-то пророческое предупреждение, то что ему надлежало делать? Зловещий знак — если это был он — казался слишком расплывчатым, чтобы на него как-то отреагировать. Было неизвестно, чего остерегаться. Он не мог защитить Кэрол, не зная, откуда надвигается опасность. Автокатастрофа? Авиакатастрофа? Нападение? Рак? Все, что угодно. Он не видел смысла рассказывать Кэрол о том, что из его букв получилось ее имя; она, как и он, не сможет ничего предпринять, и это лишь вызовет у нее тревогу.

Ему не хотелось волновать жену.

Вместо этого он, лежа в темноте и ощущая озноб даже под одеялом, сам волновался за нее.

* * *

Несмотря на то что было уже два часа ночи, Грейс все еще читала у себя в кабинете. Не было смысла ложиться спать в течение еще, по крайней мере, пары часов. События прошлой недели лишили ее сна.

Можно сказать, что прошедший день был относительно спокойным. Аристофан по-прежнему вел себя странным образом — прятался от нее, следил за ней исподтишка, когда ему казалось, что она не подозревает о его присутствии, но ни подушек, ни мебели больше не драл и ходил в отведенную ему коробку, что обнадеживало. Человек, выдававший себя за Леонарда, больше не звонил, и она была благодарна за это. Да, день выдался довольно обычный.

И тем не менее...

Грейс по-прежнему чувствовала напряжение и не могла спать, потому что ее не оставляло ощущение, что она находится в эпицентре бури. Она чувствовала, что тишина и покой в ее доме обманчивы, что вокруг нее неистовствуют громы и молнии, которых она пока не видит и не слышит. Она чувствовала, что ураган вот-вот вновь захлестнет ее, и от этого ожидания она не могла расслабиться.

Услышав какой-то шорох, она оторвалась от своего романа.

Из коридора в открытую дверь кабинета заглядывал Аристофан. Из-за косяка двери виднелась только его изящно вытянутая голова.

Их глаза встретились.

На какое-то мгновение Грейс показалось, что она смотрит не в глаза бессмысленному зверьку. Взгляд казался умным. Смышленым. И даже мудрым. Это была не просто звериная настороженность.

Аристофан зашипел.

Его глаза стали холодными. Два ясных зелено-голубых ледяных шарика.

— Ну и что ты хочешь?

Он первым отвел взгляд, отвернулся от нее и с надменным равнодушием тихо удалился в коридор, делая вид, что вовсе и не следил за ней, хотя они оба знали, что именно так и было.

«Следил? — подумала Грейс. — Я схожу с ума? Кто приказал ему шпионить за мной? Котсильвания? Великомурлындия? Персия?»

Однако каламбуры, сколько бы она их ни придумала, не вызывали у нее улыбки.

Положив книгу на колени, Грейс сидела, сомневаясь в своем здравомыслии.

9

В ЧЕТВЕРГ ДНЕМ.

Шторы в офисе были, как обычно, плотно закрыты.

От двух торшеров струился золотистый рассеянный свет.

Микки Маус во всех своих воплощениях по-прежнему широко улыбался.

Кэрол и Джейн сидели в креслах с подголовниками.

Кэрол очень легко удалось ввести девушку в транс. Во второй раз большинство пациентов гораздо быстрее поддавались гипнозу, чем в первый, и Джейн не была исключением.

Вновь, вращая стрелки воображаемых часов назад, Кэрол вернула Джейн в прошлое. На этот раз девушке не понадобилось двух минут, чтобы выбраться за пределы амнезии. Всего за двадцать-тридцать секунд она вернулась к тому моменту, где память ожила для нее.

Вздрогнув, она неожиданно выпрямилась в кресле, вытянувшись как струна. Ее глаза раскрылись широко, как у куклы; она смотрела сквозь Кэрол. Лицо исказилось от ужаса.

— Лора? — окликнула Кэрол. Обе руки девушки взметнулись к горлу. Она схватилась за него, хрипя, задыхаясь и корчась от боли. Она словно вновь переживала тот же драматический эпизод, что и во время сеанса накануне, только сегодня она не кричала.

— Ты не чувствуешь огонь, — сказала ей Кэрол. — Нет никакой боли, милая. Расслабься. Успокойся. Дыма ты тоже не чувствуешь. Ты совершенно не обращаешь на него внимания. Тебе дышится легко, как обычно. Успокойся и расслабься.

Девочка не подчинялась. Ее била дрожь, на коже выступил пот. Ее мучили сильные сухие и беззвучные рвотные позывы.

Опасаясь, что она опять потеряла контроль над своей пациенткой, Кэрол приложила еще больше усилий, чтобы успокоить ее, но безрезультатно.

Джейн начала отчаянно размахивать руками, ее руки, рассекая воздух, то словно что-то тащили, то колотили по пустоте.

Кэрол неожиданно поняла, что девочка пыталась что-то сказать, но по какой-то причине потеряла голос.

По лицу Джейн покатились слезы. Она беспомощно шевелила губами, силясь выдавить из себя слова, которые упрямо отказывались выходить. Помимо страха в ее глазах появилось отчаяние.

Кэрол быстро взяла со своего стола блокнот и фломастер. Положив блокнот на колени Джейн, она вложила фломастер ей в руку.

— Напиши мне, милая.

Девочка с такой силой сжала фломастер, что суставы пальцев на ее руке побелели и так заострились, словно на руке совершенно не было мяса. Она посмотрела на блокнот. Рвотные позывы прекратились, но дрожь все еще била ее.

Кэрол присела возле ее кресла, чтобы видеть блокнот.

— О чем ты хочешь мне рассказать?

Ее рука дрожала, как у парализованной старухи. Джейн торопливо нацарапала два слова, которые едва можно было разобрать: «Помоги мне».

— Как тебе помочь?

Вновь: «Помоги мне».

— Почему ты не можешь сказать?

«Голова».

— Поточнее.

«Моя голова».

— Что с твоей головой?

Рука девочки начала чертить какую-то букву, потом, дернувшись, перескочила на строчку ниже, вновь начала писать, опять перескочила уже на третью строчку, словно она не знала, как выразить то, о чем она хотела рассказать. Наконец она в безумном отчаянии начала полосовать фломастером бумагу, оставляя на ней бессмысленные черные перекрестные штрихи.

— Прекрати! — сказала Кэрол. — Ты все-таки расслабишься, черт возьми. И успокоишься.

Джейн перестала полосовать бумагу. Она молча смотрела на лежавший у нее на коленях блокнот.

Кэрол вырвала из него исчерканную страницу и бросила ее на пол.

— Хорошо. Теперь ты спокойно и по возможности подробно будешь отвечать на мои вопросы. Как тебя зовут?

«Мнили».

Кэрол посмотрела на написанное рукой девочки имя, удивляясь, куда делась Лора Хейвенсвуд.

— Милли? Ты уверена, что тебя зовут именно так? «Милисент Паркер».

— А где же Лора?

«Кто такая Лора?»

Кэрол посмотрела на изможденное лицо девочки. Появившийся на ее атласной коже пот начинал высыхать. Взгляд ее голубых глаз был пуст и рассеян, рот приоткрыт.

Кэрол резко взмахнула перед лицом девушки рукой. Джейн не шевельнулась. Она не притворялась.

— Где же ты живешь, Милисент?

«В Гаррисберге».

— Значит, здесь, в этом городе. А какой у тебя адрес?

«Франт-стрит».

— Возле реки? А номер дома?

Девочка написала.

— Как зовут твоего отца?

«Рэндолф Паркер».

— А мать?

На странице блокнота появилась бессмысленная закорючка.

— Как зовут твою мать? — повторила Кэрол.

Девочку вновь охватила дрожь. Ее снова мучили беззвучные рвотные позывы, и она опять схватилась руками за горло. На подбородке остался след от черного фломастера.

Очевидно, ее пугало одно лишь упоминание о матери. Вот над чем придется поработать, но только не сейчас.

Успокоив ее, Кэрол задала новый вопрос:

— Сколько тебе лет, Милли?

«Завтра у меня день рождения».

— Правда? И сколько же тебе исполняется?

«Мне не дожить».

— До чего не дожить?

«До шестнадцати».

— Так тебе сейчас пятнадцать?

«Да».

— И ты думаешь, что не доживешь до шестнадцати? Так?

«Не доживу».

— Почему?

Пот уже было почти исчез с лица девушки, но вот у основания волос стали появляться новые капельки.

— Почему ты не доживешь до своего дня рождения? — настаивала Кэрол.

Девушка вновь, как и до этого, начала неровно полосовать фломастером страницу блокнота.

— Перестань, — твердо сказала Кэрол. — Расслабься, успокойся и отвечай на мой вопрос. — Она вырвала из блокнота испорченную страницу. — Так почему ты не доживешь до своего шестнадцатилетия, Милли?

«Голова».

«Снова-здорово», — подумала Кэрол и спросила:

— Что — голова? Что с ней случилось?

«Отрублена».

Уставившись на это слово, Кэрол затем подняла глаза на девушку.

Милли-Джейн пыталась оставаться спокойной, как ей велела Кэрол. Но ее глаза нервно дергались, и в них был ужас. Дрожащие губы стали совершенно бесцветными. Кожа под стекавшими со лба струйками пота была бледной, похожей на воск.

Она продолжала что-то нервно вычерчивать в блокноте, но это оказалось лишь повторением одного и того же; «отрублена, отрублена, отрублена, отрублена...» Она нажимала на фломастер с такой силой, что его кончик совсем разлохматился.

«Боже мой, — подумала Кэрол, — это похоже на прямой репортаж с того света».

Лора Хейвенсвуд, Милисент Паркер. Одна кричит от боли, объятая пламенем; другой отрубили голову. Какое отношение имеют эти девочки к Джейн Доу? Не может же она быть и той и другой. А может, она и не та и не другая? Может, они просто ее знакомые? Или это все плод ее воображения?

«Господи, да что же, в конце концов, здесь происходит?» — недоумевала Кэрол.

Положив свою руку на руку Джейн, она остановила ее. Говоря ровным мягким голосом, она объяснила девочке, что все хорошо, что она в безопасности и ей необходимо расслабиться.

Глаза девушки перестали дрожать. Она откинулась на спинку кресла.

— Хорошо, — сказала Кэрол. — Я думаю, на сегодня достаточно, милая.

При помощи воображаемых часов она начала переносить девочку в настоящее.

Несколько секунд все шло нормально, потом вдруг Милли-Джейн вскочила со своего кресла, сбрасывая на пол блокнот, и швырнула фломастер через всю комнату. Ее бледное лицо вспыхнуло, и вместо безмятежности на нем появилась откровенная ненависть.

Поднявшись, Кэрол встала перед девушкой.

— Что случилось, милая?

В глазах девочки было безумие. Она стала яростно кричать, брызгая слюной:

— Скотина! Мерзкая тварь, это она виновата! Подлая сука!

Это был голос не Джейн.

Он казался непохожим и на голос Лоры.

Это был какой-то новый, третий голос, со своими отличительными чертами, и Кэрол предположила, что он не принадлежал и бессловесной Милисент Паркер. Она подозревала, что проявилась совершенно новая личность.

Девочка стояла напряженная как струна, сжав руки в кулаки и глядя в никуда. Ее лицо было искажено ненавистью.

— Мерзкая гадина, это она сделала! Это опять она!

Девочка продолжала истошно визжать, и половина выкрикиваемых ею слов были гнусной непристойностью. Кэрол попыталась ее успокоить, однако на этот раз все оказалось непросто. Еще около минуты она кричала и изрыгала проклятия. Но в конце концов, по настоянию Кэрол, она все-таки овладела собой. Крик прекратился, но ненависть с лица не исчезла.

Взяв девушку за плечи и глядя ей в глаза, Кэрол спросила:

— Как тебя зовут?

— Линда.

— Как твоя фамилия?

— Бектерман.

Кэрол не ошиблась, это была очередная личность. Она попросила девочку произнести свое имя по буквам.

— Где ты живешь, Линда? — затем спросила она.

— Сэконд-стрит.

— В Гаррисберге?

— Да.

Кэрол поинтересовалась насчет точного адреса, и девушка ответила. Это было всего в нескольких кварталах от Франт-стрит — того адреса, что давала Милисент Паркер.

— Как зовут твоего отца, Линда?

— Герберт Бектерман.

— А как зовут твою мать?

Вопрос возымел на Линду такое же действие, как и на Милли. Она тут же вышла из себя и вновь закричала:

— Сука! Господи, что же она со мной сделала! Мерзкая, подлая сука! Ненавижу ее! Ненавижу!

Потрясенная яростью, смешанной со страданием в голосе девушки, Кэрол быстро успокоила ее.

— Сколько тебе лет, Линда? — затем спросила она.

— Завтра у меня день рождения.

Кэрол нахмурилась.

— Я уже разговариваю с Милисент?

— Кто такая Милисент?

— Я по-прежнему разговариваю с Линдой?

— Да.

— И завтра у тебя день рождения?

— Да.

— Сколько тебе исполнится?

— Я не доживу.

Кэрол моргнула.

— Ты хочешь сказать, что ты не доживешь до своего дня рождения?

— Да.

— Тебе должно исполниться шестнадцать лет?

— Да.

— Сейчас тебе пятнадцать?

— Да.

— А почему ты боишься умереть?

— Потому что я знаю, что умру.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я уже умираю.

— Ты уже умираешь?

— Умерла.

— Ты уже умерла?

— Умру.

— Пожалуйста, поточнее. Ты говоришь мне, что ты уже умерла? Или ты хочешь сказать, что боишься умереть завтра?

— Да.

— Так что же все-таки?

— И то и другое.

Кэрол показалось, что она попала на «сумасшедшее чаепитие» в Страну Чудес.

— Почему ты думаешь, что умрешь, Линда?

— Она убьет меня.

— Кто?

— Эта сука.

— Твоя мать?

Девочка согнулась, схватившись за бок, словно ее ударили. Она вскрикнула, повернулась, сделала два неуверенных шага и тяжело упала. Оказавшись на полу, она все еще держалась за бок, дергала ногами, извивалась. Очевидно, ей приходилось терпеть невероятную боль. И хотя боль, конечно, была лишь воображаемой, для девочки она не отличалась от настоящей.

Испуганная Кэрол опустилась возле нее на колени и, взяв ее за руку, стала убеждать успокоиться. Когда наконец девушка расслабилась, Кэрол быстро вернула ее в настоящее и вывела из транса.

Джейн заморгала, посмотрела на Кэрол и провела возле себя рукой по полу, будто желая удостовериться, что глаза не обманывают ее.

— Фу, что это я здесь делаю?

Кэрол помогла ей встать на ноги.

— Ты, видимо, не помнишь?

— Нет. Я вам что-нибудь еще рассказывала о себе?

— Нет. Пожалуй, нет. Ты говорила мне, что тебя зовут Милисент Паркер, потом ты сказала мне, что твое имя — Линда Бектерман, но ты ведь не можешь быть и той и другой, да еще и Лорой в придачу. Так что я подозреваю, что ты не являешься ни одной из них.

— Я тоже так думаю, — ответила Джейн. — Эти два новых имени значат для меня не больше, чем Лора Хейвенсвуд. Но кто же они такие? Откуда я взяла их имена и почему я вам представлялась ими?

— Если бы я только знала! — воскликнула Кэрол. — Но рано или поздно мы все выясним. Мы все узнаем, малыш. Я тебе обещаю.

«Однако до чего же мы там можем докопаться, в этом мраке? — спрашивала себя Кэрол. — Может быть, до чего-то такого, что лучше было бы и не раскапывать?»

* * *

В четверг днем Грейс Митовски работала в своем розарии позади дома. День оказался теплым и ясным, и она ощутила потребность в физическом труде. Кроме того, в саду не слышен телефон, а без звонков ей было как-то спокойнее. Она еще не была психологически готова подходить к телефону; она пока не решила, как ей быть с этим незнакомцем, если он вновь позвонит, представляясь ее давно умершим мужем.

Из-за проливных дождей на прошлой неделе розы выглядели весьма уныло. Последние цветы этого сезона должны были быть сейчас в самой красе, но от дождя с ветром множество больших цветков потеряли пятую, а то и четвертую часть своих лепестков. И тем не менее розарий радовал глаз своими красками.

Грейс выпустила Аристофана на улицу немного размяться. Она поглядывала за ним, готовая позвать его сразу же, как только он навострится бежать куда-нибудь за пределы сада. Она была твердо намерена не допускать к нему никого, кто мог бы чем-то отравить или одурманить кота. Но Аристофан, похоже, никуда и не собирался; он находился поблизости, бродя среди роз или целеустремленно гоняясь за мотыльками.

Грейс стояла на четвереньках возле разноцветных — желтых, темно-красных и оранжевых — цветов и рыхлила совком землю, когда кто-то сказал:

— У вас замечательный сад.

Вздрогнув, она подняла голову и увидела худого мужчину с желтой кожей в мятом синем костюме, давным-давно вышедшем из моды. Его рубашка с галстуком тоже безнадежно устарели. Он словно сошел с фотографии, сделанной где-то в сороковых годах. У него были редеющие непонятного цвета волосы, необычные светло-карие, почти бежевые, глаза. Его лицо отличалось тонкими чертами и угловатостью, из-за чего он отчасти походил на ястреба, отчасти напоминал скупого диккенсовского ростовщика. На вид ему было немногим за пятьдесят.

Грейс взглянула на калитку в белом дощатом заборе, отделявшем ее владения от улицы. Калитка была распахнута настежь. Очевидно, мужчина прогуливался мимо, увидел из-за тополей растущие с внешней стороны забора розы и решил зайти, чтобы посмотреть на них поближе.

На его лице была приятная улыбка, глаза светились добротой; к нему не подходило определение непрошеного гостя, хотя именно таковым он и был.

— У вас, должно быть, дюжины две сортов роз.

— Три, — поправила Грейс.

— Просто очаровательно! — кивая головой, воскликнул незнакомец. В отличие от его внешности голос этого человека не был резким и пронзительным. Он был глубоким, густым и дружелюбным и больше бы подошел дюжему, крепкому парню. — Вы сами ухаживаете за этим садом?

Грейс села на корточки, по-прежнему держа в руках совок.

— Конечно. Я получаю от этого удовольствие. И к тому же... я не чувствовала бы, что это мой сад, если бы наняла кого-нибудь в помощники.

— Верно! — согласился незнакомец. — Я вас очень хорошо понимаю.

— Вы недавно сюда переехали? — спросила Грейс.

— Нет-нет. Я жил в квартале отсюда, но это было давным-давно. — Глубоко вздохнув, он вновь улыбнулся. — Ах, как замечательно пахнут розы! Ничего даже близко не может сравниться с их ароматом. Да, у вас великолепный сад. Просто великолепный.

— Благодарю вас.

Ему в голову пришла какая-то идея, и он щелкнул пальцами.

— Я должен что-нибудь об этом написать. Может получиться первоклассная статейка, которая понравится читателям. Фантастический островок на заднем дворе. Я уверен, что из этого кое-что получится. А в мою работу это внесет некоторое разнообразие.

— Вы — писатель?

— Журналист, — ответил он, глубоко вдыхая и наслаждаясь ароматом цветов.

— Вы из местной газеты?

— "Морнинг ньюс". Меня зовут Палмер Уэйнрайт.

— Грейс Митовски.

— Я надеялся, вам знакомы мои статьи, — улыбаясь сказал Уэйнрайт.

— К сожалению, я не читаю «Морнинг ньюс». Мне каждое утро приносят «Пэтриот ньюс».

— Ну что ж, — ответил он, пожимая плечами, — это тоже неплохая газета. Но раз вы не читаете «Морнинг ньюс», то вы, естественно, не могли прочесть моей статьи о деле Бектерманов.

Когда Грейс поняла, что Уэйнрайт не собирается быстро уходить, она встала, разминая свои затекшие ноги.

— Дело Бектерманов? Что-то знакомое.

— Это, конечно, было во всех газетах. Но у меня получился целый сериал из пяти частей. Очень неплохо, хоть и нескромно говорить об этом самому. Меня даже выдвинули кандидатом на Пулитцеровскую премию[4]. Не слышали? Честное слово.

— Правда? Да, это о чем-то говорит! — воскликнула Грейс, не зная, насколько она должна воспринимать его всерьез, и в то же время не желая его обидеть. — Ну надо же! Подумать только — кандидатом на Пулитцеровскую премию!

Ей вдруг показалось, что их беседа принимает какой-то странный оборот. Она уже не была мимолетной. Грейс почувствовала, что Уэйнрайт пришел не для того, чтобы восхищаться ее розами или просто поболтать, а для того, чтобы рассказать ей, совершенно незнакомому ему человеку, о том, что он был кандидатом на Пулитцеровскую премию.

— Премию я так и не получил, — продолжил Уэйнрайт, — но, на мой взгляд, быть кандидатом почти ничем не хуже, чем быть обладателем этой премии. Я хочу сказать, что из десятков тысяч ежегодно публикуемых газетных статей лишь несколько удостаиваются такой чести.

— Вы мне не напомните, — попросила Грейс, — что это за дело Бектерманов?

Добродушно рассмеявшись, он покачал головой.

— Это оказалось совсем не то, что я думал. Провалиться мне на этом месте. Я представлял его как запутанную загадку в стиле Фрейда. Ну, знаете, суровый папаша, видимо, испытывающий порочное влечение к своей же собственной дочери, неравнодушная к алкоголю мать и бедная девочка, оказавшаяся среди этих проблем. Несчастный ребенок подвергается страшному, непостижимому для нее и невыносимому психологическому давлению и в один прекрасный момент просто не выдерживает — ломается. Вот как я себе это представлял. Вот так я все и описал. Я считал себя блестящим детективом, докопавшимся до самых истоков трагедии Бектерманов. Но это оказалось заблуждением. На самом деле все было намного невероятнее, чем я мог бы себе представить. Это было слишком невероятно, чтобы кто-нибудь из серьезных репортеров рискнул написать. Ни одна из известных газет не поместила бы это среди информационных сообщений. Если бы я знал правду и если бы мне как-то удалось ее опубликовать, пришел бы конец моей карьере.

«Что же, черт возьми, происходит? — недоумевала Грейс. — Похоже, ему просто не терпится рассказать мне об этом со всеми подробностями, его просто так и подмывает это сделать, хотя он видит меня в первый раз».

Глядя в бежевые глаза Уэйнрайта, она вдруг поняла, что оказалась один на один с этим странным человеком. Вокруг по периметру ширмой росли деревья, и место выглядело весьма уединенным.

— Это было дело об убийстве? — спросила Грейс.

— Было и есть, — ответил Уэйнрайт. — Дело не кончилось на Бектерманах. Все еще продолжается. Это бесконечное проклятье. Оно продолжается, и сейчас ему пора положить конец. Поэтому-то я здесь. Я пришел, чтобы сказать вам, что это имеет непосредственное отношение к Кэрол. Она оказалась в опасности. Вы должны помочь ей. Уберите ее от девчонки.

Вытаращившись на него, Грейс отказывалась верить в то, что, без сомнения, только что услышала.

— Есть определенные силы, темные и могущественные, — спокойно продолжал Уэйнрайт, — которым бы хотелось...

Злобно завопив, Аристофан прыгнул на Уэйнрайта с яростной ненавистью. Вскочив к нему на грудь, он добрался до лица.

Вскрикнув, Грейс в страхе отпрянула.

Пошатнувшийся Уэйнрайт схватил кота обеими руками и безуспешно попытался отцепить его от своего лица.

— Ари! — крикнула Грейс. — Прекрати!

Аристофан вонзил когти Уэйнрайту в шею и кусал его за щеку.

Уэйнрайт почему-то не кричал. Он беззвучно сражался с котом, хотя тот определенно норовил разодрать ему лицо.

Грейс дернулась было в сторону Уэйнрайта, чтобы помочь ему, еще не зная как.

Кот пронзительно вопил. Он откусил у Уэйнрайта кусок щеки.

«О Господи! Нет!»

Грейс быстро подошла, замахнулась совком, но замешкалась. Она испугалась, что вместо кота может ударить мужчину.

Уэйнрайт неожиданно повернулся и с продолжающим висеть на нем котом пошел прочь через розовые кусты, мимо белых и желтых цветов. Он зашел в живую изгородь, доходившую ему до пояса, и, словно упав на газон, исчез из виду.

Грейс, слыша, как колотится ее сердце, поспешила к кустам и, обогнув их, обнаружила, что Уэйнрайт пропал. Там был только кот. Он стремглав прошмыгнул мимо нее, пронесся через сад к крыльцу задней двери и через открытую дверь исчез в доме.

Куда же делся Уэйнрайт? Ушел в полубессознательном состоянии, раненный? Истекая кровью, отключился где-нибудь в углу сада?

Во дворе хватало кустов, довольно обширных и густых, чтобы в них мог скрыться человек комплекции Уэйнрайта. Грейс осмотрела каждый куст, но не нашла и следа репортера.

Она взглянула в сторону калитки, которая вела на улицу. Нет. Он не мог пройти такое расстояние незаметно для нее.

Испуганная и сбитая с толку, Грейс, недоуменно моргая, смотрела на залитый солнечным светом сад и пыталась понять, в чем дело.

В гаррисбергском телефонном справочнике не нашлось телефонов ни мистера Рэндолфа Паркера, ни Герберта Бектермана. Хоть это и озадачило Кэрол, но она уже ничему не удивлялась.

Попрощавшись со своим последним на тот день пациентом, они с Джейн отправились на Франт-стрит, по тому адресу, что дала Милисент Паркер. Там оказался большой, впечатляющий, построенный в викторианском стиле особняк, но он уже давно не был чьим-то домом. Газон перед ним был переоборудован под стоянку для машин. Перед въездом красовалась небольшая табличка:

МОЭМ ЭНД КРИКТОН

МЕДИЦИНСКАЯ КОРПОРАЦИЯ

Много лет назад эта часть Франт-стрит была одним из самых роскошных районов столицы Пенсильвании. За последние пару десятилетий многие старые особняки были снесены, чтобы освободить место для безликих современных зданий. И все же некоторые старинные дома оставили — их красиво отреставрировали снаружи и, переоборудовав внутри, приспособили под различные коммерческие офисы. К северу по Франт-стрит еще сохранился привлекательный жилой район, но не здесь, куда они приехали по данному Милисент Паркер адресу.

«Моэм энд Криктон» представляла собой клинику, где работали семь врачей — два терапевта и пять специалистов. Кэрол побеседовала в приемной со служащей, женщиной с крашенными хной волосами по имени Полли, которая поведала ей, что среди докторов не было ни одного Паркера. Она сообщила Кэрол также и то, что ни среди санитарок, ни среди других служащих не было никого с такой фамилией. Более того, «Моэм энд Криктон» располагалась по этому адресу уже почти семнадцать лет.

Кэрол пришло в голову, что Джейн могла оказаться среди пациентов клиники и в ее подсознании остался адрес «Моэм энд Криктон», который и назвала «личность» Милисент Паркер. Однако Полли, работавшая там с самого первого дня, уверяла, что никогда не видела девочку. Но амнезия Джейн не оставила ее равнодушной, и, будучи чуткой от природы, Полли согласилась проверить в регистратуре «Моэм энд Криктон», были ли Лора Хейвенсвуд, Милисент Паркер или Линда Бектерман пациентками клиники. Все оказалось впустую — ни одно из этих имен в картотеке не значилось.

Грейс вышла через калитку на улицу и посмотрела налево и направо. Палмера Уэйнрайта не было и в помине.

Она вернулась в свой дворик, закрыла и заперла калитку и направилась к дому.

Уэйнрайт в ожидании ее сидел на ступеньках крыльца.

Оторопев, она остановилась футах в пятнадцати от него.

Он встал.

— Ваше лицо... — плохо соображая, произнесла она.

На его лице не было ни единой царапины.

Он улыбнулся, будто ничего и не произошло, и сделал пару шагов в ее сторону.

— Грейс...

— Кот... — сказала она. — Я видела, как ваша щека... шея... он когтями выдрал...

— Послушайте, — начал Уэйнрайт, сделав еще шаг, — силы, темные и могущественные, действуют так, чтобы все закончилось плохо. Темные силы упиваются трагедией. Они хотят, чтобы все закончилось бессмысленным убийством и кровью. Этого нельзя допустить, Грейс. Нельзя, чтобы это повторилось. Вы должны уберечь Кэрол от девочки ради них обеих.

Грейс смотрела на него, раскрыв от удивления рот.

— Кто вы, черт возьми?

— Кто вы? — сказал Уэйнрайт, приподняв одну бровь. — Сейчас это гораздо важнее. Вы не только та, кем себя считаете. Вы — не только Грейс Митовски.

«Он сумасшедший, — подумала Грейс. — А может быть, я... или мы оба... совершенно выжили из ума?»

— Так это вы звонили по телефону?! — возмутилась она. — Вы тот мерзавец, который имитировал голос Леонарда?!

— Нет, — ответил он. — Я...

— Немудрено, что Ари бросился на вас. Это вы дали ему яд, наркотики или что-нибудь еще вроде этого. Это были вы, и он вас узнал.

«Но куда же подевались раны на лице, что с истерзанной шеей? Как, черт побери, все так быстро могло зажить?» — спрашивала себя Грейс.

Как?

Она старалась отбросить от себя эти мысли, отказывалась об этом думать. Должно быть, она ошиблась. Ей наверняка померещилось, что Ари ранил этого человека.

— Да-да, — продолжала она, — именно вы стоите за всеми этими зловещими вещами, которые творятся. Убирайтесь отсюда, мерзавец!

— Грейс, есть силы... — Внешне Уэйнрайт теперь казался таким же, как и несколько минут назад, когда впервые заговорил с ней. Теперь, как и тогда, он не выглядел сумасшедшим. На вид он не представлял никакой опасности, но продолжал что-то нести по поводу каких-то темных сил: — ...добра и зла, темные и светлые. Вы — на стороне праведников, Грейс. А вот кот... С ним дело обстоит иначе. Вам следует всегда остерегаться кота.

— Убирайтесь прочь! — не выдержала Грейс.

Уэйнрайт направился было к ней.

Она угрожающе взмахнула своим совком, едва не попав странному гостю по лицу, и продолжала размахивать им в воздухе, хотя и не желая в действительности ударить его, пока не окажется в безвыходном положении, а просто стремясь не подпускать его и, улучив момент, попытаться сбежать, поскольку он находился на ее пути к дому. И вот ей это удалось; она побежала к двери на кухню, болезненно ощущая свои старые, пораженные артритом ноги. Сделав всего несколько шагов, Грейс сообразила, что ей не следовало бы поворачиваться спиной к этому ненормальному, и она резко повернулась, чтобы дать ему отпор, тяжело дыша, уверенная в том, что он догоняет ее, и, возможно, с ножом в руке...

Но он исчез.

Пропал. Как и прежде.

У него не было времени добраться до кустов, довольно больших, чтобы скрыть человека. Он бы не успел это сделать за ту долю секунды, что она была к нему спиной. Даже если бы он был гораздо моложе, опытным бегуном в отличной форме, и то за это время он успел бы пробежать лишь полпути до калитки.

Так где же он?

Где он?

Из клиники «Моэм энд Криктон» на Франт-стрит Кэрол и Джейн поехали по адресу на Сэконд-стрит, где предположительно жила Линда Бектерман. Это было красивое место с замечательным домом во французском стиле, построенным лет пятьдесят назад и находившимся в отличном состоянии. Дома никого не оказалось, но на почтовом ящике значилась фамилия Николсон, а не Бектерман.

Они позвонили в соседний дом и поговорили с некой Джин Гантер, которая подтвердила, что «французский» дом является собственностью семьи Николсон.

— Мы с мужем живем здесь шесть лет, — сказала миссис Гантер, — и со дня нашего переезда сюда Николсоны были нашими соседями. Кажется, они говорили, что живут в этом доме с 1965 года.

Фамилия Бектерман не вызвала у Джин Гантер никаких ассоциаций.

В машине, уже по дороге домой, Джейн сказала:

— Я действительно доставляю вам много хлопот.

— Не говори ерунду, — отозвалась Кэрол. — Мне где-то даже нравится играть роль детектива. Кроме того, если мне удастся прорваться сквозь завесу твоей памяти, если я докопаюсь до истины, разгадав все загадки твоего подсознания, я смогу написать об этом случае в любом журнале, имеющем отношение к вопросам психологии. Я смогу сделать себе имя. Не исключено, что я смогу даже написать об этом и книгу. Так что, видишь, благодаря тебе, малыш, я когда-нибудь смогу стать известной и богатой.

— А когда вы станете известной и богатой, вы снизойдете до того, чтобы поговорить со мной? — ехидно спросила девочка.

— Ну конечно же. Правда, тебе, разумеется, придется договориться со мной о приеме за неделю.

Они улыбнулись друг другу.

* * *

С кухонного телефона Грейс позвонила в редакцию «Морнинг ньюс».

Диспетчер в офисе не нашла телефона Палмера Уэйнрайта.

— Насколько мне известно, он здесь не работает, — сказала она. — Уверена, что он — не репортер. Может быть, он один из новых редакторов или еще кто-нибудь.

— Не могли бы вы соединить меня с главным редактором? — попросила Грейс.

— Его зовут мистер Куинси, — ответила диспетчер и соединила с нужным телефоном.

Куинси не было на месте, а его секретарша не знала, работал ли в газете человек по имени Палмер Уэйнрайт.

— Я здесь недавно, — извиняющимся тоном поведала она — Я исполняю обязанности секретарши мистера Куинси только с понедельника и еще многих не знаю. Если вы оставите свое имя и номер телефона, я скажу мистеру Куинси, чтобы он вам перезвонил.

Дав ей свой телефон, Грейс сказала:

— Передайте ему, что с ним хотела бы поговорить доктор Грейс Митовски и что я займу у него всего несколько минут.

Она редко прибавляла к своему имени «доктор», но это был один из подходящих моментов, так как докторам всегда перезванивают.

— У вас что-нибудь срочное, доктор Митовски? Боюсь, что мистер Куинси появится не раньше завтрашнего утра.

— Вот и хорошо, — ответила она. — Пусть сразу же позвонит мне, как бы рано это ни было.

Положив трубку, она подошла к кухонному окну и посмотрела на свой розарий.

Не мог же Уэйнрайт сквозь землю провалиться?!

* * *

Третий вечер подряд Пол, Кэрол и Джейн готовили ужин вместе. С каждым днем девочка все больше осваивалась и к ней все больше привыкали.

«Если она останется у нас еще на неделю, — думал Пол, — мне покажется, что она так все время здесь и жила».

На ужин были зеленый салат и баклажаны со спагетти. Когда они перешли к десерту — маленьким порциям ароматного спумони[5], — Пол сказал:

— А что, если мы отложим нашу поездку в горы на пару деньков?

— Почему? — спросила Кэрол.

— Я немного отстал от своего графика, и у меня сейчас очень ответственное место в книге, — ответил Пол. — Я написал две трети самой сложной сцены в романе, и мне бы не хотелось оставлять ее незавершенной на время отпуска. Я не смогу полностью отвлечься. Если бы мы поехали не завтра, а в воскресенье, у меня была бы возможность завершить главу. И у нас бы осталось на поездку восемь дней.

— Делайте, как вам удобнее, без оглядки на меня, — вставила Джейн. — Я как лишний груз — только добавляю вам хлопот. Я поеду с вами, куда бы и когда бы вы меня ни взяли.

Кэрол потрясла головой.

— Не далее как на прошлой неделе, когда мистер О'Брайен заметил, что мы слишком усердствуем в работе, мы решили измениться, разве не так? Нам нужно научиться отводить время для досуга и урезонивать свой трудовой энтузиазм.

— Ты права, — согласился Пол. — Но лишь в этот раз...

Он не договорил, потому что увидел, что Кэрол неумолима. Она не отличалась несговорчивостью, но, когда твердо решала не идти на компромисс, переубедить ее было все равно что сдвинуть с места Гибралтар.

— Ну хорошо, — со вздохом сказал Пол. — Твоя взяла. Едем завтра утром. Я просто возьму с собой машинку и рукопись. Я смогу закончить этот эпизод и в домике...

— Вот уж этому не бывать, — заявила Кэрол, для пущей убедительности отстукивая каждое слово ложкой по десертной тарелочке. — Если ты возьмешь все это с собой, ты на одной сцене не остановишься. И ты сам это прекрасно знаешь. Слишком большой соблазн, когда пишущая машинка под рукой. Тебе не устоять. И весь наш отдых пойдет коту под хвост.

— Но я не могу откладывать незавершенный эпизод на десять дней, — жалобно произнес он. — Если я продолжу его после поездки, сменится эмоциональная окраска, будет утрачена легкость изложения.

Отправив в рот полную ложку спумони, Кэрол сказала:

— Ладно. Сделаем так. Мы с Джейн отправимся завтра же утром, как мы и собирались. Ты останешься, закончишь свой эпизод и приедешь к нам, как только освободишься.

Он нахмурился.

— Не уверен, что это хорошая идея.

— А что?

— По-моему, это несколько неосмотрительно — ехать вам одним. Летний сезон уже закончился. Там сейчас не так много отдыхающих, большинство домиков пустуют...

— Ради Бога, перестань, — возразила Кэрол. — Страшного снежного человека в тех горах еще никто не видел. Мы же в Пенсильвании, а не в Тибете, Пол. — Она улыбнулась. — Мне очень приятно, что ты о нас беспокоишься, дорогой, но с нами все будет в порядке.

Позже, когда Джейн уже пошла спать. Пол сделал последнюю попытку переубедить Кэрол, хотя заранее знал, что это бесполезно.

Прислонившись к встроенному шкафу, он смотрел, как Кэрол отбирала для поездки одежду.

— Послушай, давай начистоту, а?

— По-моему, никогда и не было иначе. Ты о чем?

— Девочка. Она нисколько не опасна?

Кэрол отвлеклась от одежды и, обернувшись к нему, посмотрела с явным удивлением.

— Джейн? Опасна? Такая прелестная девушка, как она, вероятно, разобьет много сердец. И если бы красота сражала наповал, то она бы оставляла после себя улицы, усеянные трупами.

Его это не забавляло.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты отнеслась к этому легкомысленно. На мой взгляд, вопрос серьезный. И я хочу, чтобы ты хорошенько подумала.

— Мне не о чем думать, Пол. У нее, несомненно, потеря памяти. А так она нормальный ребенок с устойчивой психикой. Действительно, нужна необыкновенная стойкость, чтобы при амнезии держать себя в руках так, как это делает она. Окажись я на ее месте, думаю, мне бы едва ли удалось это процентов на пятьдесят. Я или превратилась бы в неврастеничку, или утонула бы в депрессиях. Она же живая и жизнерадостная. А такие люди не опасны.

— Никогда?

— Почти. Ломаются, как правило, замкнутые и негибкие.

— Однако после того, что происходило с ней на твоих сеансах, мое беспокойство по этому поводу вполне оправдано, — заметил он.

— Она здорово настрадалась. Я думаю, что ей пришлось пережить жуткую драму, нечто настолько ужасное, что она отказывается воспроизвести это даже под действием гипноза. Она уводит от необходимой информации, сбивает с нее, старается не выдавать, но это не значит, что она хоть в малейшей степени опасна. Она испугана. Я почти уверена, что она когда-то подверглась физическому или психологическому воздействию. Она была жертвой, Пол, а не обидчиком.

Кэрол отнесла к разложенным на кровати чемоданам две пары джинсов. Пол последовал за ней.

— Ты намерена продолжать с ней сеансы и там, в домике?

— Да. Мне кажется, следует продолжить попытки пробить возникшую у нее стену смятения и замешательства.

— Нечестно.

— Ммм?

— Это — работа, — сказал он. — Мне с собой работу брать нельзя, а сама собираешься работать. Это не по правилам, доктор Трейси.

— К черту правила, доктор Трейси. Для сеансов с Джейн мне нужно лишь полчаса в день. А тащить с собой в хвойный лес «Ай-би-эм Селектрик» и стучать по клавишам по десять часов в день — нечто иное. Ты что, не соображаешь, что все белки, олени и зайцы будут жаловаться на шум?

* * *

Еще позже, когда они уже легли в постель и выключили свет, Пол сказал:

— Черт, похоже, я слишком увлекся своей книгой. Отложу-ка я эту сцену на десять дней. У меня, может быть, даже и лучше получится, если я не торопясь все обдумаю. Пожалуй, я поеду завтра с тобой и Джейн без пишущей машинки. Идет? Даже карандаша с собой не возьму.

— Нет, — отозвалась Кэрол.

— Как — нет?

— Я хочу, чтобы, оказавшись в горах, ты совсем выкинул эту свою книгу из головы. Я хочу подолгу гулять в лесу. Я хочу поплавать на лодке по озеру, поудить рыбу, почитать что-нибудь и вести праздный образ жизни, словно работы не существует. Если ты до поездки не закончишь этот свой эпизод, то будешь без конца думать о нем весь отпуск. У тебя не будет ни минуты умиротворения, а вместе с тобой и у меня. И не говори мне, что я не права. Я знаю тебя лучше, чем себя. Так что ты останешься, допишешь все, что тебе надо, до конца и приедешь к нам в воскресенье.

Поцеловав его и пожелав ему спокойной ночи, она взбила подушки и приготовилась засыпать.

Он лежал, глядя в темноту, и думал о словах во вчерашней игре в скрэбл.

КЛИНОК

Р

О

В

СМЕРТЬ

О

Г

И

Л

ЖЕРТВА

И еще одно слово, про которое он так никому и не сказал, — КЭРОЛ...

Он по-прежнему считал, что бессмысленно было говорить ей об этом последнем из шести слов. Какую реакцию могло бы это у нее вызвать, кроме беспокойства? Никакой. Ни она, ни он не могли ничего сделать. Оставалось только ждать. Угроза — если она была реальной — могла исходить из десятков, а то и из сотен тысяч источников. Она могла возникнуть где угодно и когда угодно. Как дома, так и в горах. Одно и то же место могло оказаться как опасным, так и безопасным.

Однако, может быть, все же те шесть слов были лишь совпадением? Диким, но бессмысленным совпадением?

Уставившись в темный потолок, он изо всех сил пытался убедить себя в том, что не существует никаких потусторонних посланий, дурных предзнаменований и сверхъестественных предсказаний. Всего какую-то неделю назад ему бы не пришлось себя так убеждать.

* * *

Кровь.

Нужно скорее убрать, стереть ее, каждую липкую капельку, смыть, скорее, скорее, смыть все предательские брызги, пока никто не узнал, пока никто не увидел и не понял, в чем дело, смыть, смыть...

Девочка проснулась в ванной, горела лампа дневного света. Она опять бродила во сне.

Она с удивлением обнаружила, что была совершенно голой. Гольфы, трусики и майка валялись возле нее на полу.

Она стояла перед раковиной и терла себя мокрой мочалкой. Взглянув на себя в зеркало, она оцепенела при виде своего отражения.

Ее лицо было измазано кровью.

Ее руки забрызганы кровью.

На ее соблазнительно вздернутой обнаженной груди блестела кровь.

Она тут же поняла, что кровь не ее. На ней не было ни пореза, ни раны.

Это она кого-то ранила или порезала.

«О Боже!»

Она смотрела на свое жуткое отражение, не в силах оторвать глаз от перепачканных кровью губ.

«Что же я наделала?»

Медленно опуская взгляд вниз по окрасившейся в густо-красный цвет шее, она посмотрела на отражение своего правого соска, на кончике которого висела большая пунцовая капля крови. Переливающаяся кровавая жемчужинка, задрожав на ее упругом соске, уступила силе тяжести и упала.

Оторвавшись от зеркала, она опустила голову, чтобы посмотреть, куда упала капля.

Крови не было.

Когда она посмотрела на себя, а не на свое отражение, она не увидела никакой крови. Она прикоснулась к своей голой груди. Грудь была мокрой, потому что она терла ее мочалкой, но это была просто вода. Брызги крови исчезли и с рук.

Она отжала мочалку. С нее стекала чистая вода.

Озадаченная, она вновь подняла глаза к зеркалу и опять увидела кровь.

Она вытянула руку. Рука на самом деле не была покрыта кровью, но в зеркале она казалась одетой в кровавую перчатку.

«Воображение, — решила она. — Зловещая иллюзия. Вот и все. Никого я не трогала. Ничьей крови я не проливала».

Пока она силилась понять, что происходит, ее отражение исчезло и стекло перед ней почернело. Оно словно превратилось в окно, выходящее в другое измерение, потому что в нем не отражалось ничего из того, что стояло в ванной.

«Это сон, — думала она. — Я на самом деле лежу в уютной постельке. Мне только снится, что я в ванной. Я могу все это прекратить, стоит мне только проснуться».

С другой стороны, если это сон, то почему же она так явно чувствует босыми ногами холодные керамические плитки? Если бы это был только сон, ощутила бы она на своей груди холодную воду?

Ее охватила дрожь.

В беспросветной пустоте по ту сторону зеркала что-то блеснуло.

«Проснись!»

Что-то серебристое. Оно продолжало поблескивать вновь и вновь, раскачиваясь взад-вперед, увеличиваясь в размерах.

«Проснись же, ради Бога!»

Она хотела побежать. Не смогла.

Она хотела крикнуть. Не крикнула.

Мгновение спустя серебристый предмет заполнил собой все зеркало, вытеснив темноту, из которой он появился; потом он как-то вырвался из зеркала, не разбив стекла, и, продолжая раскачиваться, оказался в ванной. Она увидела, что это нацеленный ей в лицо топор, блестевший, как серебро, при свете лампы дневного света. Когда зловещее оружие уже готово было опуститься ей на голову, у нее подкосились ноги и она потеряла сознание.

Незадолго до рассвета Джейн вновь проснулась.

Она лежала в постели. Голая.

Откинув одеяло, она села и увидела свою майку, трусики и гольфы на полу возле кровати. Она поспешно оделась.

В доме была тишина. Супруги Трейси еще спали.

Джейн тихо проскользнула по коридору к ванной для гостей. Помедлив на пороге, она зашла в нее и включила свет.

Никакой крови. Зеркало над раковиной было просто зеркалом, отражавшим лишь ее встревоженное лицо без каких-то сверхъестественных дополнений.

«Ну хорошо, — подумала она, — возможно, я и разгуливала во сне. Возможно, я и приходила сюда голая и пыталась смыть с себя несуществующую кровь. Но все остальное происходило в кошмарном сне. Этого не было. Просто не могло быть. Невероятно. Зеркало не может так изменяться».

Она смотрела в свои голубые глаза. Она не могла понять, что в них.

— Кто же я? — тихо спросила она.

* * *

Всю неделю Грейс мучила бессонница, но, даже когда и удавалось заснуть, сны ей не снились. Однако этой ночью она в течение нескольких часов металась в постели, пытаясь очнуться от кошмара, казавшегося бесконечным.

Ей снилось, что горел дом. Большой роскошный викторианский дом. Она стояла около него и стучала по покосившимся дверям подвала, выкрикивая одно и то же имя: «Лора! Лора!» Она знала, что Лора осталась в подвале горящего дома и выйти оттуда можно было только через эти двери. Двери оказались запертыми изнутри. Она колотила по дереву голыми руками, и каждый удар больно отдавался у нее в локте, в плечах и в спине. Из-за отсутствия топора, какой-нибудь другой железки или инструмента, при помощи которых можно было бы пробить двери подвала, ее охватывало отчаяние — у нее были только ее кулаки, но она продолжала звать Лору и колотить, не обращая внимания на то, что ее израненные руки кровоточили. На втором этаже выбило окна, и ее всю обсыпало стеклами, но она не ушла от покосившихся подвальных дверей, не убежала прочь. Она продолжала колошматить своими окровавленными кулаками по деревянным дверям, молясь, чтобы девочка наконец ответила ей. Она не обращала внимания на сыпавшиеся сверху искры, грозившие поджечь ее платье. По ее щекам текли слезы, она кашляла всякий раз, когда ветер гнал в ее сторону едкий дым, и проклинала двери, которым ничего не стоило выдерживать ее яростные, но безрезультатные атаки.

Снившийся ей кошмар не имел кульминационного момента или какого-нибудь жуткого апогея. Он просто продолжался всю ночь, методично изматывая ее, и лишь за несколько минут до рассвета Грейс удалось вырваться из жарких цепких объятий сна и проснуться, с беззвучным криком на устах колотя по матрасу.

Сев на краешек кровати, она обхватила голову руками, чувствуя, как в висках стучит кровь.

Во рту был привкус пепла и горечи.

Сон показался настолько явным, что она даже ощущала на себе бело-голубое платье, несколько тесноватое в плечах и стягивающее грудь, когда она била по дверям подвала. И теперь, совершенно стряхнув с себя сон, она все еще продолжала ощущать на себе это узковатое платье, хотя на ней была свободная ночная рубашка и она не носила подобного платья никогда в жизни.

И, что еще хуже, она чувствовала запах увиденного во сне пожара.

Ощущение дыма так долго не проходило, что Грейс уже подумала, будто горит ее собственный дом. Накинув на себя халат и надев шлепанцы, она обошла все комнаты.

Никакого огня.

Но еще на протяжении часа ее преследовал запах паленого дерева и смолы.

10

В десять утра в пятницу Пол, сев за свой письменный стол, позвонил Линкольну Уэрту, полицейскому детективу, который вел дело Джейн Доу. Он сказал Уэрту, что Кэрол собирается поехать на несколько дней отдохнуть за город и хочет взять с собой девушку.

— Никаких возражений, — согласился Уэрт. — У нас пока нет ничего обнадеживающего, и я почти уверен, в ближайшее время ничего не будет. Мы, разумеется, расширяем район поисков. Поначалу мы лишь передали фотографию с описанием девочки властям соседних округов. Когда это не помогло, мы передали имевшиеся у нас сведения во все полицейские управления штата. Вчера утром мы пошли дальше — разослали информацию в семь соседних штатов. Но, если хотите, я вам по секрету расскажу свои соображения. У меня такое чувство, что, даже если мы расширим территорию поисков аж до Гонконга, мы все равно не найдем никого, кто знал бы эту девочку. У меня просто такое предчувствие. Все поиски окажутся напрасными.

Поговорив, с Уэртом, Пол спустился в гараж, где Кэрол и Джейн укладывали свои вещи в багажник «Фольксвагена». Чтобы не огорчать девушку, Пол не стал рассказывать ей пессимистичные прогнозы Уэрта.

— Он сказал, что не возражает, если тебя несколько дней не будет в городе. Суд не ограничивал твое передвижение Гаррисбергом. Я объяснил ему, где находится домик, так что, если кто-нибудь из близких объявится, гаррисбергская полиция сообщит местному шерифу, и тот доберется до нас или пришлет кого-то из своих людей, чтобы сказать, что тебе необходимо вернуться.

Кэрол поцеловала его на прощание. Джейн тоже робко поцеловала его в щеку и, садясь в машину, густо покраснела.

Стоя перед домом, он смотрел им вслед, пока красный «Фольксваген» не скрылся из виду.

Небо, почти неделю остававшееся чистым, вновь затягивали тучи. Они были однородно серыми, как шифер. И отвечали настроению Пола.

Когда на кухне зазвонил телефон, Грейс вся напряглась, ожидая услышать голос Леонарда. Она села на стул возле небольшого встроенного столика, протянув руку, положила ее на трубку висевшего на стене телефона, подождала, пока он прозвонит еще раз, и затем ответила. К ее облегчению, это оказался Росс Куинси, главный редактор «Морнинг ньюс», который перезванивал ей по ее вчерашней просьбе.

— Вы интересовались одним из наших репортеров, доктор Митовски?

— Да. Палмером Уэйнрайтом.

Последовала пауза.

— Он у вас работает? — спросила Грейс.

— Гм... Палмер Уэйнрайт работал в «Морнинг ньюс», верно.

— Кажется, он чуть не получил Пулитцеровскую премию.

— Да. Но... с тех пор прошло уже довольно много времени.

— Правда?

— Раз вам известно, что он был кандидатом на получение Пулитцеровской премии, вы, вероятно, должны знать, что его выдвигали за серию статей об убийствах Бектерманов.

— Да.

— Это было еще в 1943 году.

— Так давно?!

— Э-э... А что вы конкретно хотели узнать о Палмере Уэйнрайте, доктор Митовски?

— Я бы хотела с ним поговорить, — ответила она. — Мы встречались, и у нас осталось одно незавершенное дело, которым мне нужно было бы заняться. Это... личный вопрос.

Куинси ответил не сразу.

— Вы одна из его родственниц?

— Мистера Уэйнрайта? О нет.

— Кто-то из его друзей?

— Нет-нет, и не подруга.

— Тогда, мне кажется, я могу быть с вами совершенно откровенным, доктор Митовски. К сожалению, Палмера Уэйнрайта нет в живых.

— Он умер! — воскликнула пораженная Грейс.

— Вы наверняка не исключали, что может быть и такое. Он никогда не отличался здоровьем, сильно болел. Вы, очевидно, давно не общались с ним.

— Да не так уж и давно, — заметила Грейс.

— Как минимум лет тридцать пять, — сказал Куинси. — Он умер в 1946 году.

Воздух за спиной Грейс внезапно словно вдруг похолодел, будто ей в затылок выдохнул мертвец.

— Тридцать один год, — ошеломленно произнесла она. — Вы, должно быть, ошибаетесь.

— Нисколько. Я был тогда еще юнцом, мальчиком на побегушках. Палмер Уэйнрайт являлся одним из моих героев. Я очень переживал, когда он умер.

— Мы случайно говорим не о разных людях? — спросила Грейс. — Он довольно худой, с заостренными чертами лица, светло-карими глазами и желтовато-бледной кожей. У него несколько более густой голос, чем можно предположить, глядя на него.

— Да-да, это Палмер.

— Ему где-то около пятидесяти пяти?

— Он умер в тридцать шесть, но выглядел он лет на двадцать старше, — сказал Куинси. — Он постоянно болел, просто не вылезал из болезней, и все закончилось раком. От этого он быстро состарился. Он был стойким человеком, но больше уже выдержать не мог.

«Его похоронили тридцать один год назад? — думала она. — Но ведь я только вчера его видела. У нас был весьма странный разговор в розарии. Что вы на это скажете, мистер Куинси?»

— Доктор Митовски? Вы меня слышите?

— Да. Извините. Послушайте, мистер Куинси, мне очень неудобно отнимать ваше драгоценное время, но это очень важно. Я думаю, что дело Бектерманов довольно тесно связано с тем личным делом, которое я хотела обсудить с мистером Уэйнрайтом. Однако я ничего не знаю об этих убийствах. Вы бы не могли рассказать мне, в чем там суть?

— Семейная трагедия, — сказал Куинси. — Накануне своего шестнадцатилетия дочь Бектерманов обезумела. У нее что-то случилось с головой. Кажется, она вбила себе в голову, что ее мать собирается убить ее до того, как ей исполнится шестнадцать, что, разумеется, было совершеннейшей ерундой. Однако она была в этом уверена и бросилась на мать с топором. Отец и гостивший в то время у них ее двоюродный брат пытались ей помешать, но она убила их. Матери все-таки удалось отнять у нее топор. Но девчонка не успокоилась. Она схватила каминную кочергу. Когда мать, миссис Бектерман, оказалась загнанной в угол и ее голова в любую секунду могла расколоться от удара кочергой, ей ничего не оставалось делать, кроме как пустить в ход топор. Она нанесла девочке всего один удар. Однако рана оказалась довольно глубокой. На следующий день ребенок скончался в больнице. Миссис Бектерман совершила убийство в целях самообороны, и против нее не было выдвинуто обвинения, но она так мучилась из-за убийства своей собственной дочери, что лишилась рассудка и оказалась в соответствующем учреждении.

— И благодаря этой статье мистер Уэйнрайт стал кандидатом на Пулитцеровскую премию?

— Да. У других репортеров этот материал читался как какое-то очередное сенсационное барахло. А Палмер был молодцом. Он написал трогательную и глубокомысленную статью о семье со сложными взаимоотношениями и серьезными эмоциональными проблемами. Отец был деспотичный человек, слишком много требовавший от своей дочери и, вероятно, испытывавший к ней противоестественное влечение. Мать неизменно чувствовала в отце соперника в стремлении добиться большей любви, доверия и преданности девушки, а когда поняла, что уступает, начала пить. Дочь подвергалась невероятному психологическому давлению, и Палмер в своей статье дал читателю понять и прочувствовать это давление.

Поблагодарив Росса Куинси за уделенное ей время и внимание, она положила трубку.

Некоторое время она так и сидела, уставясь на тихо гудевший холодильник, пытаясь переварить все, что ей было сказано. Если Уэйнрайт умер в 1946 году, то с кем же она вчера разговаривала в саду?

И какое отношение имели убийства Бектерманов к ней? А Кэрол?

Она вспомнила о том, что говорил ей Уэйнрайт: «Это бесконечное проклятие все еще продолжается, и сейчас ему пора положить конец... Я пришел сказать вам, что Кэрол в опасности... Вы должны помочь ей. Уберите от нее девчонку».

Ей казалось, что она вот-вот должна понять, что он имел в виду. И ей стало страшно.

Несмотря на то что за последние двадцать четыре часа произошло немало невероятных вещей, она больше не сомневалась ни в своем здравомыслии, ни в правильности своего восприятия. Она не теряла рассудка, была в абсолютно здравом уме и полностью владела собой. Угроза старческого маразма уже казалась нереальной. Она чувствовала, что объяснение всех этих событий было гораздо более страшным, более жутким, чем даже когда-то пугавшая ее перспектива старческого одряхления.

Она вспомнила еще кое-что из того, что Палмер Уэйнрайт говорил вчера в саду: «Вы не только та, кем себя считаете. Вы — не только Грейс Митовски».

Она понимала, что ухватилась за разгадку этой головоломки, чувствовала, что владеет знанием чего-то мрачного, давно забытого, ждущего пробуждения в памяти. Она боялась его пробуждения, но знала, что ей надлежит сделать именно это — ради Кэрол, а возможно, и ради себя.

Неожиданно в абсолютно чистом воздухе на кухне сильно запахло паленым деревом и смолой. До Грейс донесся треск огня, хотя сейчас здесь нигде не было пламени.

Ее сердце часто забилось, во рту пересохло, и появился неприятный привкус.

Закрыв глаза, она увидела перед собой горящий дом так же отчетливо, как и во сне. Она увидела двери подвала и услышала свой крик: «Лора!»

Она понимала, что это не просто сон. Это были воспоминания, давно забытые, ожившие сейчас, напоминающие ей о том, что она и на самом деле была не только Грейс Митовски.

Она открыла глаза. На кухне было жарко, душно.

Она почувствовала, что ее влекут какие-то неведомые ей силы, и подумала: «Хочу ли я этого? Стоит ли мне продолжать все это, чтобы добраться до правды и перевернуть все в своем маленьком мирке вверх дном? Справлюсь ли я?»

Все сильнее пахло дымом.

Все громче доносился рев пламени.

«Похоже, теперь уже назад не повернуть», — подумала она.

Подняв руки, Грейс поднесла их к лицу и потрясенно уставилась на них. Они были обезображены язвами. Кисти рук избиты и изодраны в кровь. В ладони вонзились занозы — занозы от деревянных дверей подвала, по которым она колотила так много лет назад.

* * *

В десять часов, когда зазвонил телефон. Пол уже около часа работал над романом. Все как раз только начало ладиться. Он несколько раздраженно схватил трубку:

— Да?

В трубке раздался незнакомый женский голос:

— Могу ли я поговорить с доктором Трейси?

— Я слушаю.

— Но... э-э...-та доктор Трейси, которая мне нужна, — женщина.

— Это моя жена, — ответил он. — Она на несколько дней уехала из города. Я могу ей что-нибудь передать?

— Да, будьте любезны. Передайте ей, пожалуйста, что звонила Полли из «Моэм энд Криктон».

Он записал имя в телефонном блокноте.

— И по какому поводу вы звоните?

— Доктор Трейси была у нас здесь вчера с девушкой, у которой амнезия...

— Да-да, — ответил Пол, неожиданно испытывая большой интерес. — Я в курсе.

— Доктор Трейси интересовалась некой Милисент Паркер.

— Верно. Она мне рассказывала об этом прошлым вечером. Это очередной ложный след, насколько я могу судить.

— Вчера казалось, — сказала Полли, — а теперь оказывается, что одному из наших врачей знакомо это имя. Доктору Моэму.

— Послушайте, чем ждать, пока моя жена вам перезвонит, расскажите-ка лучше мне, что вы узнали, а я ей все передам.

— Хорошо, конечно. Доктор Моэм — самый старший из врачей нашей клиники. Он приобрел этот дом с землей восемнадцать лет назад и сам занимался реставрацией его внешнего вида и внутренней перестройкой. Доктор Моэм любит копаться в истории и, естественно, решил узнать прошлое купленного им дома. Он рассказал, что здание было построено в 1902 году неким Рэндолфом Паркером. У Паркера была дочь по имени Милисент.

— В 1902 году?

— Совершенно верно.

— Любопытно.

— Вы еще не знаете самого интересного, — продолжала Полли, и в ее голосе послышались нетерпеливые нотки сплетницы. — Якобы в 1905 году, накануне шестнадцатилетия Милли, миссис Паркер была на кухне и украшала для девочки большой пирог. Милли тихо зашла со спины и четыре раза ударила ее ножом.

От неожиданности Пол машинально сломал карандаш, который держал в руке. Один из сломанных кусков покатился по столу и упал на пол.

— Она ударила ножом свою собственную мать? — переспросил он в надежде, что ослышался.

— Да, как вам это нравится?

— Она убила ее? — ошеломленно спросил он.

— Нет. Доктор Моэм сказал, что, судя по тогдашним газетам, у ножа было короткое лезвие. Он вошел неглубоко и никаких жизненно важных органов и сосудов не задел. Луиза Паркер — так звали мать — успела схватить с полки разделочный нож. Она пыталась им отпугнуть ее, не подпустить девочку. Но, насколько я поняла, Милли совсем свихнулась, потому что она вновь бросилась прямо на миссис Паркер, и той пришлось защищаться разделочным ножом.

— Боже мой!

— Да, — отозвалась Полли, явно получая удовольствие от его реакции. — Доктор Моэм говорит, что удар ножом пришелся прямо в горло дочери. Чуть ли не отрезал ей голову. Жуть, а? Но что ей оставалось делать? Ждать, пока девчонка вновь воткнет в нее свой нож?

Оцепенев, Пол думал о вчерашнем сеансе гипнотической регрессии, который Кэрол довольно подробно ему пересказала. Он вспомнил, как Джейн заявила, что она — Милисент Паркер, начала писать ответы на вопросы и написала, что не может говорить, потому что у нее отрезана голова.

— Вы слушаете? — спросила Полли.

— Э-э... да, простите. Вы можете еще что-нибудь добавить?

— Еще? — удивилась Полли. — Куда же больше?

— Да, — согласился он. — Вы совершенно правы. Хватит. Дальше уже некуда.

— Не знаю, насколько эта информация поможет доктору Трейси.

— Не сомневайтесь.

— Не понимаю, какое это может иметь отношение к девушке, с которой она приходила вчера.

— Я — тоже.

— Ведь эта девушка не может оказаться Милисент Паркер. Милисент Паркер умерла семьдесят шесть лет назад.

* * *

Грейс стояла в своем кабинете возле стола и смотрела в раскрытый словарь.

«ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ — 1. Теория о том, что после смерти тела душа возвращается на землю в другом теле, ином виде, форме и т. д. 2. Возрождение души в другом теле. 3. Новое воплощение, олицетворение».

Вздор? Чепуха? Суеверие? Чушь собачья?

В недалеком прошлом она использовала бы именно эти слова, чтобы выразить презрение, давая определение перевоплощению. Но не теперь. Теперь уже нет.

Закрыв глаза, она почти безо всякого усилия смогла воспроизвести картину пожара в доме. Она не просто видела ее, она была там, она барабанила кулаками по подвальным дверям. Она была уже не Грейс Митовски; она была Ракелью Эдамс, тетей Лоры.

Сцена пожара была далеко не единственной частью жизни Ракель, которую Грейс могла воспроизвести с необыкновенной ясностью. Ей были известны самые потаенные мысли женщины, ее надежды и мечты, страх и отвращение, самые сокровенные тайны, так как все те мысли, надежды, мечты, страхи и секреты были ее собственными.

Когда она открыла глаза, то не сразу смогла сфокусировать взгляд.

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

Она закрыла словарь.

«Помоги мне, Господи, — думала Грейс. — Неужели я поверила в это? Неужели я действительно жила в прошлом? И Кэрол тоже? И та девушка, которую они зовут Джейн Доу?»

Если это правда — если ей было позволено вспомнить свою предыдущую жизнь в образе Ракель Эдамс, чтобы таким образом спасти жизнь Кэрол, тогда она теряет драгоценное время.

Она взяла трубку, чтобы позвонить Трейси, еще не зная, как она будет убеждать их поверить ей.

Она не услышала гудков.

Она постучала по рычагам, на которых должна лежать трубка.

Ничего.

Положив трубку, она обогнула стол и подошла к стене проверить шнур и вилку с розеткой. Розетка была в порядке, шнур — перекушен пополам.

Аристофан.

Она вспомнила, что еще говорил в саду Палмер Уэйнрайт: «Силы, темные и могущественные, действуют так, чтобы все кончилось плохо. Темные силы упиваются трагедией. Они хотят, чтобы все закончилось бессмысленным убийством и кровью... Вы — на стороне светлых сил, Грейс. А вот кот — с ним дело обстоит иначе. Вам следует всегда остерегаться кота».

Она также вспомнила, когда начались эти паранормальные явления, и поняла, что кот был их неотъемлемой частью с самого начала. Со среды на прошлой неделе. Когда в тот день она резко проснулась, очнувшись от снившегося ей кошмара о Кэрол, за окнами кабинета ослепительно ярко и яростно сверкнула молния. Пошатываясь, она подошла к ближайшему окну, и, пока стояла возле него в полусне на своих пораженных артритом ногах, ею овладело какое-то странное чувство, что нечто жуткое, чудовищное проследовало за ней из того кошмара, что-то демоническое с алчной улыбкой на лице. В течение нескольких секунд это чувство было настолько сильным, настолько явным, что она даже боялась повернуться и посмотреть назад в полутемную комнату. Потом она поспешила отделаться от этой зловещей мысли, посчитав ее за оставшийся после кошмара жутковатый осадок. Теперь она, разумеется, понимала, что ей не стоило так быстро забывать об этом. Что-то странное было вместе с ней в комнате — дух, привидение, его можно называть как угодно. Но оно было. И теперь это оказалось в коте.

Выйдя из кабинета, она торопливо пошла по коридору.

На кухне она обнаружила, что телефонный шнур был перегрызен и там.

Аристофана нигде не было видно.

Однако Грейс знала, что он поблизости, возможно, даже так близко, что мог наблюдать за ней. Она чувствовала его присутствие.

Она прислушалась. В доме казалось слишком тихо.

Ей хотелось пересечь несколько футов, отделявших ее от двери, решительно открыть ее и покинуть дом. Но она почти не сомневалась, что при любой попытке уйти последует яростное нападение.

Она подумала о кошачьих зубах и когтях. Аристофан был не просто домашним зверьком, очаровательным сиамским котиком с симпатичной пушистой мордочкой. Он был еще и беспощадным убийцей; его дикие инстинкты скрывал лишь тонкий налет одомашненности. С ним считались и его боялись и мыши, и птицы, и белки. Но могли он убить взрослую женщину?

«Да, — с тревогой призналась она себе. — Да, Аристофан мог бы меня убить, если бы застал врасплох и вцепился мне в горло или добрался до глаз».

Лучшее, что она могла бы сделать, — это оставаться дома и не проявлять никаких признаков враждебности по отношению к коту, пока она, чем-нибудь не вооружившись, не будет чувствовать себя уверенной в победе.

Еще один телефон находился на втором этаже в спальне. Она стала осторожно подниматься наверх, хотя и была почти уверена в том, что и третий аппарат тоже не работает.

Так оно и оказалось.

Однако в спальне было еще кое-что, ради чего туда стоило подняться. Пистолет. Она выдвинула верхний ящик стоявшей возле ее кровати тумбочки и достала оттуда заряженное оружие. Что-то подсказало ей, что оно ей пригодится.

Шелест. Шорох.

Позади.

Прежде чем она успела развернуться, чтобы встретить своего противника, он уже атаковал. Он вспрыгнул с пола на кровать, а оттуда — к ней на спину с такой силой, что чуть не сшиб ее с ног. Пошатнувшись, она едва не упала на ночник.

Аристофан шипел и фыркал, пытаясь посильнее вцепиться ей в спину.

К счастью, она удержала равновесие и не упала. Развернувшись, она резко дернулась, отчаянно стараясь сбросить его с себя, пока он не успел ее покалечить.

Он зацепился когтями за одежду. Несмотря на то что на ней были блузка со свитером, Грейс почувствовала, как пара когтей иголками впилась ей в кожу, причиняя жгучую боль. Он не отцепился.

Втянув голову в плечи, она прижала подбородок к груди, стараясь по возможности защитить свою шею. Она попробовала ударить кулаком за спиной, но промахнулась, еще раз — удар пришелся по коту, но был слишком слабым, чтобы добиться какого-либо эффекта.

И все-таки Аристофан, возопив от ярости, вцепился ей в шею. Ему мешали ее ссутуленные плечи и густые волосы, которые набивались ему в рот, мешали дышать.

Ей никогда ничего не хотелось так сильно, как прибить этого маленького мерзавца. Он уже не был милым домашним любимцем; это был какой-то дикий, ненавистный звереныш, и она не испытывала к нему ни тени симпатии.

Грейс надо было применить пистолет, который она сжимала в правой руке, но сделать это, не задев себя, она никак не могла.

Она несколько раз ударила кота левой рукой; плечо резко и болезненно напомнило ей об артрите, когда она, поднимая руку, неестественно выворачивала ее назад.

По крайней мере, на какие-то мгновения кот отказался от своей свирепой, но пока безрезультатной атаки на ее шею. Он полоснул когтями по ее кулаку, распоров ей кожу на суставах.

Пальцы Грейс сразу стали липкими от крови. Это была такая жгучая боль, что ее глаза наполнились слезами.

Запах или вид крови подзадорили кота. Он торжествующе заорал.

Грейс в голову полезли невероятные мысли: она может проиграть эту схватку.

«Нет!»

Она старалась отогнать от себя страх, грозивший парализовать ее, пыталась преодолеть внутреннее смятение, и вдруг ей в голову пришла мысль, которая, как ей показалось, могла спасти ей жизнь. Она добралась до ближайшего участка стены слева от комода.

Кот цепко держался у нее на спине, с ворчанием и шипением упорно тычась мордой в основание черепа. Он стремился добраться до ее втянутой шеи, чтобы перегрызть яремную вену.

Оказавшись возле стены, Грейс повернулась к ней спиной и ударилась об нее всем своим весом, припечатывая кота к штукатурке, расплющивая его своим телом, в расчете сломать ему хребет. От удара ее плечи пронзила боль, а когти зверя еще глубже вонзились в ее спинные мышцы. Кот аж завизжал, да так сильно, что у нее чуть не лопнули барабанные перепонки, это было похоже на крик ребенка. Но он не собирался ее отпускать. Оттолкнувшись от стены, она ударилась об нее второй раз, и кот завопил, как и раньше, но не отпустил ее. Грейс вновь оттолкнулась от стены, собираясь сделать третью попытку сокрушить своего врага, но, прежде чем она успела навалиться на него, кот соскользнул со спины. Спрыгнув на пол, он перевернулся, вскочил на лапы и поспешил прочь, поджимая правую переднюю лапу.

Хорошо. Она покалечила его.

Грейс прислонилась к стене, подняла свой пистолет, который по-прежнему был у нее в правой руке, и нажала на курок.

Ничего.

Она забыла снять его с предохранителя.

Кот выскочил через открытую дверь и исчез в коридоре.

Подойдя к двери, Грейс закрыла ее и устало прислонилась к косяку. Она тяжело дышала.

Ее левая рука была изранена и кровоточила, на спине горели с полдюжины следов от когтей, однако первый раунд остался за ней. Кот хромал; он был покалечен, вероятно, не меньше, чем она, и вынужден был отступить.

Но это не повод для торжества. Пока нет.

Пока она не выберется из дома живой. Пока у нее не появится уверенность в том, что и Кэрол в безопасности.

* * *

После этого тревожного телефонного разговора со служащей из приемной «Моэм энд Криктон» Пол и представить себе не мог, как ему быть.

Писать он уж точно был не в состоянии. В этом не оставалось никаких сомнений. Все его мысли были заняты Кэрол.

Пол хотел позвонить Линкольну Уэрту в полицейское управление и договориться, чтобы возле домика Кэрол и Джейн ждал помощник шерифа. Он хотел, чтобы их привезли назад домой. Но при мысли о том, какой разговор выйдет у него с детективом Уэртом, ему становилось не по себе:

— Вы хотите, чтобы возле домика их встретил помощник шерифа?

— Совершенно верно.

— Почему?

— Мне кажется, моя жена в опасности.

— В какой опасности?

— Я боюсь, что девочка, Джейн Доу, может стать агрессивной. Не исключено, что есть угроза убийства.

— Почему вы так думаете?

— Потому что в состоянии гипноза она заявила, что она — Милли Паркер.

— Кто это?

— Милли Паркер пыталась убить свою мать.

— Правда? Когда это было?

— В 1905 году.

— Простите, но в таком случае она должна сегодня быть старушкой. А девочке только четырнадцать-пятнадцать лет.

— Вы не понимаете. Милли Паркер умерла почти семьдесят шесть лет назад и...

— Погодите, погодите! Что вы такое говорите? Вашу жену может убить девочка, которой почти сто лет уже нет в живых?

— Нет. Разумеется, это не так.

— Ну а что же вы в таком случае хотите сказать?

— Я... я сам не понимаю.

* * *

Уэрт решит, что он всю ночь пил, а утром уже успел покурить «травки».

Кроме того, несправедливо было бы называть Джейн потенциальной убийцей. Возможно, Кэрол и права. Не исключено, что девочка является просто жертвой. Если не принимать во внимание то, что она сказала под гипнозом, она вовсе не казалась агрессивной.

С другой стороны, почему она ни с того ни с сего назвалась именно Милисент Паркер, ставшей убийцей? Где она могла услышать это имя? Разве употребление этого имени не свидетельствует о скрытой агрессивности?

Развернувшись на своем стуле к окну, Пол смотрел через него на серое небо. Ветер усиливался с каждой минутой. По всему небу на запад неслись облака, похожие на огромные быстроходные темные корабли, мчавшиеся под парусами цвета грозовых туч.

КЛИНОК, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, ЖЕРТВА, КЭРОЛ.

«Я должен ехать туда, к Кэрол», — с неожиданной решимостью подумал Пол и встал со стула. Может быть, он и преувеличивал относительно Милисент Паркер, но не мог же он сидеть здесь и гадать...

Пол отправился в спальню побросать кое-какие вещи в чемодан. После короткого колебания он решил положить туда и свой револьвер.

* * *

— Далеко еще до домика? — спросила девочка.

— Еще двадцать минут, — ответила Кэрол. — Вся поездка обычно занимает два часа пятнадцать минут, и мы пока почти не выбиваемся из графика.

В горах было зелено и прохладно. Некоторых деревьев уже коснулась искусная рука осени, и в ближайшие недели они — кроме хвойных — собирались менять цвет листвы. Однако сегодня доминировали оттенки зеленого, то тут, то там слегка припорошенные золотом, с отдельными красными вкраплениями. Опушки леса возле лугов и дорог украшали последние полевые цветы сезона — голубые, белые, багряные.

— Красиво здесь, — сказала Джейн на одном из поворотов проселочной дороги. Склон холма, начинавшегося справа возле самого асфальта, был покрыт кустами ярко-зеленого рододендрона.

— Я люблю горы Пенсильвании, — проговорила Кэрол. Уже на протяжении многих недель она не чувствовала такого умиротворения. — Здесь так тихо и спокойно. Поживешь денек-другой в домике — и забываешь про весь остальной мир.

За поворотом начинался подъем. Переплетавшиеся наверху ветки деревьев местами образовывали тоннель. Там, где деревья, размыкаясь, позволяли взглянуть на небо, было видно, как огромные темно-серые, почти черные тучи собирались в уродливые угрожающие нагромождения.

— Я очень надеюсь, что наш первый день не будет испорчен дождем, — сказала Джейн.

— Ничего, нам дождь не помеха, — успокоила ее Кэрол. — Если придется сидеть в домике, мы подкинем побольше дров в камин и пожарим себе «хот-доги». У нас там припасена масса игр, чтобы не скучать во время дождя. И «Монополия», и скрэбл, и «Риск», и «Морской бой», и еще с десяток других. Думаю, от тоски мы там не умрем.

— Как здорово! — воодушевившись, воскликнула Джейн.

Лиственный полог разомкнулся, открывая мятежно-темное сентябрьское небо.

11

Держа в руках пистолет, Грейс сидела на краешке кровати и обдумывала варианты. Их было немного.

Чем больше она раздумывала, тем больше ей казалось, что кот имел более предпочтительные шансы победить в этом поединке, чем она.

Если она рискнет покинуть дом через окно в спальне, то наверняка сломает себе ногу, а то и шею. Было бы ей лет на двадцать поменьше, она бы попробовала. Но в семьдесят лет прыжок из окна второго этажа на бетонную площадку, принимая во внимание распухшие суставы и хрупкие кости, неминуемо окончился бы трагедией. И кроме того, задача состояла не только в том, чтобы как-то выбраться, а выбраться по возможности удачно, чтобы быть в состоянии добраться через весь город до Кэрол и Пола.

Можно было бы открыть окно и позвать на помощь. Но Грейс боялась, что Аристофан — или то, что в него вселилось, — набросится на любого, кто войдет и попытается ей помочь, а она не хотела, чтобы на ее совести оказалась смерть кого-нибудь из соседей.

Это была ее схватка. И только ее. Она должна справиться в одиночку.

Грейс обдумала все возможные пути выхода из дома с нижнего этажа — если ей удастся до него добраться — и пришла к выводу, что все они были одинаково опасны. Кот мог оказаться где угодно. Везде. Единственным безопасным местом в доме была спальня. Как только она покинет свое убежище, кот набросится на нее независимо от того, как она захочет уйти — через входную дверь, кухонную дверь или через какое-нибудь из окон первого этажа. Он затаится где-нибудь в темном углу, а может быть, и на книжном шкафу, на серванте или где-то еще, готовый броситься и вцепиться прямо в ее испуганное повернутое к нему лицо.

У Грейс, конечно, было оружие. Но кот, крадущийся и от природы бесшумный, всегда будет иметь преимущество за счет неожиданности. Стоит ему опередить ее всего на две-три секунды, стоит ей лишь на мгновение промедлить — и у него будет достаточно времени, чтобы вцепиться ей в лицо, перегрызть горло или выцарапать ей глаза своими молниеносными стальными когтями.

Странно, что, несмотря на принятие ею теории перевоплощения, несмотря на то, что она теперь не сомневалась в существовании какой-то жизни и после смерти, она все-таки боялась умирать. Уверенность в вечной жизни ни в коей мере не уменьшала цену настоящей. Напротив, теперь, когда она знала о существовании скрытых могущественных потусторонних сил, ей показалось, что ее жизнь приобрела больший смысл и цель, чем прежде.

Грейс не хотелось умирать.

Однако несмотря на то, что ее шансы покинуть дом целой и невредимой были в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят, она не могла вечно оставаться в спальне. У нее не было ни воды, ни пищи. Кроме того, если ей не удастся выбраться отсюда в ближайшие несколько минут, она может опоздать на помощь к Кэрол.

«Если Кэрол погибнет только из-за того, что у меня не хватило смелости справиться с этим проклятым котом, — подумала Грейс, — тогда мне тоже незачем жить».

Она сняла пистолет с предохранителя.

Она встала и подошла к двери.

С минуту она стояла, прижав ухо к двери, пытаясь услышать царапанье или какие-нибудь другие звуки, выдававшие присутствие Аристофана. Ничего не было слышно.

Держа пистолет в правой руке, она попробовала повернуть ручку двери разодранной когтями окровавленной левой рукой. Открывая дверь с крайней осторожностью, по полдюйма, она ожидала, что кот вот-вот впрыгнет в комнату, как только дверь откроется достаточно широко для него. Но этого не случилось.

Наконец она опасливо высунула голову в коридор. Посмотрела налево. Направо.

Кота нигде не было видно.

Она вышла в коридор и остановилась, боясь отходить от двери в спальню.

«Иди же! — с негодованием сказала она себе. — Шевелись, Грейси!»

Она сделала шаг по направлению к лестнице. Еще один. Стараясь не шуметь.

Лестница казалась за километр от нее.

Оглянулась.

Аристофана по-прежнему не было видно.

Еще шаг.

Это был для нее самый длинный путь в жизни.

* * *

Пол закрыл чемодан. Взяв его, он уже отошел от кровати и... вздрогнул от неожиданности, когда весь дом сотрясся, словно по нему ударили демонтажной гирей.

ТУК!

Он посмотрел на потолок.

ТУК! ТУК! ТУК!

За последние пять дней стук не нарушал тишины. Разумеется, Пол не забыл про него; вспоминая, он не переставал удивляться, откуда происходил этот таинственный звук. Но в основном он старался не думать о нем; хватало других проблем. И вот...

ТУК! ТУК! ТУК!

От этого жуткого звука дрожали стекла и стены. Полу казалось, будто он отдавался у него в зубах и костях.

ТУК!

После того как он потратил пять дней на поиски источника, его, точно вспышка, осенила догадка. Топор. Стук уже не казался таким, каким он представлял его себе поначалу. Нет. В нем была какая-то резкость, в каждом ударе слышался ломающийся, трескающийся призвук. Словно что-то рубили.

ТУК!

Однако определение характера звука отнюдь не помогло установить, откуда он происходил. Вместо молотка оказался топор. Ну и что? Пол по-прежнему не понимал, что к чему. Почему от этих ударов сотрясался весь дом? Такой невероятной силой мог обладать только какой-нибудь мифический топор. И в конце концов, будь там хоть топор, хоть молоток или Бог знает что еще, но как этот звук мог раздаваться ниоткуда?

Пол вдруг неожиданно вспомнил о большом разделочном ноже, что Луиза Паркер вонзила в горло своей помешанной дочери в 1905 году. Вспомнил о жутких разрядах молнии, попавшей в офис Альфреда О'Брайена; о непрошеном госте, появившемся в тот же вечер во время грозы у них на газоне; об игре в скрэбл два дня назад (КЛИНОК, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, ЖЕРТВА, КЭРОЛ); о двух пророческих снах Грейс. И он уже знал наверняка — не понимая, как это ему удалось, — что звук топора был той нитью, которая связывала все эти сверхъестественные события. Он интуитивно понял, что именно топор является оружием, угрожающим жизни Кэрол. Он не представлял ни как, ни почему. Он просто знал.

ТУК! ТУК!

Картина сорвалась со стены и грохнулась на пол.

Пол почувствовал, как кровь стынет у него в жилах.

Ему необходимо добраться до домика. Скорее.

Он направился к двери спальни — она захлопнулась прямо перед ним. Никто не притрагивался к ней. Не было никакого сквозняка, от которого она могла бы закрыться. Только что дверь была настежь открыта, а в следующую секунду она с силой захлопнулась, как будто ее толкнула чья-то невидимая рука.

Краем глаза Пол заметил какое-то движение. С колотящимся сердцем, тяжело дыша, он резко повернулся в сторону этого движения и инстинктивно поднял свой чемодан, чтобы хоть как-то защититься.

Одна из тяжелых дверей встроенного шкафа с зеркалом начала двигаться в сторону. Он ждал, что из шкафа вот-вот кто-то выйдет, но, когда дверь полностью открылась, за ней ничего не было, кроме висевшей на плечиках одежды. Дверь закрылась, начала открываться вторая. Затем раздвигаться начали обе одновременно, заезжая одна на другую, туда-сюда, туда-сюда, бесшумно катаясь на своих пластмассовых колесиках.

ТУК! ТУК!

С одной из тумбочек свалился и разбился ночник.

Со стены упала еще одна картина.

ТУК!

Стоявшие на комоде фарфоровые фигурки — балерина со своим партнером — начали кружиться, словно они ожили и решили выступить перед Полом. Сначала они двигались медленно, потом все быстрее и быстрее, пока их не подбросило в воздух, и они, перелетев через всю комнату, упали на пол.

* * *

Сооруженный из бревен домик уютно устроился в тени у подножия деревьев. У него была длинная веранда, откуда открывался замечательный вид на озеро.

Это был один из девяноста летних домиков, расположившихся в живописной горной долине на участках размером в акр или в пол-акра. Все они были построены на южном берегу озера, и подъехать к ним можно было лишь по частной, закрывавшейся воротами, посыпанной гравием дороге, извивавшейся вдоль самой воды. Некоторые домики, как тот, что купили Пол с Кэрол, были бревенчатыми, некоторые — дощатыми, в новоанглийском стиле, некоторые — современные сборной конструкции, а некоторые напоминали швейцарские шале.

Кэрол остановила машину в конце небольшого ответвления от основной дороги, также посыпанного гравием, возле своего домика. Они с Джейн вылезли из машины и какое-то время молча стояли, прислушиваясь к тишине и вдыхая необыкновенно свежий воздух.

— Здесь замечательно, — промолвила наконец Джейн.

— Правда, здорово?

— Так тихо.

— Это не всегда. Особенно если в большинстве домиков живут. Но сейчас здесь, вероятно, никого нет, кроме Пег и Винсента Джервисов.

— А кто они? — спросила Джейн.

— Сторожа. Общество владельцев домов платит им зарплату. Они живут в крайнем домике у озера круглый год. Когда сезон заканчивается, они на всякий случай ежедневно раза по два обходят все домики. Приятные люди.

Над дальним северным берегом озера в зловещем небе сверкнула молния. В тучах раздался хлопок грома, эхом прокатившийся над водой.

— Нам бы лучше достать чемоданы и продукты из машины сейчас, чтобы не пришлось все это делать под дождем, — сказала Кэрол.

Грейс ждала, что нападение на нее произойдет на лестнице, потому что там ей было бы труднее всего защищаться. Если она, испуганная котом, потеряет равновесие, то может упасть. Если она упадет, то, вероятно, сломает себе или ногу, или бедро, и, пока будет временно парализована шоком и болью падения, кот раздерет и искусает ее. Поэтому она спускалась по лестнице боком, спиной к стене, чтобы смотреть и вперед и назад.

Но Аристофан не появлялся. Грейс спустилась в холл без приключений.

Внизу она посмотрела в обе стороны.

Чтобы добраться до входной двери, ей нужно было миновать открытую дверь кабинета и ведущую в гостиную арку. Кот мог выскочить как из одного, так и из другого места у нее на пути и прыгнуть ей на лицо, прежде чем она увидит его, направит пистолет и нажмет на курок.

Чтобы добраться до другой двери, той, что была с обратной стороны дома, ей нужно было идти направо по коридору мимо открытой двери в столовую, на кухню. Этот путь казался не менее опасным.

«Между молотом и наковальней, — тоскливо подумала она. — Или — к дьяволу, или — в морскую пучину».

Тут Грейс вспомнила, что ее ключи от машины были на кухне, висели на крючке возле двери, и теперь уже выбирать не приходилось. Придется пытаться выйти через кухню.

Она стала осторожно продвигаться по коридору, пока не дошла до висевшего на стене зеркала, под которым стоял узкий декоративный столик. На столике по обе стороны от зеркала возвышались две вазы. Взяв одну из них в израненную левую руку, она продолжила свой путь боком к открытой двери в столовую.

Добравшись до двери, она остановилась, прислушалась.

Ни звука.

Подавшись вперед, Грейс рискнула заглянуть в столовую. Кота не было видно. Правда, это не значило, что его там нет. Шторы были наполовину задернуты, а день был мрачным; благодаря обилию теней кот мог спрятаться где угодно.

На случай, если Аристофан сидел где-нибудь там, Грейс в качестве отвлекающего маневра бросила в комнату вазу. В тот момент, когда ваза с грохотом разбилась, она, переступив через порог, схватилась за ручку двери и резко закрыла ее, поспешно выходя в коридор. Если кот был там, то пусть он теперь там и остается.

Из столовой до нее не доносилось ни единого звука — вероятно, ей не удалось поймать там коварную бестию. Если бы он оказался в комнате, он уже вопил бы от ярости и скребся бы изнутри в закрытую дверь. Скорее всего она лишь потеряла время и попусту потратила энергию на свой маневр. Но теперь внизу была хотя бы одна комната, к которой она может смело повернуться спиной.

Поглядывая то налево, то направо, туда-сюда, она добралась до двери на кухню и, немного помедлив, вошла, держа перед собой пистолет. Она медленно внимательно осмотрела помещение, прежде чем пройти дальше. Столик со стульями. Урчащий холодильник. Огрызок телефонного шнура. Блестящие хромированные ручки плиты. Двойная раковина. Белые полочки. Коробка для печенья и контейнер для хлеба, стоящие рядом.

Ничто не шелохнулось.

Холодильник отключился, и последовала глубокая, ничем не нарушаемая тишина.

«Ладно, — думала она. — Стисни зубы, и вперед, Грейси».

Она тихо пересекла кухню, скользя глазами по всем углублениям и уголкам: под столиком, узкое пространство возле холодильника, сбоку от шкафчиков. Кота не было.

«Может, я травмировала его сильнее, чем мне показалось? — с надеждой подумала она. — Может, он не просто стал хромать, а отполз куда-нибудь и умер?»

Грейс добралась до двери на улицу.

Она боялась дышать из-за того, что ее собственное дыхание могло заглушить тихие звуки крадущегося кота.

Брелок с ключами, среди которых были и ключи от машины, висел на крючке возле двери. Она сняла его с крючка.

Потянулась к дверной ручке.

Кот зашипел.

Невольно вскрикнув, Грейс повернула голову вправо, откуда донесся звук.

Она находилась в конце длинного ряда шкафчиков. На противоположном конце стояли рядом контейнер для хлеба и коробка с печеньем; когда она вошла на кухню, они были прямо перед ней. Теперь же она увидела их сбоку. Под таким углом ей было видно то, чего она не могла увидеть спереди. Коробка с печеньем и хлебный контейнер, стоявший обычно вплотную к стене, находились сейчас в нескольких дюймах от нее. Коту удалось протиснуться за эти два предмета, с трудом отодвинув их от стены. В этом укромном месте он и сидел, следя за дверью. Он был футах в двадцати от нее, а затем и того меньше, потому что уже с шипением устремился вперед.

Схватка продолжалась всего несколько секунд, но в эти секунды время словно поползло, и Грейс показалось, будто все происходит как в замедленном кино. Она отпрянула назад от шкафчика и кота, но тут же наткнулась на стену; одновременно она подняла пистолет и сделала два выстрела подряд. Коробка с печеньем словно взорвалась, от дверцы шкафчика отлетели щепки. Но кот все приближался и приближался плавными прыжками по гладкой поверхности кухонных шкафчиков, оскалив пасть и обнажив клыки. Грейс поняла, что непросто попасть в такую маленькую и юркую цель даже и с такого малого расстояния. Она выстрелила вновь, но поняла, что рука с пистолетом дернулась, и не удивилась, услышав жужжание пули, которая с пронизывающим «взззз...» отскочила от чего-то вдалеке. В ее искаженном страхом восприятии эхо рикошета казалось нескончаемым «вззз... вззз... вззз...». Кот был уже на краю шкафчика и прыгнул. Грейс вновь выстрелила. И на этот раз попала. Кот взвизгнул. Пуля летела с достаточной силой, чтобы отбросить зверя за какое-то мгновение до того, как он вцепился бы Грейс в лицо и впился в нее зубами. Он отлетел назад и влево, словно тряпичная кукла, и, ударившись о кухонную дверь, безжизненно упал на пол.

* * *

Пол никак не мог понять, для чего полтергейст демонстрировал свои внушительные возможности. Он не знал, следует ли ему опасаться? Пытался ли он задержать его, не дать ему вовремя прийти на помощь Кэрол? А может быть, наоборот — подгонял, изо всех сил стараясь дать ему понять, что он должен немедленно ехать к ней в домик?

Держа чемодан в руке. Пол подошел к двери спальни, которая захлопнулась перед ним невидимым духом. Стоило ему только взяться за дверную ручку, как дверь задрожала в своей коробке — поначалу слегка, потом все яростнее.

Тук... тук... тук... ТУК!

Он отдернул руку, не зная, как ему быть.

ТУК!

Стук топора доносился теперь от двери, а не сверху, как до этого. Хотя это была тяжелая рельефная дверь из пихты, а не из какой-то хилой фанеры, она ходила ходуном и треснула посередине, словно сделанная из бальзы.

Пол попятился от нее.

В комнату полетели щепки, и параллельно первой трещине появилась вторая.

Двигавшиеся двери встроенного шкафа и взлетавшие фарфоровые фигурки могли быть и полтергейстом, но это уже было что-то другое. Никакой призрак не смог бы прорубить такую мощную дверь, как эта. Наверняка за дверью кто-то размахивает вполне реальным топором.

Пол чувствовал себя беззащитным. Он скользнул глазами по комнате, надеясь увидеть что-нибудь подходящее для защиты, но ему ничего не попалось.

Его револьвер лежал в чемодане, о чем он теперь отчаянно жалел.

ТУКТУКТУКТУКТУК!

Дверь спальни влетела в комнату, разваливаясь на несколько кусков и бесчисленное множество щепок.

Пол пытался рукой защитить лицо и глаза. Вокруг него сыпались куски дерева.

Опустив руку, он увидел, что за дверью никто не стоял, там не было никого. Взломщиком оказался все тот же невидимый призрак.

ТУК!

Перешагнув через выломанный кусок двери, Пол вышел в коридор.

* * *

Электрощиток находился в кухонной кладовке. Кэрол ввинтила пробки, и загорелся свет.

Телефона не было. Это фактически являлось единственным отсутствующим удобством в домике.

— Как ты считаешь, холодновато? — спросила Кэрол.

— Чуть-чуть.

— У нас здесь есть газовая печка, но если не слишком холодно, то лучше затопить камин. Давай-ка принесем Дров.

— Вы хотите сказать, что нужно срубить дерево?

Кэрол рассмеялась.

— В этом нет необходимости. Пошли, увидишь.

Она повела девочку на улицу за дом, где открытая веранда заканчивалась ступеньками, спускающимися на небольшой задний дворик. За двориком начинался маленький луг, на котором росла трава высотой по колено и который поднимался к возвышавшимся в пятидесяти ярдах деревьям.

Когда Кэрол увидела этот знакомый пейзаж, она остановилась, с удивлением вспоминая зловещий сон, приснившийся ей несколько раз на прошлой неделе. В том кошмаре она бежала по одному дому, затем — по другому, потом — через горный луг, и позади в темноте поблескивало что-то серебристое. Тогда она не поняла, что во сне бежала именно по этому лугу.

— Что-то случилось? — спросила Джейн.

— А? Нет... нет. Пошли за дровами.

Она повела девочку по ступенькам вниз и налево, где к юго-западному углу дома был пристроен сарайчик.

Вдалеке рокотал гром. Дождя еще не было.

Открыв ключом тяжелый навесной замок, она вынула его из двери и сунула в карман куртки. Его незачем было вешать до их отъезда в Гаррисберг дней через девять-десять.

Дверь сарайчика заскрипела на несмазанных петлях. Войдя внутрь, Кэрол дернула за цепочку, и загоревшаяся стоваттная лампочка осветила укрытые от ненастной погоды сухие дрова.

С потолка на крюке свисала корзинка для дров. Сняв ее с крючка, Кэрол протянула корзинку девочке.

— Если ты принесешь четыре-пять полных корзинок, нам с лихвой хватит дров до утра.

Когда Джейн вернулась, отнеся первую порцию дров в домик, Кэрол стояла возле чурбана и рубила топором короткое бревно на четыре части.

— Что вы делаете? — поинтересовалась девочка, держась подальше и опасливо косясь на топор.

— Когда я разжигаю огонь, — пояснила Кэрол, — я кладу в самый низ эти щепки, потом — щепки покрупнее, а уж сверху — поленья. Этот метод еще никогда не подводил. Понимаешь? Я настоящий Дэниел Бун[6].

Девочка нахмурилась.

— Этот топор кажется таким острым.

— Он и должен быть таким.

— А это не опасно?

— Мне уже много раз приходилось этим заниматься — как здесь, так и дома, — сказала Кэрол. — Я уже эксперт в этом деле. Не беспокойся, милая. Я не собираюсь ненароком лишать себя пальцев.

Она взяла еще одно бревнышко и начала рубить его на четыре части.

Джейн прошла в сарай, старательно огибая чурбан. Выйдя оттуда со второй корзинкой дров и направляясь к домику, она беспрестанно тревожно оглядывалась через плечо.

Кэрол принялась за очередное бревно.

ТУК!

* * *

С чемоданом в руках Пол шел по холлу второго этажа к лестнице. Полтергейст сопровождал его. По обеим сторонам распахивались и захлопывались двери, распахивались и захлопывались вновь и вновь, сами по себе, и с такой страшной силой, что казалось, будто он попал под артобстрел.

Когда он стал спускаться вниз, люстра, висящая на цепи над лестницей, начала описывать круги либо от дуновения ветра, которого не мог почувствовать Пол, либо движимая какой-то незримой рукой.

Когда же он шел по первому этажу, со стен начали падать картины. Переворачивались стулья. Диван в гостиной вдруг стал отчаянно раскачиваться на своих изящных ножках. На кухне затряслась полка с посудой; загремели кастрюли и сковородки.

Пока Пол добирался до гаража, где стоял его «Понтиак», он понял, что ему не стоит тащить в горы свой чемодан. Поначалу он не хотел врываться в домик лишь с пистолетом в руке, потому что, если бы все оказалось в порядке, он бы выглядел идиотом, не говоря уже о том, насколько это было бы несправедливо по отношению к Джейн. Но теперь, после звонка Полли из «Моэм энд Криктон» и после невероятного представления полтергейста, он знал, что ничего уже не могло быть в порядке; даже невозможно было себе представить, что, добравшись до домика, он обнаружит, что там все спокойно. Его неминуемо ждет какой-то кошмар. Никаких сомнений на этот счет не оставалось. Открыв на полу возле машины свой чемодан, он достал оттуда заряженный револьвер, оставляя все остальное в гараже.

Выезжая задним ходом на дорогу, он увидел, как из-за поворота на непривычно большой скорости вынырнул голубой «Форд» Грейс Митовски. Машина резко свернула к их дому и так основательно задела бордюр, что от покрышек пошел бело-голубой дымок.

Не успел «Форд» остановиться, как Грейс уже была на улице. Она кинулась к «Понтиаку». Открыв переднюю дверцу с противоположной от Пола стороны, она заглянула в машину. Ее волосы были совершенно растрепаны, лицо — мертвенно-бледным и с брызгами крови.

— Боже мой, Грейс, что с вами случилось?

— Где Кэрол?

— Она уехала в горы.

— Уже?

— Сегодня утром.

— Черт! Во сколько?

— Три часа назад.

В глазах Грейс была обреченность.

— Девочка поехала с ней?

— Да.

Она закрыла глаза, и Пол заметил, что она боролась с охватывающей ее паникой, стараясь взять себя в руки. Наконец Грейс сказала:

— Мы должны ехать к ним.

— Именно туда я и собираюсь.

Когда ее взгляд упал на лежавший возле него на сиденье револьвер, Пол увидел, как округлились ее глаза.

Грейс перевела взгляд с оружия на него.

— Ты знаешь, что происходит? — удивленно спросила она.

— Не совсем, — ответил он, убирая револьвер в ящик для перчаток. — Я знаю только одно — Кэрол в беде. Ей грозит серьезная опасность.

— В опасности не только Кэрол, — возразила Грейс. — Речь идет о них обеих.

— Об обеих? И девочка тоже? Но я думал, что это из-за девочки...

— Да, — ответила Грейс. — Она собирается убить Кэрол. Но все может закончиться и ее смертью. Как это уже было раньше.

Она села в машину и захлопнула дверцу.

— Раньше? — переспросил Пол. — Я не... — Он обратил внимание на ее окровавленную руку. — Это нужно показать врачу.

— Нет времени.

— Что же, черт возьми, происходит? — воскликнул он, его страх за Кэрол на какое-то мгновение сменился отчаянием. — Я вижу, что творится нечто непонятное, но я не знаю, что же это, в конце концов.

— Я знаю, — ответила она. — Знаю. Я даже знаю несколько больше, чем хотелось бы.

— Если вам известно что-то логичное, что-то конкретное, — сказал он, — нужно звонить в полицию. Они свяжутся с шерифом, и помощь подоспеет к домику гораздо быстрее, чем мы туда доберемся.

— Да, мне кое-что известно, и, насколько я могу судить, настолько конкретное, что полиция может даже и не поверить, — ответила Грейс. — Они решат, что я просто старая маразматичка. И для моего же блага им захочется упрятать меня в тихое надежное местечко. А в лучшем случае просто посмеются надо мной.

Он вспомнил о полтергейсте — стуке топора, разбитой в щепки двери, летающих фарфоровых фигурках, переворачивающихся стульях — и сказал:

— Да. Я вас понимаю.

— Нам придется справляться самим, — продолжала Грейс. — Поехали. По пути я расскажу тебе все, что знаю. С каждой потерянной минутой мне становится все страшнее при мысли о том, что сейчас может происходить там в домике.

Выехав на улицу, Пол поехал от дома в направлении ближайшего выезда на скоростную магистраль. Оказавшись на шоссе, он нажал на акселератор, и машина рванулась вперед.

— Сколько обычно занимает дорога туда? — спросила Грейс.

— Около двух часов.

— Как долго!

— Мы доедем быстрее.

Стрелка спидометра достигла восьмидесяти.

12

Они привезли с собой массу еды в картонных коробках и дорожных холодильниках. Разложив все это по буфетам и в холодильник, они решили обойтись без обеда, чтобы по-настоящему насладиться ужином.

— Ну вот, — сказала Кэрол, извлекая какой-то список из кухонного столика, — вот что нам предстоит сделать, чтобы привести все в жилой вид. — Она начала перечислять по списку: — Убрать с мебели целлофановые чехлы; протереть все от пыли; почистить кухонную раковину; убраться в ванной; постелить простыни и покрывала.

— И это называется отдых? — спросила Джейн.

— А что? Тебя не радуют такие перспективы?

— Просто дух захватывает от счастья.

— Послушай, это же не дворец огромных размеров. Вдвоем мы управимся со всеми делами за час-полтора.

Не успели они начать, как раздался стук в дверь. Пришел Винс Джервис, местный сторож. Это был широкоплечий великан, с огромными бицепсами, здоровенными ручищами и такой же, под стать внешности, широченной улыбкой.

— Делал свой обход, — сказал он. — Смотрю — ваша машина. Дай-ка, думаю, зайду поздороваться.

Кэрол представила его Джейн, пояснив, что это ее племянница (маленькая невинная ложь).

— Доктор Трейси, а где же другой доктор Трейси? — поинтересовался Джервис, обменявшись с Кэрол несколькими традиционными вопросами. — Я был бы рад его поприветствовать.

— Его сейчас с нами нет, — ответила Кэрол. — Он подъедет в воскресенье, после того как закончит одну важную работу, которую он не смог отложить.

Джервис слегка нахмурился.

— Что-нибудь случилось? — спросила Кэрол.

— Да... мы с женой планировали поехать в город по магазинам, может быть, сходить в кино или в ресторан. В основном мы всегда так делаем по пятницам. Но здесь нет ни души, кроме вас с Джейн. Вот завтра, в субботу, если погода совсем не испортится, кто-нибудь да и приедет. А сегодня пока, кроме вас, никого.

— Не беспокойтесь, — сказала Кэрол. — С нами все будет в порядке. Вы с Пег поезжайте в город, как и намечали.

— Но... мне бы не хотелось оставлять вас, двух дам, здесь одних, когда на двадцать миль вокруг больше никого нет. Нет-нет, мне это очень не нравится.

— Да никому мы здесь не нужны, Винс. Дорога закрывается воротами; сюда даже проехать нельзя без специальной карточки.

— Кому надо — зайдет, а то и по воздуху перелетит.

Кэрол потребовалось несколько минут и немалое количество слов, чтобы разубедить его, и он наконец решил, что они с женой все-таки не будут рушить свои планы.

Вскоре после ухода Винса пошел дождь. Тихий шум сотен миллионов капель, шелестящих по листве, успокаивал Кэрол.

Но Джейн в этом шуме слышалось что-то неприятное.

— Не пойму, в чем дело, — сказала она, — только этот звук почему-то ассоциируется у меня с пожаром. Шелест... словно пламя, пожирающее все на своем пути. Шипя и потрескивая, шипя и потрескивая...

* * *

...Из-за дождя Полу пришлось сбавить скорость до шестидесяти, хотя для данных условий и это было слишком быстро, однако в такой ситуации риск казался неизбежным.

Глухо и ритмично, как метроном, стучали «дворники», и по мокрому асфальту тихо жужжали шины. Мрачный день становился все мрачнее. Несмотря на полдень, казалось, что наступили сумерки. Ветер трепал над скользкой сырой дорогой плотную дождевую завесу, и серо-коричневые брызги, поднятые другими машинами, будто зависали в воздухе, образовывая густой грязный, туман.

«Понтиак» казался крохотным суденышком в глубоком и бескрайнем холодном море, единственным островком света и тепла на тысячи миль вокруг.

— Ты, видимо, не поверишь тому, что я тебе расскажу, да это и понятно, — сказала Грейс.

— После того, что сегодня случилось со мной, я готов поверить чему угодно, — ответил Пол.

«А может быть, — подумал Пол, — именно это и являлось целью полтергейста. Может быть, все это для того, чтобы подготовить меня к рассказу Грейс. В самом деле, если бы меня не задержал полтергейст, я бы уехал из дому до приезда Грейс».

— Я попробую все рассказать как можно проще, — начала Грейс. — Но дело это непростое. — Она держала свою израненную левую руку в правой; кровь уже перестала течь и запеклась, образовав на ранах корку. — Это началось в Шиппенсбурге. В семействе Хейвенсвудов.

Пол мельком взглянул на нее, услышав вдруг знакомую фамилию.

Грейс смотрела вперед на мокрую от дождя дорогу, по которой они мчались.

— Мать звали Уилла Хейвенсвуд, а дочь — Лорой. Они не очень-то ладили между собой. Точнее, совсем не ладили. Виноваты в этом были обе, и причины их постоянных споров и пререканий не имеют прямого отношения к случившемуся. Важно то, что как-то раз весной 1865 года Уилла послала Лору в подвал делать генеральную уборку, хотя и прекрасно знала, что девочка до смерти боялась подвала. Это было нечто вроде наказания. Пока Лора находилась в подвале, наверху начался пожар. Лора не смогла оттуда выбраться и сгорела заживо. Умирая, она, должно быть, обвиняла свою мать в том, что та послала ее в эту могилу. Возможно, она даже считала, что пожар начался из-за нее, хотя это было и не так. Пожар начался из-за Ракели, Лориной тети. Лора могла даже подумать, что ее мать специально устроила пожар, чтобы отделаться от нее. Девочка была эмоционально неустойчивой и склонной к подобным идеям. У матери тоже было не все в порядке с психикой; она вполне могла способствовать подобным параноическим всплескам. Одним словом, Лора умерла жуткой смертью, и можно не сомневаться, что ее последней мыслью было горячее желание отомстить. Как она могла знать, что ее мать тоже погибла в этом пожаре?! «Так вот почему полиция ничего не выяснила про Хейвенсвудов, когда Кэрол наводила справки, — подумал Пол. — Чтобы что-то узнать про семейство Хейвенсвудов, нужно было возвращаться в прошлое столетие. Вероятно, в округе уже и нет сведений за это время».

Впереди из тумана показался медленно ехавший грузовик, и Пол стал его обгонять. В какое-то мгновение грязные брызги из-под колес грузовика забарабанили по боку «Понтиака», и Грейс замолчала, потому что из-за этого шума ее все равно не было бы слышно.

Когда грузовик остался позади, она продолжила:

— С 1865 года стремление отомстить не давало Лоре покоя на протяжении двух, а то и трех жизней. Это — перевоплощение. Пол. Можешь ли ты поверить? Можешь ли ты поверить, что в 1943 году Лора Хейвенсвуд была пятнадцатилетней девочкой по имени Линда Бектерман, которая в ночь накануне своего шестнадцатилетия пыталась убить свою мать, перерожденную Уиллу Хейвенсвуд? Это не выдумка. Линда Бектерман сошла с ума и пыталась зарубить свою мать, но получилось так, что они поменялись ролями и вместо матери погибла девочка. Так что Лоре не удалось отомстить. И можешь ли ты поверить в то, что Уилла вновь жива, и на сей раз это наша Кэрол? И Лора тоже жива.

— Джейн?

— Да.

Вместе Кэрол и Джейн убрались в домике за час пятнадцать минут. Кэрол с радостью отмечала, что девочка оказалась весьма трудолюбивой и получала удовольствие от тщательно выполненной, пусть даже и не очень приятной работы.

Закончив, они в качестве награды налили себе по стакану пепси и уселись в кресла напротив огромного камина.

— Еще рановато готовить ужин, — сказала Джейн. — И сыровато для прогулки. Так в какую игру вы бы хотели поиграть?

— Я с удовольствием поиграю в любую, какая тебе понравится. Посмотри все игры, которые у нас лежат в шкафу, и выбери сама. Но, мне кажется, сначала нам лучше провести лечебный сеанс.

— Мы будем продолжать даже здесь? — спросила девочка с явным беспокойством, которого раньше не наблюдалось, даже в день первого сеанса, позавчера.

* * *

— Конечно, нужно продолжать, — ответила Кэрол. — Раз мы уже начали, лучше продолжать работу, пытаясь хоть немного продвинуться дальше.

— Ну... хорошо.

— Давай-ка развернем эти стулья лицом друг к другу.

Пламя метнулось вбок, и на камине возникли пляшущие тени.

На улице дождь беспрерывно шелестел по листве и стучал по крыше, и Кэрол вдруг показалось, что он действительно больше напоминал по звуку огонь, как сказала Джейн, и они словно попали в окружение шипящего и потрескивающего пламени.

На этот раз ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы ввести Джейн в транс. Но, как и во время первого сеанса, девочке понадобилось почти две минуты, чтобы вернуться к тому времени, где ее память оживала. Теперь длительное молчание уже не беспокоило Кэрол.

Наконец девочка заговорила голосом Лоры:

— Мама? Это ты? Это ты, мама?

— Лора?

Глаза девочки были крепко закрыты. Голос звучал тревожно, натянуто.

— Это ты? Мама, это ты? Ты?

— Расслабься, — сказала Кэрол.

Однако вместо этого девочка явно еще больше напряглась. Она несколько ссутулила плечи, сжала коленями стиснутые в кулаки руки. На лбу и в уголках рта появились напряженные морщинки. Сидя в кресле, она подалась немного вперед, в сторону Кэрол.

— Я хочу, чтобы ты ответила на несколько вопросов, — сказала Кэрол. — Но прежде ты должна успокоиться и расслабиться. Делай так, как я тебе говорю. Ты разожмешь свои кулаки. Ты...

— Нет!

Девочка резко открыла глаза. Она вскочила с кресла и, дрожа, встала перед Кэрол.

— Сядь, милая.

— Я не стану делать то, что ты мне говоришь! Мне опротивело тебе подчиняться, мне надоели твои наказания.

— Сядь, — мягко, но настойчиво велела Кэрол.

Девочка сверкнула на нее глазами.

— Ты сделала это со мной, — сказала она голосом Лоры. — Ты послала меня в это жуткое место.

Поколебавшись, Кэрол решила не останавливать ее.

— О каком месте ты говоришь?

— Сама знаешь. Ненавижу тебя.

— Где это жуткое место, о котором ты говоришь? — настойчиво спрашивала Кэрол.

— Подвал.

— А чем же он так ужасен?

Взгляд девочки был полон ненависти. Поджав губы, она зловеще оскалила зубы.

— Лора? Отвечай мне. Чем так ужасен подвал?

Девочка ударила ее по лицу.

Кэрол оцепенела от неожиданности. Удар был таким резким, сильным, неожиданным. В какое-то мгновение она даже не могла поверить, что ее ударили.

Но девочка вновь ударила ее.

И еще. Сильнее.

Кэрол схватила ее за худенькие запястья, но девочке удалось вывернуться. Она ударила Кэрол по ногам и, когда та, вскрикнув, на какое-то мгновение обмякла, попыталась схватить ее за горло. Кэрол, хоть и не без труда, удалось от нее отбиться; она попыталась встать со стула. Толкнув ее назад, Джейн бросилась на нее. Кэрол почувствовала, как девочка укусила ее за плечо, и неожиданно ее смятение переросло в страх. Стул перевернулся, и они обе, размахивая руками, скатились на пол.

* * *

Равнина, по которой они ехали, начала переходить в покатые холмы, но до гор было еще далеко.

Если за последние полчаса погода и изменилась, то только в худшую сторону. Дождь шел все сильнее; тяжелые крупные капли падали на асфальт, точно стеклянные, разлетаясь множеством брызг. Стрелка спидометра по-прежнему была на восьмидесяти.

— Перевоплощение, — задумчиво произнес Пол. — Всего несколько минут назад я говорил вам, что сегодня готов поверить чему угодно, но это — что-то непостижимое. Перевоплощение? Откуда же, черт возьми, у вас взялась вся эта теория?

Под глухой стук «дворников» по лобовому стеклу и навязчиво-заунывное жужжание шин по мокрой дороге Грейс рассказала ему о телефонных звонках Леонарда, о приходе давно умершего репортера, о пророческих снах и о ее страшной схватке с Аристофаном.

— Я — Ракель Эдамс, Пол. Та, другая, жизнь открылась мне, чтобы я смогла остановить эту смертоносную последовательность. Пожар случился не из-за Уиллы. Он случайно произошел по моей вине. Девочке незачем мстить. Все это ошибка, страшное заблуждение. Если мне удастся поговорить с Джейн, когда в ней проявится личность Лоры, я расскажу ей правду. Я знаю, что смогу убедить ее. Я смогу положить конец всему этому раз и навсегда. Ты думаешь, это бред? Маразм? Нет, кажется, нет. Я просто уверена, что нет. И я предполагаю, что и тебе в последнее время довелось стать свидетелем весьма странных событий, подтверждающих то, что я тебе рассказала.

— Здесь вы угадали, — согласился Пол.

И все же перевоплощение — возрождение в другой телесной оболочке — что-то жуткое, леденящее душу. Смерть не может продолжаться. Да, поверить в это было гораздо сложнее, чем в полтергейст.

— Вы знаете о Милисент Паркер? — спросил он ее.

— Никогда не слышала этого имени, — ответила Грейс.

Дождь пошел еще сильнее. Пол нажал кнопку, «дворники» задвигались быстрее.

— В 1905 году, — начал он, — Милли Паркер пыталась убить свою мать в канун своего шестнадцатилетия. Как и в случае с Линдой Бектерман, получилось все наоборот и кончилось тем, что мать убила Милли. Чисто из самозащиты. И вот что вам может показаться непонятным: во время гипноза Джейн говорила, что она — Лора, Милли и потом Линда Бектерман. Но для нас эти имена ничего не значили.

— И вновь в этой истории с Милисент Паркер, — сказала Грейс, — девочкина жажда отомстить так и осталась неудовлетворенной. Да. Я знала, что между жизнями Лоры и Линды должна быть еще чья-то.

— Но почему эти вещи творятся накануне дня рождения?

— Лора с большим нетерпением ждала своего дня рождения, — ответила Грейс-Ракель. — Она говорила, что это будет лучший день в ее жизни. У нее было множество разных планов — о том, как изменится ее жизнь по достижении того волшебного возраста. Я думаю, она рассчитывала, что и отношение матери к ней изменится, как только она станет взрослой. Но она умерла, не дожив до дня рождения.

— И из жизни в жизнь по мере приближения шестнадцатилетия в ее подсознании растет страх перед матерью и ненависть к ней...

Грейс кивнула.

— ...происходя из подсознания той, кем она была в 1865-м...

Минуты две они ехали молча.

Пол чувствовал, какими влажными были ладони его рук, державших руль.

Мысли кружились у него в голове, пока он пытался переварить то, что она ему рассказала, и у него вновь появилось ощущение, что он идет по канату, натянутому над глубокой темной пропастью.

Потом он сказал:

— Но Кэрол не является матерью Джейн.

— Ты кое-что забываешь, — возразила Грейс.

— Что?

— Кэрол родила внебрачного ребенка, когда была еще подростком. Я знаю, что она тебе об этом рассказывала. Так что я не выдаю ничьих секретов.

Пол всем телом ощутил дрожь. Он похолодел до мозга костей.

— О Боже... Вы хотите сказать... Джейн — та самая девочка, которую Кэрол отдала в приют?

— У меня нет доказательств, — ответила Грейс. — Но я уверена в том, что, когда полиция расширит зону поиска, когда наконец-то где-нибудь в другом штате найдутся родители девочки, мы узнаем, что ее удочерили. А ее настоящая мать — Кэрол.

* * *

Их борьба на полу возле камина, казалось, продолжалась уже целую вечность. Девочка, извиваясь, пыталась наносить удары. Кэрол, сопротивляясь, но стараясь при этом не причинять ей боли, защищалась. Когда наконец стало ясно, что Кэрол, бесспорно, сильнее и наверняка одержит верх, девочка, оттолкнув ее, поднялась на ноги и, пнув ее в бедро, выбежала из комнаты на кухню.

Кэрол была в смятении и шоке от неожиданной ярости девочки и маниакальной силы ее ударов. Лицо горело, и она чувствовала, что на нем будут синяки. Укус на плече кровоточил; спереди на ее блузке медленно расплывалось большое влажное красное пятно.

Она встала, слегка пошатываясь, и пошла вслед за девочкой.

— Милая, подожди!

Откуда-то с улицы донесся истошный крик Лоры:

— Ненави-и-и-и-жу тебя!

Кэрол добралась до кухни и прислонилась к холодильнику. Девочки не было. Задняя дверь осталась открытой.

С улицы доносился шум дождя.

Кэрол поспешила к двери и, выглянув, посмотрела на дворик, на маленький луг и на возвышавшийся за ним лес. Девочка исчезла.

— Джейн! Лора!

«Может быть, Милисент? — подумала она. — Или Линда? Как же мне ее звать?»

Пройдя по веранде, Кэрол по ступенькам спустилась вниз во дворик под холодный проливной дождь. Она взглянула направо, затем повернулась налево, не зная, где начинать искать. И вдруг появилась Джейн. Девочка вышла из пристроенного к юго-западному углу дома сарая. В руках она держала топор.

* * *

«А ее настоящая мать — Кэрол».

Сказанное Грейс многочисленным эхом раздавалось в голове Пола. На какое-то мгновение он лишился дара речи.

Ошеломленный, он смотрел вперед, не замечая дороги, и чуть было не врезался в багажник неповоротливому «Бьюику». Он нажал на тормоз. Они с Грейс дернулись вперед, проверяя надежность привязных ремней. Он сбавил скорость, пока не обрел контроль над собой.

Наконец слова выплеснулись из него нескончаемым потоком:

— Но как же, черт возьми, ребенок узнал, кто ее настоящая мать, таких сведений не дают детям ее возраста; как она добралась сюда из другого штата, где бы она ни жила; как ей удалось нас найти и устроить все, что случилось? Боже праведный, ведь она неспроста попала под машину Кэрол. Это было подстроено. Все это проклятие было подстроено!

— Я не знаю, как ей удалось разыскать Кэрол, — ответила Грейс. — Возможно, ее родители знали, кто мать ребенка, и ее имя было где-то записано на тот случай, если девочка в зрелом возрасте захочет его узнать. Возможно, и нет. Все возможно. А может быть, ее привели к Кэрол те же силы, что хотели добраться до меня через Аристофана. Этим можно было бы объяснить, почему она казалась в забытьи, выходя на дорогу прямо под колеса машин. Однако я не знаю, как это получилось на самом деле. Возможно, мы никогда и не узнаем.

— Проклятие, — сказал Пол, и голос его задрожал. — О нет... Нет, нет. Господи!

— Что такое?

— Вы же знаете, какой становится Кэрол в эти дни, — с отчаянием произнес он. — В дни, когда родился ее ребенок, ребенок, от которого она отказалась. Она становится совершенно непохожей на себя, на ту, какой она бывает во все остальные дни. Подавленная, замкнутая. Этот день всегда настолько плох, что дата запечатлелась в моей памяти.

— И в моей, — сказала Грейс.

— Это будет завтра, — продолжал он. — Если Джейн — ребенок Кэрол, то завтра ей будет шестнадцать.

— Да.

— И сегодня она попытается убить Кэрол.

* * *

Завеса темного дождя дрожала и колыхалась на ветру, как полог шатра.

Стоя на мокрой траве, Кэрол словно приросла к месту, оцепенев от страха и ледяного дождя.

В двадцати футах от нее, сжимая обеими руками топор, стояла девочка. Ее намокшие волосы свисали до плеч, одежда прилипла к телу. Она будто не ощущала ни грозы, ни холода. Ее взгляд казался безумным, словно она находилась под действием наркотиков, ее лицо было искажено ненавистью.

— Лора? — наконец произнесла Кэрол. — Послушай меня. Ты сейчас послушаешь меня. Ты бросишь топор.

— Ты мерзкая, подлая тварь, — сквозь стиснутые зубы сказала девочка.

Молния расколола небо, и непрекращающийся дождь на какое-то мгновение заблестел в стробоскопических вспышках на небосводе.

Когда стих последовавший за этим раскат грома и стал слышен ее голос, Кэрол сказала:

— Лора, я хочу, чтобы ты...

— Я ненавижу тебя! — оборвала девочка. Она сделала шаг в направлении Кэрол.

— Прекрати немедленно, — велела Кэрол, не желая отступать. — Ты успокоишься. Расслабишься. Девочка сделала еще один шаг.

— Брось топор, — настаивала Кэрол. — Послушай меня, милая. Ты послушаешь меня. Ты просто находишься в состоянии гипноза. Ты...

— Ну на этот раз я доберусь до тебя, мама. На этот раз тебе не уйти!

— Я — не твоя мать, — сказала Кэрол. — Лора, ты...

— Сейчас я снесу тебе башку, дрянь!

Голос изменился.

Голос уже был не Лорин.

Это говорила Линда Бектерман, третья личность.

— Я снесу твою глупую голову и положу ее на кухонный стол рядом с папашиной.

Вздрогнув, Кэрол вдруг вспомнила свой ночной кошмар на прошлой неделе. В каком-то месте в том жутком сне она, войдя в кухню, увидела на столе две отрубленных головы, мужскую и женскую. Но откуда Джейн было известно про тот кошмарный сон?

Наконец Кэрол сделала шаг назад, затем — еще. Несмотря на ледяной дождь, у нее вдруг выступила испарина.

— Я говорю тебе в последний раз, Линда. Ты должна положить топор и...

— Я снесу тебе голову и изрублю на тысячу мелких кусочков, — сказала девочка.

И теперь это был голос Джейн.

Этот голос не принадлежал ни одной из личностей, проявлявшихся только в трансе. Это был голос Джейн. Ей самой удалось выйти из транса. Она знала, кто она. Она знала, кто такая Кэрол. И тем не менее продолжала угрожать топором.

Кэрол бросилась к ступеням на веранду.

Девочка, побежав наперерез, отсекла ей путь к домику. Она стала стремительно, с улыбкой на лице, наступать на Кэрол.

Повернувшись, Кэрол бросилась в сторону луга.

Несмотря на яростный дождь, барабанивший по лобовому стеклу, подобно граду пуль, несмотря на висевший над дорогой грязный туман и страшно скользкий асфальт, Пол, нажимая до отказа на акселератор, вывел «Понтиак» в крайний ряд.

— Маска, — произнес он.

— Что ты хочешь сказать? — переспросила Грейс.

— Личность Джейн Доу, Линды Бектерман и Милли Паркер — каждая из них была только маской. Пусть очень натуральной и убедительной, но всего лишь маской. Под маской неизменно было одно и то же лицо, один и тот же человек — Лора.

— И мы должны раз и навсегда положить конец этому маскараду, — ответила Грейс. — Если мне удастся поговорить с ней как тете Ракель, я смогу покончить с этим сумасшествием. Я уверена в этом. Она послушает меня... Ракель. Она считала меня своим самым близким человеком. Ближе матери. Я смогу объяснить ей, что ее мать Уилла не устраивала пожара тогда, в 1865 году, и он вообще произошел не по ее вине. Она наконец поймет. Она поймет, что ее жажда мести неоправданна. И придет конец смертоносной цепочке.

— Если мы успеем, — добавил Пол.

— Да — если, — сказала Грейс.

* * *

Кэрол бежала по траве под обжигающим дождем. Она бежала вверх по склону луга с прижатыми к бокам руками, высоко поднимая ноги, задыхаясь. Каждый шаг вызывал у нее сильную, до мозга костей, дрожь.

Впереди возвышался лес, казавшийся ее единственным спасением. Там было где спрятаться в зарослях и по бесчисленным тропинкам скрыться от преследовательницы. Для нее местность все же была более-менее знакомой в отличие от девочки, оказавшейся здесь впервые.

Где-то на середине луга она рискнула оглянуться. Девочка была всего футах в пятнадцати от нее.

Молния рассекла тучи, и топор блеснул — раз, другой, — отражая холодные ослепительные вспышки.

Кэрол опять смотрела вперед, ускоряя бег в стремлении добраться до деревьев. Луг был мокрым, мягким и порой очень скользким. Она боялась упасть или подвернуть ногу, но ей удалось добраться до опушки леса, избежав этого. Она кинулась в заросли, в багровые, коричневые и черные тени, в густые кусты, и у нее появилась надежда — возможно, только крохотная, но все-таки надежда — на то, что ей удастся остаться живой.

* * *

Подавшись вперед, всматриваясь в завесу хлеставшего по дороге дождя. Пол сказал:

— Я хочу, чтобы один момент был у нас предельно ясен.

— Какой? — спросила Грейс.

— Прежде всего меня волнует Кэрол.

— Конечно.

— Если мы попадем в домик во время какой-то критической ситуации, я пойду на все, что угодно, ради защиты Кэрол.

Грейс покосилась на отделение для перчаток.

— Ты подразумеваешь... оружие?

— Да. Если я буду вынужден, если не будет другого выхода, я буду стрелять, Грейс. Я убью девочку, если у меня не будет выбора.

— Вряд ли мы окажемся там именно в критический момент, — предположила Грейс. — Либо до него еще не дойдет, либо все будет кончено к тому времени, когда мы туда доберемся.

— Я буду защищать от нее Кэрол, — с мрачной решимостью сказал Пол. — И если дойдет до худшего, я прошу вас не останавливать меня.

— Ты должен кое-что учитывать, — заметила Грейс.

— Что?

— Прежде всего то, что, если Кэрол убьет девочку, будет большая трагедия. По крайней мере, пока все именно так и было. И Милли, и Линда пытались убить своих матерей, но сами оказывались жертвами. Вдруг так произойдет и на этот раз? Что будет, если Кэрол, защищаясь, будет вынуждена убить ее? Ты же знаешь, что она так и не избавилась от чувства вины за то, что отказалась от ребенка. Вот уже шестнадцать лет это тяготит ее. А что случится, когда она узнает, что убила свою собственную дочь?

— Она этого не вынесет, — не задумываясь ответил Пол.

— Боюсь, что такое очень даже может случиться. А как отразится на ваших с Кэрол отношениях, если ты убьешь ее дочь, даже если ты этим и спасешь Кэрол жизнь?

— Это может все погубить, — сказал он.

И содрогнулся.

Некоторое время, несмотря на извилистую тропинку среди деревьев, Кэрол не могла оторваться от девочки. Она перебежала с одной тропинки на другую, пересекла маленький ручей, вернулась к началу своего пути. Она старалась приседать и нагибаться, скрываясь за кустами. Она не производила никаких звуков, которые были бы слышны сквозь шум дождя, старалась наступать на старую листву, перепрыгивать с камня на камень, с бревна на бревно, чтобы не оставлять следов на голой сырой земле. И тем не менее Джейн безошибочно и неотступно следовала за ней, словно ищейка.

Наконец у Кэрол все же появилась уверенность в том, что ей удалось оторваться от девочки. Она присела на корточки под большой сосной, прислонилась к сырой коре и глубоко, часто и порывисто дышала, ожидая, пока успокоится ее сердце.

Прошла минута. Две. Пять.

Единственным звуком был шум дождя, моросящего по листве и густым сосновым иголкам.

Она стала ощущать влажный запах лесной растительности — мха, грибов, травы, чего-то еще.

Ничто не шелохнулось.

Опасность миновала, по крайней мере на этот момент.

Но не сидеть же ей под сосной в ожидании помощи. В конце концов Джейн перестанет ее искать и будет пытаться найти дорогу к домику. Если девочка не заблудится — что может произойти скорее всего, — если она как-то доберется до домика и все еще будет пребывать в таком же психическом состоянии, она может убить первого попавшегося ей человека. Стоит ей застать врасплох Винса Джервиса, против топора ему не помогут даже его гигантский рост и здоровенные мускулы.

Кэрол поднялась и, отойдя от дерева, пошла по направлению к домику. Ключи от «Фольксвагена» были у нее в сумочке, а сумочка — в одной из спален. Ей нужно будет взять ключи, поехать в город и обратиться за помощью к шерифу.

«В чем же дело? — недоумевала она. — Девочка не должна была стать агрессивной. Не было и намека на то, что она способна на такое. Склонность к убийству просто не соответствовала ее психологическому портрету. Опасения Пола подтвердились. Но почему?»

Продвигаясь с крайней осторожностью, ожидая, что девочка может броситься на нее из-за любого дерева или куста, Кэрол через пятнадцать минут добралась до опушки леса, недалеко от того места, где она вбежала в него, преследуемая девочкой. Луг был пуст. У подножия склона под проливным дождем виднелся домик.

"Девочка потерялась, — решила Кэрол. — Как ей было не заблудиться после такой беготни и петляния по незнакомому лесу то в одну сторону, то в другую! Она сама ни за что не найдет дорогу к домику.

Людям шерифа, разумеется, все это не понравится: искать под дождем в лесу какую-то девочку в состоянии агрессивности, вооруженную топором. Да уж, вряд ли им это придется по душе".

Кэрол сбежала по лугу вниз.

Задняя дверь домика все еще была открыта, как она ее оставила.

Она вскочила внутрь и, захлопнув дверь, задвинула щеколду. Она почувствовала волну облегчения.

Пару раз нервно сглотнув, Кэрол перевела дыхание и направилась через кухню к двери, ведущей в гостиную. Она едва не перешагнула порог, когда ее неожиданно остановило жуткое ощущение того, что она не одна.

Она отпрыгнула назад лишь по воле интуиции, и в этот момент топор рассек воздух там, где она только что стояла. Если бы она не отпрянула, то оказалась бы разрубленной пополам.

Девочка вошла в кухню, угрожающе размахивая топором:

— Сука.

Кэрол попятилась к только что запертой ею самой двери. Она пыталась нащупать за спиной засов и не могла его найти.

Девочка наступала.

Поскуливая от отчаяния, Кэрол повернулась к двери и схватилась за щеколду. Она ощутила, как за ее спиной в воздух взлетел топор, и поняла, что дверь она открыть не успеет. Она шарахнулась в сторону, и топор врезался в дверь в том месте, где была бы ее голова.

Каким-то сверхчеловеческим усилием девочка выдернула топор из дерева.

Едва переводя дыхание, Кэрол бросилась в гостиную. Она пыталась найти что-нибудь, чем бы она могла защитить себя. Единственным, что ей попалось на глаза, была кочерга, висевшая возле камина. Она схватила ее.

— Я ненавижу тебя! — услышала она позади себя голос Джейн.

Кэрол резко повернулась. Девочка взмахнула топором.

Кэрол едва успела поднять кочергу, и она зазвенела о поблескивавшее, зловещее острое лезвие топора, отражая удар.

Отдача прошла по всей длине кочерги до рук Кэрол. Они онемели от удара. Она не смогла удержать этот металлический прут, и он выпал из ее дрогнувших рук.

По деревянной ручке топора вибрация не распространялась, и с прежней одержимостью Джейн крепко держала его.

Пятясь, Кэрол поднялась на широкую каминную плиту. Она почувствовала ногами жар.

Бежать ей больше было некуда.

— Вот сейчас, — произнесла Джейн. — Сейчас. Наконец-то.

Она высоко занесла топор, Кэрол вскрикнула в ожидании боли, но в это мгновение распахнулась, с грохотом ударившись о стену, входная дверь. За ней стоял Пол. И Грейс.

Девочка мельком взглянула на них, но ее внимание было сосредоточено на другом: она целилась в лицо Кэрол.

Кэрол упала на каминную плиту.

Топор ударил по каминной облицовке над ее головой; полетели искры.

Пол кинулся к девочке, но она почувствовала его приближение. Повернувшись к нему, она замахнулась на него топором.

Затем она вновь переключилась на Кэрол.

— Попалась, дрянь, — с улыбкой произнесла она. Взмах топора.

«Теперь она не промахнется», — подумала Кэрол. Вдруг чей-то голос крикнул:

— Пауки!

Девочка оцепенела.

Топор застыл в воздухе.

— Пауки! — Это была Грейс. — У тебя на спине пауки, Лора. О Господи, они ползают у тебя по всей спине. Пауки! Берегись пауков, Лора!

Кэрол ошеломленно смотрела, как на лице девочки отразился неподдельный ужас.

— Пауки! — вновь крикнула Грейс. — Большие, черные, мохнатые пауки, Лора. Сбрось их! Стряхни их со своей спины. Скорее!

Вскрикнув, девочка бросила топор, и он звонко ударился о каменную плиту. Она словно безумная начала отряхивать свою спину, выворачивая назад руки. Она сопела и хныкала, точно маленький ребенок.

— Помоги мне!

— Пауки, — вновь повторила Кэрол. Пол поднял топор и отнес его подальше.

Девочка пыталась сорвать с себя блузку. Она упала на колени, потом повалилась на бок, что-то бубня от страха. Она извивалась на полу, стряхивая с себя воображаемых пауков. Через минуту она, казалось, дошла до шокового состояния; она лежала на полу, содрогаясь и рыдая.

— Она всегда боялась пауков, — сказала Грейс. — Поэтому-то она и ненавидела подвал.

— Подвал? — переспросила Кэрол.

— В котором она умерла, — ответила Грейс.

Кэрол не поняла. Но ей было не до этого. Она смотрела на извивавшуюся на полу девочку и вдруг почувствовала к ней невероятную жалость. Опустившись возле Джейн на колени, она приподняла и обняла ее.

— Ты в порядке? — спросил ее Пол.

Она кивнула ему в ответ.

— Пауки, — произнесла девочка, безудержно дрожа.

— Нет, милая, — сказала Кэрол. — Пауков нет. Никаких пауков на тебе нет. Уже нет. И никогда не будет.

И она удивленно посмотрела на Грейс.

Примечания

1

Liquor — спиртное, выпивка (англ.).

2

Эмиши — анабаптистская секта, отделившаяся от меннонитов: эмиши проповедуют смирение, непротивление злу насилием, нравственное самоусовершенствование. (Прим. пер.)

3

Скрэбл — игра в слова алфавитными косточками с определенным количеством очков на разграфленной доске. (Прим. пер.)

4

Ежегодная премия в США за заслуги в области журналистики, музыки и литературы. (Прим. пер.)

5

Спумони — холодный итальянский десерт: мороженое с фруктами, орехами и цукатами. (Прим. пер.)

6

Дэниел Бун (1734 — 1820) — американский первооткрыватель, исследователь Кентукки. (Прим. пер.)

Content

Дин Кунц
Маска

Пролог

Часть первая Что-то близится дурное...

1

2

3

4

5

6

Часть вторая Зло ходит рядом с нами...

7

8

9

10

11

12

Примечания