Дин Кунц

Помеченный смертью

Ли Райт посвящается

Понедельник

1

Не успели они проехать и четырех домов от меблированной квартиры в центре Филадельфии и впереди было еще больше трех тысяч миль пути до Сан-Франциско, где их ждала Куртни, как Колин затеял одну из своих игр. Он преуспел в них. Нет, его игры не требовали широких площадок, специальной экипировки или большой подвижности. Это были игры, которые спокойно умещались в его голове: игры слов, идей, яркие фантазии. Для своих одиннадцати лет он был очень развитым и чересчур словоохотливым подростком. Худощавый, застенчивый в компании незнакомых людей, он страдал близорукостью и почти никогда не снимал свои очки с толстыми линзами. Может, поэтому он и не испытывал большой любви к спорту. Не было такого случая, чтобы он до упаду гонял мяч. Да и ни один из его физически более развитых ровесников не захотел бы играть с человеком, который спотыкается на каждом шагу, упускает мяч, не оказывая ни малейшего сопротивления. К тому же спорт был ему неинтересен. Он был неглупым мальчиком любил читать, и его собственные игры забавляли его куда больше, нежели футбол. Сидя на коленях на переднем сиденье большой машины, он смотрел через заднее стекло на дом, который покидал навсегда.

— За нами "хвост", Алекс.

— Ты думаешь?

— Ага, я видел его на стоянке возле дома, пока мы складывали в багажник вещи. А теперь он следит за нами.

Алекс Дойл лишь улыбнулся, поворачивая огромный "Тандерберд" на Лэндсдаун-авеню.

— Должно быть, черный лимузин?

Колин отрицательно покачал головой:

— Нет, фургон.

Алекс посмотрел в зеркало заднего вида:

— Я его не вижу.

— Он отстал, когда ты свернул, — сказал Колин, прижавшись к спинке сиденья и вытянув шею. — Вот он. Видишь?

В это время новенький фургон "Шевроле" выехал на авеню там же, где выехали и они.

В понедельник в пять минут седьмого утра других машин на дороге видно не было.

* * *

— Я думал, это будет лимузин. В кино если кого преследуют, так на большом черном лимузине, — сказал Алекс.

— Это только в кино. — Колин все наблюдал за фургоном, который так и держался от них на расстоянии одного дома. — В настоящей жизни ничего не бывает таким явным.

Деревья с правой стороны улицы отбрасывали длинные тени на дорогу, и на ветровом стекле то и дело вспыхивали яркие блики. Майское солнце всходило где-то далеко на востоке. Самого его еще не было видно, но в лучах его уже купались старые двухэтажные домики, и теперь они выглядели как-то свежее, моложе.

* * *

Взбодренный свежим утренним воздухом и запахом уже набухших почек, Алекс Дойл думал, что никогда он еще не был так счастлив, как сейчас. И предстоящее путешествие возбуждало его не меньше, чем Колина. Управляя тяжелой машиной, он наслаждался послушной ему мощью. Впереди их ждал длинный путь: много часов, много миль, — но лучшую компанию, чем впечатлительный и веселый Колин, вряд ли составит иной взрослый.

— Он все еще за нами, — не унимался Колин.

— Интересно зачем.

Колин пожал плечами и, продолжая наблюдать за их преследователем, ответил:

— Для этого может быть много причин.

— Назови хоть одну.

— Ну... возможно, он узнал, что мы переезжаем в Калифорнию. Везем с собой ценности. Семейные драгоценности, и все такое. Он выслеживает нас где-нибудь на безлюдной дороге, сталкивает в кювет своим фургоном и грабит.

Алекс рассмеялся:

— Семейные драгоценности? Да у тебя с собой только одежда. Все остальное мы неделю назад отправили машиной, и часть твоя сестра взяла с собой в самолет. И уж поверь мне, что из всех ценностей мои наручные часы — самая большая.

Смех Алекса нисколько не смутил Колина.

— А может, он твой враг. Хочет свести старые счеты, пока ты еще в городе.

— У меня в Филадельфии нет ни настоящих друзей, ни врагов. Даже если он хотел бы побить меня, то почему бы не сделать это, пока мы грузили чемоданы?

Впереди включился зеленый светофор, как раз тогда, когда Алекс уже собирался затормозить.

Немного погодя Колин заметил:

— Возможно, он шпион.

— Шпион? — переспросил Алекс.

— Ну, русский или еще какой-нибудь.

— Я думал, что мы сейчас с русскими друзья. — Алекс взглянул в зеркало заднего вида. — Но даже если мы с ними и не друзья, то с чего это вдруг шпион заинтересовался нами?

— Нетрудно догадаться. Он просто спутал нас с кем-нибудь из нашего дома.

— Ну, таких глупых шпионов я не боюсь, — сказал Алекс, включая кондиционер. Через секунду в душной машине было уже прохладно и свежо.

— Нет, вряд ли он шпион, — сказал Колин. Все его внимание, казалось, было сосредоточено на этом невзрачном фургоне. — Он, должно быть, кто-то другой.

— Например?

— Надо подумать, — произнес мальчик.

* * *

Пока Колин раздумывал, кто же этот человек в фургоне, Алекс Дойл смотрел вперед, на дорогу, но мыслями был уже в Сан-Франциско. Для него этот холмистый город был не просто точкой на карте. Для него он был синонимом будущего и олицетворял все, что человеку надо в этой жизни. Там его ждала новая работа в одном из рекламных агентств, которое поддерживало молодых талантливых художников. Там был и новый дом рядом с Линкольн-парком: три спальни, захватывающий вид на пост Золотые Ворота и пальма у крыльца. И конечно же, там была Куртни. Без нее ни дом, ни работа ровным счетом ничего не значили. С Куртни они познакомились в Филадельфии, полюбили друг друга, там же и поженились. Ее брат Колин был самым почетным гостем на свадьбе, машинистка из департамента юстиции — необходимым по закону совершеннолетним свидетелем.

После этого Колина отправили к тетушке Алекса в Бостон, а молодожены провели свой медовый месяц в Сан-Франциско. Там Алекс встретился со своим работодателем, с которым до этого общался лишь по телефону. Там же они с Куртни подыскали дом, в котором теперь будут жить вместе. В Сан-Франциско будущее казалось гораздо более многообещающим и определенным, чем в Филадельфии. Теперь Сан-Франциско — это их будущее. Мысли о Куртни неизменно переплетались в его сознании с мыслями об этом городе. Куртни ассоциировалась у него с Сан-Франциско, а Сан-Франциско — с будущим. Она была обожаемой, интригующей, даже несколько экзотичной. Прямо как Сан-Франциско. И сейчас, когда он думал о Куртни, перед ним возникали картинки то голубого залива, то улиц, бегущих с пригорка на пригорок.

— Он все еще следует за нами, — Колин прервал его мысли.

— По крайней мере, он пока не пытался столкнуть нас в кювет, — сказал Алекс.

— Он и не будет.

— Да? — удивился Алекс.

— Он лишь следит за нами. Он из разведслужб.

— Из ФБР?

— Думаю, да, — сказал Колин, покусывая губу.

— Что же ему от нас надо?

— Наверное, он нас с кем-нибудь спутал. С какими-нибудь радикалами. Он увидел наши длинные волосы и подумал, что это они.

— Да, видимо, наши шпионы не намного умнее русских. Как ты думаешь? — поинтересовался Алекс.

Лицо Дойла расплылось в улыбке. Он улыбался потому что сейчас ему было чертовски хорошо и потому что он знал, что улыбка идет ему. За все тридцать лет ему никто ни разу не делал комплиментов. Несмотря на то что на четверть он был ирландцем, с его волевым подбородком и романским носом он бы скорее сошел за итальянца. Как-то месяца через три после их встречи, когда они уже спали вместе, Куртни призналась ему: "Дойл, не могу сказать, что ты красив, но ты очень, очень привлекателен. И когда ты говоришь, что я неотразима, мне бы хотелось сказать тебе то же самое. Но я не могу лгать. Однако твоя улыбка... Сейчас она просто великолепна. Когда ты улыбаешься, ты даже чем-то похож на Дастина Хофмана". К тому времени они уже были слишком честны друг с другом, чтобы он обиделся. Такое сравнение даже польстило ему: "Дастин Хофман? Ты уверена?" Она посмотрела на него оценивающе, взяла за подбородок, повернула его голову туда-сюда, как бы пытаясь получше разглядеть при слабом свете ночника. А потом сказала:

— Когда ты улыбаешься, ты просто вылитый Хофман, ну, когда он пытается выглядеть побезобразней.

Он аж рот открыл от изумления:

— Ну и ну, когда он пытается выглядеть побезобразней?

Она попыталась исправить свою ошибку:

— Ну, Хофман не может выглядеть безобразно, даже когда пытается. Ты похож на Хофмана, но... только не такой... красивый, как он.

Он смотрел, как она пытается выбраться из этой ямы, которую сама же себе и вырыла. И он, сам не зная почему, вдруг стал смеяться. Через секунду они уже оба хохотали, как дети. Своим хохотом они еще сильнее заводили друг друга, и скоро им обоим стало нехорошо от смеха. Эта ночь была одна из самых бурных ночей, проведенных вместе. Никогда им еще не было так хорошо. С тех пор Дойл старался как можно больше улыбаться.

Плакат на правой стороне дороги гласил, что они выезжают на скоростное шоссе.

— Оставь ты своего фэбээровца в покое, — сказал Алекс, — дай ему спокойно попреследовать нас. Начинается шоссе, так что пристегни ремень.

— Сейчас, минутку, — попросил Колин.

— Нет, — настаивал Алекс, — сейчас же пристегни ремень. И будь так добр, вторую лямку тоже.

Колин всегда считал унизительным, когда его заставляли пристегиваться обоими ремнями.

— Ну, полминутки, — взмолился мальчик, еще сильнее перегнувшись через переднее сиденье.

— Колин...

Наконец тот развернулся и нормально уселся на сиденье.

— Я только хотел посмотреть, поедет ли он за нами на шоссе. Поехал.

— Естественно, поехал, — сказал Алекс, — агенты ФБР не ограничены пределами города. Он может ехать за нами повсюду.

— По всей стране?

— Конечно. Почему бы и нет.

Колин откинул голову на подголовник и расхохотался.

— Вот смеху-то будет, когда он проедет через всю страну и только тогда обнаружит, что преследовал совсем не радикалов.

Выехав на шоссе, Алекс надавил на газ, и они направились на запад.

— Ты когда-нибудь пристегнешь ремень? — все не унимался Алекс.

— Ах да, конечно, — спохватился Колин, потянувшись к стойке за передней дверью. — Я забыл.

На самом-то деле он, конечно, не забыл. Он никогда ничего не забывал. Ему просто не хотелось пристегивать ремень.

Изредка отвлекаясь от дороги, Алекс искоса поглядывал на мальчика, возившегося с двумя половинками поясного ремня. Колин морщил нос, нервничал, пытаясь всячески продемонстрировать Дойлу свое презрение к ремням безопасности.

— Ничего, ничего, — улыбнулся Алекс, — пока доедем до Калифорнии, ты, глядишь, к нему и привыкнешь.

— Не привыкну, — поспешил уверить его Колин.

Он расправил футболку с Кинг-Конгом, откинул волосы, лезшие в глаза. Затем поправил свои тяжелые очки.

— Три тысячи миль, — сказал он, наблюдая за тем, как машина как бы подминает под себя серую полосу шоссе и затем оставляет ее позади. — За сколько мы проедем такое расстояние?

— У нас нет времени прохлаждаться, — сказал Алекс, — нам надо быть в Сан-Франциско в субботу утром.

— Пять дней, — произнес Колин, — чуть больше шестисот миль в день.

Похоже, он был разочарован такой медлительностью.

— Если бы ты мог иногда сменять меня, мы бы доехали гораздо быстрее. Но мне самому не хочется сидеть за рулем больше шестисот миль в день.

— Почему же Куртни не поехала с нами? — спросил Колин.

— Она приводит в порядок дом. Вещи наши она уже встретила и теперь все там устраивает.

— А ты знаешь, что, когда я летал в Бостон, это был мой первый полет на самолете?

— Я знаю, — ответил Алекс, вспоминая, как Колин, вернувшись из Бостона, все уши им прожужжал о том, как он летел на самолете.

— Мне очень понравилось.

— Я знаю.

Колин нахмурил брови:

— Почему мы не могли продать эту машину и полететь с Куртни на самолете?

— Ты же и сам это знаешь, — сказал Алекс, — машине всего лишь год. И если бы мы ее продали, то довольно много бы потеряли. Если хочешь, чтобы машина себя окупила, ее не стоит продавать года три-четыре.

— Сейчас ты себе можешь это позволить. Я слышал, как вы разговаривали с Куртни. Ты ведь будешь делать хорошие деньги в Сан-Франциско, — все настаивал Колин.

Алекс подставил вспотевшую ладонь к решетке кондиционера, чтобы высушить ее.

— Тридцать пять тысяч в год — не такие уж и большие деньги.

— Мне дают всего три доллара в неделю, — сказал мальчик.

— Ты прав, но я на девятнадцать лет тебя старше. И все это время не валял дурака.

Шины мягко шуршали по асфальту.

По противоположной стороне пронесся длиннющий трейлер. Это была первая машина — кроме фургона, конечно, — которую они встретили в это утро.

— Три тысячи миль, — задумчиво произнес Колин, — это почти одна восьмая земного шара.

Алекс тоже на минуту задумался:

— Да, правильно.

— Если ехать дальше, не останавливаясь в Калифорнии, то за сорок дней мы бы объехали вокруг света, — сказал Колин, держа руки так, как если бы в них был глобус.

— Ну, я думаю, нам бы потребовалось больше сорока дней, — сказал Алекс, — вряд ли по океану я смог бы ехать так же быстро.

Колин улыбнулся:

— Я имел в виду, мы бы сделали это, если ехать по мосту.

Алекс посмотрел на спидометр. Каких-то пятьдесят миль в час. На двадцать меньше, чем он рассчитывал. Колин был хорошим попутчиком, даже слишком хорошим. Так они и за месяц не доедут.

— Сорок дней, — продолжал Колин, — в два раза меньше, чем у Жюля Верна.

Хотя Алекс и знал, что Колин перескочил через один класс в школе и года на два опережал своих ровесников в чтении, он не переставал тем не менее удивляться его знаниям.

— Ты уже читал "Вокруг света за восемьдесят дней"?

— Давно, — сказал Колин и протянул руки к кондиционеру, так же, как это сделал Алекс.

И этот незначительный жест произвел на Дойла впечатление. Он в свое время тоже был худощавым, нервным ребенком, чьи ладони постоянно потели.

Он, как и Колин, стеснялся незнакомых людей, сторонился своих сверстников, не особенно преуспел в спорте. В колледже он начал усердно заниматься тяжелой атлетикой, надеясь стать вторым Чарльзом Этласом. К тому времени, когда грудь его стала более или менее рельефной, появились бицепсы, ему наскучило поднятие тяжестей. И вскоре он это бросил. При росте сто семьдесят семь сантиметров и весе семьдесят три килограмма до Чарльза Этласа ему было еще далековато. Но, по крайней мере, он был уже не тем тщедушным мальчиком, каким поступил в колледж. Хотя он все так же неловко чувствовал себя с новыми знакомыми и ладони его часто становились влажными. Он еще не забыл, что такое чувствовать себя озабоченным и неуверенным в своих силах. И теперь, глядя, как Колин протянул свои худые руки к кондиционеру, он понял, почему так спокойно чувствовал себя в его компании. Почему мальчик понравился ему с того самого первого дня полтора года назад. Их разделяло девятнадцать лет. Больше ничего.

— Он все еще едет за нами? — спросил Колин, прерывая ход мыслей Алекса.

— Кто?

— Фургон.

Алекс посмотрел в зеркало:

— Да. Агенты ФБР легко не сдаются.

— Можно я посмотрю?

— Только не расстегивай ремень.

— Ничего хорошего из этой поездки не выйдет, — мрачно заметил Колин.

— Конечно, если не успели мы отъехать, а ты уже не слушаешься, — согласился Алекс.

На противоположной полосе оживилось движение. Мимо них просвистел еще один грузовик. Но через минуту на шоссе, кроме них и преследовавшего их фургона, опять не было ни одной машины.

Они ехали на запад, так что всходившее солнце не било в глаза. На небе не было ни облачка. Холмы вдоль шоссе были уже совсем зеленые, поросшие молодой травкой.

Через некоторое время они свернули на дорогу к Харрисбургу, и тогда Колин опять спросил:

— Как поживает наш "хвост"?

— Все еще за нами. Несчастный фэбээровец идет по ложному следу.

— Наверное, его выгонят с работы. Это откроет дорогу мне, — сказал Колин.

— Ты хочешь пойти в ФБР?

— Были у меня такие мысли.

Алекс перестроился в левую полосу, обогнал машину с прицепом для перевозки лошадей. На заднем сиденье этой машины сидели две девочки примерно того же возраста, что и Колин. Они помахали ему, но Колин, залившись краской, сурово посмотрел вперед.

— Я не думаю, что в ФБР будет скучно, — наконец сказал он.

— Ну, я не знаю. Наверное, надоедает по нескольку недель выслеживать какого-нибудь жулика до тех пор, пока он не натворит чего-нибудь интересненького.

— Ничто так не надоедает, как сидеть пристегнутым ремнем всю дорогу до Калифорнии, — заметил Колин.

"Господи, снова он за свое", — подумал Алекс.

Перестроившись опять в правый ряд, он включил автоматический акселератор. Так что теперь, даже если Колин будет слишком любопытным, все равно скорость будет держаться на семидесяти милях в час.

— Когда этот парень, что преследует нас, попытается столкнуть нас в кювет, ты еще скажешь мне спасибо.

Колин посмотрел на него. От очков его и так большие глаза казались еще больше.

— Я думаю, ты просто так не сдашься.

— Ты правильно думаешь.

Колин облегченно вздохнул:

— Ты ведь сейчас мне как отец, да?

— Я муж твоей сестры. Но... Так как ты находишься под ее опекой, то я думаю, что вправе устанавливать некоторые правила для тебя. И ты должен их придерживаться.

Колин покачал головой, откинул волосы, лезшие в глаза.

— Не знаю, может быть, лучше было бы так и оставаться сиротой.

— Что-о? — с деланым гневом спросил Дойл.

— Конечно, если бы не ты, то я бы не полетел на самолете в Бостон, — начал Колин, — и не поехал бы в Калифорнию... Не знаю.

— Ну это уже слишком, — сказал Алекс и по-отечески легонько потрепал его по затылку.

Вздохнув так, как будто ему требовалось нечеловеческое терпение, чтобы общаться с Дойлом, мальчик причесал взъерошенные волосы. Убрав расческу обратно в карман, он расправил свою футболку с Кинг-Конгом, а затем произнес:

— Надо подумать. Я еще не уверен.

* * *

Двигатель работал едва слышно. Колеса бесшумно шуршали по гладкой дороге.

Пять минут прошли без пререканий. Оба наслаждались тишиной. Но Колин не мог долго сидеть спокойно. Он стал выстукивать какую-то мелодию на своих костлявых коленях.

— Если хочешь, поищи что-нибудь по радио — сказал Алекс.

— Тогда мне надо расстегнуть ремень.

— Ну ладно, только недолго.

Не успел Алекс договорить, как мальчик уже забрался на сиденье с ногами и впился глазами в заднее стекло:

— Он все еще едет за нами.

— Эй, ты собирался настроить приемник.

Колин развернулся:

— Ты, наверное, подумал, что я хотел лишь выбраться из-под этого ремня...

Он был просто неотразим.

— Найди лучше какую-нибудь музыку.

Колин колдовал над приемником, пока не нашел передачу о рок-н-ролле. Сделав погромче, он еще раз посмотрел назад.

— Приклеился как банный лист, — сказал он с важным видом и пристегнул ремень.

— Ты когда-нибудь успокоишься? — спросил Алекс.

В восемь пятнадцать они остановились у небольшого ресторанчика в пригороде Харрисбурга. Пока Алекс выискивал свободное место для парковки, Колин наблюдал за фургоном.

— Он тоже здесь. Как я и ожидал.

Алекс посмотрел в зеркало и увидел, как злополучный фургон проехал мимо ресторана по направлению к станции техобслуживания. На борту его красовалась зелено-голубая надпись:

ГРУЗОВЫЕ ПЕРЕВОЗКИ

Доставив свой груз, вы можете сдать автомобиль в ближайший филиал нашей фирмы. Удобно и дешево!

Затем он исчез из виду.

— Ну что, — сказал Алекс, — позавтракаем?

— Ага. Интересно, хватит ли у него нервов и дальше преследовать нас.

— Он заехал сюда, чтобы заправиться. Когда мы поедим, он уже будет миль за пятьдесят отсюда. Вот увидишь.

Когда они вышли спустя почти час, все места для парковки перед рестораном были уже заняты. Новый "Кадиллак", два нестареющих "Фольксвагена", весь сверкающий на солнце красный спортивный "Триумф", старый "Бьюик", грязный и помятый в нескольких местах, и еще десяток других машин стояли, уткнувшись в бордюр, как животные у кормушки.

— Я думаю, он позвонил своему начальству, пока мы ели, и ему сказали, что он преследует не тех, — предположил Алекс.

Колин нахмурился. Он засунул руки глубоко в карманы и оглядывал машины, уверенный, что этот "Шевроле", искусно замаскированный, стоит где-нибудь поблизости. Преследователя нигде не было. Теперь ему придется выдумывать новую игру.

Дойл же вдвойне обрадовался исчезновению фургона. Вряд ли теперь Колин придумает игру, в которой найдется достойный предлог, чтобы не пристегивать ремень.

Они медленно шли к машине. Дойл — наслаждаясь свежим утренним воздухом, Колин — украдкой поглядывая на стоянку все еще в надежде отыскать фургон. Когда они уже подошли к машине, мальчик сказал:

— Спорим, что он припарковался где-нибудь за рестораном.

И не успел Дойл раскрыть рот, как Колин что есть сил рванул обратно к ресторану.

Алекс сел в машину, завел мотор, включил кондиционер. Когда он пристегивал ремень, из-за угла ресторана показался Колин. Он подошел к машине открыл дверь и уселся рядом с Дойлом. Он был явно разочарован.

— Там его тоже нет.

Он закрыл дверь. Скрестив руки на груди, он низко опустил голову и задумался.

— Ремень. — Алекс включил задний ход и выехал со стоянки.

Недовольно бурча что-то себе под нос, Колин пристегнул ремень.

Алекс подъехал к заправке и остановился у колонки. Нужно было долить бензина в бак.

Человеку, который уже спешил к их машине, было за сорок. Его крупное телосложение, красное обветренное лицо и заскорузлые руки выдавали бывшего фермера. Он жевал табак, что нечасто встретишь в Филадельфии или Сан-Франциско. Настроение в этот день ему еще, видимо, не успели испортить.

— Помочь, ребята?

— Будьте добры, залейте обычного, — сказал Алекс, протягивая ему кредитную карточку. — Там где-то с полбака.

— Нет проблем.

На кармане рубашки было вышито его имя: Чет. Чет нагнулся и взглянул на мальчика:

— Как дела, шеф?

Колин недоверчиво посмотрел на него и процедил сквозь зубы:

— Н-н-ничего.

Чет осклабился, показывая желтые от табака зубы:

— Рад слышать это.

И направился к колонке залить бензин.

— Почему он назвал меня шефом? — спросил Колин.

Его недоверчивость прошла, и теперь он был явно смущен.

— Наверное, он подумал, что ты шофер или таксист.

Колин заерзал на сиденье и гневно взглянул на Алекса.

— Нет, мне все-таки надо было лететь с Куртни на самолете. Я не могу выносить твои шуточки все пять дней.

Алекс засмеялся:

— Ну, Колин, ты даешь!

Он уже привык к тому, что порой сарказм Колина был просто неотразим. Однако чувствовалось, что это стоит ему определенных усилий. Колин пытается выглядеть взрослым.

Все это было хорошо знакомо Дойлу, так как он был таким же девятнадцать лет назад.

В этот момент вернулся Чет, отдал Алексу кредитную карточку и протянул журнал продаж. Пока Алекс доставал ручку и выводил фамилию, заправщик опять уставился на Колина:

— Шеф, далеко едешь?

На этот раз Колин был удивлен не меньше, чем когда Чет в первый раз обратился к нему.

— В Калифорнию, — пробубнил он, усиленно изучая свои коленки.

— Да? За этот час ты уже второй, кто едет в Калифорнию. Я всегда спрашиваю людей, куда они сдут. Час назад один парень сказал, что тоже едет в Калифорнию. Теперь все едут в Калифорнию, кроме меня.

Чет вздохнул. Алекс отдал ему журнал, засунул кредитку в бумажник. Он взглянул на Колина. Тот напряженно вычищал грязь из-под ногтей, чтобы занять глаза, если Чету вздумается продолжать свою одностороннюю беседу.

— Вот, — сказал Чет, протягивая Алексу квитанцию, — там прямо на пляж?

— Да.

— Братья? — спросил Чет.

— Извините?

— Вы братья?

— А, нет, — сказал Алекс.

Времени или смысла объяснять, кем доводится ему Колин, не было.

— Он мой сын.

— Сын? — переспросил Чет удивленно.

— Ну да, сын. — Хотя он и не был его отцом, по возрасту вполне мог сойти за него.

Чет посмотрел на Дойла, на его длинные вьющиеся волосы. Он посмотрел на его цветастую рубашку с большими деревянными пуговицами. Алекс уже приготовился поблагодарить его, если тот скажет, что Дойл слишком молодо выглядит, чтобы иметь такого взрослого сына. Но тут он заметил, что настроение заправщика резко изменилось. Он, видимо, подумал, что отец должен быть более респектабельным. Дойл мог бы так выглядеть и одеваться, если бы он был братом Колина, но это совершенно невозможно, если он его отец, думал, видимо, Чет.

— Я-то подумал, что вам лет двадцать — двадцать один, — сказал он, все жуя свой табак.

— Тридцать, — произнес Алекс и тут уж сам удивился, зачем он это сказал.

Заправщик посмотрел на блестящую черную машину. Глаза его тут же стали холодными. Несомненно, он думал, что это в порядке вещей, если Алекс ездит на "Форде" своего отца, но совсем другое дело, если это его собственная машина. Если человек типа Дойла может позволить себе такую шикарную машину и поездки в Калифорнию, тогда как он, рабочий человек, вполовину старше его, — нет, то где же справедливость?

— Ладно, — сказал Алекс, — всего хорошего. Чет отступил назад к колонке, даже не пожелав им счастливого пути. Он просто впился глазами в машину. И, когда боковое стекло, приводимое в движение электроприводом, медленно закрылось, он уставился на нее еще сосредоточеннее, его нахмуренный лоб в эту минуту походил на лист гофрированной бумаги.

— Неплохой он человек, да? — Алекс включил скорость, и машина тронулась.

Когда они уже выехали на шоссе, Колин вдруг расхохотался.

— Что тут смешного? — спросил Алекс, которого буквально трясло после разговора с Четом. Хотя на самом деле он ничего такого и не сделал, кроме как разрушил один небольшой предрассудок.

— Когда он сказал, что ты выглядишь лет на двадцать, я подумал, что он и тебя сейчас назовет шефом, — сказал Колин. — Вот был бы номер.

— Да уж.

Колин обиженно засопел:

— Думаешь, было приятно, когда он назвал меня шефом?

Когда Дойл немного успокоился, он понял, что реакция Колина на наглость заправщика была гораздо острее, чем его собственная. Разгадал ли мальчик истинный смысл его застенчивой натуры? Все это, впрочем, не имело значения. Как бы то ни было, но факт налицо: с ними обоими поступили несправедливо.

— Прости меня, Колин, я не должен был позволять ему разговаривать с тобой таким снисходительным тоном.

— Он обращался со мной как с ребенком.

— Это присуще почти всем взрослым. Но это конечно, неправильно. Так ты принимаешь мои извинения?

В этот момент Колин был особенно серьезен и сидел выпрямившись, ведь это был первый раз когда взрослый просил у него прощения.

— Да, принимаю, — спокойно сказал он. А затем его лицо расплылось в улыбке, и он добавил: — Хотя мне все еще хочется, чтобы он и тебя назвал тогда шефом.

* * *

Громадные сосны и вязы с черными стволами покачивались на весеннем ветру по обеим сторонам шоссе. Где-то с милю дорога шла в гору. Но за перекрестком она не стала сразу снижаться, а черной лентой тянулась еще целую милю до очередного спуска. Машина все еще неслась между двух шеренг высоких часовых-сосен, а вязы были похожи на неуклюжих толстых генералов, обходящих строй своих подчиненных.

На полпути до спуска началась зона отдыха. Из-под деревьев был вычищен кустарник. Через небольшие интервалы под соснами были установлены баки для мусора. Небольшая вывеска гласила, что это публичная зона отдыха.

В этот ранний час отдыхающие еще не появились. И все же тут кто-то был. На дальней аллее этого миниатюрного парка прямо рядом с выходом, готовый в любую минуту выехать на шоссе, стоял фургон.

ГРУЗОВЫЕ ПЕРЕВОЗКИ

Доставив свой груз, вы можете сдать автомобиль в ближайший филиал нашей фирмы. Удобно и дешево!

Сомнений быть не могло — это был тот же самый фургон.

— Вон, вон он опять! — воскликнул Колин и приник к стеклу, когда их "Форд" на скорости семьдесят миль в час пронесся мимо фургона. — Точно, это он.

Дойл взглянул в зеркало заднего вида — фургон уже выезжал на шоссе. Он мгновенно набрал скорость. И через несколько минут, как и прежде, пристроился в полумиле от них.

Дойл-то знал, что это лишь совпадение. Игра Колина лишь плод его воображения. Колин был таким же фантазером, как и он много лет назад. У них нет ни врагов, ни завистников. Кому придет в голову преследовать их? Совпадение... Определенно совпадение...

И тем не менее по спине у него вдруг пробежал неприятный холодок.

2

Джордж Леланд вел шестиметровый "Шевроле", взятый в аренду, с нежностью папаши, толкающего перед собой детскую коляску. Из грузового отделения, что начиналось сразу за водительским сиденьем и где были сложены вещи и мебель, ни разу не донеслось ни грохота, ни стука. За стеклом свистел ветер, шины шуршали по асфальту, и все это было в его власти.

* * *

Он вырос среди трейлеров и других больших машин и обладал каким-то особенным талантом, заставляя их выглядеть так, будто сделаны они специально для автосалона или выставки. В свои неполные тринадцать лет он уже объезжал на сеновозе поля отцовской фермы и собирал стога. Еще до окончания школы он сумел освоить всю технику, что была у отца на ферме: и сенокосилку, и трактор, и комбайн. Когда он учился в колледже, он подрабатывал на фургоне, похожем на тот, в котором сейчас и пересекал Пенсильванию. Позже он работал в одной нефтяной компании на машине с буровой установкой. И за те два лета, что он работал на ней, ни единой царапины не появилось на его машине. На третье лето ему опять предложили поработать в нефтяной компании, но он отказался.

Спустя год, когда он получил диплом инженера и настоящую работу, он все еще надеялся, что когда-нибудь ему доверят гигантскую машину, чтобы объехать вокруг света. Он мечтал об этом не потому, что его работа не устраивала его, а потому, что ему нравилось водить машины, нравилось знать, что они полностью повинуются ему.

Сегодня с самого утра он вел взятый напрокат фургон. Он все время держался на одном и том же расстоянии от черного "Тандерберда". Когда они снижали скорость, он также ехал медленнее, когда они разгонялись, он догонял их. "Тандерберд" практически ехал со скоростью семьдесят миль в час. Леланд знал, что это последняя модель "Форда" и что у него на руле находится специальный прибор контроля скорости. Это облегчало поездки на дальние расстояния. Скорее всего Дойл и использовал этот прибор. Но это неважно. Не напрягаясь, Джордж Леланд мастерски, час за часом, удерживал фургон на одном и том же расстоянии от "Форда".

* * *

Леланд был крупным мужчиной. Ростом где-то под метр девяносто, да и весил тоже не меньше девяноста килограммов. Было дело, он весил и все сто, но потом похудел. Телосложения он был крепкого, широкие плечи, узкий таз. Его квадратное лицо обрамляли светлые, постриженные тоже квадратом волосы. Когда он поворачивал руль своими мощными руками, то сам оставался совершенно неподвижным, будто прикованным к машине.

Он не включал радио.

Он не смотрел по сторонам.

Он не курил, не жевал резинку, не разговаривал сам с собой.

Милю за милей все его внимание поглощали дорога и машина впереди. За все утро он ни разу не подумал о тех, кто ехал в этой машине. Мысли его были в беспорядке. И ненависть его не имела еще определенного объекта. Он это знал. Он преследовал их совершенно автоматически, как робот.

За Харрисбургом "Тандерберд" выехал на семидесятое шоссе, и, когда проехали Уиллинг, машина свернула с магистрали.

В тот момент, когда Леланд увидел мигающий поворотный сигнал, он притормозил и позволил Дойлу оторваться от него почти на милю. Когда Леланд вслед за ним свернул на дорогу, ведущую к заправке и нескольким кафе и ресторанам, черная машина уже пропала из виду. Он медленно ехал вдоль закусочных и кафе, высматривая черный "Форд". Нашел он его припаркованным у ресторанчика, стилизованного под старомодный железнодорожный вагон. "Тандерберд" остывал в тени огромной вывески "У Харриса".

Леланд, не останавливаясь, проехал до самого последнего кафе. Свой "Шевроле" он оставил за углом здания, чтобы его не заметили те двое, сидящие в машине в пятистах ярдах от него. Затем он вышел, запер фургон и отправился перекусить.

Ресторанчик, куда зашел Леланд, был похож на тот, у которого остановился Дойл с мальчиком. Такая же алюминиевая труба футов восьмидесяти в длину, с рядом длинных и узких окон по периметру.

Внутри вдоль стены стояли уже изрядно обшарпанные пластиковые кабинки. В каждой — стол с пепельницей, стеклянной сахарницей, стеклянными же солонкой, перечницей и подставкой для салфеток. В каждой кабинке была еще и панель для выбора песен на музыкальном автомате. В самом дальнем углу ресторана — уборные. Широкий проход отделял кабинки от прилавка-стойки, тянувшегося из одного конца помещения в другой.

Войдя, Леланд повернул направо, прошел через весь ресторан и уселся за стойку напротив окна так, чтобы видеть "Тандерберд".

Так как это был последний ресторан и так как обеденный час пик прошел где-то в половине третьего, в ресторане почти никого не было. За столиком напротив двери средних лет парочка беззвучно терзала горячие сандвичи с ростбифом. За ними, лицом к Леланду, сидел лейтенант полиции штата Огайо. Он был занят чизбургером и картофельными чипсами. В самой дальней от Леланда кабинке, уставившись в потолок, курила непричесанная официантка с обесцвеченными волосами.

Был и еще один человек — официантка, которая подошла к Леланду, чтобы принять заказ. Ей было лет девятнадцать, приятное личико, светлые волосы, голубые, как и у Леланда, глаза. Ее униформу явно носили до нее, но она, как смогла, украсила ее. На свою коротенькую юбочку она пришила каемку, на одном кармане был вышит бурундучок, на другом — маленький зайчик. Обычные пуговицы она заменила красными. На левом кармане блузки была вышита птичка, на правом — имя девушки: Жанет. И чуть ниже: "Приветствую вас".

Она улыбнулась ему совсем по-детски. Всем своим видом, даже тем, как она поворачивала голову, она неуловимо напоминала добродушного Микки Мауса. К тому же она явно была в хорошем расположении духа.

— Вы уже просмотрели меню? — У нее оказался грудной приятный голос.

— Кофе и чизбургер, — произнес Леланд.

— Хотите хрустящего картофеля? Его только что приготовили.

— О'кей.

Она сделала пометку в блокноте и подмигнула ему:

— Одну минутку.

Он посмотрел ей вслед, когда она возвращалась за стойку. Ее аккуратные ножки так дивно семенили. Обтягивающая юбка подчеркивала правильные формы. И вдруг, хотя об этом нечего было и мечтать, она представилась ему обнаженной. Одежда с нее бесследно исчезла за одно мгновение. Он ясно видел эти дивные ноги и выше — разделенная пополам округлость ее попки, законченные линии ее изящной спины...

Он виновато потупил взгляд, абсолютно сконфуженный и сбитый с толку, почувствовав, как его чресла начинают твердеть. Все это произошло настолько быстро, что он не сразу сообразил, где находится.

Вернулась Жанет, поставила перед ним чашку кофе:

— Будете сливки?

— Да, пожалуйста.

Протянув руку куда-то под прилавок, она извлекла оттуда небольшую пластиковую бутылку, похожую на молочную, и поставила перед ним.

Вместо того чтобы оставить его наедине с кофе, она облокотилась на стойку и, подперев голову обеими ладонями, с улыбкой поинтересовалась:

— А вы далеко едете?

Леланд нахмурился:

— С чего вы взяли, что я куда-то еду?

— Видела, как вы подъезжали на фургоне. Вы развозите что-то здесь по округе?

— Нет, — сказал он, наливая сливки, — в Калифорнию.

— Ну да! — воскликнула она. — Класс! Пальмы солнце, серфинг.

— Да-а, — небрежно бросил он, желая как можно скорее отвязаться от нее.

— Как бы я хотела научиться плавать на серфе, — мечтательно произнесла она, — я очень люблю море. Летом я на две недели езжу в Атлантик-Сити, валяюсь на пляже и приезжаю совсем черная. Мне идет загар. У меня очень узкое бикини, так что на мне не бывает ни одного белого пятнышка. — Она засмеялась, с притворной скромностью опустив глаза. — Ну почти ни одного. В Атлантик-Сити не очень-то любят такое узкое бикини.

Отпивая кофе, Леланд взглянул на нее поверх чашки. Их глаза встретились, и они смотрели друг на друга, пока он не отвел взгляд.

— Чизбургер и картошка! — раздался голос из окошечка, соединяющего кухню с залом.

— Ваш заказ, — тихо сказала она и, нехотя поднявшись, принесла еду и поставила перед ним. — Что-нибудь еще?

— Не надо, — он отрицательно покачал головой.

Она опять устроилась напротив него и болтала, пока он ел. Совершенно бесхитростная, она болтала, смеялась, немножко заигрывала.

"Пожалуй, она лет на пять старше, чем я подумал сначала", — решил он.

— Можно еще чашечку кофе? — попросил он наконец, чтобы хоть на минуту отделаться от нее.

— Конечно. — Взяв его пустую чашку, она направилась к блестящей хромированной кофеварке.

Опять наблюдая за ней, Леланд ощутил, как все его тело пронзила легкая дрожь, и... он опять увидел ее без одежды. Нет, он даже не пытался представить ее себе обнаженной, он просто совершенно ясно видел ее, так же отчетливо, как и остальные предметы вокруг. Ее длинные ноги и тугие полушария были подтянуты, когда она, поднявшись на носочки, заглядывала в высокий котел, чтобы проверить, на месте ли фильтр. Когда она повернулась, грудь ее качнулась немного разбухшими сосками.

Леланд зажмурил глаза, пытаясь отогнать видение. Когда он вновь открыл их, оно не исчезло. С каждой секундой какое-то странное чувство все сильнее и сильнее овладевало им.

Он нащупал нож, который она принесла ему. Взяв его, он поднес его к лицу и взглянул на блестящее лезвие с зубчиками на конце. Потом оно расплылось, потеряло четкие очертания, он смотрел поверх него на обнаженную девушку. На то, как она медленно приближается к нему, как будто сквозь тягучий прозрачный сироп. С каждым шагом ее груди чувственно вздымаются и опускаются...

Он сильнее сжал нож и подумал: "А что, если вонзить его сейчас ей между ребер, потом вытащить, и еще, еще, пока она не затихнет..."

Когда она подходила к нему, осторожно, двумя руками неся наполненную до краев чашку кофе, он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернувшись на стуле, он взглянул по направлению к двери. Там сидела пожилая парочка. У мужчины был полный рот еды, но он не жевал ее. С раздувшимися щеками он уставился на Леланда, наблюдая с каким выражением лица тот сжимал нож в своей большой руке. И из второй кабинки за ним наблюдали. Полицейский. Он тоже перестал есть и хмурился, — видимо, был растерян, не зная, как Леланд собирается поступить с этим ножом.

Леланд положил нож на место, поднялся со стула как раз в тот момент, когда официантка ставила кофе на стол. Он достал бумажник и, вынув два доллара, бросил их на стойку.

— Вы уже уходите? — спросила она. Ее голос показался ему в эту минуту таким далеким и холодным, что он даже вздрогнул.

Он не ответил. Быстро пройдя мимо, он вышел на улицу. "Слишком яркий день", — подумал он, направляясь к фургону.

Сидя за рулем "Шевроле", он слышал, как в груди его бешено колотится сердце. Он снова зажмурил глаза и опять увидел эти длинные ноги, широко расставленные груди... Он видел и себя со стороны, видел, как бросается на нее, перескакивает через стойку, валит ее и там, прямо на полу... Никто не посмеет его остановить, ведь в руках у него по-прежнему нож. Они все испугаются. Даже этот жалкий полицейский. Он сможет прижать ее к грязному полу и делать с ней все что угодно и сколько угодно.

Он продолжал размышлять о ноже, о крови, которая покроет всю ее грудь, чувствовал движения ее тела; он видел, как откроются рты и расширятся глаза стоящих вокруг, если он решится на это. Но постепенно он приходил в себя. Дыхание выровнялось. Сердце перестало бешено стучать.

Подняв голову, он вдруг увидел свое отражение в зеркале заднего вида, прикрепленном к левой двери. Он вгляделся в свои широко открытые глаза, вспомнил наконец, где он, кто он, что он собирался делать, как он намеревался поступить с теми двумя из черного "Тандерберда". И он понял, что все это неправильно. Леланд почувствовал себя совершенно больным, разбитым и сбитым с толку.

Оторвавшись от зеркала, он увидел, что полицейский вышел из ресторана и направляется к фургону. Леланд на мгновение представил, что этому патрульному все про него известно, известно про то, что он собирался сделать с этой девчонкой-официанткой, с той парочкой из "Тандерберда".

Патрульный знал, все знал...

Леланд завел двигатель.

Полицейский окликнул его.

Не в состоянии расслышать, что тот сказал, не желая этого слышать, Леланд включил скорость и вдавил педаль газа до самого пола.

Полицейский что-то крикнул.

Машина дернулась, из-под колес полетел гравий. Леланд чуть сбавил газ и понесся мимо рядов мотелей, заправок и кафе. Он снова тяжело дышал, почти задыхался.

Выезжая на шоссе, он не сбавил скорость, но, к счастью для него, на обеих полосах не было ни одной машины. И хотя Леланд знал, что это шоссе постоянно патрулируется полицейскими и контролируется радаром, он позволял стрелке спидометра забираться все выше и выше. Когда она приблизилась к сотне, фургон стал подрагивать, как чистокровный жеребец, идущий рысью.

В грузовом отсеке все ходило ходуном, мебель стучала о стены, настольная лампа соскочила на пол: послышался звон разбитого стекла.

Леланд посмотрел в зеркало. Хотя полицейский тогда сразу же побежал к своей машине, дорога была пуста.

Все же он не стал сбавлять скорость. Где-то под ним шуршала дорога, за окном свистел ветер. Вокруг все менялось, как декорации на сцене. И постепенно он стал успокаиваться. Исчезло ужасное чувство, что все глазеют на тебя, что все тебя ненавидят и преследуют. Он несся на запад и опять стал частью машины. Он вел ее сильной и уверенной рукой. Проехав так семь или восемь миль, он постепенно сбавил скорость до разрешенного предела, и, хотя всего несколько минут прошло с тех пор, как он покинул ресторанчик, он уже не мог вспомнить, что же повергло его в такую панику.

Так или иначе он все же вспомнил про Дойла и Колина. Их "Тандерберд", должно быть, еще остывает в тени, но даже если они уже на дороге, то еще долго не появятся в поле зрения. Такая перспектива была ему совсем не по душе.

Скорость фургона продолжала снижаться. И когда он стал сознавать, что сейчас они преследуют его, его страх принял знакомые размеры. Черный асфальт дороги уже представлялся ему бесконечным тоннелем с одним лишь входом.

Вскоре вдали; справа от дороги, показалась еще одна зона отдыха, отделенная от шоссе двумя рядами высоких сосен. Он притормозил и свернул на дорожку, ведущую к ней. Машину он припарковал на небольшой площадке так, чтобы хорошо все видеть. Теперь ему оставалось лишь наблюдать за дорогой и ждать. Когда проедет "Тандерберд", он выедет на автостраду и через минуту-другую опять будет у них на хвосте. Он ощущал какой-то небывалый приток сил и энергии.

Патрульный вышел из машины еще до того, как Леланд осознал, что он уже тут не один. Леланд наблюдал за дорогой минут пять, и, должно быть, яркое солнце и снующие туда-сюда машины немного одурманили его. Еще минуту назад никого поблизости не было, а сейчас немного наискосок от фургона стоит патрульная машина полиции штата Огайо. Наполовину в тени высоких деревьев, наполовину заливаемая яркими солнечными лучами, она казалась какой-то ненастоящей. Вышедший из нее офицер был лет тридцати, собранный, с волевым подбородком. Это был тот самый полицейский, который обедал с ним у "Бринза", тот, который окликнул его у ресторана.

Тут Леланд стал припоминать некоторые подробности своей паники. Мир опять собирался захлопнуться перед ним. В глазах у него на мгновение потемнело. Он чувствовал себя пойманным на месте преступления, уязвимым, легкой мишенью для любого, кто желает ему зла. Все эти дни он ощущал, что кто-то гоняется за ним. А он постоянно убегает.

Когда полицейский подошел к машине, он опустил боковое стекло.

— Вы один? — спросил лейтенант, остановившись на достаточном расстоянии от двери, чтобы, если Леланд вздумает резко открыть ее, быть вне досягаемости. Его правая рука лежала на кобуре.

— Один? — переспросил Леланд. — Конечно, сэр.

— Почему вы не остановились, когда я позвал вас?

— Вы позвали меня?

— Возле ресторана. — Голос полицейского казался жестче и старше, чем следовало ожидать, судя по его лицу.

Леланд изобразил искреннее удивление:

— Я не видел вас. А вы звали меня?

— Дважды.

— Извините. Я не слышал. — Он наморщил лоб. — Я сделал что-то не так? Вообще-то я аккуратный водитель.

Патрульный несколько секунд внимательно изучал его, заглянул в его голубые глаза и затем, казалось, расслабился. Он убрал руку с кобуры и совсем вплотную подошел к машине:

— Я бы хотел взглянуть на ваше водительское удостоверение и документ об аренде машины.

— Да-да, конечно. — Повернувшись будто за документом, он вытащил из коробки на соседнем сиденье пистолет 32-го калибра. За какое-то мгновение он развернулся, прицелился в голову полицейского и нажал на курок. Единственный выстрел эхом отозвался где-то в деревьях позади фургона.

В течение нескольких минут Леланд наблюдал за движением на дороге, пока не осознал, что надо что-то делать с полицейским. В любую минуту в зону отдыха может кто-нибудь приехать и увидеть труп, лежащий между патрульной машиной и фургоном. Тогда ему придет конец. Сейчас все будто сговорились и преследуют его. Он жив только потому, что на один шаг опережает их. Времени на размышления не было.

Открыв дверь, он выскочил из машины.

Патрульный лежал лицом вниз, на гравии темнела кровь. Сейчас он казался гораздо меньше ростом, почти ребенок.

Весь этот год Леланд терзал себя вопросом: сможет ли он убить человека, чтобы защитить себя? Он знал, что рано или поздно ему придется выбирать: убить или быть убитым. До этого момента он не был уверен, какой исход наиболее вероятен. И сейчас он совершенно не понимал, как можно было сомневаться. Когда вопрос стоит так: убить или быть убитым, то даже человек, не склонный к насилию, ответит на него однозначно.

Совершенно спокойно Леланд наклонился, взял полицейского за ноги, поволок к патрульной машине. Рация невозможно шумела. Леланд усадил его на переднее сиденье и наклонил к рулю. Но что-то все же было не в порядке. Даже с большого расстояния было видно, что это мертвец. Уверенный в том, что надо что-то сделать, он пододвинул труп и сам уселся рядом. Он прикоснулся к рулю, даже не думая, что оставляет отпечатки пальцев.

Прикоснулся к спинке винилового сиденья.

Пачкаясь кровью, Леланд пригнул обезображенное лицо полицейского к коленям, а затем столкнул его на пол.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Леланд дотронулся до стекла всеми пятью пальцами. Когда он выходил из машины, он опять прикоснулся к сиденью.

Еще раз дотронулся до руля.

Закрывая дверь, он оставил отпечатки на хромированной ручке.

Ему даже не пришла в голову мысль взять тряпку и стереть отпечатки своих пальцев. Он даже почти забыл о трупе, лежащем в патрульной машине.

Он вернулся к фургону, сел на сиденье, захлопнул дверь. На шоссе, отражая стеклами солнечный свет, проносились машины. Минут десять Леланд наблюдал за дорогой в ожидании "Тандерберда".

В то время как его глаза сосредоточились на небольшом участке дороги, мысли были разрозненны и витали где-то далеко, пока наконец не сконцентрировались на официантке из ресторанчика.

Он вспомнил этих зайчиков и бурундучков на ее униформе и только сейчас понял, почему она произвела на него такое впечатление, почему он так расстроился. Ее платиново-белые волосы делали ее немного похожей на Куртни. Не совсем, но все-таки... Теперь он знал, что на самом деле он не хотел вонзать нож в ее грудь. Равно как и заниматься с ней любовью.

Он был однолюб. И любил только одну-единственную Куртни. И тут же, как только его мысли перешли от официантки к Куртни, он немедленно стал думать о Дойле и мальчишке. Леланд пришел в ужас от того, что вдруг понял: "Тандерберд" мог проехать мимо него, когда он перетаскивал труп полицейского в машину. Возможно, они уже в течение двадцати минут удаляются от него по шоссе. И между ними теперь мили и мили... А что, если Дойл изменил намеченный маршрут? Что, если он поехал по другой дороге, а не по той, что обозначена на карте?

Леланд даже почувствовал тошноту от страха, что упустил их. Ведь в этом случае он потерял и Куртни. А если он потерял Куртни, а точнее, путь к ней, то потерял все...

Несмотря на кондиционированный свежий, прохладный воздух в салоне автомобиля, на широком лбу Леланда выступили капли пота. Он быстро выжал сцепление, завел двигатель и дал задний ход. Колеса прочертили дугу на залитом кровью гравии. Леланд быстро вывел фургон из зоны отдыха. На полицейской машине все еще работал световой маяк, но Леланд не обратил на него внимания. В тот момент из всех реалий на свете для него существовали лишь полотно шоссе впереди и "Тандерберд", который, возможно, уже удрал от него.

3

После ленча они вновь направились по шоссе на запад. Прошло пятнадцать минут, а "Шевроле" так и не появился в поле зрения, и Дойл перестал беспрерывно поглядывать в зеркало заднего вида. Тогда, после завтрака в Харрисбурге, Алекс был испуган и поражен, когда фургон снова появился сзади них, хотя это и было чистой воды совпадением. "Шевроле" ехал за ним след в след через всю Пенсильванию, Западную Вирджинию, теперь по Огайо — но лишь потому, что так случилось, что фургон тоже направляется на запад по тому же шоссе, что и они. И водитель фургона, кем бы он ни был, наверняка точно так же, как и Дойл, выбрал этот маршрут следования по карте. И в этом не было ничего дурного или угрожающего, водитель фургона, конечно же, ничего не замышлял. Алекс с большим опозданием подумал о том, что вполне мог бы "облегчить себе душу", в любой момент свернуть на обочину дороги и пропустить фургон вперед. Дождаться его, постоять еще минут пятнадцать, и тогда все его сумасшедшие идеи о том, что их кто-то преследует, немедленно рассеялись бы. Однако теперь это было уже не важно. Фургон уехал и сейчас находился где-то далеко впереди.

— Он сзади? — спросил Колин.

— Нет.

— Ах, черт возьми!

— В смысле?

— Мне очень хотелось бы разузнать, кто он такой и чего хочет, — объяснил Колин, — но теперь, похоже, мы никогда не узнаем этого.

— Хорошо бы, — улыбнулся Алекс.

По сравнению с Пенсильванией Огайо был прямо-таки равнинным штатом. Пейзаж складывался из огромных ровных зеленых ландшафтов, простирающихся по обе стороны от дороги, иногда попадающихся маленьких обшарпанных городков, чистеньких, опрятных ферм да одиноких и, как водится, грязных фабричных построек. Неизменность пейзажа, тянущегося далеко вперед и под таким же одинаковым светло-голубым небом, повергла Алекса и Колина в уныние. Им казалось, что машина медленно тащится, еле-еле ползет, выжимая лишь четверть своей реальной скорости.

Прошло двадцать минут, и Колин вдруг начал вертеться и ерзать на сиденье.

— Здесь неправильный ремень, — заявил он Дойлу.

— Неужели?

— Сдается мне, они сделали его слишком тугим.

— Не может быть. Он ведь отрегулирован.

— Не знаю, не знаю...

И Колин опять начал поправлять его обеими руками.

— Тебе не удастся отделаться от ремня даже таким хитроумным способом.

Колин посмотрел в окно. Они проезжали мимо небольшого холма, у подножия которого стоял красно-белый амбар, а ближе к вершине паслось стадо коров.

— Я и не знал, что на свете такое огромное количество коров. С тех пор как мы уехали из Филадельфии, везде и всюду коровы, куда ни глянь. Еще одна корова — и меня стошнит.

— Не стошнит, — ответил Алекс, — иначе я заставлю тебя все здесь вычистить.

— И что же, мы так и будем любоваться на одну и ту же картину всю дорогу? — спросил Колин, указывая своей худенькой рукой на пейзаж за окном.

— Ты прекрасно знаешь, что нет, — терпеливо начал Дойл, — ты увидишь Миссисипи, пустыни. Скалистые горы... Ты все это знаешь лучше меня, ведь наверняка уже совершил немало воображаемых путешествий вокруг света.

Колин перестал дергать ремень, когда понял, что с Дойлом этот номер не пройдет.

— К тому времени, когда мы наконец обнаружим эти интересные места, у меня мозги стухнут. И если я слишком долго буду наблюдать за этим "пустым" местом, то превращусь в зомби. Знаешь, как выглядят зомби?

И Колин изобразил Дойлу физиономию зомби: с раскрытым ртом, отвислыми щеками, огромными пустыми глазами.

Алексу маска понравилась, и он от души развлекался, глядя на Колина, но в то же время его что-то беспокоило. Он понимал, что постоянная борьба мальчика за освобождение от ремня не только говорила о стремлении избавиться от дискомфорта, но и была проверкой Дойла на дисциплинированность. До женитьбы Алекса Колин слушался жениха своей сестры, словно отца родного. Он прекрасно себя вел даже тогда, когда молодожены вернулись в Филадельфию. Но теперь, наедине с Дойлом, в отсутствие "бдительного ока" сестры, Колин проверял, подвергал испытанию их новые взаимоотношения. И если где-то он мог одержать победу, он это делал. В конечном счете он был таким же, как и все мальчишки его возраста.

— Слушай, — обратился Алекс к мальчику, — когда сегодня вечером ты будешь говорить с сестрой по телефону, мне бы не хотелось, чтобы ты жаловался на ремень и все такое. Я и она — мы оба решили, что эта поездка пойдет тебе на пользу. Могу еще сказать тебе: мы думали, что она поможет тебе и мне привыкнуть друг к другу, сблизиться и сгладить все неровности. Поэтому, когда мы будем звонить ей из Индианаполиса, я не хочу, чтобы ты жаловался или ныл. Куртни сейчас в Сан-Франциско, и у нее вполне хватает дел: расстелить ковры, смотреть за тем, как привозят мебель, как драпируют стены и окна... В общем, забот полон рот, не хватало только еще о тебе беспокоиться...

Колин немного подумал.

— Хорошо, — наконец объявил он, — сдаюсь Ты все-таки старше меня на девятнадцать лет.

Алекс взглянул на мальчика, который смущенно опустил голову и поглядывал на него искоса из-под бровей, и мягко улыбнулся:

— Мы подружимся. Я всегда знал, что мы найдем общий язык.

— Скажи мне вот что... — начал Колин.

— Что именно?

— Ты старше меня на девятнадцать лет и Куртни на шесть лет?

— Верно.

— Значит, ты и для нее устанавливаешь правила поведения и обязанности?

— Для Куртни никто не устанавливает правил, — ответил Дойл.

Колин сложил свои худенькие руки на груди и довольно улыбнулся:

— Да, это так. Я рад, что ты понимаешь ее. Если бы я знал, что ты можешь приказать Куртни пристегнуть ремень, то голову бы дал на отсечение, что ваш брак не продержится и полугода.

По обеим сторонам дороги на ровных, плоских полях паслись коровы. По небу медленно и лениво ползли клочки пушистых облаков.

Немного погодя Колин сказал:

— Держу пари на полдоллара, что я смогу точно сказать, сколько машин проедут мимо нас на восток за следующие пять минут — ну, плюс-минус десять машин.

— Полдоллара? — сказал Алекс. — Принимаю.

Они громко, чуть не крича, считали машины, идущие на восток, в течение пяти минут, которые звонко отмеряли часы, встроенные в приборную доску "Тандерберда". Колин ошибся всего на три машины.

— Ну что, еще раз? — спросил он.

— Что мне терять? — усмехнулся Алекс, чувствуя, как между ним и мальчиком восстанавливается доверие, а также его собственная уверенность в себе и в поездке.

Они вновь сыграли в эту игру. Теперь Колин ошибся на четыре машины и выиграл еще пятьдесят центов.

— Ну как? Еще раз? — снова спросил он, потирая свои руки с длинными пальцами.

— Нет уж, — подозрительно сказал Алекс. — Как это у тебя так получается?

— Просто. Я сначала полчаса считал их про себя, а потом вывел среднее число за пять минут. И уж тогда предложил тебе пари.

— Может, нам стоит немного отклониться от намеченного маршрута и спуститься вниз до Лас-Вегаса? — ответил Алекс. — Я буду там ходить по казино и игорным домам, таскать тебя с собой, а ты будешь делать для меня подсчеты.

Колин остался настолько доволен комплиментом, что даже не мог придумать, что на него ответить. Он обхватил себя руками, сначала опустил голову вниз, потом посмотрел в боковое стекло и широко улыбнулся своему собственному смутному отражению.

Алекс бросил на него быстрый взгляд, чтобы выяснить, почему это он вдруг так неожиданно замолчал, и заметил эту радостную улыбку. Дойл еле заметно, про себя, усмехнулся и откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, покидает его. Алекс понял, что влюбился не в одного человека, а в двух. Он любил этого худенького, костлявого, не по годам умного мальчишку почти так же сильно, как любил Куртни. И эта мысль смогла заставить его забыть беспокойство, неуверенность и страх того утра.

* * *

Когда в самом начале Алекс Дойл намечал маршрут и звонил из Филадельфии, чтобы заказать номер в мотеле, и потом, когда четыре дня назад посылал чек к оплате за него, он еще раз подтвердил, что прибудет с Колином в "Лейзи Тайм мотель" в понедельник вечером, между семью и восемью часами.

Мотель был расположен прямо к востоку от Индианаполиса. Точно в семь тридцать Алекс въехал на автостоянку мотеля и припарковался возле офиса.

Дойл заказал комнаты в мотелях заранее по всему маршруту поездки, потому что ему совсем не хотелось блуждать в поисках свободных мест, тратя на это по полночи, и таким образом лишних миль шестьдесят просидеть за рулем.

Дойл погасил фары и выключил двигатель. Тишина вокруг была мрачной и жутковатой. Потом постепенно до его слуха дошли звуки со стороны скоростного шоссе: словно кто-то далеко плакал или стонал горестно и тихо, нарушая тишину наступающего вечера.

— Ну, как насчет следующего плана: горячий душ, плотный ужин, потом мы звоним Куртни и выключаемся часиков на восемь.

— Прекрасно, — ответил Колин, — но, может, сначала поедим?

Такая просьба была весьма необычной для Колина. Он, как и Дойл в его возрасте, не был большим любителем поесть. Сегодня во время ленча он лишь поковырялся в кусочке цыпленка, поклевал салат, съел немного шербета и выпил чуть-чуть колы, а после этого объявил, что объелся.

— Ладно, — сказал Алекс, — мы не настолько грязные, чтобы нас не пустили в ресторан. Но сначала я хочу взять ключи от наших комнат.

Алекс открыл дверь кабины, и тут же ее наполнил холодный и сырой вечерний воздух.

— Сиди здесь и жди меня.

— Так и сделаю, — ответил Колин, — если, конечно, не смогу избавиться от этого ремня.

— Сильно я тебя напугал? — улыбнулся Алекс, откидывая свой собственный ремень.

— Ну, можешь так думать, если тебе очень хочется, — в свою очередь улыбнулся Колин.

— Ладно, ладно, расстегивай ремень, мальчик мой Колин.

Дойл вышел из машины и слегка размял затекшие ноги. "Лейзи Тайм мотель" оказался в точности таким, как его описывали в туристическом проспекте: чистый, приятный и недорогой. Он был выстроен в форме буквы Г, на соединении двух крыльев здания находился офис, о чем и извещала неоновая вывеска. Вдоль ничем не примечательных стен красного кирпича равномерно, как доски в заборе, располагались сорок или пятьдесят одинаковых дверей. К зданию примыкала бетонная прогулочная дорожка, над которой простирался гофрированный алюминиевый навес, а через каждые десять футов его подпирали черные стальные столбики. Прямо перед входом в кабинет администратора стоял автомат с прохладительными напитками, тихонько жужжавший и щелкавший.

Офис был небольшой. Стены его были покрашены в ярко-желтый цвет, а пол, покрытый керамической плиткой, вымыт и натерт до блеска. Дойл подошел к столу регистрации и нажал кнопку звонка, вызывая портье.

— Минуту! — крикнул женский голос откуда-то из недр рабочего помещения, отделенного от приемной дверным проемом с занавеской из стучащих бамбуковых тросточек.

Сбоку Алекс увидел стеллаж с журналами и книгами в мягкой обложке. Над ним висел лозунг:

ПОЧЕМУ БЫ ВАМ НЕ ПОЧИТАТЬ СЕГОДНЯ НА НОЧЬ?

И пока Дойл ждал портье, он разглядывал стопки книг и журналов, хотя ему после целого дня за рулем не требовалось никакого чтива, чтобы заснуть.

— Простите, что заставила вас ждать, — сказала женщина, раздвигая плечом бамбуковую занавеску, — я была...

И тут она взглянула на Дойла и сразу же осеклась, уставившись на него точно таким же взглядом, каким смотрел Чет тогда, на заправке.

— Да? — Теперь ее голос звучал намеренно холодно.

— У вас есть заказ на фамилию Дойл, — объяснил Алекс, обрадованный тем, что все же сделал этот заказ. Теперь он не сомневался: несмотря на то, что неоновая надпись извещала о наличии свободных мест, несмотря на то, что он видел: машины стояли далеко не возле каждого входа в комнаты, — несмотря на все это, женщина выпроводила бы их из мотеля, если бы не заказ.

— Дойл? — переспросила она.

— Дойл.

Она подошла поближе к барьеру, взяла стопку карточек регистрации и стала перебирать их.

— О, отец и сын Дойл из Филадельфии?

При этом лицо ее слегка просветлело.

— Верно, — ответил Алекс, пытаясь улыбнуться.

Женщине было под пятьдесят, и она все еще неплохо выглядела и была довольно привлекательной, хотя и весила фунтов на двадцать больше, чем следовало. У нее была прическа в стиле пятидесятых годов, "пчелиный улей", открывавшая высокий лоб. За ушами волосы закручивались в завитки. Трикотажное платье облегало большую, полную грудь, а пояс подчеркивал талию и линию бедер.

— Одна из наших семнадцатидолларовых комнат? — уточнила она.

— Да.

Женщина достала карточку из зеленой металлической коробочки, поднесла ее близко к глазам и затем открыла журнал регистрации посетителей. Она тщательно заполнила форму, затем развернула журнал и протянула его Дойлу вместе с ручкой:

— Распишитесь здесь, пожалуйста.

Но как только Алекс взялся за ручку, она воскликнула:

— Ой, лучше все-таки будет, если ваш отец поставит свою подпись, — ведь заказ на его имя.

Тот недоуменно взглянул на нее, но потом понял, что у этой женщины, пожалуй, гораздо больше общего с Четом, чем он сначала думал.

— Я отец. Я и есть Алекс Дойл.

Женщина нахмурилась и нагнула голову еще ниже. Копна ее волос, казалось, вот-вот рассыплется и упадет вниз, на лицо.

— Но здесь говорится...

— Мальчику одиннадцать лет, — объяснил Алекс, взял ручку и нацарапал свою подпись.

Женщина посмотрела на нее так, словно еще не успевшая высохнуть фамилия Алекса была грязным пятном на чистой странице. У нее был такой вид будто еще секунда — и она побежит за растворителем и попытается удалить "эту гадость".

— Какая у нас комната? — спросил Алекс, которому все это уже начинало надоедать.

Женщина опять уставилась на его длинные волосы и одежду. Алекса, который в Филадельфии или Сан-Франциско не привык к такому явно демонстративному неодобрению, обидела и задела ее манера поведения.

— Ну хорошо, — сказала она, — но вы не должны забывать о том, что нужно уплатить....

— Вперед, — закончил вместо нее Алекс. — Да, глупо было бы с моей стороны не подумать об этом.

Он отсчитал двадцать долларов и положил их на регистрационный журнал.

— Я прислал вам пять долларов предоплаты за заказ, если припоминаете.

— Да, но еще налог...

— Сколько?

И Алекс уплатил названную сумму, достав из кармана своих мятых серых джинсов болтающуюся там мелочь.

Женщина тщательно пересчитала деньги, хотя прекрасно видела, как Алекс сам пересчитывал их несколько секунд назад. Она положила деньги в ящичек с наличностью, неохотно сняла ключ с деревянной панели и дала его Алексу.

— Комната тридцать семь, — сказала она, глядя на ключ так, словно он был бесценным бриллиантом, который приходилось доверять проходимцу. — Это вниз по тому крылу.

— Спасибо, — ответил Дойл, надеясь избежать дальнейших сцен. И направился к двери через чистенькую, хорошо освещенную комнату.

— Здесь, в "Лейзи Тайм", очень хорошие комнаты, — почему-то с упреком сказала ему вслед женщина.

Алекс оглянулся:

— Нисколько не сомневаюсь.

— Мы всегда стараемся поддерживать их в таком состоянии, — окончательно обиделась она.

Алекс мрачно кивнул и поскорее убрался из офиса.

* * *

Несмотря на то что он потерял "Тандерберд" из виду, Джордж Леланд начал потихоньку успокаиваться. В течение пятнадцати минут он гнал фургон на полной скорости, отчаянно вглядываясь в идущие впереди машины в надежде увидеть большой "Тандерберд". Его обычное "чувство автомобиля" выступило в качестве транквилизатора. Страх покинул Леланда. Он замедлил ход фургона и стал держать скорость, превышающую ограничение всего на несколько миль в час. В душе его росла и крепла уверенность в том, что он сможет нагнать "Тандерберд". Находясь в состоянии легкого транса, Леланд был сконцентрирован только на дороге да на звуке двигателя "Шевроле", и его это явно успокаивало.

Леланд впервые улыбнулся за весь день. И первый раз пожалел о том, что ему не с кем поговорить...

— Ты выглядишь таким счастливым, Джордж, — произнесла она.

Леланд вздрогнул от неожиданности и посмотрел на сиденье рядом. Там, буквально в нескольких футах от него, сидела Куртни. Но как же это возможно?

— Куртни... — произнес он еле слышным сухим шепотом, — Куртни, я...

— Так приятно видеть тебя счастливым и довольным, — вновь заговорила она, — ты, как обычно, такой разумный, рассудительный.

Леланд, сбитый с толку, стал смотреть на шоссе. Но немного спустя его взгляд, словно магнитом опять притянуло к ней. Солнечный свет бил в стекло и проходил через Куртни насквозь, как через призрак, освещая ее золотистые волосы и кожу. Леланд мог видеть дверную панель, находящуюся за ней. Он мог смотреть сквозь нее, смотреть сквозь ее прекрасное лицо и видеть пейзаж за окном. Он никак не мог понять этого. Каким образом Куртни могла оказаться здесь? Как она узнала, что он преследует Дойла и мальчишку?

Рядом резко засигналила машина.

Леланд, на мгновение очнувшись, с удивлением обнаружил, что съехал со своей полосы и чуть не столкнулся с "Понтиаком", совершавшим обгон. Он резко вильнул вправо и вновь перестроился в нужную полосу движения.

— Как ты поживаешь, Джордж? — спросила она.

Он быстро взглянул на Куртни, потом снова стал смотреть вперед. На Куртни была та же самая одежда, как в тот день, когда он видел ее в последний раз: короткая белая юбка, красная блузка с замысловатым длинным воротником, сбегающим вниз острым конусом, изящные туфли. Когда неделю назад Леланд тайком провожал ее в аэропорт и наблюдал, как она поднимается в "Боинг-707", он пришел в необычайное возбуждение от внешности Куртни, от ее элегантного дорожного костюма. Никогда раньше он не вожделел к женщине с такой страстью. Леланд был готов броситься к ней, но вовремя осознал, что Куртни его поступок покажется более чем странным.

— Как ты поживаешь, Джордж? — снова спросила она.

Леланд еще и не подозревал о том, что у него проблемы, что все получается не так, как надо, — а она, Куртни, уже переживала за него. Когда она решила покончить с их двухлетним романом и стала общаться с Леландом лишь по телефону, она все же звонила ему не менее двух раз в месяц, чтобы узнать, как он. Хотя в последнее время, конечно, она перестала даже звонить. Куртни совсем забыла о нем.

— А, — сказал он, не отводя взгляда от дороги, — у меня все хорошо.

— Но ты неважно выглядишь.

Голос ее звучал приглушенно, как бы издалека, и был едва похож на реальный голос Куртни. Но все же она была с ним, сидела рядом, ярко освещенная солнцем.

— У меня все очень хорошо, — заверил ее Джордж.

— Ты похудел.

— Мне нужно было потерять несколько фунтов.

— Но не столько же, Джордж.

— Это мне не повредило.

— И у тебя мешки под глазами.

Леланд одной рукой потрогал бледную, вялую кожу у себя на лице.

— Ты высыпаешься? — спросила она.

Он не ответил. Ему все меньше и меньше нравился их разговор. Леланд начинал ненавидеть ее, когда она принималась говорить о его здоровье. Как-то раз она заявила, что его проблемы с окружающими, должно быть, идут от какого-то психического заболевания. Однако ни о какой болезни не может быть и речи. Без сомнения, все его эмоциональные трудности возникли неожиданно. Но это вина не его, а других людей. В последнее время все вокруг так или иначе провинились перед ним.

— Джордж, со времени нашего последнего разговора окружающие стали относиться к тебе лучше?

Леланд восхищался ее длинными стройными ногами, которые теперь уже не были прозрачными а приобрели тугую, чудесную плоть и стали золотистого цвета.

— Нет, Куртни. Я опять потерял работу.

Теперь, когда она перестала изводить его вопросами о здоровье, Леланд почувствовал себя гораздо лучше. Ему захотелось рассказать ей все, даже самое сокровенное. Она поймет. Он положит ей голову на колени и будет плакать до тех пор, пока у него не останется ни одной слезинки. И ему станет лучше, гораздо лучше... Он будет плакать, а она — гладить его волосы. И после этого у него останется так мало проблем, как два года назад, еще до того, как начались его беды и все вокруг стали врагами.

— Опять? — спросила она. — Сколько раз ты менял работу за эти два года?

— Шесть.

— За что тебя уволили на этот раз?

— Не знаю, — ответил Леланд наивным и жалким голосом. — Мы строили здание под офисы. И все было хорошо, я со всеми ладил. А потом мой начальник, главный инженер, начал придираться ко мне.

— Придираться? — спросила она.

Теперь ее вообще было едва слышно за шуршанием колес по асфальту. Словно она говорила издалека, и очень тихо, и как-то равнодушно.

— Как это?

Леланд немного напрягся.

— Видишь ли, Куртни, как всегда. Говорил обо мне за моей спиной, настраивал других против меня. Он изменял свои указания относительно моей работы или вообще не давал заданий и постоянно поощрял Престона, инженера по стальным конструкциям, но...

— И он все это делал за твоей спиной? — спросила Куртни.

— Да, он...

— Но если так, то как же ты можешь знать, что он говорил и делал на самом деле и говорил ли вообще?

Леланд уже не мог выносить сочувствия, звучавшего в ее голосе, оно все больше и больше походило на жалость.

— Ты слышал его слова? Ты сам, своими ушами, слышал его, Джордж?

— Не говори так со мной. И не пытайся убедить меня, что это все было игрой моего воображения.

Куртни замолчала, как бы повинуясь его приказу.

Леланд посмотрел на сиденье, чтобы узнать, не исчезла ли она. Куртни улыбнулась ему, теперь уже увереннее, чем несколько минут назад. Леланд взглянул на заходящее солнце, но не увидел его. Теперь он почти не обращал внимания на шоссе впереди. Присутствие Куртни взволновало его, и он уже не мог вести "Шевроле" так безупречно, как умел. Машина виляла туда-сюда, то и дело выскакивая на посыпанную гравием обочину.

Немного погодя Леланд сказал:

— Ты знаешь, в тот день, когда я позвонил тебе договориться о свидании и узнал, что ты уже три недели как вышла замуж, я чуть не сошел с ума. Целую неделю я следил за тобой день за днем, чтобы просто смотреть на тебя. Ты знала об этом? Ты сказала, что улетаешь в Сан-Франциско, а этот Дойл и твой брат через неделю поедут туда же, и еще ты сказала, что вряд ли вообще вернешься в Филадельфию. Я чуть не умер, Куртни. Все это было просто ужасно для меня. Я вспомнил, как нам было хорошо вдвоем когда-то... Поэтому я позвонил спросить, может быть, мы сможем снова быть вместе. Я хотел встретиться. — Голос Леланда вдруг стал тверже, в нем появились холодные нотки отчуждения. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Два три, четыре года назад ты была моей удачей, моим счастьем. И все было замечательно, когда мы были вместе. А теперь я не буду тебя видеть, не смогу прикоснуться к тебе... Я знаю, что должен быть возле тебя, Куртни. И когда в аэропорту я смотрел, как ты садишься в самолет, то понял, что должен выследить Дойла и Колина и выяснить, где ты живешь.

Куртни молчала.

Леланд вел фургон и говорил, пытаясь добиться от нее одобрения своих действий. Он уже не удивлялся ее внезапному появлению.

— Я опять потерял работу. И в Филадельфии меня ничто не удерживало. Разумеется, у меня не было денег, чтобы оплатить машину, как у этого Дойла. Мне пришлось упаковать и взять с собой все мои вещи. Поэтому я и еду сейчас в этом нелепом фургоне с ужасной вентиляцией, а не в роскошном "Тандерберде". Мне не так везет, как твоему Дойлу. И люди со мной обращаются гораздо хуже, чем с ним. Но я знал, что в любом случае должен ехать в Калифорнию, чтобы быть рядом с тобой. Рядом с тобой, Куртни...

Она тихо сидела рядом, изумительно красивая, спокойная. Узкие ладони она положила на колени, а ее голову окружал сияющий ореол из последних вечерних лучей солнца.

— Было очень нелегко следить за ними, — рассказывал Леланд, — приходилось хитрить, изворачиваться. Когда они завтракали, я понял, что у них в машине, должно быть, лежит карта с намеченным маршрутом или что-то, что должно подсказать мне его. И я проверил это.

И Леланд, усмехнувшись, взглянул на нее, а потом вновь стал смотреть на дорогу.

— Я просунул тонкую проволочную вешалку через резиновую прокладку между стеклами и смог отжать кнопку замка. Карты лежали на сиденье. И адресная книжка тоже. Твой Дойл очень предусмотрителен. Он записал названия и адреса всех мотелей, где забронировал комнаты. А я переписал их. И просмотрел карты. Я знаю все дороги, по которым они проедут, и все места, где они собираются останавливаться на ночь: отсюда и до Сан-Франциско. И теперь я уж никак не пропущу их. Я буду просто следовать за ними. Сейчас я их не вижу, но ночью все равно снова найду их.

Леланд говорил очень быстро, проглатывая окончания слов. Ему очень хотелось, чтобы Куртни поняла и осознала, какой опасности он подвергается и что ему приходится испытывать, чтобы быть рядом с ней.

Но она, к его большому удивлению, вдруг спросила:

— Джордж, ты когда-нибудь обращался к врачу по поводу своих мигреней и других проблем?

— Я не болен, черт возьми! — заорал он. — У меня ясная голова, здоровое тело, трезвый рассудок. И я в хорошей форме. И я не желаю ничего больше слушать об этом. Забудь о моем здоровье.

— Зачем ты их преследуешь? — спросила Куртни, меняя тему.

У Леланда возле бровей и под ними выступил пот, сконцентрировался в нескольких складках и тяжелыми каплями упал на щеки и дальше на шею.

— Я же только что сказал! Я хочу выяснить, где ты теперь будешь жить. Я хочу быть с тобой.

— Но, если ты видел книжку Алекса, у тебя уже есть мой новый домашний адрес в Сан-Франциско. И тебе не нужно следить за ними, чтобы разыскать меня. Ты уже знаешь, где я живу, Джордж.

— Ну...

— Джордж, зачем ты преследуешь Колина и Алекса?

— Я говорил тебе.

— Нет, не говорил.

— Замолчи! — ответил он. — Мне не нравятся твои намеки. Я не желаю больше об этом слышать. Я здоров. Я не болен. Со мной все в порядке. Поэтому уходи. Оставь меня в покое. Я не хочу тебя видеть.

И Куртни исчезла. Пропала. Хотя Леланд был изумлен ее неожиданным и необъяснимым появлением, ее исчезновение абсолютно не удивило его. Он приказал ей уйти. Когда их роман подходил к концу, как раз перед тем, как Куртни два года назад объявила о разрыве, она говорила Леланду, что он пугает ее, что ей совсем не нравятся его недавно появившиеся приступы дурного настроения. И теперь она все еще боялась его. Когда он сказал ей: "Уходи!" — она ушла. Куртни понимала, что это лучше, чем спорить с ним. Эта безмозглая сучка предала его, выйдя замуж за Дойла, и теперь будет делать все, чтобы вновь завоевать его расположение.

И Леланд улыбнулся, глядя на шоссе в спускающихся сумерках.

* * *

День подходил к концу. Землю насквозь пронзали оранжевые зловещие лучи заходящего солнца. Офицер государственной полиции штата Огайо Эрик Джеймс Коффи свернул с семидесятого шоссе в зону отдыха по правой стороне дороги. Он преодолел небольшой подъем через участок леса, поросший соснами, и сразу же увидел пустую полицейскую машину, на которой все еще работал сигнальный маяк, бросая пульсирующие блики вокруг себя.

Лейтенант Ричард Пулхэм должен был привезти машину в гараж в конце своей смены, в три часа дня, но не приехал, и с четырех часов более двадцати его товарищей прочесывали шоссе и все прилегающие к нему дороги. И вот теперь Коффи нашел его машину в самом западном уголке участка, патрулируемого Пулхэмом. Он опознал автомобиль по номерам на передней дверце.

Коффи сразу же пожалел о том, что был один, так как подозревал, какой будет его следующая находка. Это был труп полицейского. Другого исхода дела Коффи не видел.

Он взял рацию и включил микрофон:

— Говорит сто шестьдесят шестой, Коффи. Я нашел машину.

Он еще раз повторил это и передал координаты диспетчеру. Голос Коффи звучал низко и слегка дрожал.

С большой неохотой он выключил двигатель и вылез из машины.

Вечерний воздух был холодным. Дул резкий северо-восточный ветер.

— Лейтенант Пулхэм! Рич! — позвал Коффи, но ему ответило лишь шелестящее эхо.

Смирившись со своей участью, он подошел к машине Пулхэма, нагнулся и заглянул в салон через боковое стекло. Но заходящее солнце наполнило его множеством теней, и Коффи пришлось открыть дверь.

Зажглась слабая внутренняя лампочка, которая едва могла светить, так как маяк съел почти всю энергию, и аккумулятор сел. Мутный, неяркий свет озарил чернеющую кровь и мертвое тело, наспех и грубо втиснутое между передним сиденьем и панелью.

— Ублюдки, — прошипел Коффи, — ублюдки мерзавцы! Убийцы! — Голос его звучал все громче и громче в наползающей темноте ночи. — Мы схватим этих подонков.

* * *

Комната Алекса и Колина в "Лейзи Тайм мотеле" была большая и удобная. Стены были выкрашены в ослепительно белый, даже неестественно белый цвет, а потолки были на пару футов выше, чем в других мотелях, построенных на заре шестидесятых. Мебель была тяжелая, но практичная и уж никак не спартанская. Два мягких кресла были прекрасно набиты и задрапированы, письменный стол с пластиковым покрытием был удобным, просторным, с большой столешницей. На двух кроватях лежали упругие матрацы, крахмальные и ароматизированные простыни приятно хрустели. На туалетном столике красного дерева лежала Библия и стоял телефонный аппарат.

Дойл и Колин сидели на кроватях друг против друга. По взаимной договоренности первым с Куртни разговаривал Колин. Он крепко сжимал телефонную трубку обеими руками, а его очки с толстыми стеклами сползли на самый кончик носа, но мальчик, казалось, не замечал этого.

— За нами следили всю дорогу от Филадельфии! — объявил он Куртни, как только линия связи заработала.

Алекс поморщился.

— Человек в фургоне "Шевроле", — продолжал Колин. — Нет, мы не смогли разглядеть его. Он был слишком умен, чтобы дать себя увидеть.

И он выложил сестре все об их воображаемом фэбээровце. Потом, когда ему это надоело, он рассказал Куртни, как выиграл доллар у Алекса. Потом замолчал, слушая ее несколько секунд, и рассмеялся:

— Я пытался, но он больше не стал заключать со мной пари.

Слушая, как Колин беседует с Куртни, Алекс на минуту позавидовал их искренне доверительным, теплым отношениям. Они были открыты друг другу, вели себя совершенно непринужденно, и ни Колину, ни Куртни незачем было притворяться или скрывать свою любовь. Но зависть Алекса прошла, как только он вспомнил, что взаимоотношения между ним и Куртни были в значительной степени такими же. Кроме того, скоро, очень скоро они с Колином станут такими же близкими друзьями.

— Она говорит, я тебя переоцениваю, — заявил Колин, передавая трубку Дойлу.

— Куртни?

— Привет, дорогой!

Голос ее звучал громко и ясно, будто она разговаривала из соседней комнаты, будто их не разделяли две с половиной тысячи миль телефонного кабеля.

— Ты как, в порядке?

— Я чувствую себя очень одиноко, — ответила она.

— Скоро все кончится. Как там наш новый дом?

— Ковры уже все уложены.

— Маляры были?

— Да, приходили и уже все закончили.

— В таком случае теперь осталась лишь доставка мебели, — сказал Алекс.

— Я просто горю от нетерпения поскорее получить нашу спальню.

— С ней связана самая важная работа всякой жены.

— Да я не о том, сумасшедший! Я просто уже не могу спать в этом проклятом спальном мешке, у меня вся спина болит.

Алекс рассмеялся.

— И вообще, — продолжала Куртни, — ты когда-нибудь пытался устраивать кемпинг посредине огромной, покрытой толстым ковром и совершенно пустой комнаты? Это же ужасно!

— Бедняжка, тебе было бы легче, если бы кто-нибудь был рядом.

— Да нет, — ответила она, — я в порядке. Мне просто немного нравится злиться. Как вы с Колином, ладите?

— Прекрасно ладим, — ответил Алекс, глядя на Колина. Мальчик сосредоточенно поправлял очки на своем курносом носу.

— А кто там за вами следил? — спросила Куртни.

— Ой, да никто.

— Одна из игр Колина?

— Да, и только, — заверил он.

— Слушай, он действительно выиграл у тебя доллар?

— Да, это так. Он хитрющий мальчишка. Вы с ним похожи.

Колин рассмеялся.

— Как автомобиль? — спросила Куртни. — Между прочим, шестьсот миль в день за рулем — это для тебя не слишком?

— Вовсе нет, — ответил Дойл, — и моя спина, вероятно, болит не так сильно, как твоя. Мы сможем уложиться в расписание.

— Рада это слышать. Помимо всего прочего, я горю желанием заполучить не только новую кровать, но и тебя в нее поскорее.

— Аналогично, — улыбаясь, сказал Алекс.

— Вот уже несколько ночей я любуюсь видом из окна этой проклятой спальни, — говорила Куртни, — а сегодня вечером, например, зрелище еще более впечатляющее, чем вчера. Отсюда видны огни всего города и залива, подмигивающие, прыгающие, сияющие...

— У меня уже ностальгия, я скучаю по дому, в котором никогда не был, — ответил Дойл. А еще он очень скучал по Куртни, и теперь ее голос приятно волновал и возбуждал его.

— Я люблю тебя, — произнесла Куртни.

— Я тоже.

— Скажи еще раз.

— У меня тут лишние уши, — сказал Дойл и посмотрел на Колина, который сосредоточенно вслушивался в их разговор.

— Колина это не смутит, — ответила она, — любовь его совершенно не смущает.

— Ну хорошо, я люблю тебя.

Колин усмехнулся и обхватил плечи руками.

— Позвоните завтра вечером.

— Как всегда, — пообещал он.

— Пожелай Колину спокойной ночи от меня.

— Конечно.

— До свидания, родной.

— До свидания, Куртни.

Алекс положил трубку и понял, насколько сильно скучал по ней, если, закончив телефонный разговор, он почувствовал, как его словно острым ножом полоснули по коже.

* * *

Когда Джордж Леланд въехал на своем фургоне на стоянку "Лейзи Тайм мотеля", покрытую мелким щебнем, при входе уже горели большие зеленые неоновые буквы: СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ. Но это его не особенно волновало, так как он и не собирался оставаться в этом мотеле. Леланд не был таким обеспеченным, таким удачливым, как Алекс Дойл, и не мог позволить себе даже относительно невысокие цены "Лейзи Тайм мотеля". Он лишь медленно проехал вдоль одного, потом вдоль другого крыла здания, пока не обнаружил "Тандерберд". Леланд улыбнулся, довольный собой. "Точно по указанному в книжке адресу, — подумал он. — Дойл, ты чертовски аккуратен и рационален". Затем он быстро уехал еще до того, как кто-нибудь смог его увидеть. Проехав дальше по дороге мимо дюжины других мотелей, из которых одни были в точности как "Лейзи Тайм", другие — гораздо богаче, Леланд наконец подъехал к маленькому обшарпанному деревянному мотелю, где на входной двери висело объявление о наличии свободных мест. Рядом с ним из простых, самых дешевых неоновых ламп было сложено название мотеля: "ДРИМЛЕНД" — "Мир грез".

Мотель сильно смахивал на дешевый притон, где за ночь брали всего восемь долларов. Леланд въехал на территорию и остановился возле офиса. Он опустил стекло и немного подправил зеркало заднего вида — так, чтобы можно было посмотреть на самого себя. Вынимая расческу из кармана, он неожиданно заметил несколько темных полос на лице. Леланд потер их, потом понюхал пальцы и лизнул их. Кровь. Весьма удивившись, он открыл дверь, вылез из машины и тщательно осмотрел себя в тусклом свете высоко висевшей лампы. Его брюки и рубашка с короткими рукавами были покрыты пятнами засохшей крови. На левой руке тоже виднелась красноватая корочка высохших кровяных капель.

Откуда эта кровь? И когда это случилось?

Леланд точно знал, что на нем нет никаких порезов, и не мог понять, чья же это кровь, если не его собственная. Напряженно раздумывая над этим вопросом, он почувствовал приближение одного из этих ужасных, жесточайших приступов мигрени. Тогда словно что-то гадкое шевельнулось в его подсознании; и хотя он все еще никак не мог вспомнить, чья же это кровь так обильно забрызгала его одежду, Леланд осознал, что ему не стоит пытаться снять в мотеле комнату на ночь, пока на нем все эти вещи.

Моля Бога о том, чтобы приступ задержался еще хоть на чуть-чуть, Леланд поправил зеркало, захлопнул дверь, завел двигатель и поехал прочь от мотеля. Проехав полмили, он остановился возле забытой Богом заправочной станции. Потом открыл свой чемодан и достал из него смену одежды. Раздевшись, Леланд вытер лицо и руки бумажными салфетками и натянул на себя чистые брюки и рубашку.

Голова продолжала болеть, и Леланд чувствовал невероятное утомление от езды. Он решил, что теперь в таком виде может показаться на глаза служащим мотеля. Поэтому пятнадцать минут спустя он был уже в одной из комнат "Мира грез". Хотя едва ли это можно было назвать комнатой. Площадью примерно десять квадратных футов, с крошечной ванной, комнатушка эта напоминала скорее место, куда не приходят по собственной воле, а куда обычно помещают. Стены грязно-желтого цвета были покрыты царапинами, следами грязных пальцев, и в углах под потолком даже висела пыльная паутина. Кресло было хотя и удобным, но совершенно древним, а поверхность зеленого, сделанного из трубчатой стали стола во многих местах была прожжена сигаретами. Кровать узкая, застланная старыми штопаными простынями.

Джордж Леланд, однако, не замечал всего этого убожества. Для него комната была не более чем местом для ночевки, как и любая другая.

Теперь Леланда больше всего беспокоила проблема, как предотвратить надвигающуюся головную боль, которая уже заполнила всю полость правого глаза и лба с правой стороны. Леланд швырнул чемодан возле просиженной кровати и быстро сбросил с себя одежду. Стоя под душем в крошечной ванной, он ощутил, как поток горячей воды смывает с него усталость и утомление. Леланд долго еще стоял так, подставляя затылок и шею теплым каплям, приятно стучавшим по телу. Однажды он обнаружил, что иногда, в редких случаях, это спасает от приближающейся мигрени.

В этот раз, однако, вода не помогла. И когда Леланд обтерся полотенцем, все приметы близкого приступа были налицо: головокружение, яркие светящие точки, вращающиеся перед глазами, тысячи маленьких булавок, колющих правый глаз изнутри; потом точки стали расплываться в большие круги. Леланд стал терять равновесие и постоянно ощущал легкую тошноту...

Тут он вспомнил, что не завтракал и не ужинал, да и обедал лишь наполовину. Возможно, голод спровоцировал приступ головной боли. Леланд оделся и вышел на улицу. Там он воспользовался торговыми автоматами и купил себе немного еды. В плохо освещенном холле мотеля Леланд пообедал печеньем с ореховым маслом и двумя бутылками кока-колы.

И все равно боль не проходила. Теперь где-то внутри его образовался эпицентр, который ритмичными волнами посылал боль к голове. Она уже стала невыносимой, и Леланд не мог двинуться без того, чтобы не обострить ее. Он приложил руку ко лбу, и тут же как будто адская молния пронзила его; судя по всему, начиналась лихорадка.

Он вытянулся на постели, сжав в огромных кулаках серую простыню, и через несколько мгновений горячка уже сотрясала его. Больше двух часов он неподвижно лежал на спине, тело его одеревенело, он обливался ледяным потом. В конце концов, когда приступ закончился, Леланд, изможденный, словно выжатый лимон, тихо постанывая, не заметил, как состояние полутранса, в котором он находился, сменилось беспокойным, но относительно безболезненным сном.

Как всегда, ему снились кошмары. В его отключенном от реальности сознании дьявольским калейдоскопом плясали уродливые существа; образы, сменяя друг друга, выплывали из памяти в жутких, детализированных подробностях: длинные тонкие лезвия кинжалов, с которых в женскую узкую ладонь капала кровь, черви, ползающие по трупу, огромные груди, в которых он тонул, миллионы бегущих тараканов, толпы красноглазых крыс, готовых броситься на него, пары, совокупляющиеся в экстазе на мраморном полу, перепачканном кровью, обнаженная Куртни, револьвер, всаживающий пули одну за другой в живот женщины...

Затем, когда этот ужас закончился, Леланд проснулся и так и не смог заснуть вновь. Он застонал и сел на постели, сжимая обеими руками голову. Боль прошла, но воспоминания о ней повергали его снова в агонию. Как всегда, он опять почувствовал себя несказанно беспомощным и ранимым. И одиноким. Таким одиноким, что едва мог вынести это.

— Не надо так, — сказала Куртни, — ты не один, я здесь с тобой.

Леланд поднял глаза и увидел ее сидящей на другом конце кровати. В этот раз он ни капли не был удивлен ее волшебным появлением.

— Это было ужасно, Куртни, — сказал он.

— Головная боль?

— И кошмары.

— Ты ходил к доктору Пенбэйкеру?

— Нет.

Леланд слышал ее мягкий, нежный голос, будто он шел из глубокого тоннеля. Приглушенный тон, как это ни странно, гармонировал с обшарпанной обстановкой комнаты.

— Тебе следовало бы сходить к доктору Пенбэйкеру и...

— Я не желаю о нем слышать!

Куртни замолчала.

Прошло несколько минут, потом Леланд сказал:

— Когда твои родители погибли из-за несчастного случая, я был рядом с тобой. Почему же тебя не было со мной, когда все это начало происходить?

— Неужели ты не помнишь, Джордж, что я тебе сказала тогда? Я осталась бы с тобой, если бы ты захотел принять мою помощь. Но когда ты отказался признать, что твои приступы мигрени и проблемы в общении с окружающими могут быть вызваны...

— О, ради всего святого, замолчи! Замолчи! Ты грязная, ворчливая, мерзкая сука, и я не желаю больше тебя слушать!

Куртни замолчала, но не испарилась. Спустя немного времени Леланд вновь заговорил:

— Мы сможем все поправить, восстановить, как это было раньше, Куртни. Ты не согласна?

В тот момент Леланд более чем когда бы то ни было хотел, чтобы она согласилась.

— Я согласна, Джордж.

Он улыбнулся:

— Все может быть так, как было раньше. Единственное, что нас по-настоящему разделяет, — это Дойл. И Колин. Ты всегда была к Колину ближе, чем ко мне. А если Дойл и Колин умрут, я буду всем, что у тебя останется в жизни. И тебе придется вернуться ко мне, правда?

— Да, — ответила она так, как ему того хотелось.

— И мы будем снова счастливы, да?

— Да.

— И я снова смогу прикасаться к тебе.

— Да, Джордж.

— И мы будем спать вместе.

— Да.

— И жить вместе.

— Да.

— И люди перестанут третировать меня.

— Да.

— Ты — моя удача, ты всегда ею была. И если ты будешь рядом, все будет так, словно и не было этих двух лет разлуки.

— Да, — снова сказала она.

Но все же в ее ответах не было той открытости и теплоты, которые так ему нравились. На самом деле разговаривать с ней было все равно что разговаривать с самим собой, что-то вроде изощренного самоудовлетворения.

Леланд рассердился и повернулся к Куртни спиной, показывая, что не желает дальше вести разговор. Когда несколько минут спустя он обернулся, чтобы посмотреть, не раскаивается ли она, то обнаружил, что Куртни исчезла. Она снова покинула его. Она всегда вот так бросала его. Уходила к Дойлу и Колину или к кому-то еще и оставляла его одного. И Леланд подумал, что больше не вынесет такого отношения с ее стороны.

* * *

Въезд в зону отдыха со стороны семидесятого шоссе заблокировала полицейская машина. Работали сигнальный маяк и опознавательные фонари. Позади нее, чуть выше по дороге, в тени сосен полукругом стояли еще несколько автомобилей с работающими двигателями и зажженными фарами. По другую сторону дороги, напротив автомобилей, также полукругом стояли несколько переносных прожекторов на батарейках. На всем этом участке было светло как днем.

В центре находился автомобиль лейтенанта Пулхэма. Холодным белым светом блестели бампер и внутренняя отделка салона. В ярком свете лобовое стекло превратилось в зеркало.

Детектив Эрни Ховел, которому было поручено расследование этого дела, наблюдал за экспертом из отдела криминалистики, делавшим фотоснимки пяти кровавых отпечатков пальцев, четко выделявшихся на внутренней стороне правого переднего стекла. Сотни ярко-красных линий, узоров.

— Это отпечатки Пулхэма? — спросил он, когда эксперт сделал последний снимок.

— Сейчас, минуту, я выясню, — ответил тот.

Эксперт был тощий, лысеющий субъект с желтоватым цветом лица и мягкими, нежными, как у женщины, руками. И, очевидно, детектив Ховел нисколько не пугал его, тогда как тот привык как бы подавлять всех, кто работал под его началом, из-за своего звания, да и, пожалуй, веса в сто сорок фунтов. Поэтому Ховела раздражало равнодушие этого эксперта. Сначала тот упаковал фотоаппарат с умопомрачительной осторожностью, и только после того, как все было уложено как нужно, он раскрыл большую кожаную сумку со множеством отделений и достал карточку — копию отпечатков пальцев лейтенанта Пулхэма.

Эксперт вынул желтый лист бумаги и приложил его к кровавому отпечатку на стекле.

— Ну? — спросил Ховел.

С минуту эксперт изучал два узора папиллярных линий.

— Эти отпечатки пальцев — не Пулхэма, — ответил он наконец.

— Ах сукин сын! — сказал Ховел, хлопнув в ладони. — Это проще, чем я думал.

— Вовсе не обязательно.

Ховел посмотрел сверху вниз на бледного, худого эксперта:

— Неужели?

Тот поднялся на ноги и отряхнул ладони.

— Далеко не все жители Соединенных Штатов занесены в картотеку отпечатков пальцев, — заметил эксперт. — Я бы даже сказал, гораздо меньше половины.

Ховел сделал нетерпеливый жест рукой.

— Кто бы ни был тот, кто убил Пулхэма, он есть в картотеке. Можете мне поверить. Наверняка этого типа арестовывали, и не раз, — за участие в беспорядках, маршах протеста, а может быть, и за попытки насильственных действий, нападений. У ФБР наверняка полное досье на этого парня.

Эксперт провел рукой по лицу, как бы пытаясь стереть отличавшее его печальное выражение.

— Думаете, это радикал, новоявленный "левый", кто-нибудь из них?

— А кто же еще?

— Может быть, просто псих.

Ховел отрицательно покачал головой:

— Нет. Вы что, газет не читаете? В эти дни по всей стране идут массовые убийства полицейских.

— Такова ваша профессия, — ответил эксперт, — полицейских всегда убивали. И сейчас процент смертности среди вас не выше, чем всегда.

Минуту Ховел наблюдал, как еще один криминалист и полицейские осматривают место происшествия. Когда он снова заговорил, голос его звучал непреклонно:

— Сейчас имеет место организованная бойня полицейских. Заговор на уровне нации. И вот наконец это затронуло и нас. Вот увидите, отпечатки пальцев этого мерзавца найдутся в картотеке. И он окажется тем самым ублюдком, о котором я вам сейчас говорю. И мы его доставим в отделение в двадцать четыре часа.

— Конечно, это было бы замечательно, — ответил эксперт.

Вторник

4

Второго мая, рано поднявшись и наскоро позавтракав, они заплатили за номер и в начале девятого снова были в пути.

Как и накануне, день обещал быть солнечным и теплым. На небе ни облачка. За их спиной опять всходило солнце и, казалось, подталкивало их все ближе и ближе к побережью.

— А сегодня вид получше, — сказал Колин, смотря по сторонам.

— Есть немного, — согласился Алекс. — Кстати, для начала тебе неплохо бы взглянуть на знаменитую Арку в Сент-Луисе.

— А сколько еще до него?

— Ну... миль пятьдесят.

— А эта Арка, до нее ничего интересного не встретится?

— Вряд ли.

— О Боже, — сказал мальчик, сокрушенно покачивая головой, — это будет самое длинное утро в моей жизни.

Семидесятое шоссе уносило их все дальше и дальше на юго-запад, к границе штата Иллинойс. Надо сказать, что это было широкое, многополосное шоссе, удобное, достаточно безопасное и скоростное, задуманное специально для вечно спешащей нации. Хотя Дойлу и не терпелось поскорее встретиться с Куртни, он отчасти разделял неудовольствие Колина их маршрутом. Прямая и быстрая дорога была совершенно неинтересной и незапоминающейся. По обеим сторонам автострады уже начинала давать нежные зеленые всходы пшеница. Наблюдать за молодой зеленью и ирригационными сооружениями — не такое уж большое удовольствие. Хотя, если бы они проезжали здесь незадолго до этого, вокруг были бы вообще однообразно-коричневые поля.

Несмотря на свой пессимизм относительно того, что предстоящее утро будет слишком длинным, Колин был в приподнятом настроении, и благодаря ему первые два часа пути пролетели совершенно незаметно. Они болтали обо всем: о том, как они бутут жить в Калифорнии, о путешествиях в космос и космонавтах, о фантастике, рок-н-ролле и пиратах, о парусниках и о графе Дракуле — о последнем, вероятнее всего, потому, что сегодня Колин надел футболку с его изображением.

Когда они пересекли границу Индианы и Иллинойса, их беседа несколько приутихла. С разрешения Дойла Колин расслабил ремень достаточно, чтобы дотянуться до радиоприемника и настроиться на какую-нибудь новую станцию.

Пока мальчик возился с приемником, Алекс взглянул в зеркало заднего вида.

То, что он увидел, заставило его тут же отвести глаза от зеркала. Это был все тот же фургон.

Сначала он не поверил своим глазам и приписал это игре воображения. Да мало ли фургонов разъезжает по дорогам Америки! Один похож на другой. И не обязательно сейчас за ними едет тот, что преследовал их всю первую часть пути.

Колин оставил в покое приемник и безо всяких напоминаний затянул ремень. Аккуратно расправив свою футболку, он повернулся к Алексу:

— Эта подойдет?

— Что "эта"?

Колин удивленно поднял брови:

— Как что, станция. Что же еще?

— А, да, конечно.

Но Алекс был настолько сбит с толку, что даже не обратил внимания на то, какую музыку нашел мальчик. Помимо своей воли он снова взглянул в зеркало.

Фургон по-прежнему ехал на расстоянии чуть больше четверти мили от них. Сомнений быть не могло.

Алекс невольно вспомнил того парня на заправке возле Харрисбурга и этот окаменевший анахронизм за стойкой в мотеле "Лейзи Тайм". Он ощутил знакомую дрожь и постоянное смущение своего детства, из которого он еще, судя по всему, не совсем вырос; от всего этого у него стало как-то пусто в животе. Это было какое-то совершенно безрассудное, неконтролируемое чувство, сродни страху. Где-то глубоко внутри себя он осознавал, что не сумел преодолеть то, с чем столкнулся больше двадцати лет назад, — он был неисправимо робок. Его миролюбивость основывалась не на каких-то моральных принципах, а на постоянном страхе насилия. Какую же опасность может представлять этот фургон? Что он сделал такого? Даже если он кажется таким ужасным и зловещим, то это лишь только кажется. Однако страх овладевал им все сильнее, хотя причин бояться этого фургона у него было не больше, чем заправщика Чета или ту дежурную в мотеле.

— Он опять едет за нами, да? — спросил Колин.

— Кто?

— Не придуривайся, — обиделся мальчик.

— За нами едет какой-то фургон, что теперь?

— Значит, это он опять.

— Может быть, и другой.

— Таких совпадений не бывает, — уверенно заявил Колин.

Дойл долго молчал.

— Да, — вздохнул он, — боюсь, ты прав. Таких совпадений не бывает. Это он. Я сверну и остановлюсь на обочине, — сказал Алекс, слегка нажимая на тормоз.

— Зачем?

— Посмотреть, что он будет делать.

— Думаешь, он тоже остановится возле нас? — спросил Колин.

— Возможно.

Дойл искренне надеялся, что фургон проедет мимо.

— Он не сделает этого. Если он действительно из ФБР, то слишком умен, чтобы попасться на такой трюк. Он просто-напросто проскочит мимо, а потом снова найдет нас.

Но Алексу было не до игр Колина. Он нервничал. Губы его сжались в тонкую полоску, лицо помрачнело. Алекс замедлил ход машины, оглянулся и увидел, что фургон тоже останавливается. Сердце его забилось от волнения, когда он въехал на обочину и остановился. Гравий захрустел под колесами и посыпался к подножию высоких деревьев.

— Итак? — спросил Колин, взволнованный таким поворотом событий.

Алекс слегка повернул зеркало заднего вида и наблюдал, как "Шевроле" сворачивает с шоссе и останавливается, не доехав до них всего лишь четверти мили.

— Нет, в таком случае он не из ФБР.

— Ух ты! — воскликнул Колин, явно радуясь необычности происходящего. — Тогда кем он может быть?

— Не хочу я думать об этом, — ответил Дойл.

— А я хочу.

— Ну тогда думай молча.

Алекс снял ногу с тормоза и вновь выехал на шоссе, плавно ускоряя ход и вливаясь в поток машин.

Между ними и фургоном сначала оказались два автомобиля, которые создавали иллюзорное чувство безопасности. Однако через несколько минут "Шевроле" обогнал те две машины и снова пристроился за "Тандербердом".

"Что ему нужно?" — удивлялся Дойл. Ему уже почти казалось, что человек за рулем фургона каким-то образом прознал про тщательно скрываемую Алексом трусость и играет на этом.

Земля, еще более ровная, чем раньше, была похожа на огромную гладкую площадку для настольных игр. Дорога стала прямее и производила какое-то гипнотическое впечатление.

Они миновали крутой поворот на Эффингхэм.

И теперь дорожные знаки и указатели предупреждали о том, что вскоре начнется дорога на Декейтер. Судя по дорожным столбикам, до Сент-Луиса оставалось лишь несколько десятков миль.

Алекс поддерживал скорость, на пять миль превышающую ограничение, и часто обгонял идущие медленнее автомобили, однако старался не очень часто выходить на левую полосу движения.

Фургон не отставал.

Проехав миль десять, Алекс вновь замедлил ход и свернул на обочину. "Шевроле" точно следовал за ним.

— Дьявол, что ему нужно? — в сердцах спросил Алекс.

— Я как раз думаю об этом, — нахмурясь, отвечал Колин, — но не могу догадаться.

Дойл снова вывел машину на шоссе и предложил:

— Мы можем развить гораздо большую скорость, чем этот фургон. Во много раз больше. Давай пустим ему в глаза наш пыльный хвост.

— Прямо как в кино, — сказал Колин и захлопал в ладоши. — "Сделаем" его!

Но Алексу не было так весело, как Колину, потому что его совсем не приводила в восторг перспектива скоростной гонки. И все же он медленно нажал на акселератор, увеличивая скорость. Выжав педаль до конца, он почувствовал, как машину тряхнуло, потом она стала вибрировать, но вскоре восстановила плавность движения, и скорость ее почти достигла максимальной. Несмотря на отличную звукоизоляцию "Тандерберда", до Алекса и Колина все же доходили внешние шумы: монотонный, нарастающий рев двигателя, перемежающийся ритмичными толчками, и резкий свист порывов ветра, рвущегося в салон через вентиляционную решетку...

Когда на спидометре было уже сто миль в час, Алекс снова посмотрел в зеркало заднего вида. Невероятно, но "Шевроле" следовал за ними по пятам. Он единственный ехал в левом ряду.

"Тандерберд" начал еще набирать скорость: сто пять (теперь словно водопад шумов обрушился на них со всех сторон), сто пятнадцать (кузов затрясло, и рама стала издавать неприятные ноющие звуки). Стрелка спидометра достигла предела последней белой цифровой отметки, а "Тандерберд" все набирал и набирал скорость...

Столбы электропередачи слились за окном в ровное единое пятно, а точнее — в серо-стальную стену. За ней можно было разглядеть противоположную сторону движения, машины и грузовики, проносящиеся мимо них на восток с огромной скоростью, будто ими выстрелили из пушки.

Фургон вдруг сбился, потерял скорость.

— Мы "сделали" его! — закричал Колин голосом, в котором смешались ликование и откровенный страх.

— И он отстает! — так же возбужденно отозвался Алекс.

Фургон стал уменьшаться и наконец совсем исчез позади.

Шоссе перед ними было пусто. Но Алекс не стал убирать ногу с акселератора. И в течение еще пяти минут они мчались на полной скорости, увеличивая отрыв от преследователя и распугивая попадающихся на пути водителей жуткой какофонией сигналов. Оба они — Дойл и Колин — были наполовину охвачены паникой, наполовину ликовали, азарт погони полностью завладел ими.

Но как бы там ни было, "Шевроле" исчез из виду, и постепенно они успокоились. Тут только Алекс осознал тот огромный риск, которому они подвергались, идя на такой скорости пусть даже по довольно свободной трассе. И если бы у них лопнула шина...

Если их остановят за превышение скорости, какой здравомыслящий патрульный поверит, что они спасались от некоего таинственного незнакомца во взятом напрокат фургоне? Убегали от человека, которого не знали вовсе, даже никогда не встречались с ним, которого никогда не видели? Спасались бегством от незнакомца, который не сделал им ничего дурного и даже не угрожал? А причина в том, что он, Алекс, испугался лишь только потому, что он всегда боялся того, что не мог понять до конца. Да уж, подобная история вряд ли может у кого-нибудь вызвать доверие. Особенно у полицейского. Слишком уж она фантастична и глупа. Патрульный только обозлится.

Неохотно Дойл чуть отпустил педаль газа. Стрелка спидометра быстро упала до отметки "100", слегка поколебалась и поползла еще ниже. Дойл посмотрел в зеркало. Фургона нигде не было видно.

— Может, он сейчас быстро нас догоняет, — предположил Колин.

— Не может, а точно.

— И что мы будем делать?

Впереди показался поворот на пятьдесят первое шоссе и указатели, сообщающие расстояние до Декейтера.

— Остаток дня мы будем ехать по второстепенным дорогам, — решил Алекс, — и пусть, если хочет, охотится за нами на семидесятом шоссе.

И в первый раз за долгое время Алекс нажал на тормоз, замедлил ход "Тандерберда" и выехал прямо на пятьдесят первое шоссе.

5

От Декейтера они ехали по второстепенному тридцать шестому шоссе на запад до границы штата, по нему же въехали в Миссури. Ландшафт становился с каждым часом все более равнинным, а пресловутые прерии оказались монотонным и скучным зрелищем. Сразу после полудня Алекс и Колин съели ленч в опрятном чистеньком кафе со снежно-белыми стенами и тронулись дальше. После того как они миновали поворот на Джэксонвилл, Колин спросил:

— Что ты об этом думаешь?

— О чем?

— О человеке в "Шевроле".

Яркое солнце Дикого Запада било в глаза и заливало лобовое стекло.

— Ну и что этот тип? — не понял Дойл.

— Кто он такой, по-твоему?

— Он что, разве не из ФБР?

— Ах, это была всего лишь игра.

В первый раз за все время поездки Алекс понял, насколько этот вездесущий фургон поразил воображение Колина, как сильно растревожил. Если он забыл про свои игры, то, должно быть, очень сильно обеспокоен. Что ж, Колин вполне заслуживал честного, прямого ответа.

— Кем бы он ни был, он опасен, — сказал Дойл, устраиваясь поудобнее на своем водительском сиденье.

— Он — кто-то, кого мы знаем?

— Нет. Я думаю, он совершенно чужой человек.

— Зачем он тогда преследует нас?

— Потому что ему необходимо кого-нибудь преследовать.

— Это не ответ.

Дойл подумал о той особенной атмосфере, царившей на протяжении последнего десятка лет в этой стране, которая, собственно, и вырастила подобных безумцев. Тогда страна очень напоминала скороварку, в которой общество было доведено до точки кипения и едва уже не начало испаряться. Алекс подумал о таких людях, как Чарльз Мэнсон, Ричард Спек, Чарльз Уитмен, Артур Бремер... И хотя у Уитмена, убившего более десятка ни в чем не повинных людей, кажется, была опухоль мозга, недиагностированная и ранее неизвестная медицине, остальные не страдали физическими или психическими недугами, а также не смогли дать сколько-нибудь вразумительное объяснение кровавым, чудовищным преступлениям, совершенным ими. Пожалуй что, бойня, узаконенная правительством, которое смаковало "отчеты о потерях в живой силе" из Вьетнама, — эта бойня сама по себе и есть причина и объяснение всего происходящего. Помимо этого, был еще десяток других имен, которые Алекс не мог припомнить, имен людей, убивающих просто так, по своей прихоти, а не для того, чтобы обрести бессмертие. Дошло до того, что начиная с 1963 года маньяк-безумец должен был быть либо достаточно сообразительным, чтобы в качестве жертв выбирать знаменитостей, либо достаточно безжалостным и жестоким, чтобы убить больше десятка людей, прежде чем его запомнят. Убийства, убийства на видео, по телевизору, ночные репортажи о кровавой войне — все это притупило чувствительность американцев. Единичный импульс, порыв к убийству стал слишком обычным явлением, которое вообще перестали замечать.

Дойл попытался передать эти мысли Колину, иногда облекая их в достаточно резкую форму — когда другими словами выразить мысль было никак нельзя.

— Думаешь, он ненормальный? — спросил мальчик.

— Возможно. На самом деле пока он ничего такого не сделал. Но если мы будем продолжать следовать по нашему маршруту, оставаться на сквозном шоссе и позволять ему преследовать нас, давая таким образом время и массу возможностей, шансов... Кто знает, что ему взбредет в голову и на что он способен?

— Похоже на пара... парано...

— Паранойю?

— Вот-вот, именно так, — подтвердил Колин, кивая головой.

— За эти дни мы и сами станем слегка ненормальными, — сказал Дойл. — И все же это лучше, чем погибнуть.

— Думаешь, он снова найдет нас?

— Нет.

Дойл слегка зажмурился, когда солнце особенно ярко блеснуло на лобовом стекле.

— Он будет ехать по главному шоссе, пытаясь изо всех сил догнать нас опять.

— И рано или поздно поймет, что мы оторвались.

— Да, но он никогда не узнает, где и когда, — ответил Алекс, — кроме того, он не может знать точно, куда мы направляемся.

— А что, если он найдет себе другой объект погони? — спросил Колин. — Ведь если он повис у нас на хвосте только потому, что мы случайно вместе и по одной дороге тронулись на запад, что помешает ему выбрать другую жертву, когда станет ясно, что мы ускользнули от него?

— Ну и что дальше? — спросил Дойл.

— Может, нам следует обратиться в полицию и заявить об этом?

— Прежде чем кого-то обвинять, у тебя должны быть доказательства, — ответил Дойл, — и даже если бы у нас было в распоряжении неопровержимое доказательство, что человек в "Шевроле" намеревался напасть на нас, мы все равно ничего не смогли бы сделать. Мы не знаем, кого обвинять. Не знаем ничего: ни его имени, ни цели поездки, — кроме того, что он едет вместе с нами на запад, ничего такого, за что полицейские могли бы ухватиться.

И он взглянул сначала на Колина, а потом назад, на черную полосу шоссе.

— Так что все, что мы можем сделать, — это поблагодарить небеса за то, что избавились от него.

— Да уж, я думаю!

— Лучше просто верь в это.

Колин надолго замолчал, а потом сказал:

— А когда он гнался за нами, сворачивая, как мы, на обочину, увеличивая скорость, чтобы поймать нас, тебе было страшно?

Дойл на секунду задумался: следует ли признаваться мальчику в том, что он чувствовал беспокойство, страх, тревогу, волнение, — словом, в столь "немужской" реакции на происходящее? И все же с Колином лучше всего быть честным и откровенным.

— Конечно, мне было страшно. Немного. Но все же страшно. И для этого были причины.

— Мне тоже было страшно, — без стеснения признался Колин, — но я всегда думал, что, когда нужно быть взрослым, ты не должен бояться никого и ничего.

— С возрастом ты избавишься от некоторых страхов. Но не от всех. И будешь бояться совсем не того, чего боишься сейчас.

Они пересекли Миссисипи в Гэнибэл вместо Сент-Луиса, миновав таким образом арочный мост Гейтуэй. Прямо перед поворотом на Гайаву, штат Канзас, они съехали с тридцать шестого шоссе и по развязке выехали вновь на семидесятую магистраль, а потом, проехав по ней немного к югу, прибыли в "Плейнз мотель" недалеко от городка Лоуренс. Там у них были заказаны комнаты. Было четверть девятого вечера.

"Плейнз мотель" был очень похож на "Лейзи Тайм", с той только разницей, что в нем было одно длинное жилое крыло и само здание было сложено из серого камня и деревянных досок, а не кирпича. Даже неоновая вывеска точно так же горела оранжевыми и зелеными огнями. И казалось, будто автомат с кока-колой возле двери в офис за прошедший день перетранспортировали из "Лейзи Тайм" в Индианаполисе прямиком в "Плейнз". Воздух был приятно прохладным, и в помещении царил шум какой-то механики. Алекс не удивился бы, если бы портье в "Плейнзе" оказалась грузная женщина с прической в стиле "пчелиный улей".

Однако портье был мужчина, приблизительно того же возраста, что и Дойл, хорошо выбритый, с тщательно уложенными, аккуратными волосами. У него было честное, открытое американское лицо с квадратной и тяжелой нижней челюстью, идеальное для плакатов, агитирующих юношей идти в вооруженные силы. Он мог бы делать прекрасные рекламные ролики на телевидении для "Пепси", "Жилетт" или "Шик", а также позировать для фото на разворот во всех журналах с рекламой сигарет "Кэмел".

— Я заметил, у вас там табличка на двери — "Свободных мест нет". Но мы заказывали комнату, хотя и приехали на час позже назначенного времени...

— Ваша фамилия Дойл? — спросил портье, улыбнувшись и продемонстрировав ряд отличных белых зубов.

— Да.

— Разумеется, ваш заказ мы сохранили.

И он достал из стола тонкий, почти прозрачный бланк для заполнения.

— Вы, должно быть, беспокоились, приятель, из-за того, что мы застряли...

— Нет, ни в коем случае, мистер Дойл. Заказ есть заказ. К тому же мне вовсе не улыбалось сдавать ваш номер "енотам".

Алекс был сильно утомлен, так как целый день просидел за рулем, поэтому никак не мог понять, что имеет в виду портье.

— Енотам?

— Ну, неграм, — ответил тот. — Они приходили сюда трижды. И если бы не ваш заказ, мне пришлось бы сдать одному из них двадцать второй номер на одну ночь. А я это терпеть не могу. По мне, так лучше бы комната вообще пустовала всю ночь, чем сдавать ее негру.

Подписывая карточку посетителя, Алекс чувствовал себя так, словно одобрял нелепый расизм этого парня. И вскользь подумал о том, с чего бы это он, одетый весьма своеобразно, произвел более благоприятное впечатление, чем чернокожие, которые приходили сюда раньше, до него.

Вручая Дойлу ключ от их комнаты, симпатичный портье спросил:

— Сколько бензина съедает такой "Тандерберд" за милю?

Алекс, который давно понял, что собой представляют такие вот молодчики, ожидал от этого, как и от остальных, продолжения ругани в адрес "енотов" и был немало удивлен тем, что парень быстро сменил тему.

— Сколько бензина? Не знаю. Никогда не проверял.

— Я коплю деньги на такую же машину. Жрет бензин без меры, но мне нравятся "Тандерберды". Такая тачка говорит о том, что ее владелец — настоящий мужчина. Если он смог заработать на "Тандерберд", то это парень что надо.

Алекс взглянул на ключ.

— Двадцать два? Где это?

— Направо и до конца по коридору. Это хороший номер, мистер Дойл.

Алекс вышел из мотеля проверить машину. Он понял, почему портье признал его. Для этого человека "Тандерберд" являлся символом, преображавшим реальность. В его глазах такая машина была своего рода гарантией качества ее владельца. Подобная реакция очень угнетала Алекса. Право, этот портье был ничем не лучше Чета с бензоколонки или той, с "пчелиным ульем" на голове.

* * *

Джордж Леланд провел ночь со вторника на среду в дешевом мотеле, расположенном тремя милями западнее "Плейнза". И хотя он занимал крошечную комнатку на одного, Леланд все же не чувствовал себя одиноким. Потому что к нему часто наведывалась Куртни. Иногда она появлялась в углу комнаты, прислонившись спиной к стене, а то он видел ее сидящей на краю кровати или на жестком, с плохо набитым сиденьем стуле возле двери в ванную комнату. Не раз Леланд приходил в ярость и приказывал Куртни убираться. И она исчезала так же незаметно и тихо, как и появлялась. Но потом Джордж принимался скучать, тосковать по ней — и Куртни появлялась вновь, превращая дешевую комнатушку в роскошные апартаменты, богаче "Плейнз мотеля".

Леланд спал крепко.

Приблизительно за два часа до рассвета он проснулся и уже не мог заснуть. Поэтому он встал, принял душ и оделся. Сев на кровать, Леланд развернул несколько карт и изучил по ним маршрут на среду, водя кончиками пальцев по линиям дорог. Леланд понимал, что где-то в районе этих шестисот миль он должен перехватить Дойла и мальчишку. Больше не было необходимости скрывать правду от самого себя. Куртни помогла ему понять и принять это. Он должен убить их так же, как того патрульного, который попытался было встать между ним и Куртни. Откладывать уничтожение Алекса и мальчишки становилось слишком опасным. К завтрашнему вечеру они проедут уже добрых полпути к Сан-Франциско. И если Дойл решил изменить маршрут последнего и самого длинного участка пути, он может совсем потерять его.

Значит, завтра. Где-нибудь между Лоуренсом, Канзасом и Денвером Леланд наконец-то нанесет им ответный удар, им и всем, кто за последние два года строил козни против него и выбивал почву из-под его ног. Но теперь он уже не будет уступать, не позволит отталкивать себя. Он научит всех уважать его. И к нему вернется удача. Убрав с дороги Дойла и этого мальчишку, Леланд и Куртни смогут вновь вернуться к прежней жизни, замечательной жизни вдвоем. Все, что у нее останется, — это он, Леланд, и Куртни будет держаться за него.

* * *

В начале седьмого вечера во вторник в кабинете детектива Эрни Ховела раздался телефонный звонок.

Кабинет Ховела находился на втором этаже главного управления полиции. Это была небольшая комнатка с минимумом мебели.

Эрни взял трубку. Звонили из экспертного отдела.

— По делу Пулхэма? — спросил он еще до того, как на другом конце смогли что-либо сказать. — Если нет, передайте информацию кому-нибудь другому. Я занимаюсь только Пулхэмом, и, пока не разберусь, ничем другим.

— Вам это понадобится, — ответил эксперт. Кажется, говорил тот самый, желтолицый, узкоплечий и лысоватый, которого детектив Ховел так и не смог переубедить накануне вечером. — Мы получили ответ из Вашингтона по отпечаткам пальцев. Только что пришел по телетайпу.

— Ну и?

— Безрезультатно. В картотеке отсутствует.

Ховел навис над своим огромным столом, отчего тот сразу стал казаться меньше. Одной рукой он что есть силы сжал телефонную трубку, другая смяла в кулаке стопку бумаги. Суставы пальцев побелели и заострились.

— Отсутствует?

— Я говорил вам, что это вполне возможно, — заявил эксперт, явно довольный разочарованием Ховела. — С каждой минутой дело все больше и больше становится похоже на психическое.

— Это политическое дело, — настаивал Ховел, сжимая и разжимая кулак, — продуманное, заранее спланированное убийство полицейского.

— Не согласен.

— У вас есть доказательства? — гневно спросил Ховел.

— Нет, — признался эксперт. — Мы все еще пытаемся найти автомобиль, но, похоже, это безнадежно. Мы взяли пробы с каждой трещины и царапины. Но кто знает, были ли они оставлены машиной убийцы? И если какие-то из них — да, то какие?

— Вы осмотрели кузов? — спросил Ховел.

— Разумеется, — ответил эксперт, — нашли несколько волосков, обрезки ногтей. Массу грязи разного происхождения. Травинки. Остатки пищи. Большинство найденного материала не имеет никакого отношения к убийце. А то, что может иметь, — волосы, пара оборванных нитей на дверной ручке, — мы все равно не можем использовать, пока у нас нет конкретного подозреваемого, к которому можно будет приложить все это.

— Да уж, это дело не решить в лаборатории, — согласился Ховел.

— Какие у вас еще версии?

— Восстанавливаем картину дня, смену Пулхэма. Начинаем с того момента, когда он вывел из гаража свою полицейскую машину.

— Что-нибудь прояснилось?

— Еще очень многие моменты нужно учесть, переговорить с массой людей, — сказал Ховел, — но мы обязательно что-нибудь выясним.

— Мы имеем дело с психом, — вновь уверенно заявил эксперт.

— Ошибаетесь.

И Ховел повесил трубку.

Двадцать лет назад Эрни Ховел стал полицейским. Это произошло потому, что он с детства знал: детектив — не просто работа, а профессия. Она в конце концов приводит мужчину к почету и уважению. Да, это тяжелый труд, требующий долгих, бесконечных часов упорных усилий за более чем умеренную плату. Однако это занятие давало возможность приносить пользу окружающим. А "дополнительные льготы" полицейского — благодарность соседей и восхищение собственных детей — были гораздо более важны, чем зарплата. По крайней мере, так было раньше...

"Теперь же, — размышлял Ховел, — полицейский — не более чем мишень. Он мешает всем: черным, либералам, пацифистам, феминисткам, — все эти сумасшедшие фанатики млеют от счастья, делая из полицейских дураков. Сегодня на копа смотрят как на шута, фигляра, и это в лучшем случае. В худшем его называют фашистом, и нет большего удовольствия для всех этих играющих в революцию людишек, чем приговорить полицейского к смерти..."

И все это началось в 1963гм, с Кеннеди и Далласа. И все стало гораздо, гораздо хуже с началом войны. Ховел прекрасно понимал это, хотя и не мог уяснить себе, почему политические убийства и войны так круто меняют людей. В истории Америки были и другие убийства по политическим мотивам, но они не оказывали столь глубокого влияния на нацию. И были другие войны, которые только лишь укрепили ей нервы и характер. И Ховел не мог объяснить, почему это так, если только не признать тот факт, что коммунисты и другие "революционеры", будоража общество, ищут себе оправдание. Ховел был уверен, что прав.

Он подумал о Пулхэме — новой жертве перемен. При этом его кулаки непроизвольно сжались. Это дело политическое. Рано или поздно, но они схватят тех ублюдков.

Среда, 7.00 утра — Четверг, 7.00 утра

6

С утра начал собираться дождь. Зеленый ковер из молодых ростков пшеницы слегка покачивался под низким серым небом, по которому быстро бежали облака. Там и сям высились огромные бетонные башни элеваторов, похожие на гигантские громоотводы. Земля была настолько плоской и ровной, что казалась какой-то неестественной. Надвигалась буря.

Колин любил такую погоду. И ему нравился пейзаж. Он то и дело показывал на элеваторы и редкие буровые вышки, стоявшие вдали и похожие на сторожевые тюремные башни. При этом он поминутно спрашивал:

— Здорово, правда?

— Здесь все то же самое, как и там, в Индиане и Миссури, — сказал Дойл.

— Но здесь кругом живая история!

Сегодня Колин был одет в красно-черную тенниску с Франкенштейном и не обращал никакого внимания на то, что она сбилась и вылезла из его вельветовых джинсов.

— История? — переспросил Дойл.

— Ты что, никогда не слышал о старой Чисхолмской дороге? Или о дороге Санта-Фе? Здесь же находятся все старейшие города Дикого Запада, — начал рассказывать Колин, — Эйбилен и Форт-Райли, Форт-Скотт, Пони-Рок, Вичита, Додж-Сити, ну и древний Бут-Хилл.

— А я и не знал, что ты любитель вестернов, — ответил Алекс.

— Ну, я не большой любитель вестернов, но все же эти места очень интересные, и довольно волнительно проезжать здесь.

Алекс окинул взглядом огромные равнины и попытался представить себе, какими они были раньше: движущиеся пески, пыль, кактусы — угрюмый, застывший ландшафт, почти не тронутый человеком.

— Здесь проходили войны с индейцами, — продолжал Колин, — и в 1856 году Джон Браун спровоцировал "маленькую" гражданскую войну в Канзасе, когда со своими ребятами прикончил пятерых рабовладельцев в Поттауатоми-Крик.

— Держу пари, ты не произнесешь это пять раз подряд и быстро!

— Принимаю. Доллар? — предложил Колин.

— Согласен.

— Поттауатоми, Поттауатоми, Поттауатоми, Поттауатоми, Поттауатоми! — быстро сказал Колин, едва переводя дух. — Ты мне должен доллар.

— Запиши на мой счет, — откликнулся Дойл. Он вновь чувствовал себя легко и свободно теперь, когда их поездка возвратилась в нормальное, запланированное ранее русло.

— А ты знаешь, кто еще родом из Канзаса?

— Кто?

— Кэрри Нэйшен, — захихикал Колин, — женщина, которая ходила с топором по салунам и громила их.

Они проехали мимо очередного элеватора, торчавшего в конце длинного, прямого, как стрела, черного ответвления шоссе.

— И откуда ты все это знаешь? — удивился Дойл.

— Да так, подцепил где-то, — ответил Колин, — отовсюду понемногу.

Теперь они ехали мимо необработанных участков земли — больших коричневых квадратов, похожих на огромные, аккуратно расстеленные скатерти. На одном из них ветер поднимал в весенний звонкий воздух плотные, похожие на колонны вихри пыли.

— Здесь еще жила Дороти, — добавил Колин, наблюдая за вихрями.

— Кто это — Дороти?

— Героиня книги "Волшебник из страны Оз". Помнишь, как ужасный ураган торнадо унес ее в Волшебную Страну?

Алекс хотел было ответить, но был испуган резким ревом сигнала шедшего сзади автомобиля. Он взглянул в зеркало заднего обзора и тихонько заскрежетал зубами — за ними ехал фургон "Шевроле". Он держался футах в шести от заднего бампера. Невидимый водитель фургона все жал и жал на кнопку сигнала: бип, бип, бип, бип, би-и-и-и-п! Алекс взглянул на спидометр. Скорость была чуть выше семидесяти миль в час. И если бы он от неожиданности, услышав звук сигнала, случайно нажал на тормоз, "Шевроле" врезался бы в "Тандерберд" сзади и, вероятно, перевернул бы его. И все бы они погибли.

— Идиот, сукин сын... — произнес Алекс.

Бип, би-и-и-ип, би-и-и-и-п...

— Это он? — спросил Колин.

— Да.

Фургон приблизился настолько, что Дойл уже не видел его передний бампер, не видел на треть защитную решетку...

— А почему он все время сигналит? — снова спросил Колин.

— Не знаю... Но думаю, чтобы быть уверенным в том, что мы знаем о его присутствии.

7

Сигнал фургона продолжал монотонно завывать.

— Думаешь, он хочет, чтобы мы остановились? — спросил Колин, нагибаясь вперед и обхватывая своими тонкими руками колени. Казалось, напряжение и возбужденность мальчика согнули его.

— Не знаю.

— Будешь останавливаться?

— Нет.

Колин утвердительно кивнул:

— Хорошо. Не думаю, что нам следует останавливаться. Надо продолжать двигаться, несмотря ни на что.

Дойл ждал. Ждал, что вот-вот незнакомец перестанет сигналить, немного отстанет и будет вновь держаться сзади на расстоянии в четверть мили. Но вместо этого фургон словно завис теперь уже всего в трех футах от их заднего бампера и делал семьдесят миль в час. Еще и этот дурацкий сигнал...

Неизвестно, был ли незнакомец в "Шевроле" так же опасен, как Чарльз Мэнсон или Ричард Спек, но, без сомнения, он был психически неуравновешен. Он получает удовольствие от того, что терроризирует совершенно незнакомых людей, а такое поведение ненормально. Яснее, чем раньше, Дойл осознал, что совершенно не хочет идти на прямой контакт с этим человеком, сталкиваться с ним лицом к лицу и выяснять пределы его безумия.

Бип, би-и-и-п, би-и-и-и-п...

— Что нам делать? — спросил мальчик.

— Ты пристегнут? — Дойл бросил быстрый взгляд на Колина.

— Конечно.

— Мы опять оторвемся от него.

— И поедем в Денвер по глухим дорогам?

— Ага.

— А завтра утром он опять нагонит нас, когда будем выезжать из Денвера в Солт-Лейк-Сити.

— Нет, не нагонит.

— Почему ты так уверен?

— Он же не ясновидящий, — ответил Дойл, — ему просто везет, вот и все. Чисто случайно он останавливался на ночь где-нибудь возле мотеля, в котором были и мы, и опять же по чистой случайности утром он отправлялся в путь в то же время, что и мы. Это просто совпадение, поэтому он продолжает попадаться нам на пути.

Алекс понимал, что это единственное рациональное объяснение происходящего, единственно возможная разумная причина. Слабое, слабое объяснение. Алекс не верил ни одному собственному слову.

— Ты ведь читал в газетах о десятках самых невероятных совпадений. И они происходят постоянно.

Теперь Алекс говорил только для того, чтобы успокоить Колина. К нему опять вернулось старое, хорошо знакомое чувство страха. Дойл знал, что теперь, пока они не прибудут в Сан-Франциско, душа у него будет не на месте.

И он нажал на акселератор.

"Тандерберд" рванулся вперед, увеличивая разрыв между собой и "Шевроле". Расстояние быстро росло, несмотря на то, что фургон, в свою очередь, тоже прибавил газу.

— Если мы поедем окольными путями, то тебе придется гораздо дольше сидеть за рулем, — сказал Колин, и в его голосе послышалось смутное предчувствие беды.

— Совсем необязательно. Мы можем поехать на север и попадем опять на тридцать шестое шоссе. Там довольно неплохая дорога, — ответил Дойл, наблюдая за фургоном, который постепенно отдалялся.

— Все-таки это лишние два часа. Вчера, когда мы приехали в мотель, ты был очень уставшим.

— Со мной все будет в порядке, за меня не волнуйся, — сказал Алекс.

Они свернули на семьдесят седьмую магистраль, которая вела на тридцать шестую, и поехали на северо-запад по границе штата.

Колина уже не интересовали поля, элеваторы, старые нефтяные вышки и вихри пыли. Он почти не глядел по сторонам. Он то сминал, то расправлял свою майку с Франкенштейном, нервно барабанил пальцами по коленкам, протирал свои очки с толстыми линзами и опять принимался за майку. Минуты, словно улитки, медленно тащились одна за другой.

Леланд снизил скорость до семидесяти миль в час. При этом мебель и другая домашняя утварь в кузове перестали шумно подпрыгивать. Леланд посмотрел на прозрачную девушку с золотистыми волосами, сидевшую рядом.

— Должно быть, они где-то свернули по пути. Теперь мы уже не догоним их, пока не приедем вечером в Денвер.

Девушка молчала.

— Мне нужно было бы держаться подальше и не показываться им, пока не подвернется шанс сбить их с дороги. Мне не надо так давить на него, наступать на пятки.

Она лишь улыбнулась.

— Ну хорошо, — продолжал он, — я думаю, ты права. Скоростное шоссе — слишком людное, заметное место, чтобы разделаться с ними. Сегодня вечером в мотеле это будет гораздо удобнее. И я смогу прикончить их ножом, если удастся проскользнуть в номер. И никакого шума. Тем более что ничего подобного они не ожидают.

Мимо пробегали поля. Небо налилось свинцом, опустилось еще ниже, и капли дождя брызнули на лобовое стекло. Шуршали "дворники", издавая странный завораживающий звук, как будто палкой или дубинкой размеренно ударяли по мягкой и теплой плоти.

8

"Рокиз Мотор отель" находился в восточной части Денвера. Это было огромное двухэтажное здание, имевшее четыре больших крыла по сто комнат в каждом. Но, несмотря на его размеры — около двух миль коридоров с цементным полом и металлическими крышами, — отель казался маленьким на фоне высоченных небоскребов города и особенно в сравнении с величественными Скалистыми горами, чьи заснеженные вершины простирались к западу и югу. Днем высокое и яркое солнце путешествовало по рядам окон с двойными рамами и по стальным желобам водостока. Солнечные лучи превращали все стекла в кривые зеркала и плескались на поверхности плавательного бассейна в центре внутреннего двора. По ночам почти во все комнаты из-за гардин пробивался теплый золотистый свет ночных фонарей. Бассейн был с подсветкой, вокруг него сверкало множество лампочек. А при въезде в мотель огромные вывески горели желтым, белым и красным: "Администрация", "Приемная", "Ресторан", зал "Биг рокиз коктейль".

Однако в среду в десять вечера мотель выглядел мрачно и скучно. И хотя, как обычно, он был украшен множеством огней и реклам, они не могли пробиться сквозь хлещущий серый ливень и дымку ночного тумана, который казался запоздалым напоминанием о зимних холодах. Леденящие струи воды обрушивались на покрытую щебнем стоянку, барабанили по десяткам машин и стучали в стеклянные стены приемного зала и ресторана. Дождь настойчивой и монотонной дробью бил по крышам и гофрированным тентам над прогулочными дорожками. Это был приятный звук, в особенности для ночных гостей мотеля, так как он быстро погружал их в глубокий спокойный сон. Дождевые капли с шумом и бульканьем плюхались в бассейн и превращали почву у подножия елей и других деревьев в грязное месиво. Вода переливалась через край водосточных желобов, мелодично журчала, сбегая вниз по обочинам тропинок и канавам, и образовывала крошечные озерца вокруг канализационных решеток. Туман ожерельем свисал с оконных карнизов и стлался по гладким красным дверям с номерами комнат.

В комнате номер 319 на краешке кровати сидел Алекс Дойл и прислушивался к стуку дождевых капель по крыше и одновременно к Колину, который разговаривал по телефону с Куртни.

Мальчик ни словом не обмолвился о незнакомце в фургоне. За долгий-долгий остаток дня тот так и не догнал их. И никаким образом он не мог знать, где Алекс и Колин собираются провести ночь... Даже если игра эта с самого начала имела целью заинтриговать, заинтересовать Алекса настолько, чтобы иметь возможность потом убрать его с дороги, незнакомец не станет продолжать ее в такую скверную погоду. И он не станет осматривать все мотели вдоль шоссе в надежде отыскать "Тандерберд" — по крайней мере в этот вечер и в такой ливень. Поэтому не стоило беспокоить Куртни, рассказывая ей в деталях про опасность, которая уже миновала. Более того, теперь Дойл чувствовал, что с самого начала эта история не стоила того, чтобы придавать ей слишком большое значение.

Колин закончил разговор и передал трубку Дойлу.

— Ну а как тебе понравился Канзас? — спросила Куртни после того, как они обменялись приветствиями.

— Очень поучительно.

— Особенно когда есть учитель вроде Колина.

— Точнее не скажешь.

— Алекс, что с ним?

— С Колином?

— Да.

— Ничего. А почему ты спрашиваешь?

Куртни молчала. Телефонная линия, соединявшая их, мягко шуршала, словно приглушенное эхо дождя.

— Ну... Он не такой экспрессивный, как всегда.

— Даже Колин иногда устает, — ответил Дойл, подмигнув мальчику.

Тот в ответ мрачно кивнул. Он знал, о чем спрашивает сестра и о чем Алекс так старается умолчать. Разговаривая с Куртни, Колин заботился о том, чтобы его голос звучал искренне и естественно. Однако Куртни трудно было обмануть. Во всяком случае, ему не удалось полностью скрыть страх, который продолжал таиться у него в глубине души с того самого момента, когда рано утром предыдущего дня они вновь увидели фургон.

— И только? Он всего лишь устал? — продолжала допытываться Куртни.

— А что еще может быть?

— Ну...

— Мы оба измотаны дорогой, — перебил ее Алекс. Он понял, что Куртни своим шестым чувством ощутила: что-то не так. Иногда она казалась ему прямо-таки телепатом, медиумом.

— Ты знаешь, когда едешь через всю страну, действительно есть на что посмотреть, хотя большая часть пейзажа — это в точности то, что ты уже видел и десять, и двадцать минут назад.

И Алекс переменил тему до того, как Куртни смогла бы начать расспрашивать о подробностях:

— Привезли какую-нибудь мебель?

— О да! Спальный гарнитур, — оживленно ответила она.

— И как?

— Точно так же, как он выглядел в салоне. И матрац, знаешь ли, такой упругий.

Алекс принял ее насмешливый тон:

— Как это ты успела узнать об этом, когда твой муж не проехал еще и полпути из одного конца страны в другой?

— А я минут пять подпрыгивала на нем. Проверяла, понимаешь? — ответила Куртни, тихо посмеиваясь.

Алекс представил себе, как стройная длинноволосая девушка с нежным лицом подпрыгивает на постели, словно на батуте, и рассмеялся.

— И знаешь еще что, Алекс?

— Что?

— Я была совершенно голая. Как тебе это понравится?

Алекс перестал смеяться.

— Мне это очень нравится. — Он почувствовал, как слова вдруг застревают у него в горле. Более того, он понял, что совершенно по-идиотски улыбается, тогда как рядом был Колин, внимательно за ним наблюдавший. — Ну зачем так меня мучить?

— Да я, знаешь ли, все думаю о том, что ты по дороге можешь встретить какую-нибудь нахальную девчонку и удрать с ней. Я не хочу, чтобы ты забывал меня.

— Я в не смог, — произнес он совершенно уж недопустимым, "сексуальным" голосом, — я бы не смог забыть.

— Хорошо, но я хочу быть уверенной. Ах да, я, кажется, нашла себе работу.

— Уже?

— Здесь открывается новый журнал, и им нужен фотограф на полный рабочий день. И никакой возни с бумагами и инструментами. Только фотографирование. Завтра у меня встреча в редакции — я покажу им свои альбомы.

— Звучит грандиозно.

— И для Колина это будет очень хорошо, — продолжала Куртни. — Это не работа в кабинете. Я буду бегать по всему городу и делать снимки. Поэтому ему будет чем заняться летом.

Они поговорили еще несколько минут и распрощались. Когда Дойл повесил трубку, ему показалось, что барабанная дробь дождя по крыше стала громче. Чуть позже, когда они оба уже лежали в своих постелях в темной комнате, Колин вдруг вздохнул и сказал:

— Она поняла, что что-то случилось, да?

— Да.

— Ее не проведешь.

— Ну, по крайней мере, она беспокоилась недолго, — ответил Дойл, уставившись в темный потолок и вспоминая разговор с Куртни.

Казалось, тьма в комнате то сгущается, то рассеивается, пульсирует, как живое существо, и опускается на них сверху, будто теплое покрывало.

— Ты думаешь, мы вправду от него оторвались? — спросил мальчик.

— Разумеется.

— Мы и раньше так думали.

— В этот раз можешь быть уверен.

— Надеюсь, ты прав, — снова вздохнул Колин, — но, кем бы он ни был, он настоящий сумасшедший.

И вскоре шелестящая, обволакивающе-ритмичная музыка весеннего ливня убаюкала их...

Дождь продолжал размеренно и монотонно барабанить по крыше, когда Колин разбудил Дойла. Он стоял возле кровати и тряс Алекса за плечо, торопливо и горячо шепча:

— Алекс! Алекс, проснись! Алекс!

Дойл с трудом сел, покачиваясь, и почему-то смутился, как будто его застали врасплох. Во рту пересохло. Он долго жмурился, пытаясь что-либо разглядеть, пока наконец не осознал, что все еще ночь и что комната по-прежнему черным-черна.

— Алекс, ты проснулся?

— Да-а-а. В чем дело?

— Кто-то стоит за дверью, — сказал Колин.

Алекс безуспешно пытался разглядеть мальчика, но слышал только его голос.

— За дверью? — глупо переспросил он, все еще не до конца понимая, что происходит.

— Он разбудил меня, — прошептал Колин, — и я три-четыре минуты слушал, как он возится. Там, за дверью. По-моему, он пытается отпереть ее.

9

Только теперь Алекс смог расслышать за шумом дождя щелкающие звуки с другой стороны двери. Звуки отмычки, двигающейся туда-сюда в замке. Они казались гораздо громче, чем были на самом деле, из-за полной тишины, царившей в темной комнате. Помимо этого, ужас Алекса выступал в качестве усилителя звука.

— Слышишь? — спросил Колин, и голос его дрогнул, а на последнем слоге зазвенел дискантом.

Дойл протянул руку в темноту и нащупал худенькое плечо мальчика.

— Слышу, — шепотом ответил он, надеясь, что тон его голоса не меняется. — Не бойся, все будет хорошо. Сюда никто не войдет. И ничего он тебе не сделает.

— Но ведь это он.

Дойл взглянул на свои наручные часы, которые, пожалуй, были единственным источником света в полнейшем мраке. Четкие и яркие цифры словно прыгнули ему в глаза: 3.07 утра. Никто не имеет права пытаться взломать замок чужой комнаты в такой час... Боже, о чем это он? Этого никто не имеет права делать в любое время суток: днем или ночью.

— Алекс, а что, если он сможет войти?

— Ш-ш-ш, — прошептал Дойл, откидывая одеяло и выскальзывая из постели.

— Если он войдет, что тогда?

— Не войдет.

Дойл подошел к двери. Колин следовал за ним по пятам. Он нагнулся и вслушался в звуки, доносившиеся от замка. Без сомнения, это было скрежетание, звон, стук металла о металл.

Алекс отступил на шаг влево от двери к единственному в комнате окну. С большой осторожностью, бесшумно он приподнял тяжелые двойные гардины и жалюзи и попытался разглядеть что-нибудь в том месте рядом с прогулочной дорожкой, где предположительно должен был находиться незнакомец, стоявший возле их двери. Однако снаружи стекло было покрыто белесым туманом, который делал его матовым, совершенно непрозрачным. Дойл мог видеть лишь смутный, рассеянный свет нескольких тусклых фонарей, которые даже не освещали пространство вокруг себя, а лишь делали темноту менее густой, чем в комнате.

С такой же величайшей осторожностью Дойл опустил жалюзи и гардины. Он продолжал тянуть время, хотя и не находил для этого подобающих причин... Просто он знал, что любой момент может стать решающим и ему будет необходимо сделать выбор, принять на себя ответственность. Но Алекс до сих пор так и не решил, способен ли он выступить против того, кто стоял снаружи у двери.

Алекс вновь приблизился к ней, неслышно ступая по колючему и неровному ковру.

Колин все еще стоял на том же самом месте, он был неподвижен, молчалив и, возможно, слишком напуган, чтобы двигаться или говорить. Его силуэт едва можно было различить в густых тенях.

Они вновь услышали, как отмычка царапает замок. Почему-то Алекс представил себе, как с этим же звуком скальпель хирурга натыкается на твердую поверхность кости.

— Кто там? — наконец спросил Дойл и очень удивился уверенности и силе, прозвучавшим в его голосе. И еще более удивился, что вообще может говорить.

Проволока перестала двигаться в замке.

— Кто там? — снова спросил Алекс, теперь уже громче, но без прежней смелости. На этот раз в его голосе прозвучала скорее фальшивая бравада.

Послышался звук быстрых шагов по бетонной дорожке — наверняка это был крупный человек, — которые быстро стали удаляться и вскоре совсем стихли, проглоченные завыванием штормового ветра.

Алекс и Колин немного подождали, внимательно вслушиваясь в звуки, доносившиеся снаружи. Но человек ушел. Его не было за дверью.

Алекс нащупал выключатель.

На секунду вспышка света ослепила их обоих, но вскоре они смогли разглядеть знакомые очертания комнаты.

— Он вернется, — сказал Колин.

Мальчик стоял возле стола, на нем были лишь трусы и очки с толстыми стеклами. Худенькие загорелые ноги непроизвольно дрожали, колени чуть не стучали друг о друга. Дойл, тоже в одном нижнем белье, взглянул на Колина и мысленно спросил себя, выдает ли собственное тело его состояние так же, как тело Колина.

— Может быть, нет, — ответил Алекс, — теперь он знает, что мы не спим, поэтому может и не рискнуть вернуться.

— Он вернется. — Колин был непреклонен.

Дойл прекрасно осознавал, какого шага требует от него положение вещей, но все же никак не мог решиться. Ему очень не хотелось выходить на улицу, под дождь, и искать человека, пытавшегося отпереть замок.

— Мы можем вызвать полицию, — предложил Колин.

— Да? Но у нас пока нет ничего, что можно было бы им предъявить, никаких улик или доказательств. Наша история прозвучит как бред парочки лунатиков.

Колин сел на постель и закутался в одеяло. Теперь он был похож на индейца.

Дойл пошел в ванную, набрал из-под крана стакан холодной воды и медленно выпил ее, глотая с трудом.

Сполоснув стакан и поставив его на туалетную полочку возле раковины, Алекс случайно кинул взгляд в зеркало и увидел свое лицо. Оно было бледным и изможденным. И буквально каждая черточка в уголках рта и каждая складка возле глаз носили печать пережитого ужаса. Алексу не понравилась своя собственная физиономия. Так не понравилась, что он постарался не смотреть самому себе в глаза.

"Святый Боже, — подумал он, — когда-нибудь наконец во мне проявится мужчина? Когда-нибудь уступит ему место этот запуганный маленький мальчик? Когда ты наконец вырастешь и преодолеешь это? Или ты так и собираешься до конца своих дней бояться всего и сразу? И даже теперь, когда у тебя есть женщина, которую нужно защищать и оберегать? Или, может, ты думаешь, что скоро вырастет Колин и будет в состоянии оберегать вас обоих — тебя и Куртни?"

Алекс был наполовину рассержен на себя, наполовину пристыжен и все так же испуган. Этого нельзя было отрицать, поэтому он отвернулся от зеркала и собственной физиономии, обвинявшей его в трусости, и вернулся в комнату.

Колин по-прежнему неподвижно сидел на постели, завернувшись в одеяло. Он взглянул на Дойла. Очки и страх сделали его глаза огромными.

— А если бы ему удалось открыть дверь, не разбудив нас, что бы он сделал?

Алекс молча стоял посреди комнаты. Он не знал, что ответить.

— Что бы он с нами сделал? — продолжал мальчик. — Когда все это началось, ты сказал, что вроде у нас красть нечего.

Дойл глупо кивнул в ответ.

— Лично я думаю, что он — как раз то, о чем ты говорил. Один из тех людей, о которых ты читал в газетах. Маньяк.

Голос Колина понизился до еле слышного шепота.

— Ну... теперь-то он ушел, — сказал Алекс, прекрасно понимая, что лжет и себе, и Колину.

Колин пристально смотрел на него.

Выражение его лица было не таким, как всегда. Алекс уловил в нем сомнение и слабый намек на осуждение. Более того, он почувствовал, что мальчик переоценивал его. Это было так же точно, как то, что за окном шел дождь. И хотя Колин был слишком умен для того, чтобы вешать на кого-либо ярлыки и мыслить категориями "черное — белое", в ту минуту его мнение о Дойле явно начало меняться, и меняться к худшему.

Дойл спросил себя, так ли уж много значит для него мнение одиннадцатилетнего ребенка, и тут же ответил на свой вопрос: да, мнение этого ребенка значит много. Потому что всю свою жизнь Алекс боялся людей, он был очень застенчив, чтобы позволить себе сблизиться с кем-нибудь. И слишком не уверен в самом себе. Он просто не мог рискнуть и полюбить. Пока не познакомился с Куртни. И Колином. Поэтому сейчас мнение этих двух людей о нем значило для Алекса больше, чем всех остальных.

И в следующее мгновение он как бы со стороны услышал собственный голос:

— Пойду-ка я на улицу и посмотрю, что там. И если мне удастся увидеть его хотя бы мельком, запомнить, как он выглядит, или узнать прокатный номер фургона... Тогда мы, может быть, будем знать хоть что-то о нашем противнике. Он уже не будет таким загадочным, таинственным — а значит, настолько пугающим.

— И если он все же попытается предпринять какие-то более серьезные шаги в отношении нас, — подхватил Колин, — мы дадим его описание в полицию.

Дойл вяло кивнул в ответ, потом подошел к шкафу и вытащил из него мятую, запачканную рубаху и брюки, которые он надевал два дня назад. Алекс натянул все это на себя, подошел к двери и в последний момент оглянулся на Колина:

— Ты-то здесь один как — справишься?

Мальчик кивнул и еще плотнее закутался в одеяло.

— Когда я выйду наружу, то захлопну за собой дверь. Ключ я не беру. Не открывай никому, кроме меня. И даже мне, пока не будешь абсолютно уверен, что узнал мой голос.

— Хорошо.

— Я долго не задержусь.

Колин снова кивнул. И потом еще умудрился мрачно пошутить, несмотря на то, что наверняка очень боялся и за себя, и за Алекса:

— Ты, знаешь ли, будь осторожен. Тебе, как художнику, непозволительно было бы дать укокошить себя крайне безвкусно, в такой дешевой и мрачной дыре, как эта.

Дойл грустно улыбнулся:

— Ни в коем случае.

И вышел наружу, убедившись, что дверь за ним захлопнулась на замок.

* * *

В тот же вечер, но чуть раньше детектив Эрни Ховел открыл парадную входную дверь особняка типа "ранчо", находящегося в неплохом районе новых застроек, где жили люди среднего достатка. Район этот находился между Кембриджем и Кадизом, штат Огайо, по двадцать второй магистрали, и около полутора тысяч миль восточнее "Рокиз Мотор отеля". Дом, куда пришел детектив Ховел, был довольно большим, с тремя спальнями, и тянул тысяч эдак на тридцать. Войдя в просторный холл, Эрни увидел, что весь он был запачкан пятнами крови. По стенам протянулись длинные кровавые полосы — видимо, в тех местах, где чьи-то руки в отчаянии пытались за что-нибудь ухватиться. Темные, почти коричневые капли зловещими точками выделялись на бежевом ковре и золотистом парчовом кресле на двоих, стоявшем возле гардероба.

Ховел прикрыл за собой дверь и прошел в гостиную. Там на софе лежала мертвая женщина. Ей было около пятидесяти лет, но она все еще была довольна привлекательна, даже красива: высокого роста, со смуглой кожей и темными волосами. Женщина была убита выстрелом в живот.

Вокруг трупа волчьей стаей рыскали репортеры и фотографы из экспертного отдела. Четверо из них, похожие на квартет глухонемых, не произнося ни слова, ползали по комнате на четвереньках, измеряя и высчитывая разлет кровавых брызг, которые, казалось, попали в каждый угол и каждую щель.

— О Господи! — произнес Ховел, едва сдерживая тошноту. Затем он пересек гостиную и по узенькому коридору спустился в одну из ванных комнат, где на полу возле шкафчика, неуклюже повернувшись, лежала очень симпатичная девочка-подросток. Здесь тоже все было покрыто пятнами и каплями крови. На девчушке были только узенькие голубые трусики. В нее выстрелили один раз, попав прямо в голову. Ужасно, но в ванной крови было больше, чем в холле и гостиной, вместе взятых.

В самой маленькой спальне на кровати лицом вверх лежал юноша с длинными волосами и бородой, закрытый покрывалом до подбородка. Его руки были мирно сложены на груди. Светлое одеяло насквозь пропиталось кровью, и в центре было порвано дробью, выпущенной из ружья. Ярко-красные полосы расчертили вдоль и поперек плакат с изображением "Роллинг Стоунз", висевший над кроватью, а углы и края его загнулись от липкой влаги.

— А я думал, вы работаете сейчас только с делом Пулхэма.

Ховел резко оглянулся. Перед ним стоял тот самый умник эксперт, который сумел найти на полицейской машине Рича Пулхэма отпечатки пальцев убийцы. Что и говорить, парень выглядел отнюдь не глупцом.

— Я послушал первоначальный отчет и подумал: а вдруг эти два дела можно связать воедино? Почерк похожий.

— Это бытовуха, — возразил эксперт.

— Уже есть подозреваемый?

— Уже есть полное признание, — заявил эксперт, равнодушно взирая на труп юноши на постели.

— Кто?

— Ее муж и их отец.

— Он что, убил собственную семью?

Ховел уже не впервые сталкивался с подобным случаем, но всякий раз испытывал шок. Его собственные жена и дети были для Ховела смыслом жизни, буквально всем, поэтому для него оставалось неразрешимой загадкой, как человек может дойти до того, чтобы зверски уничтожить собственную семью.

— Он ждал, когда за ним приедут и арестуют, — добавил один из фотографов. — Он сам и вызвал полицию.

Ховелу стало не по себе.

— Что-нибудь есть по Пулхэму? — спросил эксперт.

Ховел прислонился было к стене, но, вспомнив про кровь, выпрямился и посмотрел на свой рукав. Но в этом месте стена оказалась чистой. Он вновь прислонился к ней, теперь уже спиной. Чувствовал он себя отвратительно, мерзкий холодок то и дело пробегал по спине сверху вниз.

— Думаем, есть. — Он заставил себя сосредоточиться на эксперте. — Скорее всего это началось в кафе "Бринз".

И Ховел кратко рассказал о том, что полиция узнала от Жанет Киндер, той самой официантки, которая в понедельник днем обслуживала очень подозрительного субъекта, чье имя до сих пор не удалось установить.

— Если Пулхэм решил проследить за ним — а я все больше убеждаюсь, что было именно так, — тогда получается, что убийца — именно тот человек, который едет во взятом напрокат фургоне в Калифорнию.

— Это все равно что искать иголку в стоге сена.

Эрни мрачно кивнул:

— По семидесятому шоссе, на запад двигаются, наверное, тысячи таких фургонов. И потребуются недели для того, чтобы проверить их все, установить личности водителей, отсеять всех непричастных и наконец выйти на того гада, который сделал это.

— А официантка смогла его описать? — поинтересовался эксперт.

— Да. Она вообще чокнутая на мужиках, поэтому очень хорошо запомнила подробности.

И он повторил описание человека, полученное от девушки.

— Лично мне кажется, что такой парень скорее бывший морской пехотинец, но не левый радикал, — заявил эксперт.

— Теперь их сам черт не разберет, в наши-то дни, — возразил Ховел, — некоторые из этих молодчиков тоже стригут волосы, исправно бреются и моются, так что их и не отличишь от простых добропорядочных граждан.

Желтолицый умник уже начал снова раздражать Эрни, и он больше не хотел обсуждать с ним эту тему, тем более что говорили они на разных языках. Поэтому Ховел наконец отлип от стены и еще раз заглянул в залитую кровью спальню.

— Но почему? Почему так? Зачем ему было убивать собственную семью?

— Он очень религиозен, — ответил эксперт и как-то странно улыбнулся.

Ховел не понял его и переспросил.

— Он проповедник, но без духовного сана, любитель, так сказать. Очень предан своему делу и Господу Богу нашему, Иисусу Христу. Он, понимаете ли, несет Слово Божие куда только может, на ночь по часу читает Библию. А потом вдруг видит, как его любимый сынок опускается все глубже и глубже на дно: наркотики, марихуана. Папаша начинает также думать, что его дочурка совсем разболталась, не имеет никакого представления о морали, потому что не рассказывает ему о своем парне и не объясняет, почему пришла домой за полночь. Ну а супруга его, слишком уж заботливая мамаша, покрывает детишек, более того, подталкивает их к греху.

— Ну а почему он сорвался в конце-то концов, где повод? — спросил Ховел.

— Его просто нет. Ничего особенного. Он говорит, что все эти мелочи мало-помалу и день за днем накапливались, и настал момент, когда он не смог этого больше вынести.

— А решение проблемы, выход из положения, значит, — убийство?

— По крайней мере для него — да.

Ховел горестно покачал головой, вспомнив симпатичную девчушку, лежавшую на полу в ванной.

— И куда только катится мир?

— Да никуда, — пожал плечами тощий эксперт, — или, по крайней мере, не весь мир.

10

Дождь лил как из ведра, и казалось, никогда не кончится. Высоко над Денвером ветер гнал с востока рваную серую пелену облаков. Вода потоками текла вниз по остроконечным крышам всех четырех крыльев мотеля, радостно журча, устремлялась по желобам к водосточным трубам, с грохотом обрушивалась по ним вниз и, шумно булькая, исчезала в канализационных решетках на тротуарах. Намокшие деревья и кусты, гладкие стены здания и поверхность мостовой матово поблескивали в темноте. На лужайках перед домом грязная вода собиралась в лужи. Тяжелые капли нарушали спокойствие водной глади бассейна, стучали по плитам его бортика и приминали густую траву вокруг. Порывистый ветер бросал дождевые капли под навес и на открытую веранду на втором этаже, куда выходила комната Дойла и Колина. В тот самый момент, когда Алекс закрывал за собой дверь, ураганный порыв мокрого и холодного ветра атаковал его справа. Тут же его синяя блузка и одна штанина промокли насквозь и прилипли к телу. Дрожа от пронизывающей сырости, Дойл обернулся и посмотрел на юг, в направлении самой длинной парковой аллеи, где располагалось дальнее крыло. Ни в одном окне там не горел свет, тьма была густой и плотной. Лишь слабенькие фонари ночного освещения на веранде, расположенные в пятидесяти-шестидесяти футах друг от друга, слегка рассеивали мрак. Тоскливую картину дополнял ночной туман, вившийся вокруг металлических подпорок навеса и сворачивавшийся в небольшие облачка в нишах входных дверей. Как бы там ни было, Дойл был искренне уверен в том, что никому не придет в голову слоняться по улице в такую погоду.

За его комнаткой располагались еще две, футах в тридцати к северу, а дальше шла решетка, за которой следующее крыло мотеля пересекалось с этим, образуя северо-восточный угол внутреннего двора.

Кто угодно, находясь возле двери, мог в одну секунду взбежать вверх по лестнице, быстро и легко скрыться из виду...

Алекс пригнул голову, чтобы дождь не хлестал в лицо, поспешно поднялся наверх и осторожно заглянул за угол. В проходе никого не было, только бесконечные входные двери красного цвета, ночная тьма, туман и влажные бетонные стены. Голубая электрическая лампочка, прикрытая защитной металлической решеткой, освещала еще одну лестницу, которая вела вниз, на первый этаж, и выходила на автостоянку. Алекс осмотрел все здание, не встретив ни одной живой души.

Изрядно устав от беготни и тревожного возбуждения, он подошел вплотную к стальным перилам и посмотрел вниз. Он увидел все тот же внутренний двор с бассейном, утопающий в зелени. Кусты и деревья шуршали листвой и раскачивались, приводимые в движение ветром и дождем.

Внезапно Алекса сковало жуткое чувство: будто он был один не только на веранде, но и во всем мотеле. Единственное живое разумное существо во всем здании. Комнаты, холлы, кабинет управляющего — все было пусто, покинуто в ожидании какого-то катаклизма. Алекс тряхнул головой, отгоняя наваждение. Тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь звуками дождя, да мрачные бетонные стены коридоров породили это странное ощущение и питали его до тех пор, пока оно не стало производить жуткое впечатление реальности.

"Не позволяй маленькому запуганному ребенку вновь появиться на сцене, — одернул себя Дойл. — До сих пор ты справлялся. И сейчас не теряй хладнокровия".

Опершись обеими руками на замысловатые перила, Дойл еще несколько минут вглядывался вниз, в темноту. Нет, никто не скрывался в густой тени, среди карликовых сосен и опрятных аллей, обсаженных кустарником.

Перекрещивающиеся тропинки оставались пустыми и тихими.

Окна — все до одного — были темными.

Внизу царила гробовая тишина, изредка прерываемая завываниями штормового ветра да барабанной дробью дождевых капель.

Стоя возле перил, Алекс промок до костей. Его брюки и рубашку можно было выжимать. Влага пропитала даже его обувь, носки сделались ледяными и издавали хлюпающие звуки. Все тело покрылось мурашками, и Алекс уже не мог сдерживать бившую его дрожь. Из носа текло, глаза слезились от дождевой влаги и тумана. Дойл, однако, чувствовал себя гораздо лучше, чем раньше. Хотя он не обнаружил незнакомца, преследовавшего их, по крайней мере он попытался столкнуться с ним. В конце концов, несмотря на укоризненный взгляд Колина, Дойл мог просто остаться в комнате, просидеть там всю ночь, не рискуя ничем. Но он все же рискнул, вот почему сейчас и был доволен собой.

Разумеется, инцидент был исчерпан. Кто бы ни был этот человек и, черт возьми, что бы он ни намеревался предпринять, ковыряясь в их замке, теперь очевидно, что он потерял интерес к игре, осознав, что его противники начеку. Сегодня ночью он уже не появится вновь. А возможно, они вообще не увидят его больше — никогда и нигде.

Дойл развернулся и двинулся было назад к их комнате, и тут все его спокойствие вновь улетучилось в мгновение ока... Приблизительно в сотне футов от него, в том самом проходе, который он обследовал в самом начале, как только вышел из комнаты, в том самом коридоре, казавшемся совершенно пустым и безопасным, из дверной ниши появился человек и побежал к лестнице, ведущей во внутренний дворик в юго-восточном углу. Из-за тумана, дождя и густой тьмы силуэт его был трудноразличим. Дойл увидел лишь бесформенное пятно, тень, фантом... Однако глухие звуки шагов свидетельствовали о том, что это был не бесплотный дух или игра воображения.

Дойл подбежал к перилам и посмотрел вниз.

Высокий человек, облаченный в темную одежду, которая и делала его почти невидимым в темноте штормовой ночи, бежал скачками через лужайку и вымощенные плитами площадки возле бассейна. Вскоре он скрылся под навесом первого этажа, служившим одновременно крышей открытой веранды.

Алекс бросился за незнакомцем, не успев вполне осознать, что делает. Он подбежал к лестнице, рванулся вниз по ступенькам и выбежал на лужайку, где властвовали дождь и ветер.

Никого. Казалось, неизвестный буквально растворился в воздухе.

Дойл посмотрел на сосны и кустарник. Этот сумасшедший вполне мог спрятаться в их тени и подождать его там. Что-то опасное, угрожающее сквозило в плотной темноте... Стараясь держаться поближе к желтым и зеленым лампам вокруг бассейна и избегая затененных участков. Дойл пересек внутренний двор. Однако не успел он перевести дух, только что отразив дикую атаку дождя и ветра и добравшись до укрытия, как вновь услышал шаги. На этот раз они доносились откуда-то сзади, с северной стороны здания, и было ясно, что кто-то поднимается на второй этаж. Дойл последовал за ним, прислушиваясь к навязчивому, чуть приглушенному ливнем "тум-тум-тум".

Лестничная площадка, мокрые серо-коричневые крапчатые пролеты лестницы — все было пусто.

С минуту Алекс постоял у лестницы, размышляя и время от времени посматривая наверх. Он прекрасно осознавал, что если поднимется на самый верх лестницы, то из него получится прекрасная мишень для выстрела из пистолета, он будет открыт и очень уязвим для удара кинжалом; даже крепкий быстрый удар кулаком — и он покатится вниз по тому же самому маршруту.

Но, как бы там ни было, он все же начал подниматься по ступенькам, удивляясь своей собственной смелости и все более и более возбуждаясь от мысли, что смог зайти так далеко. В этот вечер Алекс Дойл обнаружил внутри себя еще одного Алекса Дойла. Этот, новый, мог преодолевать свою трусость и малодушие, сталкиваясь лицом к лицу с опасностью, угрожавшей благополучию, а может быть, и жизни близких и любимых людей, за которых он нес ответственность. Этот Алекс Дойл умел перебарывать себя, когда было задето нечто большее, чем его собственные амбиции.

Но, преодолев последнюю ступеньку и оказавшись в северо-восточном крыле, Алекс по-прежнему был один. Никто не поджидал его там, кроме пустых, темных окон, бетонных стен и похожих одна на другую красных дверей.

И снова то же самое странное чувство: словно он — последний человек, оставшийся в живых в мотеле и даже во всем свете. Алекс не знал, мегаломания или паранойя вызывает подобные фантазии, но ощущение одиночества, изоляции было полным и абсолютным.

И тут он вновь увидел незнакомца в северном углу веранды, вернее — расплывающийся в тумане, исполосованный тенями силуэт. Человек стоял на верхней ступеньке лестницы, ведущей на автостоянку. Голубая лампочка в защитной проволочной сетке была слишком маломощной, чтобы осветить этот призрак. Человек спустился на одну ступеньку, затем, как показалось Алексу, оглянулся и посмотрел на него, сделал еще один шаг вниз, потом третий, четвертый и наконец исчез.

"Словно хочет, чтобы я пошел за ним", — подумал Алекс.

И он двинулся вдоль веранды в северном направлении и потом вниз по мокрым от дождя ступеням.

11

Четыре ртутные дуговые лампы висели над автостоянкой, расположенной позади "Рокиз Мотор отеля", и каким-то образом умудрялись освещать ряды машин внизу, хотя казалось, что тьма вокруг ламп и над ними была гуще, чем где бы то ни было. Мутный, раздражающий глаз сиреневый свет вспыхивал искорками в падающих дождевых каплях и то и дело сверкал на чёрном щебне, покрывавшем площадку. Этот свет буквально высасывал краски из всего, к чему прикасался, превращая яркие автомобили в застывшие унылые тени неопределенного зеленовато-коричневого оттенка.

Дойл, на лице которого тоже лежал светло-сиреневый отблеск, стоял на нижней площадке лестницы и оглядывал стоянку, вертя головой то налево, то направо. Незнакомца нигде не было видно. Разумеется, он мог спрятаться между машинами, пригнуться к земле и выжидать... Но, если преследование превратится в "прятки" на площадке с двумя-тремя сотнями автомобилей, они проведут целую ночь, бегая туда-сюда между машинами.

Алекс подумал было, что пора на этом закончить, что таким образом он никого и ничего не найдет. Он не собирался караулить этого человека или его взятый напрокат фургон. Самое время сейчас отправиться к себе в комнату, сбросить мокрую одежду, растереться полотенцем и... Но тут Алекс почувствовал, что не может так быстро и просто сбежать, уклониться от брошенного ему вызова. Он был не то чтобы опьянен собственной храбростью, но как бы слегка захмелел от сознания своего нового внутреннего состояния. В нем говорил новый Алекс Дойл. Дойл с чувством ответственности, Дойл, который был в силах преодолеть свой давнишний страх. Алексу было интересно, насколько далеко может завести его это доселе неведомое, отчасти подозрительное, но, несомненно, привлекательное ощущение собственной силы.

И он двинулся вперед в поисках незнакомца.

* * *

Неподалеку находился зал торговых автоматов, в который вели два входа — проемы в стене без дверей. Холодный белый свет широкими двойными полукругами исходил из обеих узких арок, рассеивая тошнотворное сиреневое сияние верхних дуговых ламп.

Дойл приблизился к одному из входов и вошел внутрь зала.

Помещение было хорошо освещено и казалось абсолютно пустым. Однако громоздкие автоматы создавали множество так называемых мертвых зон — по крайней мере, дюжину ниш и закоулков, где мог бы спрятаться человек.

Зал представлял собой помещение приблизительно двадцать на двадцать футов. Двадцать машин стояли в два ряда вдоль стен — друг против друга, словно некие футуристические бойцы-тяжеловесы, ожидающие сигнала к началу боя. Три гудящих автомата с шестью видами прохладительных напитков — в банках или бутылках; два приземистых — с сигаретами; два с печеньем и хрустящими хлопьями, наполненные большей частью уже зачерствевшими изделиями; два автомата с конфетами; один — с кофе и горячим шоколадом. У этого на зеркальном фасаде была изображена чашка с дымящейся коричневой жидкостью.

Имелись также автоматы с арахисом, хрустящим картофелем и сырными шариками и один автомат со льдом, шумно и монотонно трещавший, выплевывая все новые и новые кубики в блестящий стальной контейнер-накопитель.

Алекс медленно двигался вдоль бормочущих, гудящих и трещащих автоматов, заглядывая в каждую нишу между ними, всякий раз ожидая, что вот-вот на него выпрыгнет незнакомец. Внутреннее напряжение не отпускало его, но оно было совсем иного свойства, чем раньше. Странно, но ему было словно интересно и страшно одновременно. Эти жутковатые переживания как бы очищали его изнутри. Алекс чувствовал себя мальчишкой, слоняющимся по самым что ни на есть заброшенным глухим закоулкам кладбища в ночь Всех Святых. Противоречивые эмоции захлестывали все его существо.

Но в зале с торговыми автоматами никого не было.

Дойл снова вышел на улицу, под проливной дождь, но уже не столь сильно сожалея об отвратительной погоде. Видимо, незнакомец основательно сам запутался в своих действиях.

Алекс медленно шел вдоль рядов припаркованных машин, вглядываясь в промежутки между ними. Однако, пересекая стоянку по диагонали из конца в конец, он не увидел ни тени, ни одного движения, ничего.

Он уже был готов считать, что с этим покончено, как вдруг заметил слабую полоску света, исходившую из приоткрытой двери в подсобное помещение. Не более пяти минут назад Алекс проходил там — по пути в зал торговых автоматов. Тогда дверь была закрыта. И едва ли в этот час там работал мастер мотеля...

Алекс прислонился спиной к мокрой бетонной стене, а головой к аккуратно выполненной черно-белыми буквами надписи:

ПОДСОБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ

Посторонним вход воспрещен

Минуту он молча прислушивался к звукам, доносившимся из комнаты. Потом осторожно протянул руку, толкнул большую, тяжелую, обшитую металлическими листами дверь. Она бесшумно распахнулась, сероватый свет полился изнутри.

Дойл заглянул внутрь. Прямо напротив, в другом конце помещения, была вторая дверь, такая же массивная, обшитая металлом. И она была широко открыта. За ней виднелась площадка, где ремонтировали машины. Ну что ж, не так уж плохо. Незнакомец здесь был и уже ушел.

Алекс вошел в подсобку и огляделся. Она была чуть больше, чем зал торговых автоматов. Сзади, вдоль стены, выстроились контейнеры с чистящими техсредствами: шампунями, абразивами, восковыми полировочными составами. Там же стояли электрополотеры и целый лес метел и швабр на длинных ручках. Алекс увидел кучу губок для мытья стекол, а в центре — две машинки для стрижки травы. Рядом с ними были свалены в кучу садовые инструменты и две огромные катушки прозрачных зеленых поливочных шлангов. Прямо перед ним, ближе к двери, располагались верстаки, плотницкий инструмент, стояла ажурная пила и даже небольшой токарный станок. Стена справа была вся скрыта деревянными стеллажами с нарисованными на них контурами инструментов, и сами инструменты были развешаны строго по своим местам. Все, казалось, было на месте. Кроме садового топора.

Контейнеры размещались на большом расстоянии друг от друга и были слишком малы, чтобы за ними можно было спрятаться. Тем более там не смог бы укрыться такой высокий и широкоплечий мужчина, которого видел Алекс, когда тот бежал через внутренний двор.

Дойл сделал еще несколько шагов вперед и был уже на полпути ко второй двери — ему оставалось преодолеть лишь фунтов пятнадцать, — когда он вдруг неожиданно осознал, что может означать отсутствие топора на стеллаже. Алекс оцепенел. Зато в следующее мгновение, каким-то шестым чувством уловив опасность, он упал на пол и откатился в сторону с таким проворством, какого ему не приходилось демонстрировать никогда в жизни. В ту же секунду за ним словно из-под земли вырос настоящий гигант, светловолосый, с безумным взглядом. Держа обеими руками садовый топор, он занес его над головой.

12

За свои тридцать лет Алекс Дойл ни разу не дрался, не участвовал в спортивной борьбе и даже в юношеском "тяни-толкай". Он никогда не пытался наказать или проучить кого-либо физически и сам также не испытывал ни разу подобного давления. Будучи либо обыкновенным слабаком, либо убежденным пацифистом, либо и тем и другим вместе, Алекс всегда умел избегать опасных, приводящих к конфликту разговоров, ловко уходил от спора и, как правило, никогда не принимал чью-либо сторону. Одним словом, он стремился так строить свои отношения с окружающими, чтобы по возможности избежать вероятного физического насилия. Алекс был цивилизованным человеком. Все немногие его друзья и знакомые были такими же миролюбивыми, как и он сам. Он был просто-напросто не готов к тому, чтобы вступить в схватку с разъяренным сумасшедшим, размахивающим отточенным топором.

Однако там, где опыта было явно недостаточно, сработал инстинкт. Алекс, словно тренированный боец, упал на спину и, уклонившись от сверкающего лезвия, покатился по запачканному маслом цементному полу, пока не уперся в садовые косилки.

Его психоэмоциональное восприятие опасности намного опережало трезвый анализ ситуации. Алекс слышал свист топора, рассекающего воздух в нескольких сантиметрах от его головы, и думал только о том, как опередить противника, предугадать, каким будет его следующий шаг.

И все же это было непостижимо, невероятно — кто-то вдруг вздумал отобрать у него жизнь, причем таким кошмарным, кровавым способом. Алекс Дойл. Человек, у которого нет врагов. Человек, который шел по жизни с предельной осторожностью и мягкостью, человек безоружный, который зачастую приносил свою гордость в жертву, предпочитая отступление открытому столкновению. Какое-то безумие.

Незнакомец двигался быстро. Ошеломленный Алекс наблюдал за его приближением, оцепенев от неожиданной и чрезвычайно жестокой атаки.

Великан снова занес топор.

— Нет! — сказал Дойл и едва узнал свой собственный голос.

Отточенное лезвие взлетело вверх и застыло на мгновение. В мощных руках незнакомца топор выглядел словно изящный хирургический инструмент. Яркие блики плясали на острие. Страшное орудие почему-то казалось Алексу фантастическим, нереальным, хотя он явственно ощущал исходящий от него холод. Лезвие топора, как будто колеблясь или размышляя, несколько мгновений было неподвижно — а потом резко упало вниз.

Алекс успел откатиться в сторону.

Топор снова упал рядом, следуя за ним по пятам. Прорезав влажный воздух, он издал свистящий звук и вонзился в жесткую резиновую покрышку одной из газонных косилок.

Дойл вскочил и, ведомый слепым, но безошибочным инстинктом самосохранения, перепрыгнул через один из верстаков, с почти невероятной легкостью преодолев расстояние в четыре фута, и, споткнувшись, чуть было не растянулся плашмя, лицом вниз.

Позади него безумец хрипло и гневно выругался.

Дойл резко обернулся, ожидая, что в следующий момент топор размозжит ему голову либо сокрушит деревянную скамью позади него. Только теперь он осознал всю остроту и опасность ситуации: он понял, что может погибнуть.

Незнакомец сильным рывком выдернул топор из плотной резиновой шины — было видно, как напряглись его плечи. Потом он развернулся, издав неприятный звук — его мокрые ботинки царапнули цементный пол, — и вновь судорожно вцепился в топор обеими руками, словно это был священный и могущественный талисман, предохраняющий владельца от злых чар. В этом человеке определенно было что-то дикое, особенно его огромные, ненормально большие глаза, очерченные темными кругами....

Теперь эти глаза отыскали Дойла. Невероятно, но человек кивнул ему и улыбнулся.

Алекс не стал отвечать на улыбку. Он просто не мог. Он почти физически ощущал близкое дыхание смерти и думал о том, какого дьявола ему надо было уходить из номера.

Он находился слишком далеко от обеих дверей, чтобы пытаться добежать до них. Он был почти уверен, что еще до того, как он сумеет перешагнуть порог, лезвие топора непременно вонзится ему между лопаток.

Человек медленно продвигался к Дойлу. С его насквозь мокрой одежды капало. Двигался незнакомец бесшумно и мягко, слишком ловко для человека его телосложения. Весь этот шум, производимый им сначала на лестницах и галереях, был, несомненно, хорошо продуманной уловкой. Человек намеренно приманивал Алекса, блуждая по темным коридорам, и наконец привел в такое место, где его можно было с легкостью поймать. В комнату-ловушку. И теперь их разделяла лишь деревянная скамья.

— Кто вы? — спросил Дойл.

Остановившись по другую сторону скамьи, которая приходилась ему по пояс, незнакомец больше не улыбался. Теперь он напряженно морщился и вздрагивал, будто его немилосердно щипали и кололи булавками. Что же это такое, что может быть у него на уме? Что еще, кроме убийства? Что-то его явно раздражало, это было очевидно. Рот его зловеще сжался в жесткую, прямую линию. Казалось, человек отчаянно боролся сам с собой, пытаясь заглушить, подавить некую внутреннюю боль.

— Что вам от нас нужно? — как можно спокойнее спросил Дойл.

Мужчина пристально посмотрел на него.

— Мы же не сделали вам ничего дурного!

Ответа не последовало.

— Вы ведь даже не знаете, кто мы, не так ли?

Дойлу было нужно, было необходимо говорить, задавать вопросы. Пусть очень тихим, слабым голосом, шепотом, в котором звучал предательский страх, ужас. Алексу не раз случалось успокаивать гнев других людей миролюбивыми, доброжелательными словами. И теперь надо было попытаться извлечь хоть тень раскаяния из души этого человека.

— Что вы выиграете, уничтожив меня?

На сей раз сумасшедший взмахнул топором по горизонтали, справа налево, пытаясь перерубить Алекса пополам.

Он был близок к цели. Его руки были достаточно длинны для этого; даже деревянная скамья не могла бы помешать ему. Однако Дойл сумел вовремя заметить его движение и уклониться.

А потом он зацепился за большой верстак. Алекс замахал руками, безуспешно пытаясь восстановить равновесие. Стены комнаты накренились и поплыли у него перед глазами. В эту минуту Дойл понял, что, возможно, у него нет больше ни одного шанса выбраться живым из этого места. Он не вернется в комнату номер 318, где его ждал Колин, он никогда не доедет до Сан-Франциско и не увидит новую мебель в своем новом доме. И ему не суждено приступить к новой, прекрасной работе в агентстве. И любить Куртни. Никогда. Падая, Алекс заметил, как светловолосый незнакомец двинулся к нему в обход верстака.

Едва коснувшись пола, Алекс тут же вскочил на ноги, пытаясь выиграть у сумасшедшего хотя бы еще одно драгоценное мгновение.

Но, сделав три коротких шага назад, он уперся спиной в деревянный стеллаж с инструментами. И как только Дойл понял, что больше ему бежать некуда, незнакомец шагнул вперед, оказавшись прямо напротив него, и вновь взмахнул топором. Справа налево. Дойл пригнулся.

Лезвие царапнуло по дереву прямо над его головой. Дойл услышал, как топор вновь со свистом рассек воздух, и тем не менее выпрямился и схватил тяжелый молоток-клещи, висевший на вбитом в стену крюке. И, уже сжимая молоток в руках, был отброшен в сторону и назад сокрушительным ударом. Молоток с грохотом покатился по полу.

У Дойла в голове мелькнула мысль, что потеря молотка была, пожалуй, наименьшей из тех потерь, которые, возможно, его еще ждут. Невыносимая, пульсирующая боль где-то сбоку, в области грудной клетки, превратила Алекса в совершенно беспомощное существо. Что произошло? Его разрубили на куски? Разорвали на части? Боль... Боль была ужасной, самой жуткой, которую ему когда-либо приходилось выносить. Боже милосердный, пожалуйста, нет... Умоляю, только не это... Только не смерть... Кровь... Только не лежать неподвижно, истекая кровью, пока топор поднимается и потом методично расчленяет его. Черт возьми, только не смерть. Что угодно, но не это: пустота, тьма, вечный мрак. От этого видения кровь застывает в жилах... В голове вертелось: "Господи, Боже милостивый, нет..."

Все эти мысли молнией пронеслись в мозгу Алекса, однако в следующую секунду он осознал, что лезвие топора его не задело. Безумец ударил его обухом, как раз под ребра, справа. Удар был настолько силен, что еще немного, и Алекс испустил бы дух, а на теле остался бы лишь рубец или даже просто синяк. И ничего более. Ни крови, ни раны.

Но где же этот сумасшедший с его топором?

Дойл с трудом открыл глаза. К его великому изумлению, незнакомец бросил свое ужасное орудие и, прижав ладони к вискам, корчил какие-то странные гримасы. На лбу его выступил пот и крупными каплями катился по красному от натуги лицу.

Ловя ртом воздух, Алекс еле поднялся на ноги и прислонился к стене. Он был слишком слаб и разбит болью, чтобы двигаться.

Светловолосый заметил его движение и нагнулся за топором, но остановился на полпути. Он издал сдавленный вопль, повернулся и, спотыкаясь, побрел прочь из комнаты — в ливень и ночную мглу.

Прошло довольно много времени, пока Алекс пытался восстановить дыхание и преодолеть колющую боль в боку. Он ни секунды не сомневался, что получил лишь временную передышку. Ведь его врагу не имело смысла бросать почти законченное дело и уходить. Человек отчаянно нуждался в том, чтобы убить Дойла. Он не шутил и не играл. Каждый раз, взмахивая топором, он надеялся разрубить Алекса пополам. Вне всякого сомнения, он был ненормальным. А ненормальные, как известно, непредсказуемы.

Однако он не вернулся.

Постепенно боль в боку отпустила, и вскоре Дойл смог держаться прямо и идти. Дыхание стало гораздо ровнее, хотя Алекс все еще не мог глубоко вздохнуть без того, чтобы не почувствовать острую боль. Сердце тоже немного успокоилось.

Итак, он остался один.

Алекс медленно, прижимая ладонь к правому боку, подошел к двери, выглянул наружу и, секунду помедлив, сделал шаг вперед. Тут же с новой силой на него набросились дождь и ветер, пробирая до костей холодом и сыростью.

Стоянка была пуста. Блестели мокрые поверхности буро-зеленых машин. Все они были похожи друг на друга — неподвижные близнецы. Алекс прислушался к звукам ночи.

Но лишь монотонная дробь дождя и свист ветра звучали в тишине.

И вот уже стало казаться, что все происшедшее в подсобке было ночным кошмаром, дурным сном. И если бы не боль в боку, напоминавшая о реальности случившегося, Алекс, пожалуй, вернулся бы в мастерскую и поискал бы топор и другие свидетельства того, что с ним приключилось.

Он побрел по направлению к внутреннему дворику мотеля, поднимая фонтаны брызг, идя по лужам и не пытаясь обойти их. Десятки раз он останавливался, всматриваясь подозрительно в каждое движение теней и прислушиваясь.

Однако слышал он только свои собственные шаги.

Наконец Алекс добрался до северо-восточного крыла здания, поднялся вверх по лестнице на второй этаж и прислонился к перилам ограды. Некоторое время он стоял неподвижно, переводя дыхание и унимая новую вспышку тупой боли в боку и груди.

Алекс продрог, его била крупная дрожь. Дождевые капли, словно острые льдинки, кололи лицо.

Алекс обвел глазами десятки темных окон и закрытых дверей... Неожиданно ему пришла в голову мысль: а почему, собственно, он не закричал, не позвал на помощь, когда незнакомец напал на него с топором? Его голос проник бы, прорвался в эти комнаты, разбудил бы людей. И если бы Алекс кричал изо всех сил, так громко, как только мог, кто-нибудь наверняка пришел бы узнать, в чем дело. И еще кто-нибудь позвонил бы в полицию. Но Алекс был так напуган, что просто не догадался позвать на помощь. Их битва была странно бесшумной. Это был кошмар беззвучных ударов и контрударов. Никто из обитателей мотеля не слышал их.

А потом Дойл подумал: а ответил бы вообще кто-либо на его призыв о помощи? Или все эти люди просто перевернулись бы на другой бок в своих постелях, засунув головы под подушки?

Да уж, эту мысль не назовешь приятной.

Дрожа от озноба, Алекс попытался перестать думать обо всем этом, с усилием оторвал непослушное тело от перил и побрел в свою комнату по мокрой от дождя дорожке.

13

Когда Дойл насухо вытер волосы, Колин сложил вчетверо белое мокрое полотенце, отнес его в ванную и развесил на перекладине душевой вместе с мокрой от дождя одеждой. Колин был в одних трусах да еще успел нацепить на нос свои очки, и было забавно смотреть, как он изо всех сил старается вести себя спокойно и с достоинством, хотя Алекс видел, что Колин изрядно напуган.

Мальчик вернулся в комнату, сел на свою постель и уставился на правый бок Дойла, где наливался фиолетовым большой синяк.

Кончиками пальцев Алекс осторожно ощупал бок и убедился, что вроде бы ребра целы и на этот раз, похоже, обойдется без врача.

— Болит? — спросил Колин.

— Чертовски.

— Может, приложить лед?

— Это всего лишь синяк, нечего возиться.

— Это ты так думаешь, что всего лишь синяк, — озабоченно произнес Колин.

— Ничего, самое страшное уже позади. Боль утихает. Несколько дней придется помучиться, но этого не избежать.

— Что нам теперь делать?

Дойл, разумеется, рассказал Колину все: о топоре, о сражении с высоким мрачным человеком с безумными глазами. Дойл знал, что обманывать его нет смысла — мальчик немедленно распознал бы ложь и приставал бы к нему до тех пор, пока не вытянул бы из Алекса все. Колин был не из тех людей, с которыми можно обращаться как с детьми.

Услышав вопрос Колина, Алекс перестал разминать и массировать бок и задумался.

— Ну... нам определенно нужно сменить маршрут от Солт-Лейк-Сити. Вместо дороги сорок, как было запланировано раньше, мы поедем по шоссе восемьдесят или двадцать четыре и...

— Мы и раньше уже изменяли маршрут, — сказал Колин, сверкая толстыми и круглыми линзами очков и при этом немного напоминая филина. — Это ни на что не влияет. Он снова и снова догоняет нас.

— Он догнал нас, только когда мы свернули на семидесятое шоссе, а это именно та дорога, по которой ехал он, — ответил Дойл. — Но на сей раз мы не будем возвращаться на главное шоссе. Мы поедем далеко в объезд. Придется рассчитать новый путь в Рено из Солт-Лейк-Сити, а потом запасной вариант из Рено до Сан-Франциско.

Колин с минуту поразмышлял.

— Может быть, нам следует останавливаться в других мотелях? Выбирать их наобум?

— Но у нас забронированы комнаты, там нас уже ждут.

— Именно об этом я и говорю, — помрачнел мальчик.

Дойл растянулся на постели, прислонившись головой к спинке кровати.

— Думаешь, этому типу известно, где мы собираемся останавливаться на ночь каждый раз?

— Но ведь каждое утро он снова и снова удачно выслеживает нас, — парировал Колин.

— И как же ему становится известно о наших планах?

Колин пожал плечами.

— Предположим, он из числа людей, которых мы знаем, — принялся рассуждать Дойл, отнюдь не воодушевляясь этой мыслью, наоборот, стараясь оттолкнуть, прогнать ее от себя. — Я с ним не знаком. А ты?

Колин опять лишь пожал плечами.

— Я уже описывал его, — продолжал Дойл. — Крупный, высокий мужчина. Светлые, почти белые волосы, короткая стрижка. Голубые глаза. Вообще-то симпатичный. Немного мрачноватого вида... Похож на кого-нибудь из знакомых?

— Я не могу так сразу сказать по одному описанию, — ответил Колин.

— Совершенно верно. Он ничем не отличается от миллиона других. Так, а если исходить из предположения, что он — совершенно незнакомый человек, просто рядовой сумасшедший американец, вроде тех, о ком мы каждый день читаем в газетах?

— Он поджидал нас в Филадельфии.

— Не поджидал. Он случайно...

— Он тронулся в путь вместе с нами, — произнес Колин, — он с самого начала преследует нас.

Но Дойл не желал даже думать о том, что это может быть знакомый, так сказать, имеющий на них зуб — обоснованно или надуманно. Если так, то вся эта безумная история может и не кончиться с концом поездки. Если маньяк их знает, он сможет вновь выследить их в Сан-Франциско. Он может следовать за ними когда захочет, в любое время.

— Нет, мы его не знаем, — настаивал Алекс, — он просто псих. Я видел, как он действует. Я видел его глаза. Он не из тех, кто может разработать и осуществить план погони через всю страну.

Колин молчал.

— Чего ради ему устраивать за нами погоню? Если ему нужно убить нас, то почему он этого не сделал еще там, в Филадельфии? Или на побережье? Чего ради гнаться за нами всю дорогу?

— Я не знаю, — признался мальчик.

— Послушай, тебе придется согласиться, что кое-что здесь просто совпадение, — продолжал Дойл. — По чистой случайности он начал свою поездку одновременно с нами, от того же дома той же улицы. И он ненормальный. А ненормальному вполне достаточно подобного совпадения, чтобы превратиться в одержимого навязчивой идеей. Он схватится за нее, раздует, использует как базу для своих параноических иллюзий. И все, что уже произошло, вполне объясняется этим фактом.

Колин обхватил плечи руками и стал медленно покачиваться из стороны в сторону. Потом произнес:

— Наверное, ты прав.

— Но я все же тебя не убедил?

— Нет.

— Ну хорошо, — вздохнул Дойл, — мы отменим все сделанные заказы и следующие две ночи будем выбирать мотели наугад. Если, конечно, будут свободные номера.

Он улыбнулся, почему-то почувствовав облегчение, хотя и не верил всерьез в смутные предположения Колина.

— Теперь тебе лучше?

— Мне не будет лучше, пока мы не доберемся до Сан-Франциско, до дома, — ответил Колин.

— Так же, как и мне.

Дойл скользнул под одеяло и вытянулся на кровати. Движение снова причинило ему острую, взрывную боль в боку.

— Не хочешь выключить свет, чтобы мы смогли хоть немного передохнуть?

— И ты сможешь спать после всего этого? — спросил Колин.

— Может, и не смогу. Но попытаюсь. Если мы собираемся возвратиться немного назад, выбрать другую дорогу и таким образом прибавить несколько часов пути к нашему расписанию, мне необходим максимальный отдых.

Колин выключил свет, но не лег.

— Я посижу вот так немного, — сказал он, — не могу сейчас спать.

— Нужно постараться.

— Я попробую. Чуть позже.

Смертельно уставший Дойл заснул, но спал урывками, не крепко. Ему снились сверкающие лезвия, топоры, кровавые брызги, в ушах звенел жуткий смех маньяка. Много раз Алекс просыпался, обливаясь холодным потом. А когда он не спал, то думал о таинственном незнакомце и гадал, кто это может быть. Кроме того, мысли Алекса занимала его собственная так неожиданно проявившаяся храбрость. Он понимал, что любовь к Куртни и Колину придавала ему силы и отваги. Когда ему нужно было заботиться только о себе, Алекс всегда мог избежать проблем. Но теперь... Их было трое, а троим не так-то просто убежать. Таким образом Алекс, сам того не желая, обнаружил в себе некие скрытые ресурсы, о которых и не подозревал. И, поняв, что находится теперь в большем ладу с самим собой, чем когда бы то ни было раньше, довольный, он вновь заснул. А потом ему опять приснился все тот же сон, и он опять проснулся. Но теперь он уже смог унять бившую его дрожь, уверенный, что отныне он в состоянии управляться с ней.

Долгих два часа Колин неподвижно сидел на кровати в полной темноте, слушая дыхание Дойла. Он слышал, как тот вдруг проснулся, забился под простынями и потом снова уснул. "Ну, по крайней мере, он хоть отдохнет", — подумал Колин, на которого произвели огромное впечатление хладнокровие и самообладание Дойла в такой опасной ситуации.

Колину всегда нравился Алекс Дойл. Он восхищался им настолько, что считал делом чести скрывать свое восхищение. Иногда Колину хотелось сжать Дойла в объятиях, прижаться к нему и так остаться навсегда. Пока Дойл ухаживал за Куртни, Колин все время боялся, что сестра не сумеет его удержать и Алекс бросит их. И вот теперь, когда Алекс был членом их семьи, "принадлежал" им, Колин ни о чем так не мечтал, как о том, чтобы быть все время рядом с ним и учиться у него. Однако он давно уже изо всех сил старался быть взрослым, зрелым, поэтому сдерживал себя. И, несмотря на огромную любовь, восхищение и привязанность к Алексу Дойлу, выражал свои эмоции потихоньку, так сказать, маленькими порциями.

Когда утром солнечные лучи стали пробиваться в комнату поверх тяжелых гардин, Колин поднялся с постели и направился в ванную принять душ. Он знал, что Алекс спит. И пока теплая вода ласкала и массировала его тело, а желтое душистое мыло приятно пенилось в руках, Колин постепенно успокоился, почти забыл о незнакомце в "Шевроле". Немного, совсем немного удачи и везения — и все будет в порядке. Все просто должно кончиться хорошо в конце концов, потому что Алекс Дойл был здесь именно для того, чтобы ничего плохого не случилось ни с Колином, ни с Куртни. Колин был уверен в этом.

* * *

К тому моменту, когда Джордж Леланд добрался до своего фургона, припаркованного недалеко от "Рокиз Мотор отеля", он уже давно забыл и о Дойле, и о мальчишке. Джордж повертел в руках ключи, но пальцы не слушались его, и ключи полетели в грязь. Наконец отыскав их в глубокой луже, он отпер заднюю дверь и забрался внутрь фургона. Леланд был совершенно разбит, измучен болью.

Это была самая жуткая мигрень, которую он когда-либо испытывал. Обычно она концентрировалась внутри и вокруг правого глаза, но теперь веером разлилась по лбу и побежала дальше, назад и вверх, к затылку. От этой неистовой боли у Леланда заслезились глаза. Он слышал скрип собственных зубов, похожий на царапанье колес по песчанику, но не в его силах было усмирить свои челюсти: Леланд чувствовал себя так, словно был в чьей-то власти, и этот кто-то думал, что боль можно прожевать, измельчить на крошечные кусочки, проглотить и переварить.

В этот раз ничего не предвещало болевую вспышку. Обычно где-то за час до первой волны Леланда начинало тошнить, голова кружилась, разноцветные круги горячего слепящего света концентрировались перед глазами. Но не сегодня вечером. Странно, но за секунду до начала приступа он чувствовал себя просто великолепно, а потом боль, подобно удару молотка, обрушилась на него. Теперь он понимал, что раньше, по сравнению с сегодняшним приступом, она была просто ничтожной. Состояние Леланда быстро ухудшалось, боль нарастала так стремительно, что он не надеялся добраться до мотеля, прежде чем полностью обессилеет.

Выезжая с автостоянки, фургон зацепил бордюр при повороте на шоссе, и Леланд услышал, как скрипнули рессоры. В тот вечер он не чувствовал себя частью машины, совсем нет. Леланд был словно инородное тело, случайно попавшее в этот хитроумный механизм под названием "автомобиль", и руль, который сжимали его тяжелые большие ладони, казался ему чужим, незнакомым, враждебным предметом. С трудом управляя фургоном, Джордж бросил косой взгляд на мокрый тротуар, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за плотной стеной дождя и длинными, похожими на призраки полосами тумана.

Навстречу ему вдруг выскочила низкая легковушка, которая, приблизившись, обдала фургон потоком воды и грязи из-под колес. Ее передние четыре фары светили так ярко, что Леланду показалось, будто четыре лезвия вонзились ему в глаза и изрезали их, оставив глубокую болезненную рану.

Автоматически, инстинктивно он крутанул руль вправо, уклоняясь от бьющего света. Фургон наткнулся на бордюр тротуара, накренился набок, прыгнул на обочину и только там выровнялся вновь, еще долго содрогаясь и восстанавливая равновесие. В кузове шумно задвигалась мебель. И в эту секунду неожиданно, словно из-под земли, из темноты перед Леландом выросла стена, выложенная из красно-коричневого кирпича, невысокая, глухая, несущая смерть. Леланд вскрикнул и резко свернул влево. Правое переднее крыло с лязгом ударилось о кирпич. Фургон вновь прыгнул на тротуар, и его колеса угрожающе заскрипели по мокрому асфальту. Прошло всего несколько мгновений, показавшихся Джорджу вечностью. Наконец машина неохотно опять стала подчиняться управлению.

Леланд добрался до мотеля только благодаря счастливой случайности: ему на пути не попалось больше ни одной машины. В противном случае, если бы ему встретился хоть один автомобиль, Леланд разбил бы вдребезги "Шевроле" и погиб сам.

Он долго не мог вставить ключ в замочную скважину двери в свой номер. Дождь хлестал по его спине, и Леланд выругался так громко, что вполне мог разбудить других обитателей мотеля.

Войдя в комнату и плотно закрыв за собой дверь, Леланд почувствовал, как боль неожиданно и резко усилилась, и рухнул на покрытый пятнами ковер. В тот момент он был уверен, что умирает.

Однако это была последняя волна, и боль вскоре стала вполне переносимой.

Леланд подошел к постели и собрался было лечь, но вспомнил, что сначала нужно переодеться. На нем не было ни одной сухой нитки. И если провести остаток ночи в этой одежде, подумал Леланд, то на следующее утро он будет совершенно больным...

Медленно и с нарочитой тщательностью он разделся и докрасна вытерся пушистым полотенцем. Однако и после этого его продолжало колотить. Вероятно, он все-таки заболевает. Дрожа как в лихорадке, Джордж лег в постель и натянул одеяло до подбородка. Он смирился с неутихающей болью и попытался привыкнуть к ней.

Приступ длился в два раза дольше, чем обычно. И когда он совсем уже прошел, а это случилось только на рассвете, Леланда стали мучить кошмары, которые в этот раз были еще ужаснее, чем всегда. И единственным светлым пятном в круговерти отвратительных чудовищ был образ Куртни. Она то появлялась, то исчезала, а то подолгу стояла перед глазами. Нагая и прекрасная. Ее полная, округлая грудь и великолепной формы длинные ноги приносили облегчение, отдохновение от страшных картин сна... Однако всякий раз, когда Куртни появлялась, Леланд в своем воображении убивал ее кинжалом. И всякий раз, без исключений, убийство доставляло ему невиданное удовольствие.

Четверг

14

Двадцать пятое шоссе уходило к северу от Денвера и на границе штата Вайоминг состыковывалось с восьмидесятым шоссе. Это была прекрасная четырехполосная трасса, с великолепным покрытием и подъездными путями; по ней можно было доехать прямиком до Сан-Франциско, никуда не сворачивая.

Однако Алекс и Колин не поехали по этой трассе, поскольку такой маршрут казался слишком очевидным и естественным, если рассматривать его как альтернативу ранее задуманному плану. Ведь если этот ненормальный в фургоне действительно одержим навязчивой идеей преследования и убийства Алекса и Колина, то он наверняка пытается думать на ход вперед них. В таком случае, если он осознал, что теперь его жертвы решат изменить ранее спланированный маршрут, то достаточно бросить беглый взгляд на карту, чтобы понять: трассы двадцать пять и восемьдесят — это лучший вариант.

— Поэтому мы поедем по двадцать четвертой, — сказал Дойл.

— Что это за дорога? — Колин перегнулся через сиденье, чтобы взглянуть на карту, которую Дойл развернул прямо на руле.

— Местами она тоже четырехполосная, хотя в основном поуже.

Колин протянул руку к карте и пальцем провел по линии шоссе. Потом указал на области, заштрихованные серым:

— Это горы?

— Ну... высокое плато. Возвышенности. Но там есть много пустынных мест, солончаков, равнин...

— Хорошо, что у нас есть кондиционер.

Алекс свернул карту и отдал ее мальчику.

— Пристегнись.

Колин сунул карту в отделение для перчаток и пристегнул ремень.

Пока Дойл выезжал с автостоянки "Рокиз Мотор отеля", Колин углубился в разглаживание складок на своей футболке с черно-оранжевым изображением "Призрака в опере". У Призрака была уродливо перекошенная физиономия. Потом он пару минут расчесывал и приводил в порядок свои густые темные волосы, пока они наконец не улеглись именно таким образом, как нравилось Колину. После этого мальчик сел прямо, откинувшись на спинку сиденья, и стал наблюдать, как за окном бежит опаленный солнцем ландшафт и медленно надвигаются горы.

Узкие полоски серовато-белых облаков расчерчивали электрическую голубизну неба, которое уже не было низким, штормовым. Ночной ливень прекратился так же внезапно, как и начался, оставив лишь некоторые практически незаметные следы. А песчаная почва по обочинам шоссе выглядела почти сухой, даже пыльной.

В то утро движение на дороге не было оживленным, и те машины, что попадались им на пути, двигались так быстро и корректно, что Алексу даже не пришлось обгонять, — пока они не выехали за пределы районов, прилегающих к Денверу.

Фургона не было.

— Ты сегодня чертовски спокоен и молчалив, — сказал Алекс после пятнадцатиминутного молчания. Оторвав на секунду взгляд от дороги, он посмотрел на Колина. — Ты себя хорошо чувствуешь?

— Я думал.

— Ты всегда думаешь.

— Я думал об этом маньяке...

— Ну и?..

— Сейчас он не преследует нас, не так ли?

— Нет, не преследует.

Колин удовлетворенно качнул головой:

— Держу пари, больше мы его не увидим.

Дойл нахмурился и слегка прибавил газу, чтобы не отставать от основного потока машин.

— Почему ты так в этом уверен?

— Интуиция.

— А-а. А я было подумал, что у тебя есть теория на этот счет...

— Нет, только предчувствие.

— Ну хорошо, — ответил Дойл, — хотя мне было бы гораздо спокойнее, если бы у тебя были серьезные основания полагать, что мы встречались с ним в последний раз.

— Мне тоже было бы спокойнее, — произнес мальчик.

* * *

Джордж Леланд понял, что прозевал их, как только въехал на автостоянку "Рокиз Мотор отеля". Из-за недавнего приступа, такого мучительно долгого и сильного, он потерял много времени. Помимо этого, последующее забытье длилось тоже не менее двух часов. Может быть, намного они и не оторвались, но, без сомнения, взяли фору.

То место, где ночью был припаркован "Тандерберд", пустовало.

Леланд приказал себе не паниковать. Ничего еще не потеряно. Никуда они не сбежали. Он точно знал, куда направляются Алекс и Колин.

Леланд припарковался на свободное место, выключил двигатель. Поверх обитой тканью шкатулки, хранившей пистолет 32-го калибра, как всегда, лежала карта. Леланд развернул ее и стал изучать сеть автомобильных дорог, покрывавшую штаты Колорадо и Юта.

— Выбор у них не богат, — обратился он к девушке со светящимися золотистыми волосами, только что появившейся на соседнем сиденье, — либо они будут придерживаться старого маршрута, либо поедут по одному из этих двух.

Девушка не ответила.

— После всего, что произошло этой ночью, они наверняка изменят свои планы.

Головная боль совсем прошла, и Леланд теперь смог восстановить в памяти все события: приезд в мотель за час до прибытия туда Алекса с Колином, наблюдение за холлом до их приезда, осторожная слежка за ними до номера мотеля. Леланд вспомнил, как за полночь он подошел к их двери и пытался отмычкой отпереть ее, как они с Алексом молча преследовали друг друга, садовый топор... И если бы не проклятый приступ, начавшийся в самый неподходящий момент, если бы он только задержался на несколько минут, то с Алексом Дойлом было бы покончено. Леланда совершенно не волновало то, что он пытался убить человека. Достаточно настрадавшись от других, даже сверх меры, Джордж Леланд пришел к выводу, что только наступление, насилие, агрессия с его стороны смогут разрушить опасный заговор против него. Он должен разорвать, уничтожить невидимый порочный круг связей, созданных исключительно с одной целью — довести его до полнейшего отчаяния. С того момента, как Алекс Дойл — и, разумеется, мальчишка — заложили основу этого заговора, Леланд считал их убийство вполне справедливым. Он действовал в целях самозащиты. В прошлый понедельник, поймав в зеркале свой собственный взгляд, Леланд был ошарашен, шокирован. Теперь уже, укрепившись в своих намерениях, он, глядя в зеркало, ничего такого не испытывал. В конце концов, он поступил так, как хотела Куртни, и во имя того, чтобы они могли вновь быть вместе, чтобы все было так же замечательно, как два года назад.

— Либо они поедут до Вайоминга по восьмидесятому шоссе, либо на юго-запад по двадцать четвертому. Как ты думаешь?

— Как скажешь, Джордж, — произнесла девушка голосом тихим и приятным, словно счастливое воспоминание.

Несколько минут Леланд продолжал изучать карту.

— Проклятье... Возможно, они поехали до восьмидесятого и дальше по нему. В таком случае, даже если мы последуем за ними и сумеем их нагнать, это будет бесполезно. Это же главная трасса. Оживленное движение, слишком много транспорта, слишком много полиции. Все, чего мы добьемся, — будем сидеть у них на хвосте, а этого далеко не достаточно.

Некоторое время Леланд молчал, размышляя.

— Но, если они поехали по другой дороге, это в корне меняет дело. Пустынная местность. Почти нет машин, гораздо меньше полицейских. И мы могли бы наверстать упущенное.

Девушка молчала.

— Поедем по двадцать четвертой, — наконец решил Леланд, — и если они все же поехали по другой трассе... Что ж, мы всегда сможем перехватить их вечером в мотеле.

Девушка не произнесла ни слова и испарилась, растаяла в воздухе.

Он улыбнулся, свернул карту и положил на место, на шкатулку с серебристо-голубоватым пистолетом.

Леланд включил мотор. И поехал прочь от "Рокиз Мотор отеля", прочь из Денвера, на юго-запад — к штату Юта.

* * *

За утро они успели преодолеть горный участок пути и спуститься в долины Колорадо, поросшие соснами, — от последнего снега к солнцу и песку. Они проехали через Райрл и Дебек, дважды пересекли реку Колорадо, оставили позади Великую Горную цепь и вскоре пересекли границу штата. Находясь уже на территории Юты, они наблюдали, как горы медленно плывут назад, все дальше и дальше, как земля становится все суше и суше. Поток машин значительно уменьшился. Некоторое время их автомобиль был на шоссе единственным.

— А что, если у нас спустит колесо? — спросил Колин, указывая на мрачный, пустынный ландшафт.

— Не спустит.

— А вдруг?

— У нас все покрышки новые, — сказал Дойл.

— Ну все-таки, а вдруг?

— Ну, тогда поставим запаску.

— А если и запаска спустит?

— Разберемся.

— Как?

Алекс понял, что Колин затеял одну из своих игр, и улыбнулся. Может быть, предчувствие мальчика не обмануло. Возможно, все позади. И их путешествие вновь станет веселым и забавным, каким было в самом начале.

— В случае необходимости у нас в багажнике есть все инструменты, — сказал Дойл подчеркнуто профессиональным тоном. — Например, баллон со сжатым воздухом крепится к клапану поврежденной шины. Он подкачивает воздух и одновременно затягивает прокол. И вы сможете таким образом ехать, пока не доберетесь до станции техобслуживания, где получите необходимую помощь.

— Умно придумано.

— Неужели?

Колин взял в руки воображаемый баллон, присоединил его к невидимому клапану и издал шипящий звук.

— А что, если баллон сломается?

— Не сломается.

— Ну ладно... А если будет три прокола?

Дойл рассмеялся.

— Но ведь может же такое случиться? — настаивал Колин.

— Разумеется. Может даже и четыре.

— И что тогда мы будем делать?

Дойл начал объяснять Колину, что в таком случае они бросят машину и пойдут пешком, и вдруг позади них затрубил сигнал. Он был близким, громким и неприятно знакомым. Это был сигнал фургона.

15

Еще до того, как Алекс осознал, что их надежды не оправдались и ночной кошмар продолжается, он сумел надавить на педаль газа и рвануться вперед, прочь от фургона, который проскочил в левый ряд и начал догонять его. Вновь скрипуче завыл сигнал. Далеко вперед — вплоть до высоких Скалистых гор, возвышающихся причудливыми нагромождениями, — на серой извилистой дороге не было ни одной машины, которая бы двигалась навстречу фургону.

— Ни в коем случае не позволяй ему обогнать нас! — крикнул Колин.

— Сам знаю! — ответил Алекс и подумал: "Если этот ублюдок обойдет нас, то сможет заблокировать путь".

Обочины шоссе были узкие и каменистые, под колесами — сухой, сыпучий песок, поэтому если "Тандерберд" свернет с проезжей части, то потеряет скорость, да и управление, которых уже не восстановит.

Дойл все жал и жал на газ. "Тандерберд" мчался, рассекая воздух.

Однако незнакомец за рулем фургона был далеко не глупцом, хотя и ненормальным. Он ожидал от Алекса подобного маневра. Он тоже увеличил скорость и на мгновение поравнялся с машиной Дойла. Два автомобиля неслись на запад, что называется, ноздря в ноздрю, и ветер выл и свистел между ними.

— Мы его обойдем, — сквозь зубы сказал Алекс.

Колин не ответил ни слова.

Тоненькая стрелка спидометра постепенно подползла к отметке "80", перевалила через нее и дошла до "85". Дойл лишь мельком взглянул на спидометр, тогда как Колин напряженно наблюдал за движением стрелки: со страхом, а потом уже и с неподдельным ужасом.

Песок, солончаки, каменистая почва по обочинам дороги — все это слилось в белые полосы с дрожащими пятнами горячего воздуха.

Фургон не отставал, он как бы завис рядом с ними.

— Он не продержится долго, — произнес Алекс.

"90", "95"... А потом, когда они неслись со скоростью уже в сто миль в час и ветер с воем и свистом, казалось, застревал между двумя автомобилями, этот ненормальный повернул на мгновение. "Шевроле" царапнул "Тандерберд" коротко и несильно, но по всей длине. Прямо перед глазами Дойла за лобовым стеклом дождем посыпались искры, сверкающие, словно звездопад. Завизжали и заскрипели сминаемые, изуродованные листы металла.

Толчок чуть не вырвал руль из рук Дойла. Он крепко вцепился в него и сжимал, сжимал все сильнее. Машина выскочила на каменистую обочину, накренилась. По днищу громко застучал брызнувший из-под колес гравий. Скорость резко упала, и их медленно стало заносить в сторону. Алекс был уверен, что они вот-вот врежутся прямо в фургон, который все еще держался рядом. Но мгновение спустя автомобиль все же начал автоматически выравнивать движение... Алекс прикоснулся к педали газа и вновь вернул машину на шоссе, хотя предпочел бы воспользоваться тормозами.

— Ты как? В порядке? — спросил он Колина.

Мальчик с трудом перевел дух и сглотнул.

— Да.

— Ну тогда держись. Сейчас мы, черт побери, выберемся отсюда.

"Тандерберд" постепенно наращивал утраченную скорость, его корпус отбрасывал едва заметную тень на бок "Шевроле".

Дойл на долю секунды оторвал взгляд от дороги и посмотрел на боковое стекло фургона, отдаленное от него не более чем на три-четыре фута. Но, несмотря на столь малое расстояние, Алекс не смог рассмотреть водителя "Шевроле", он не увидел даже его силуэта. Тот сидел выше, в дальнем углу кабины, и слепящие золотисто-белые отблески солнечного света на стекле служили ему прекрасным укрытием. И вновь восемьдесят миль в час. Наверстать упущенное время, восстановить дистанцию. А теперь восемьдесят пять. Стрелка спидометра слегка подрагивает. Она немного колеблется на отметке "85", на мгновение кажется, что стрелка застыла, но потом судорожно дергается и начинает медленно ползти вверх.

Краем глаза Алекс следил за "Шевроле". Скорее почувствовав, чем поняв, что фургон собирается снова ударить их машину, он бросил "Тандерберд" на обочину, усыпанную булыжниками, и попытался избежать нового столкновения. Им долго не выдержать подобные удары. Хотя "Шевроле" стоил в полтора раза дешевле, их громоздкая машина развалится гораздо быстрее. Если "Тандерберд" занесет, то он начнет юзить с такой скоростью, что просто рассыплется, как карточный домик, и сгорит быстрее, чем папиросная бумага.

На скорости девяносто миль в час "Тандерберд" затрясся словно в лихорадке. Он гремел и грохотал, как если бы кто-то встряхивал жестяное корыто с камнями. Руль прыгал под руками Алекса, а потом стал еще и прокручиваться вхолостую туда-сюда.

Дойлу ничего не оставалось, как ослабить нажим на акселератор, хотя сейчас ему меньше всего этого хотелось.

Стрелка спидометра упала. На "85" машина восстановила плавность движения и вновь подчинилась водителю.

— Что-то сломалось! — закричал Колин, пытаясь заглушить завывание ветра и рев двух соревнующихся двигателей.

— Нет! Скорее всего плохой участок дороги.

И хотя у Алекса теперь не осталось ни малейшего сомнения в том, что их поездка, мягко говоря, не удалась, он молил Господа послать им немного везения. Он хотел надеяться на то, что слова, сказанные им Колину, были правдой. Пусть это будет правдой. Пусть это будет не более чем небольшой участок шоссе с плохим покрытием, размытым дождем. Только это, ничего более серьезного. Боже, только бы с "Тандербердом" ничего не случилось. Только бы он не сломался. Нельзя, нельзя им здесь оказаться на мели: среди песка, солончаков, слишком далеко от возможной помощи, слишком близко от этого сумасшедшего.

Алекс попробовал нажать на газ.

Машина ускорила ход, девяносто миль в час...

И тут же ее вновь немилосердно затрясло. Будто скелет ее и плоть не были больше единым целым, они сталкивались, врезались друг в друга, отделялись, снова врезались — вот что ощущали Колин и Алекс. Но в этот раз Дойлу не удалось удержать руль, и он тут же почувствовал леденящее душу вибрирование педали газа. Итак, их предел — восемьдесят пять миль в час, в противном случае автомобиль развалится на части. Таким образом, им не обогнать "Шевроле".

Казалось, водитель фургона понял это одновременно с Алексом. Вновь загудел сигнал, и "Шевроле" обошел их, вырвался вперед, получив таким образом пространственное преимущество — шоссе.

— И что нам теперь делать? — спросил Колин.

— Подождем и посмотрим, что будет делать он.

Когда фургон был впереди них уже приблизительно ярдов на тысячу, он замедлил ход и стал придерживаться скорости восемьдесят пять миль в час, сохраняя преимущество в полмили.

Таким образом они проехали милю.

Зыбкие волнистые струи горячего воздуха поднимались вверх от перегретой поверхности асфальта и словно укутывали, обволакивали машины. По обеим сторонам дороги земля, выцветшая, потерявшая краски под жгучими лучами солнца, становилась все светлее, белее. Оживляли пейзаж лишь редкие уродливые группки борющегося за существование кустарника да черные острые обломки скал, выжженные и потрескавшиеся от шального пустынного ветра и жары.

Две мили.

Фургон держался впереди, словно издеваясь над Алексом.

Кондиционер на приборной доске выпускал в салон струи холодного, свежего, бодрящего воздуха, и все же внутри "Тандерберда" было слишком жарко. Алекс почувствовал, как на лбу выступили капли пота, а рубашка намокла и прилипла к спине.

Три мили.

— Может, мы остановимся? — сказал Колин.

— И повернем назад?

— Вполне возможно.

— Все равно он это заметит, — покачал головой Дойл, — и сразу же развернется. Будет вновь преследовать нас и вскоре опять окажется впереди.

— Так...

— Давай подождем. Посмотрим, что он будет делать, — повторил Дойл, изо всех сил стараясь скрыть звенящий в голосе страх. Он был уверен, что должен служить мальчику живым примером силы и стойкости. — Не хочешь взглянуть на карту и посмотреть, сколько миль до ближайшего населенного пункта?

Колин прекрасно понял, что означает этот вопрос. Он схватил карту и расстелил на коленях. Она закрыла его, как большое покрывало. Слегка скосив глаза за своими тяжелыми очками с толстыми стеклами, Колин нашел местонахождение отеля, откуда они ехали, прикинул расстояние и отметил ногтем точку на карте. Потом определил, где находится ближайший город, сверился с масштабом в нужном углу карты и провел в уме некоторые вычисления.

— Ну? — спросил Дойл.

— Шестьдесят миль.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Понятно.

Это было чертовски далеко, слишком далеко.

Колин свернул карту и отложил ее в сторону. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, не отрывая взгляда от "Шевроле".

Дальше шоссе взбиралось на небольшой склон и ныряло вниз, в широкую солончаковую долину. Оно было похоже на линию, проведенную тушью по чистому белому листу писчей бумаги. Дорога была пуста. Насколько хватал глаз, на протяжении многих миль по шоссе не двигалась ни одна машина.

Это полнейшее одиночество на дороге было как раз на руку водителю фургона. Он резко затормозил и бросил свой "Шевроле" вправо к обочине, а затем по кругу влево, совершив большой виток. Фургон остановился, замер поперек дороги, заблокировав большую часть обеих полос движения.

Дойл резко надавил на педаль тормоза, а потом понял, что нет никаких шансов замедлить ход или сразу остановиться на такой скорости и при таком расстоянии. Поэтому он вновь переставил ногу на акселератор.

— Поехали!

Придерживаясь восьмидесяти пяти миль в час, "Тандерберд" несся прямо на фургон, целясь в самую середину сине-зеленой рекламы на его боку. Семьсот ярдов до "Шевроле". Теперь шестьсот, пятьсот, четыреста, триста ярдов...

— Он не собирается двигаться! — крикнул Колин.

— Неважно.

— Но мы разобьемся!

— Нет.

— Алекс...

За пятьдесят ярдов до фургона Дойл резко повернул руль вправо. Завизжали шины. "Тандерберд" промчался через усыпанную щебенкой обочину, совершил безумный скачок, будто пружины из металлических превратились в резиновые, и продолжал движение.

В голове Дойла молнией сверкнула мысль, что этот трюк он сам считал абсолютно невыполнимым буквально несколько мгновений назад. Однако, возможный или невозможный, он был их последней надеждой. Алекс пребывал в каком-то отчаянном, кошмарном угаре.

Автомобиль пропахал белую сыпучую породу, окаймлявшую шоссе, и хвост соляной пыли взвился из-под задних колес. В следующую секунду он угрожающе накренился и забуксовал в песке, неумолимо теряя скорость.

"Конец, — подумал Алекс, — тут-то мы и сядем на мель". И нажал на акселератор до отказа, так что педаль уперлась в пол.

Широкие колеса автомобиля из-за потери сцепления стали жестко прокручиваться вхолостую. Машину раскачивало в разные стороны, кузов нещадно мотало, и все же Алекс сумел набрать необходимую скорость.

Им удалось избежать столкновения.

Дойл, не снимая ноги с акселератора, выжимая его до конца, резко развернулся по направлению к шоссе. Стискивая руль, который временами отказывался слушаться, Алекс чувствовал, как предательски шуршит и плывет, осыпается песок под колесами. Однако ему удалось доползти до обочины шоссе, прежде чем одно или даже два колеса успели увязнуть в песке. Сотни, тысячи камешков брызнули в разные стороны от "Тандерберда" в тот момент, когда он вновь вырвался на проезжую часть. В течение следующих нескольких секунд он вновь набрал восемьдесят пять миль в час и помчался на запад, преследуемый фургоном.

— Получилось! — воскликнул Колин.

— Не совсем еще.

— И все же у тебя получилось!

Мальчик был все еще напуган, но в его голосе звучало радостное возбуждение от победы. Дойл взглянул в зеркало заднего вида. Прилично отстав от них, фургон старался теперь сократить расстояние. Белая точка на фоне еще более белого ландшафта.

— Он приближается? — спросил Колин.

— Да.

— Попробуй теперь за девяносто миль в час.

Дойл попытался увеличить скорость, но машина вновь начала трястись и греметь.

— Не выйдет. Что-то повредилось, когда он стукнул нас.

— Ну, по крайней мере, теперь мы знаем, что ты сможешь обогнуть любое препятствие, выставленное им, — заметил мальчик.

Дойл быстро взглянул на него:

— Знаешь, ты гораздо больше уверен в моем умении водить машину, чем я сам. Мы чуть не попали в переплет.

— Ты можешь, Алекс, — упрямо повторил Колин.

Яркий солнечный свет пустыни, проникая сквозь окна и освещая стекла его очков в металлической оправе, делал их похожими на небольшие лампочки.

Три минуты спустя фургон вновь уже висел у них на хвосте. Но, когда он попытался обойти их, Дойл бросил "Тандерберд" в левую полосу, перекрывая дорогу и вынуждая фургон сдать немного назад. Тогда "Шевроле" попытался выдвинуться вперед справа. Дойл тут же стал "болтаться" прямо перед его носом: туда-сюда, вправо-влево, а потом немного посигналил — запоздалый ответ на жуткие завывания сигнала фургона.

Несколько минут они ехали, играя в эту игру и абсолютно не по-спортивному игнорируя всяческие правила, "путешествуя" от одной обочины шоссе к другой и пересекая "сплошную" где и как угодно. Но потом случилось неизбежное. Водитель фургона сумел-таки отыскать лазейку и тут же воспользовался ею. Теперь он шел вровень с "Тандербердом".

— Ну вот опять, — сказал Дойл.

Сумасшедший за рулем "Шевроле" словно услышал его слова. Фургон подошел ближе и стукнул "Тандерберд" сбоку. Снова посыпались дождем искры, заскрипел и застонал металл, хотя и не так громко и визгливо, как во время первого столкновения.

Алексу опять пришлось сражаться с рулем. Их несло по песчаной, осыпающейся обочине добрую тысячу ярдов, пока наконец Алекс не справился с управлением и не вырулил снова на шоссе.

Фургон вновь ударил их, еще сильнее.

На этот раз Алекс потерял управление, не сумев удержать скользкий от пота руль, который завертелся как бешеный. И только когда "Тандерберд" вылетел на обочину и запрыгал по песчаным гребням, Алекс смог как следует ухватиться за мокрый пластик руля и вновь совладать с машиной.

Вернувшись на шоссе, они оказались на несколько ярдов впереди фургона со скоростью сорок пять миль в час. Но тот быстро догнал их и завис у них на хвосте, пока Дойл вновь не увеличил скорость до восьмидесяти пяти. Весь правый бок "Шевроле" был расцарапан и помят, но, глядя на фургон, Алекс думал о том, что левый бок их "Тандерберда" сейчас выглядит еще хуже.

Фургон снова стал готовиться к обходу. Неожиданно раздалось громкое "банг!", да такое, что Алекс решил — их атаковали в четвертый раз. Но не почувствовал удара. И тут вдруг "Шевроле" потерял скорость и отстал.

— Что он делает? — спросил Колин.

"Слишком хорошо, чтобы это было правдой", — подумал Дойл, а вслух сказал:

— Лопнула шина!

— Шутишь!

— Не шучу!

Бледный, дрожащий, мальчик тяжело откинулся на спинку сиденья и тихим голосом, почти шепотом, еле слышно выдавил: "Иисус Христос!"

16

Несмотря на то что места, в которых располагался близлежащий городок, были достаточно суровыми, он все же выжил, устояв под натиском песчаных бурь. Невысокие здания, деревянные, кирпичные, каменные — все они давно потеряли свой первоначальный цвет и стали унылыми, желтовато-коричневыми из-за немилосердно палящего солнца. Единственное, что вносило хоть какое-то разнообразие в эту тоскливую картину, — причудливые узоры изъеденной штукатурки, попадающиеся там и сям на стенах домов. Участок скоростного шоссе, проходивший через город и ставший, по сути дела, его главной улицей, под влиянием урбанизации превратился в пыльную и мрачную грязновато-коричневатого цвета заезженную провинциальную дорогу, тогда как от самого Колорадо именно это шоссе четкой черно-серой линией прорезало пустыню. Там, на просторе, ветер вычищал его до блеска; в городке же здания не позволяли ветру развернуться, поэтому пыль беспрепятственно скапливалась на дороге. Тонкий слой пыли покрывал машины, лишая их блеска. Словно невидимые руки какого-то неведомого существа потихоньку возвращали пустыне то, что давным-давно было у нее отнято человеком.

Проехав по главной улице три квартала, Алекс увидел здание полицейского участка — одноэтажное и такое же отчаянно унылое, как и все остальные, со стенами цвета горчицы и осыпающейся штукатуркой.

Начальник участка, представившийся капитаном Экриджем, был одет в форму коричневого цвета, очень подходившую к городскому пейзажу. Но вот лицо его — решительное, волевое, лицо опытного офицера — совершенно не вписывалось в окружающую обстановку. Ростом в шесть футов и весом приблизительно две сотни фунтов, этот человек был старше Дойла лет на десять, но его физически развитое тело — лет на десять же моложе и свежее. Коротко остриженные волосы были густо-черными, а глаза — еще темнее волос. Капитан Экридж держал себя как солдат на параде — гордо и уверенно. Он вышел на улицу и осмотрел "Тандерберд". Обойдя машину со всех сторон, он тщательно проинспектировал длинные вмятины и выбоины на боку со стороны водителя и с не меньшим интересом оглядел неповрежденные участки. Нагнувшись к слегка затемненному лобовому стеклу, он внимательно рассмотрел салон и уставился на Колина, как будто мальчик был вроде рыбки в аквариуме.

Потом он снова взглянул на исковерканный левый бок автомобиля и, судя по всему, остался доволен осмотром.

— Пройдемте теперь снова ко мне, — пригласил он Дойла. Голос капитана был слегка с хрипотцой, он четко выговаривал слова, несмотря на ярко выраженный юго-западный акцент. — Мы все это обсудим.

Они вернулись в участок, прошли через приемную, где две секретарши с треском печатали на машинках и толстый, одетый в форму полицейский попивал кофе, одновременно жуя эклер. Когда Алекс и Экридж вошли в кабинет, этот коп встал и плотно закрыл за ними дверь.

— Как вы думаете, что можно предпринять? — спросил Алекс, пока Экридж обходил свой тщательно прибранный рабочий стол.

— Садитесь, прошу вас.

Дойл подошел к стулу, стоявшему напротив исцарапанного металлического стола, но садиться не стал.

— Послушайте, лопнувшая шина не остановит этого ублюдка. И если он...

— Пожалуйста, садитесь, мистер Дойл, — повторил полицейский, опускаясь на свой добротный стул с высокой прямой спинкой, который при этом пискнул, будто у него в сиденье пряталась живая мышь.

Непонятно на что раздражаясь, Дойл сел.

— Я думаю...

— Давайте-ка лучше я буду задавать вопросы, — перебил его Экридж, слегка улыбнувшись какой-то неестественной, фальшивой улыбкой. Однако поняв, что улыбка не получилась, он придал своему лицу прежнее серьезное выражение.

— У вас есть какое-нибудь удостоверение личности?

— У меня?

— Ну я же вас спрашиваю.

В голосе полицейского не было никакой угрозы или злобы, но Дойл поежился, словно от холода. Он достал из кармана бумажник, вынул водительские права из пластикового прозрачного отделения и перебросил их через стол. Экридж начал внимательно изучать документ.

— Дойл, так-так.

— Вот именно.

— Из Филадельфии?

— Да, но мы переезжаем в Сан-Франциско. Разумеется, у меня пока нет прав штата Калифорния.

Алекс отдавал себе отчет в том, что едва ворочает языком под проницательным взглядом черных глаз Экриджа. Вряд ли это произведет на него благоприятное впечатление. Кроме того, он все еще не мог избавиться от панического страха после столкновения на дороге с этим маньяком.

— У вас имеется карточка владельца на "Тандерберд"?

Дойл отыскал ее, потом развернул бумажник так, чтобы были видны все прозрачные пластиковые кармашки, и передал его полицейскому.

Экридж долгое время изучал содержимое бумажника. Он казался крошечным в его огромных крепких ладонях.

— Это ваш первый "Тандерберд"?

Алекс не понимал, какое это имеет отношение к происходящему, но все же ответил на вопрос:

— Второй.

— Профессия?

— Моя? Художник от коммерции.

Экридж уставился на него, словно хотел пробуравить Алекса глазами насквозь.

— Поточнее.

— Я делаю эскизы для рекламы, — сказал Дойл.

— И вам хорошо платят?

— Вполне прилично.

Экридж по второму разу стал перебирать карточки в бумажнике, останавливаясь на каждой пару-тройку секунд. Его интерес ко всем этим мелочам личного характера был, по меньшей мере, странным. "Дьявол, что происходит? — думал Дойл. — Я пришел сюда заявить о преступлении. Кого тут, черт побери, подозревают?"

Алекс откашлялся.

— Простите, капитан...

Экридж перестал хлопать кармашками бумажника:

— Да?

— Капитан, — Дойл старался говорить уверенно, — я не понимаю, отчего вы так заинтересовались моей персоной. Неужели это важнее, чем, гм, преследовать этого ненормального?

— Я уверен, что следует изучить жертву преступления так же тщательно, как и преступника, — ответил Экридж. И вновь занялся бумажником Дойла.

Все неправильно. Как же неудачно, черт возьми, все складывается, и почему так?

Алекс принялся рассматривать комнату, чтобы не чувствовать себя униженным, наблюдая за копом, перетряхивающим его бумажник. Стены были покрашены в казенный серый цвет, оживляли их только три вещи: портрет президента Соединенных Штатов размером с афишу, в рамке, такая же большая фотография Эдгара Гувера и карта здешних мест примерно два на два фута. Вдоль одной из стен вплотную к ней стояли стеллажи. Между ними — окно и кондиционер. Еще в комнате были три стула с прямыми спинками, стол, за которым сидел Экридж, и застекленный стенд, хранивший шелковый в натуральную величину звездно-полосатый флаг.

— Отказник? — спросил Экридж.

Алекс удивленно посмотрел на него:

— Что это?

— У вас тут карточка отказника от военной службы.

И зачем он вообще таскал ее с собой, эту бумажку? Его никто не обязывал это делать, никаких официальных требований к нему не предъявлялось, тем более теперь, когда ему было тридцать лет. Давным-давно уже прекратили производить набор в армию после двадцати шести. И вообще, набор в армию — все основательно подзабыли, что это такое. Но Алекс продолжал перекладывать карточку из старого бумажника в новый каждый раз, когда менял их. Зачем? Возможно, где-то в закоулках его сознания пряталась вера в то, что этот документ подтверждает его принципиальную позицию, подтверждает то, что его философия "непротивления" основана на убеждении, а не на трусости. А возможно, он просто поддался неврозу, свойственному большинству американцев: подчас они просто не в состоянии выбросить что-либо, имеющее хоть сколько-нибудь официальный вид. И неважно, какое на документе проставлено число, месяц, год.

— Я проходил альтернативную службу в госпитале для ветеранов, — сказал Дойл, хотя чувствовал, что ему вовсе не нужно оправдываться.

— А я оказался слишком молод для Кореи, а для Вьетнама слишком стар, — заметил Экридж. — Но я служил в действующей армии. Как раз между войнами.

Он протянул Алексу через стол водительское удостоверение и бумажник. Дойл положил их обратно в карман и попытался вновь вернуться к волновавшей его проблеме:

— Ну так вот, этот тип в "Шевроле"...

— Когда-нибудь пробовали марихуану? — неожиданно спросил Экридж.

"Спокойно, приятель, — сказал себе Алекс, — будь очень осторожным. И очень вежливым".

— Давно, — ответил он. Алекс уже не пытался направить разговор в нужное ему русло, поближе к фургону и психу в нем. Он понял, что по каким-то причинам Экриджа это совершенно не волновало.

— А сейчас покуриваете?

— Нет.

Экридж улыбнулся. Той самой фальшивой улыбкой.

— Ах да, вы же никогда не признаетесь в этом ворчливому старому болвану копу вроде меня, даже если курите "травку" семь дней в неделю.

— Я говорю правду, — ответил Алекс, чувствуя выступающий на лбу пот.

— Ну а еще что?

— В каком смысле?

Нагнувшись к Алексу через стол и понизив голос до мелодраматического шепота, Экридж пояснил:

— Барбитураты, амфетамины, ЛСД, кокаин...

— Наркотики — это для тех, кто не дорожит жизнью, — произнес Дойл. Он говорил искренне, хотя и понимал, что этот полицейский в его искренность не верит. — Так случилось, что я люблю жизнь и дорожу ею. И мне не нужны наркотики. Я вполне могу чувствовать себя счастливым без них.

Экридж пристально наблюдал за Алексом некоторое время, потом откинулся на спинку стула и скрестил свои тяжелые руки на груди:

— Хотите знать, почему я задаю все эти вопросы?

Алекс не ответил, так как не был уверен, хочет он узнать об этом или нет.

— Я вам объясню, — продолжал Экридж. — У меня есть две версии насчет вашей истории с человеком в фургоне. Первая — ничего этого вообще не было. Это ваши галлюцинации. Вот так. И это вполне возможно. Накачались чем-нибудь вроде ЛСД, вот и явилось вам страшное привидение.

Теперь оставалось только слушать. "Не спорь, Алекс. Пусть он говорит, а твоя задача — выбраться отсюда как можно скорее". Но все же он не смог удержаться и возразил:

— Ну а как же машина? Вмятины, вся краска слетела, кузов просто искорежен. Дверь не открывается, заклинило...

— Я и не говорю, что это тоже плод фантазии, — ответил ему Экридж, — но вы вполне могли зацепиться за подпорную стенку или за выступ скалы — да за что угодно.

— Спросите Колина.

— Мальчика в машине? Вашего, э-э-э, шурина?

— Да.

— Сколько ему лет?

— Одиннадцать.

Экридж отрицательно покачал головой:

— Он еще совсем мал, и я не имею права заставлять его давать показания. К тому же он, вероятнее всего, скажет то, что, по его мнению, вы хотите услышать.

У Алекса вдруг запершило в горле, стало больно глотать, и ему пришлось прокашляться.

— Обыщите нашу машину. В ней нет наркотиков.

— Хорошо, — сказал Экридж, произнося слова с подчеркнутой медлительностью, — вот моя вторая версия, и я изложу ее вам, пока вы окончательно не взбесились. Мне кажется, она получше первой. Догадываетесь, о чем я?

— Нет.

— Я полагаю, что вы, может быть, ехали по шоссе в этой вашей огромной черной машине, выпендриваясь и изображая из себя "короля дорог". И обогнали какого-нибудь местного паренька на старом, разваливающемся на части пикапе, на единственном автомобиле, который он смог себе позволить. — Экридж вновь улыбнулся, теперь уже искренне. — Кто знает, может, он узрел ваши длинные волосы, яркую, кричащую одежду и "утонченные" манеры и подумал: а почему это у вас такая огромная машина, а ему приходится платить за старую развалюху? И разумеется, чем больше он об этом думал, тем сильнее эта мысль изводила его. И вот он догнал вас и устроил небольшое "состязание" на шоссе. И плевать ему на его корыто. А вот вам — нет, было что терять, поэтому вы и беспокоитесь.

— Хорошо, но зачем в таком случае мне понадобилось сообщать вам столько подробностей о фургоне и его водителе? С какой стати я стал бы выдумывать этот рассказ о "гонках по пересеченной местности"? — спросил Дойл.

Он уже едва сдерживал ярость. Останавливало его только то, что этот тип с его взглядами на жизнь вполне мог отправить его за решетку за малейшее нарушение закона.

— Это несложно.

— Хотелось бы вас послушать.

Экридж встал из-за стола, отпихнув ногой стул, и подошел к стенду с флагом, сложив руки за спиной.

— Вы решили, что я не стану преследовать местного жителя, отдам, так сказать, предпочтение ему, а не субъекту вроде вас. Поэтому насочиняли разной ерунды, дабы вовлечь меня в дело. Раз уж я начну полное расследование, буду заполнять документы и протоколы, потом мне будет уже трудновато дать задний ход, когда всплывет правда.

— Это притянуто за уши, одно с другим совершенно не вяжется, — возразил Дойл. — И вы это прекрасно знаете.

— А для меня звучит вполне убедительно.

Алекс вскочил, сжав влажные ладони в кулаки. Раньше ему ничего не стоило справиться с таким вот приступом раздражения. Но теперь, после всех изменений, которые произошли с ним, особенно в течение последних двух дней, он не желал унижаться, поступаться своей гордостью.

— Итак, вы не будете нам помогать?

Теперь Экридж смотрел на Алекса с настоящей ненавистью. И впервые в его голосе зазвучала неприкрытая злоба:

— Я не из тех, кого ты в один прекрасный день можешь обозвать за глаза свиньей, поэтому катись куда подальше и проси там помощи.

— Я никогда не обзывал полицейских свиньями, — произнес Алекс, но Экридж уже не слушал его:

— Больше пятнадцати лет эта страна напоминала больного человека. Она блуждала в потемках и, как в горячечном бреду, натыкалась на все подряд, не понимая, где она, что с ней происходит и выживет ли она. Но сейчас она выздоровела и очищает себя от паразитов, которые сделали ее больной. И вскоре их, паразитов, не останется вообще.

— Понятно, — ответил Алекс, содрогаясь одновременно от страха и гнева.

— Она поднимется, уничтожит всех гадов и будет вновь здоровой, как была когда-то, — закончил Экридж, широко ухмыляясь и покачиваясь с каблука на носок. С заложенными за спину руками.

— Я вас прекрасно понимаю, — произнес Алекс. — Мне можно идти?

Экридж расхохотался резким, лающим смехом:

— Можно? Будьте добры, сделайте такое одолжение, убирайтесь.

* * *

Колин вылез из машины, освобождая Алексу место за рулем, потом сел рядом с ним, захлопнул дверь и запер ее.

— Ну и?..

Алекс взялся за руль и сжал его что было силы. Потом долго и пристально смотрел на побелевшие суставы пальцев.

— Капитан Экридж считает, что я накачался наркотиками и выдумал всю эту историю.

— Нет, ну это просто изумительно!

— Или один из местных мальчиков долбанул нас своим пикапом. И он, Экридж, разумеется, не понимает, почему он должен отдавать предпочтение нам, а не этим добропорядочным ребятам, решившим всего лишь пошутить и поразвлечься.

Колин застегнул ремень.

— Что, действительно так плохо?

— Я думаю, если бы не ты, он засадил бы меня за решетку. Он просто не знал, что в таком случае ему делать с одиннадцатилетним мальчишкой.

— Что теперь? — Колин оттянул ворот своей футболки с "Призраком в опере".

— Сначала заправимся, — сказал Алекс, — потом купим еды в дорогу и поедем прямо через Рено.

— А как же Солт-Лейк-Сити?

— Нет, туда мы не поедем, — сказал Дойл. — Я хочу добраться до Сан-Франциско как можно быстрее, и не по нашей прежней схеме, а отклоняться от нее насколько возможно. Этот ублюдок знает наш маршрут.

— Да, но чтобы добраться до Рено, недостаточно лишь завернуть за угол, — ответил Колин, вспоминая, где расположен этот город на карте. — Сколько мы будем туда ехать?

Дойл оглядел пыльную улицу, желто-коричневые здания и покрытые следами щелочи и известняка машины. И хотя они были всего лишь неодушевленными, бесчувственными предметами — без злобы и без доброты, — ему захотелось побыстрее выбраться из этого города.

— Я смогу прибыть в Рено уже завтра на рассвете.

— Если не будешь спать?

— Я в любом случае не буду спать сегодня ночью.

— Все равно, столько часов езды выбьют тебя из колеи. И неважно, как ты себя чувствуешь сейчас. Ты просто заснешь за рулем.

— Нет, — сказал Алекс, — если я почувствую, что клюю носом, то остановлюсь на обочине и посплю пятнадцать-двадцать минут.

— Ну а как насчет сумасшедшего? — спросил Колин, указывая большим пальцем через плечо на дорогу.

— Эта лопнувшая шина хоть ненадолго, но остановит его. И ему будет нелегко самому справиться с ней — поднимать фургон домкратом, приводить все в порядок... И когда он снова сможет ехать, то не станет вести машину всю ночь напролет. Наверняка он подумает, что мы остановимся в каком-нибудь мотеле. И если ему известно, что этим вечером мы должны быть в Солт-Лейк-Сити — хотя мне до сих пор непонятно, как он об этом может узнать, — он приедет туда и станет нас разыскивать. Поэтому сейчас у нас есть хороший шанс оторваться от него, причем навсегда. Если, конечно, "Тандерберд" не развалится на части.

И Алекс включил стартер.

— Хочешь, я намечу маршрут? — спросил Колин.

Алекс кивнул:

— Только второстепенные дороги. Но чтобы мы могли сохранить хорошую скорость.

— Это может быть даже забавно, — произнес Колин, разворачивая карту, — настоящее приключение.

Дойл изумленно посмотрел на него и увидел в глазах мальчика какую-то затравленность. Его взгляд, должно быть, был отражением взгляда Алекса, в котором тоже наверняка сквозили страх и напряжение. Поэтому Дойл понял, что слова Колина были всего лишь бравадой. Колин изо всех сил пытался противостоять ужасному, невероятной силы стрессу, справиться с ним, и, надо сказать, это ему удавалось — для одиннадцатилетнего ребенка он держался просто великолепно.

— В тебе определенно что-то есть, — сказал Дойл.

— В тебе тоже. — И Колин залился краской.

— Мы подходим друг другу.

— Неужели?

— Взмывая в неизвестность, — процитировал Алекс и подмигнул Колину, — даже не моргнув глазом.

А затем он выжал сцепление, и "Тандерберд" рванулся прочь от полицейского участка.

* * *

Справиться с фургоном было чертовски трудно. Все равно что сдвинуть с места упрямого осла. После получасовой упорной борьбы Леланду наконец-то удалось закрепить колеса, и домкрат поднял корпус автомобиля на достаточную высоту, чтобы заменить лопнувшую шину. "Шевроле" слегка покачивался на металлической подпорке под порывами ветра с песчаных равнин. В кузове гремела ничем не закрепленная мебель.

Спустя час Леланд затянул последнюю гайку на запаске и опустил фургон на землю. Поднимая неисправную покрышку и укладывая ее в багажник, Леланд подумал, что ему следует остановиться на ближайшей станции техобслуживания и починить ее. Но...

Дойл и этот мальчишка уже выиграли слишком много времени с начала пути. И хотя он вполне может догнать их этим же вечером в Солт-Лейк-Сити, Леланду не хотелось упускать шанс покончить с ними здесь, на пустом шоссе. Чем ближе они были к Сан-Франциско, тем неувереннее чувствовал себя Джордж — неувереннее в себе и в том, что он владеет ситуацией.

А если он не сможет убрать их? Что подумает Куртни? Она ведь теперь зависела от него. И если Леланд не позаботится о том, чтобы эти двое исчезли, то Куртни и он никогда уже не смогут быть вместе, как им того хотелось.

Так что шина могла подождать.

Леланд захлопнул заднюю дверь, запер ее и поднялся в кабину. Уже через пять минут фургон мчался по прямой пустынной дороге со скоростью девяносто пять миль в час.

...Детектив Эрни Ховел из государственной полиции штата Огайо ужинал в небольшой забегаловке, которую предпочитало большинство местных полицейских. Атмосфера в ней была скандальная, но кормили хорошо. Полицейским делали скидку на двадцать процентов.

Эрни уже наполовину съел свой сандвич с жареной картошкой, когда напротив него уселся желтолицый пройдоха эксперт из экспертного отдела.

— Не возражаете?

Ховел был против, но поморщился и пожал плечами.

— А я и не знал, что такой человек, как вы, берет взятки, плохо замаскированные под ресторанную скидку, — заявил эксперт, открывая принесенное официанткой меню.

— Я не брал, когда только начинал, — сказал Ховел, обнаруживая с удивлением, что ему хочется поболтать с этим парнем, — но все остальные делают это... К тому же, кроме скидок, в ресторане нагреть руки больше не на чем. Если ты, конечно, хочешь оставаться хорошим полицейским.

— Э-э, вы точно такой же, как и остальные, — заключил эксперт, шутливо махнув на Ховела рукой. — Как сандвич?

— Великолепно, — ответил Ховел с набитым ртом.

Тот заказал такой же, но без картошки, и еще кофе. Когда официантка, принеся заказ, отошла от стола, он спросил:

— Что там по делу Пулхэма?

— Я сейчас им не занимаюсь, — сказал Ховел.

— Да?

— Вернее, не уделяю ему много времени. Если убийца выехал в Калифорнию, то он уже не на моей территории. ФБР проверяет имена и фамилии, которые они получили из центральной картотеки. Сейчас они сузили круг до нескольких десятков человек. Похоже, через пару недель они отыщут этого типа.

Эксперт нахмурился, взял со стола солонку и принялся вертеть ее костлявыми пальцами.

— Через пару недель может быть уже поздно.

— Ты опять за свое? — в сердцах спросил Ховел, кладя недоеденный сандвич на тарелку.

— Я считаю, что мы имеем дело с психом. И если так, то он добавит еще парочку убийств к тому, что уже совершил. За эти две недели. А потом покончит жизнь самоубийством.

— Он никого больше не убьет, пока ему не попадется следующий коп. — Ховел продолжал настаивать на том, что это дело политическое.

— Вы ошибаетесь на его счет, — произнес эксперт.

Ховел покачал головой и сделал большой глоток лимонного коктейля.

— Ты и тебе подобные либералы, "чье сердце плачет кровавыми слезами", вы меня просто поражаете. Ну почему бы не перестать искать легкие пути?

Официантка принесла кофе. Когда она отошла, эксперт сказал:

— Я не либерал и полагаю, что ваш ответ на вопрос гораздо более прост и примитивен, чем мой.

— Черт возьми, страна катится в преисподнюю, а ты винишь в этом психов.

— Ну хорошо, — сказал эксперт, поставив наконец солонку на стол, — я уже почти надеюсь, что вы правы. Так как если этот парень действительно псих и если он будет болтаться неизвестно где еще пару недель...

Пятница

17

В пятницу, в два часа утра, шестнадцать часов спустя после того, как они покинули Денвер, Алекс чувствовал себя пациентом палаты для неизлечимо больных. Ноги отяжелели, их периодически сковывала судорога. Спину терзала тупая боль, разливающаяся от шейных позвонков до поясницы. Помимо всего этого, Алекс был мокрым от пота, грязным, в измятой одежде. Покрасневшие глаза болели, словно в них насыпали песку. Щеки чесались от однодневной жесткой щетины; язык был шершавым, во рту пересохло, Алекс постоянно ощущал отвратительный привкус кислого молока.

Час за часом, милю за милей он не выпускал из рук осточертевшую баранку...

— Не спишь? — спросил он Колина.

По радио тихо играла приятная музыка в стиле кантри.

— Не сплю, — сказал Колин.

— Попытайся хотя бы вздремнуть.

— Я не могу. Я волнуюсь. Боюсь, что машина скоро развалится на куски.

— С машиной все в порядке, — заверил Дойл, — слегка помят кузов, только и всего. Когда мы идем больше восьмидесяти пяти миль в час, начинает трясти оттого, что колеса задевают за погнутый металл.

— И все же я волнуюсь.

— При первой же возможности мы сделаем остановку и освежимся, — сказал Дойл. — И тебе, и мне это просто необходимо. И у нас маловато бензина.

В четверг после полудня они направились на юго-запад через штат Юта, используя небольшие и малоизвестные дороги, потом поехали по шоссе двадцать один — второстепенной двухполосной магистрали, которая вела к северо-западу штата. Солнце в пустыне заходит очень быстро. Небо за считанные минуты из яркого красно-оранжевого превратилось в торжественно-лиловое, а потом стало бархатным, густо-черным. А они все еще ехали и ехали через Неваду, меняя шоссе, выезжая с двадцать первого на пятидесятое. По нему Алекс намеревался пересечь Серебряный штат из конца в конец.

Чуть позже девяти вечера они остановились заправиться и позвонили Куртни из автомата. Алекс соврал, что говорит из мотеля, так как не видел причин беспокоить ее. И хотя им пришлось пережить воистину кошмарные мгновения, может быть, со всей этой историей теперь было покончено. Они оторвались от преследователя. Поэтому не было никакой нужды тревожить Куртни. Они вполне смогут рассказать ей обо всем, что случилось, по приезде в Сан-Франциско.

С половины одиннадцатого вечера в четверг до двух утра в пятницу Алекс пересек местность, считающуюся сердцем романтического Старого Запада. Справа и слева простирались мрачные, темные и безлюдные пески. Угрюмые Скалистые горы внезапно появлялись и так же внезапно исчезали на горизонте. По обеим сторонам шоссе виднелись очертания кактусов, и в желтом свете фар изредка пробегали через дорогу кролики. И если бы путешествие проходило по-другому, если бы две тысячи миль у них на хвосте не висел сумасшедший, возможно, поездка через Неваду была бы истинным удовольствием. Но сейчас это был просто маршрут, скучный, надоевший, просто дорога, которая вела их в Сан-Франциско.

В два тридцать они остановились на станции техобслуживания, там же находилось и небольшое кафе, работавшее круглосуточно. В то время как "Тандерберд" заправляли и проверяли масло, Колин сходил в душевую и освежился перед следующим большим, прямо-таки марафонским переездом. В кафе они с Алексом заказали гамбургеры и жареный картофель. В ожидании заказа, пока ломтики картошки аппетитно поджаривались, шипя и брызгая маслом, Алекс тоже умылся и побрился в мужской комнате.

И принял две таблетки чистого кофеина.

Алекс купил их тем же вечером, чуть раньше, когда они останавливались на автозаправке перед тем, как выехать из Юты. Колин сидел в машине и не видел, как Алекс покупал их. И хорошо, так как Алекс не хотел, чтобы мальчик знал о них. Колин и без того был напряжен и нервничал. Он заволновался бы еще сильнее, если бы обнаружил, что Дойл, несмотря на все его заверения, все же клевал носом за рулем.

Алекс взглянул на свое отражение в битом зеркале над грязной раковиной и скорчил гримасу:

— Ну и физиономия у тебя!

Отражение промолчало.

* * *

Они обогнули въезд в Рено и следовали по пятидесятой магистрали, пока не обнаружили мотель — к востоку от Карсон-Сити. Это было довольно убогое место, но ни у Алекса, ни у Колина не оставалось сил искать другое. На часах, встроенных в приборную доску "Тандерберда", было восемь тридцать — это значило, что прошло двадцать два часа с момента их выезда из Денвера, двадцать два часа без отдыха и сна.

В комнате Колин тут же, не раздеваясь, шлепнулся на постель и сказал:

— Разбуди меня месяцев через шесть-семь...

Алекс прошел в ванную и плотно прикрыл за собой дверь. Он еще раз побрился, но уже своей, электрической бритвой, вычистил зубы, принял горячий душ. Когда он вернулся в комнату, Колин уже спал, так и не раздевшись. Дойл переоделся в свежее и разбудил его.

— Что случилось? — спросил мальчик, чуть не свалившись с кровати от неожиданности, когда Дойл тронул его за плечо.

— Пока еще спать нельзя.

— Почему? — Колин потер глаза кулаками.

— Мне нужно выйти. А оставить тебя одного я не могу, поэтому думаю, что тебе придется пойти со мной.

— Куда?

Алекс на секунду запнулся:

— Куда?.. Покупать оружие.

И тут же у Колина сон как рукой сняло. Он мгновенно вскочил и поправил на себе тенниску с Призраком.

— Ты всерьез полагаешь, что нам нужно оружие? Думаешь, человек в фургоне...

— Возможно, мы его больше не увидим.

— Ну тогда...

— Я сказал, возможно. Больше ничего не знаю... Я всю ночь думал об этом, всю дорогу, пока ехали через Неваду, и понял, что ничего не знаю наверняка. — Алекс провел руками по лицу, пытаясь отогнать усталость. — И потом, когда я почти уверен, что мы от него избавились, я тут же начинаю думать о людях, с которыми мы столкнулись в пути. Этот заправщик в Харрисбурге, женщина в "Лейзи Тайм мотеле", капитан Экридж... Нет, ничего не знаю. С одной стороны, конечно, это люди, не представляющие опасности. Но... Да, я полагаю, мы должны приобрести оружие. И даже скорее не для того, чтобы быть в безопасности последние несколько часов пути, а на будущее, чтобы держать его при себе в Сан-Франциско.

— Тогда почему не купить его в Сан-Франциско?

— Знаешь, я буду спать спокойнее, если оно будет при нас сейчас.

— А я-то думал, что ты пацифист.

— Так оно и есть.

Колин покачал головой:

— Пацифист, который носит с собой оружие?

— В жизни каждый день происходят гораздо более странные вещи, — произнес Дойл.

Спустя полтора часа Алекс и Колин вернулись в мотель. Было начало двенадцатого. Алекс захлопнул дверь, оставив за порогом невыносимую жару пустыни. Потом он заперся на замок, цепочку и попробовал повернуть дверную ручку, но это ему почему-то не удалось сделать.

Колин уселся на кровать и поставил перед собой небольшую, но тяжелую картонную коробку. Потом он приподнял крышку. В коробке лежали пистолет 32-го калибра и набор патронов к нему. Когда Дойл направился в магазин покупать его, то запретил Колину выходить из машины. Не разрешил он и посмотреть на оружие, пока они ехали обратно. Поэтому сейчас Колин впервые увидел его. На лице у мальчика появилось огорченное выражение:

— Ты говоришь, продавец назвал это дамским оружием?

— Да, — ответил Дойл, присаживаясь на край кровати и снимая ботинки. Он чувствовал, что еще одна-две минуты — и он потеряет сознание, если не заснет сейчас же.

— А почему он так сказал?

— Потому что по сравнению с 45-м калибром у него небольшая сила удара, небольшая отдача и он гораздо менее шумный. Обычно такие покупают женщины.

— А тебе его спокойно продали? Не было проблем, что ты из другого штата, ну и так далее?

Дойл растянулся на кровати и ответил:

— Нет, проблем не было. Вообще, это оказалось чертовски просто и легко.

18

В пятницу пополудни Джордж Леланд ехал через пустыню Невада в Рено. У него невероятно болели глаза, несмотря на то что от яркого света солнца и белого песка их защищали темные очки. Леланду было плохо. Он не мог сконцентрироваться, ведя машину.

С той самой памятной ночи во вторник, когда он гонялся с садовым топором за Алексом Дойлом и когда пережил приступ кошмарной головной боли, Леланд обнаружил, что потерял способность логически мыслить. Его мысли бродили в голове сами по себе, почти не поддаваясь контролю. Джордж не мог собрать их воедино и сконцентрироваться на чем-либо более чем на пять минут. Мысли перескакивали с одного на другое, словно в фильме с множеством купюр — вырезанных кадров.

Снова и снова он как бы просыпался, отвлекался от мечтаний и с удивлением обнаруживал себя за рулем фургона. Он преодолевал милю за милей, а мысли его были где-то далеко... Очевидно, какой-то участок его сознания следил за дорогой и движением, но это был очень маленький участок. И Леланд наверняка разбил бы фургон и погиб, если бы двигался по оживленной трассе со множеством автомобилей, а не по этой ровной, прямой, как стрела, пустынной дороге...

Куртни была с ним, она постоянно присутствовала в его мечтах. И вот сейчас, когда он снова "вернулся" на шоссе, окаймленное песчаником, и обнаружил, что "Шевроле" трясется и дрожит, производя резкие ворчливые звуки, Куртни сидела рядом, на соседнем сиденье, вытянув вперед свои длинные ноги.

— Вчера я почти покончил с ним, — сокрушенно рассказывал Леланд, — но эти проклятые шины...

— Ничего, Джордж, — ответила она тихим, каким-то близким и одновременно далеким голосом.

— Нет, Куртни. Я должен был разделаться с ними. И... прошлой ночью, когда я проверял мотель в Солт-Лейк-Сити, их там не было.

Леланд был озадачен этим фактом.

— В его книжке сказано, что в Солт-Лейк-Сити они остановятся в "Хайлендс мотеле". Что могло случиться?

Должно быть, она не знала, потому что не ответила на вопрос.

Леланд поочередно вытер правую и левую ладони о брюки.

— Я искал во всех мотелях возле "Хайлендса".

И их не было ни в одном. Я потерял их. Каким-то образом они скрылись.

— Ты их опять найдешь, — сказала девушка. Леланд надеялся, что Куртни будет воодушевлять его и помогать ему, будет относиться к нему с симпатией. Милая Куртни. На нее всегда можно положиться.

— Может, и так, — произнес Леланд, отрывая взгляд от песчаных холмов и далеких розово-голубых гор, — но каким образом? И где? — Он надеялся, что у Куртни есть ответ на этот вопрос.

И он у нее был:

— В Сан-Франциско, разумеется.

— В Сан-Франциско?

— У тебя есть мой адрес, — сказала Куртни, — и они направляются именно туда. Не так ли?

— Да, — ответил он, — конечно.

— Ну вот и все.

— Но... Может быть, я смогу перехватить их сегодня вечером в Рено?

Очаровательная, неземная, воздушная Куртни ответила мягким голосом:

— Они опять поменяют маршрут и мотель. Так ты их не найдешь.

Леланд кивнул. Это было правдой.

Ненадолго он отвлекся. Теперь он был не в Неваде, а в Филадельфии. Три месяца назад Леланд приехал в центр города посмотреть фильм, который был довольно неплох, и... Да, девушка в этом фильме была очень похожа на Куртни, так похожа, что Джордж после этого не спал всю ночь. На следующий вечер он пошел снова смотреть этот же фильм и узнал из рекламных плакатов, развешанных в фойе, что актрису звали Кэрол Линлей. Но вскоре он уже забыл о ней. И стал вечер за вечером приходить и смотреть этот фильм. Потому что экранный образ превратился для него в живую Куртни. Она была совершенна. Длинные, светлые, отливающие золотом волосы, тонкие, волшебные черты лица, завораживающий взгляд прекрасных глаз... Посмотрев картину шесть, семь, восемь, девять раз, Леланд вдруг почувствовал, как к нему возвращается желание, он вновь хотел Куртни. В конце концов, основательно накачавшись в баре, Джордж снял девочку. Они провели ночь вместе... Но она была совсем не похожа на Куртни. И когда он вгляделся в ее лицо и увидел, что это не Куртни, он пришел в ярость. Леланд почувствовал себя обманутым. Девчонка провела его. И он принялся избивать ее, лупить кулаками по лицу, пока она...

Джордж взглянул на синее небо, белый песок, черно-серую ленту шоссе впереди.

— Хорошо, — обратился он к девушке рядом, — я полагаю, что не поеду в Рено. В любом случае их не будет в заранее запланированном мотеле. Я поеду прямо во Фриско.

Девушка с золотистыми светящимися волосами улыбнулась.

— Прямо во Фриско, — повторил Леланд, — они не ожидают увидеть меня там. Они будут не готовы. И я легко смогу заняться ими. А потом мы будем вместе. Да?

— Да, — ответила она так, как ему этого хотелось.

— И мы снова будем счастливы, правда?

— Да.

— И ты позволишь мне вновь прикасаться к тебе.

— Да, Джордж.

— И мы будем заниматься любовью.

— Да.

— И жить вместе.

— Да.

— И люди перестанут плохо относиться ко мне.

— Да.

— Ты не волнуйся, Куртни, я никогда не обижу тебя, — сказал Леланд. — Когда ты в первый раз ушла от меня, я хотел тебя ударить. Убить. Но теперь нет. Мы снова будем вместе, и я ни за что на свете никогда не причиню тебе вреда.

19

Куртни подняла трубку сразу после первого звонка. Она была необычайно возбуждена и взволнованна.

— Я ждала твоего звонка. У меня хорошие новости.

Ее голос звучал тепло и приветливо, и у Алекса на душе сразу стало гораздо спокойнее.

— Что за новости?

— У меня есть работа, Алекс!

— В журнале?

— Да! — Она рассмеялась, и он представил себе Куртни, стоящую возле телефона: она наверняка откинула голову с золотистыми волосами назад и улыбается.

— Правда, это замечательно?

Счастливый голос Куртни сотворил чудо — Алекс забыл почти все, — все то ужасное, что случилось с ним в последние несколько дней.

— Ты уверена, что это именно то, что ты хотела?

— Это даже лучше.

— Тогда... Мы с Колином вскоре тоже будем жителями Сан-Франциско, и мне придется догонять тебя.

— Знаешь, сколько мне будут платить?

— Десять долларов в неделю?

— Бери выше.

— Пятнадцать?

— Восемь тысяч пятьсот в год. Для начала.

Алекс присвистнул.

— Для начала неплохо. Ведь это твоя первая работа по специальности. Но, слушай, не только у тебя есть хорошие новости.

— О, неужели?

Дойл взглянул на Колина, который втиснулся вместе с ним в телефонную будку, и, стараясь, чтобы голос не фальшивил, начал откровенно врать:

— Десять минут назад мы прибыли в Рено.

На самом деле они вообще не заезжали в Рено, а приехали в Карсон-Сити. И произошло это рано утром, а не десять минут назад. Колин и Алекс, проспав весь день до ужина, проснулись только в половине девятого вечера, около часа назад.

— И мы совсем не хотим спать. — Вот это уже было истинной правдой. — До Сан-Франциско около двухсот пятидесяти миль, и...

— И вы приедете домой завтра вечером? — спросила она.

— Думаем, что да.

— Знаешь, если хотите отоспаться — спите.

— Мы не хотим.

— Днем раньше, днем позже, — сказала Куртни, — не торопитесь под конец. Если ты заснешь за рулем...

— Ты потеряешь "Тандерберд", но зато получишь неплохую страховку, — закончил Алекс.

— Не смешно.

— Да, пожалуй. Извини.

Куртни стала раздражаться, и Алекс это сразу понял. Когда ему приходилось лгать ей, — а это случалось, если он хотел избавить ее от бессмысленных волнений, — Алекс всегда чувствовал себя скверно, и в результате они все равно ссорились.

— Ты уверен, что чувствуешь себя нормально и в состоянии приехать завтра?

— Да, Куртни.

— Тогда я согрею постель...

— А вот в том, что я буду чувствовать себя в состоянии и для этого, я далеко не уверен.

— Будешь, — ответила она и вновь рассмеялась. — Для этого ты всегда в форме.

— Глупая шутка, — улыбнулся Алекс.

— Одна из тех, которые просто необходимо время от времени повторять. Ну так когда мне ждать тебя и Великолепного Малютку?

Дойл посмотрел на часы:

— Сейчас четверть десятого. Сорок пять минут на ужин... Мы будем дома около трех утра, если не заблудимся.

Куртни чмокнула телефонную трубку:

— До трех утра, дорогой.

* * *

В одиннадцать часов Джордж Леланд проехал указатель расстояния до Сан-Франциско. Он посмотрел на спидометр и произвел в уме кое-какие вычисления. Это далось ему с большим трудом и не так быстро, как когда-то. Числа прыгали и разбегались у него в голове, тогда как с ними легко справился бы любой третьеклассник. Леланд же не был настолько уверен в себе, поэтому ему пришлось пересчитывать три раза. Наконец он осилил задачу и остался доволен результатом.

Леланд посмотрел на соседнее сиденье. Там, зыбко покачиваясь и слегка расплываясь в воздухе, по-прежнему сидела золотоволосая девушка.

— Мы приедем к тебе домой около часу ночи. Может быть, в полвторого, — сказал он ей.

Суббота

20

Куртни собирала по квартире груды мусора, оставшиеся после переезда и доставки новой мебели: пустые деревянные ящики, картонные коробки, горы смятых и порванных газет, упаковочной бумаги и пенопласта, шпагат, веревки, мотки проволоки. Все это она сложила в одну большую, довольно неприглядную кучу в комнате для гостей, где еще не было мебели. Потом, вздохнув с облегчением, вышла в холл и заперла дверь за собой на замок. Ну вот и все. Теперь можно забыть об этом хламе по крайней мере до понедельника, когда будет необходимо куда-то это все распихивать, потому что привезут последнюю партию мебели.

"Это как выметать пыль из-под ковра, — подумала Куртни, — совершенно ненужное занятие, пока никто не заглядывает под него".

Она вернулась в спальню и внимательно осмотрела ее. Комод, туалетный столик, тумбочки — все сделано из тяжелого темного дерева, очень подходящего для спальни. Мебель выглядела так, словно была ручной работы. На полу лежал густо-синий ковер. Бархатные покрывала и гардины цвета темного золота выглядели очень благородно. Их мягкий отлив напоминал загар на коже самой Куртни. "В общем и целом, — подумала она, — спальня получилась очень сексуальной".

Она не замечала, что покрывало слегка сбилось, на туалетном столике беспорядочно громоздились флаконы с духами, множество коробочек и баночек с косметикой, а огромное зеркало от пола до потолка не мешало бы еще раз протереть... Все эти мелочи и делали комнату Куртни Дойл особенной, неповторимой. Где бы она ни жила, везде присутствовал едва заметный беспорядок, не нарушавший, впрочем, общей гармонии.

— Не забудь, — предупредила она Алекса в ночь перед свадьбой, — что из меня не получится идеальная хозяйка.

— Я и не хочу жениться на идеальной хозяйке, — ответил тогда он. — Черт побери, да я могу нанять дюжину горничных!

— К тому же я не великий кулинар.

— Ну а на что тогда рестораны?

— И знаешь, — добавила она, нахмурясь и подумав о своей лени, — я обычно накапливаю грязное белье до тех пор, пока у меня не останется ни одной чистой пары. Тогда нужна либо капитальная стирка, либо покупка всего нового.

— Куртни, зачем, ты думаешь, Бог изобрел прачечные? А?

Вспомнив этот диалог, вспомнив, как тогда они рассмеялись и, словно маленькие дети, вместе повалились на пол, Куртни улыбнулась, подошла к их новой кровати, села на нее и слегка попрыгала, проверяя пружины.

Вообще-то она проверяла их раньше. Обещав Алексу по телефону "согреть постель", Куртни решила немного поупражняться, поэтому разделась и начала выделывать разные па, подпрыгивая в центре матраца. Эта разминка возбудила Куртни, и она едва смогла заснуть в ту ночь, думая об Алексе. Она думала о нем, вспоминала ночи, проведенные вместе, и то, как им было хорошо вдвоем. Алекс был не похож на других мужчин, и его любовь была совершенно другой. Никогда и ни с кем до него Куртни не переживала подобных ощущений.

Вообще их многое объединяло, не только постель. Им нравились одни и те же книги, фильмы и, как правило, одни и те же люди. И если правда то, что противоположность привлекает, то сходство привлекает еще больше.

В конце первой недели их медового месяца Куртни спросила Алекса:

— Как ты думаешь, мы когда-нибудь устанем друг от друга?

— Устанем? — переспросил он, притворяясь, что широко зевает.

— Я серьезно.

— Нет, нам даже и минуты не будет скучно друг с другом, — ответил он.

— Но мы ведь так похожи, и...

— Меня утомляют люди трех типов, — продолжал Алекс. — Первый: те, кто может говорить только о себе. Ты не эгоистка и не одержима собой.

— Второй?

— Те, кто не может говорить вообще ни о чем. Эти просто выводят меня из себя. А ты умна, активна, красива. У тебя всегда есть дело. И тебе всегда есть что сказать.

— Ну а третий?

— А самые несносные люди те, кто не может слушать меня, когда я говорю о себе, — полушутя-полусерьезно заявил Алекс, пытаясь заставить Куртни улыбнуться.

— Я всегда тебя слушаю, — ответила она, — и мне нравится, когда ты говоришь о себе. Ты очень интересный человек. Правда.

Теперь, сидя на кровати, которая будет их супружеским ложем, Куртни поняла: самое главное, что делает взаимоотношения людей прочными и добрыми, — это умение слушать друг друга. Куртни стремилась лучше узнать своего мужа. И Алекс тоже хотел понять ее до конца. Если вдуматься, они вовсе не были так уж похожи друг на друга. Возможно, именно из-за того, что Куртни и Алекс прислушивались друг к другу, они очень быстро пришли к взаимопониманию и стали ценить вкусы и привычки друг друга, а потом и разделять их. Они не дублировали один другого, а помогали друг другу расти.

Будущее выглядело многообещающим, и Куртни почувствовала себя очень счастливой. Она обхватила плечи руками, и на ее лице появилось то самое умиротворенное, довольное выражение, которое перенял у нее Колин.

Внизу у входной двери зазвенел звонок. Куртни взглянула на часы: десять минут третьего. Неужели они приехали почти на час раньше? Возможно, Алекс неправильно рассчитал время...

Куртни вскочила с постели и бросилась по лестнице в холл, перепрыгивая через две ступеньки. Ей не терпелось увидеть Алекса и Колина, задать им тысячу вопросов... В то же время она немного сердилась. Неужели Алекс превышал скорость где можно и нельзя? Ну если так... Как он посмел рисковать своей жизнью и их будущим ради того только, чтобы сэкономить час в пятидневной поездке? К тому моменту, как Куртни подбежала к входной двери, она уже была рассержена почти так же, как и довольна, что они наконец-то дома.

Куртни сбросила цепочку с двери и распахнула ее.

— Привет, Куртни, — сказал он, протягивая руку и осторожно дотрагиваясь до ее лица.

— Джордж? Что ты здесь делаешь?

21

Не успела Куртни сообразить, что его неожиданное появление, несомненно, не к добру, не успела она сделать попытку развернуться и убежать, как Леланд довольно крепко сжал ее руку и повел в холл. Там он подошел к софе, заставил Куртни сесть и сел сам. Оглядев комнату, Леланд удовлетворенно кивнул головой и улыбнулся:

— Неплохо. Мне здесь нравится.

— Джордж, что...

Не выпуская ее руки, Леланд опять дотронулся до ее лица и нежно провел пальцами по подбородку.

— Ты такая чудесная, — произнес он.

— Джордж, зачем ты здесь?

Куртни была испугана, но лишь чуть-чуть. Его появление было абсурдом, но она не видела причин впадать в панику.

Джордж погладил ее шею, ощутив кончиками пальцев биение пульса. Потом его рука соскользнула к груди.

— Еще чудеснее, чем всегда, — произнес он.

— Пожалуйста, не трогай меня, — ответила она, отодвигаясь от него. Но Джордж крепко обнял ее одной рукой, а другой попытался приласкать.

— Ты говорила, что мне снова можно будет прикасаться к тебе, трогать тебя.

— Что ты хочешь этим сказать?

Пальцы Леланда впились в ее руку с такой силой, что у Куртни заболело плечо.

— Ты говорила, что я снова смогу любить тебя. Как раньше.

Его голос звучал низко и как бы во сне.

— Нет, я никогда такого не говорила.

— Да, Куртни, да. Ты именно так и сказала.

Она взглянула в его налитые кровью, очерченные темными кольцами глаза, в эти мутные бледно-голубые круги, и в первый раз в жизни испытала чисто женский страх. Страх оттого, что поняла: этот человек может ее изнасиловать. И Куртни знала, что, несмотря на его кажущуюся худобу, у него вполне хватит сил сделать это... Но не смешно ли? Ведь в прошлом они занимались любовью десятки раз, пока Джордж не начал резко меняться. В таком случае чего ей бояться? Но Куртни понимала, что ее пугал не секс. Это было другое. Физическое превосходство, грубое насилие, унижение и чувство, что тебя используют. Куртни не знала, как Леланд добрался до ее дома, как он узнал ее адрес. Она не знала и его истинных намерений. Но сейчас все это не имеет никакого значения. Черт возьми, сейчас важно одно: попытается Джордж изнасиловать ее или нет. Куртни почувствовала себя жалкой, беспомощной и угнетенной. Внезапно ее душу заполнили пустота и холод. Куртни задрожала при мысли, что, возможно, ей придется уступить его силе.

— Лучше тебе уйти, — произнесла она, презирая себя за слабенький, дрожащий голосок. — С минуты на минуту должен прийти Алекс.

Леланд улыбнулся:

— Конечно, он придет. Я знаю.

— Тогда что тебе здесь нужно?

— Мы об этом уже говорили раньше.

— Нет, не говорили.

— Говорили, Куртни. Вспомни. Мы разговаривали в фургоне. По дороге сюда. Ты и я. Уже несколько дней, как мы говорим об этом: как избавиться от тех двоих и потом снова быть вместе.

Теперь уже Куртни была не просто напугана. Ее охватил ужас. Наконец-то Леланд перешел грань. Что-то неладное творилось с ним — был ли у него физический недуг или психическое заболевание, — но это что-то превратило его в безумца.

— Джордж, ты должен выслушать. Ты меня слушаешь?

— Конечно, Куртни. Мне нравится твой голос.

Ее передернуло. Невольно.

— Джордж, ты нездоров. Что-то произошло с тобой за последние два года...

Улыбка угасла на его лице, и он перебил Куртни:

— Мое здоровье в полном порядке. Почему ты постоянно убеждаешь меня, что я болен?

— Слушай, ты не проходил обследование, которое доктор...

— Заткнись! — крикнул он. — Я не желаю слышать об этом!

— Джордж, ты болен, и, может быть, что-то все еще...

Куртни увидела, что Леланд ее сейчас ударит, но не смогла вовремя увернуться. Она почувствовала его грубую мозолистую ладонь на своей щеке, стукнули зубы, и Куртни этот звук показался почти забавным...

Но потом у нее в глазах потемнело, и Куртни поняла, что теряет сознание. И тогда она будет полностью в его власти. А еще мгновение спустя она вдруг осознала, что изнасилование — это еще полбеды, потому что у Леланда на уме может быть совсем другое. Он может просто убить ее.

Куртни закричала или подумала, что закричала, а потом провалилась в темную бездну.

* * *

Леланд вышел из дома, направился к фургону и взял пистолет, который забыл прихватить с собой сразу же. Потом он вернулся в дом, прошел в гостиную и встал возле софы, разглядывая лежащую на ней Куртни. Он любовался ее золотистыми волосами, тонкими, изящными чертами лица и веснушками на нем.

Ну почему она не могла быть с ним поприветливее? Всю поездку Куртни была так мила, и, когда он говорил ей, к примеру, чтобы она прекратила ныть, она тут же и замолкала. А теперь она снова превратилась в стерву, которая постоянно унижала его и твердила, что у него не все в порядке с мозгами. И ведь знала, что этого просто не может быть! Эти самые мозги много лет назад выигрывали все конкурсы на стипендию; когда он учился в колледже, это неординарное мышление вывело его в люди, вырвало из нищеты, избавило от долбежки Библии на проклятой отцовской ферме и папашиного ремня. Как же он может теперь потерять разум? Куртни сказала это, чтобы подразнить и напугать его. Леланд вставил дуло пистолета ей в ухо. Но не смог нажать на спусковой крючок.

— Я люблю тебя, — сказал он Куртни, хотя она не могла слышать его.

Леланд сел на пол возле дивана и заплакал. Когда через некоторое время он очнулся, то обнаружил, что раздевает Куртни. Пока его мысли бродили где-то очень далеко, он успел стянуть с нее тонкую синюю блузку и теперь возился с "молнией" на джинсах. Леланд перестал дергать застежку и посмотрел на Куртни. Обнаженная до пояса, она казалась совсем еще юной девочкой, несмотря на четкие линии груди, беззащитной, слабой девочкой, нуждающейся в помощи и покровительстве.

— Нет, так нельзя.

Джордж вдруг понял, как ему следует поступить. Он свяжет Куртни и спрячет ее до тех пор, пока не разделается с Дойлом и мальчишкой. Когда они умрут, Куртни поймет, что Леланд — единственное, что осталось у нее в жизни. И они снова смогут быть вместе.

Легко, словно ребенка, Джордж поднял Куртни и понес ее наверх, в спальню. Там он положил ее на кровать. Потом отыскал в гостиной на полу ее блузку и кое-как натянул ее на Куртни.

За следующие пятнадцать минут Леланд связал ее запястья и ноги веревкой и залепил рот куском клейкой ленты.

Когда Куртни пришла в себя, открыла глаза и отыскала ими Леланда, тот сидел на кровати и смотрел на нее в упор.

— Не бойся, — сказал он.

Она попыталась крикнуть, но не смогла — рот был заклеен.

— Я не сделаю тебе ничего дурного, — продолжал он, — я люблю тебя.

Он потрогал ее длинные красивые волосы.

— Еще немного — и все будет в порядке. Мы будем счастливы, мы будем вместе — никого в целом свете, кроме нас двоих.

22

— Это наша улица? — спросил Колин. "Тандерберд" медленно, с трудом взбирался вверх по небольшой улочке.

— Да, наша.

Слева, за хорошо подстриженными и ухоженными вишневыми деревьями, простирался темный Линкольн-парк. Справа дорога уступами сбегала вниз, к сияющему ожерелью огней города, бухты и моста через залив. Зрелище было впечатляющим, особенно в три часа утра.

— Вот это местечко! — сказал мальчик.

— Нравится, а?

— Филадельфия ни в какое сравнение не идет с этим.

— Да уж! — рассмеялся Дойл.

— А наш дом там? — спросил Колин, указывая на скопление огоньков прямо перед ними.

— Да. И еще один неплохой сад с бо-о-льшими деревьями.

В первый раз Дойл приезжал сюда как хозяин, он ехал домой и знал, что дом и парк вокруг него стоили каждого цента, что он заплатил, хотя вначале цена казалась совершенно непомерной. Дойл подумал о Куртни, о том, как она ждет их дома. Он вспомнил дерево, которое видно из окна их спальни. Интересно, смогут ли они не заснуть сегодня до рассвета и увидеть из окна, как косые лучи солнца заскользят по синей воде залива...

— Надеюсь, Куртни не рассердится сильно из-за того, что мы ей наврали, — сказал Колин, все еще вглядываясь в темноту океана за полоской города. — Если рассердится, то все испортит.

— Она не рассердится, — заявил Дойл, прекрасно зная, что Куртни обязательно разозлится, но слегка и всего на несколько минут, — она обрадуется, что с нами все в порядке.

Огни, освещавшие их дом, заметно приблизились, хотя само здание спряталось за стеной тенистых деревьев, которые росли позади, поэтому разглядеть его пока было практически невозможно.

Дойл замедлил ход машины, пытаясь найти подъездной путь к дому. Вскоре он нашел его и свернул на дорожку. Тысячи мелких овальных камешков гравия брызнули из-под колес.

Алексу пришлось объехать полдома до того, как он увидел припаркованный возле гаража фургон "Шевроле".

23

Дойл вышел из машины и положил руку на худенькое плечо Колина.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — Если увидишь, что кто-то, кроме меня, выходит из дома, бросай машину и беги к соседям. Ближайшие — вниз по холму.

— А разве не надо позвонить в полицию и...

— Для этого уже нет времени. Он в доме. С Куртни.

Алекс вдруг почувствовал, что в животе у него что-то перевернулось, и его сразу же затошнило. В горле запершило, желчь подступила ко рту, но Алекс загнал ее внутрь, обратно, подавив рвотный порыв.

— Минутой раньше, минутой позже...

— Одна минута может все изменить.

И Дойл побежал через темную лужайку к парадной двери, которая была слегка приоткрыта.

Как же это возможно? Кто был этот человек, который следовал за ними, куда бы они ни поехали, который находил их всегда и везде, как бы они ни меняли свои планы и маршрут? Кто, черт возьми, был этот тип, который смог обогнать их, приехать сюда раньше и поджидать их? Да уж, это становится более чем серьезным, и он наверняка не просто маньяк.

Боже, а что он сделал с Куртни? Если только он как-то навредил ей... Алекса охватило смешанное чувство ярости и ужаса. Было страшно осознавать, что, даже если у тебя самого достает храбрости противостоять насилию и жестокости, ты не всегда можешь защитить тех, кого любишь. Особенно когда не имеешь ни малейшего представления о том, откуда ждать опасности и какой именно.

Алекс добежал до парадной двери, толкнул ее и очутился внутри дома. Только тут он сообразил, что, может быть, попался прямо в ловушку, и с неожиданной ясностью вспомнил хитрость, ловкость и жестокость этого безумца, когда тот размахивал топором. Дойл вжался в стену, пытаясь укрыться за этажеркой, на которой стоял телефонный аппарат, и быстрым взглядом окинул переднюю.

Комната была пуста.

Все лампы горели, но ни сумасшедшего, ни Куртни видно не было.

В доме было очень тихо.

Слишком тихо.

Прижимаясь спиной к стене, Алекс проскользнул из гостиной в столовую. Ковер с толстым ворсом делал его шаги бесшумными.

Столовая также была пуста.

В кухне на разделочный стол были выставлены три тарелки, ножи, вилки, ложки и другая утварь. Куртни собиралась приготовить им поздний ужин.

Сердце его больно билось о грудную клетку, а дыхание стало таким тяжелым и резким, что Дойл был уверен: хрипы его наверняка слышны по всему дому.

"Куртни... Куртни... Куртни..." — вертелось у него в голове.

Небольшой кабинет в углублении и задняя застекленная терраса — там тоже не было ни души. Все было убрано, везде был порядок или, точнее, тот "порядок", который обычно имеет место в доме Куртни. И это хороший знак. Не так ли? Никаких следов борьбы, мебель цела, кровавых пятен не видно....

— Куртни!

Поначалу Алекс старался как можно меньше шуметь и решил помалкивать, но теперь ему вдруг показалось жизненно важным позвать ее, произнести ее имя — будто сказанное слово имело некую магическую силу и могло защитить Куртни от этого безумца.

— Куртни!

Молчание.

— Куртни, где ты?

Интуиция подсказывала Алексу, что ему следовало бы успокоиться и помолчать минуту-другую, чтобы еще раз обдумать положение, еще раз поразмыслить над тем, что он может предпринять, и только потом начинать действовать. Ведь он не сможет помочь ни Куртни, ни Колину, если позволит себя убить.

Но как бы там ни было, полнейшее молчание, царившее в доме, угнетало Алекса настолько, что он потерял способность вести себя разумно.

— Куртни!

Пригнувшись и слегка наклонившись вперед, Алекс побежал вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки; он был похож на солдата-десантника, высаживающегося на вражеский плацдарм. Добежав до самого верха, он схватился за перила, удерживая равновесие и переводя дух. На втором этаже все двери, выходящие в холл, были закрыты, каждая — как крышка шкатулки с сюрпризом.

Самая близкая к лестнице дверь вела в спальню для гостей. Алекс сделал три шага по направлению к ней и потом резко распахнул ее.

В первые мгновения он не мог понять, что перед ним. Ящики, коробки, бумага и другой хлам были свалены в кучу посередине комнаты, гора мусора на новом, красивом ковре. Алекс шагнул вперед, непонятно почему взволнованный неуместностью того, что видели его глаза. И тут же за его спиной раздался низкий, густой голос, шедший из дверного проема:

— Ты отнял ее у меня.

Алекс резко рванулся влево, но это было уже бесполезно. Несмотря на его маневр, пуля достала его. Он рухнул как подкошенный.

Высокий широкоплечий мужчина, улыбаясь, стоял в дверях. В руке он держал пистолет — точно такой же, какой Дойл купил в Карсон-Сити и, совершенно забыв о нем, оставил в машине. Именно тогда, когда он нуждался в оружии больше всего.

Дойл подумал: это лишь доказывает, что за одну ночь нельзя перемениться. Никто этого не может. Ни ты, ни он. Ты можешь быть в тысячу раз храбрее его, но не можешь заставить его думать, а не разговаривать языком оружия. Как нелепы были мысли, пришедшие Алексу на ум в такой момент! Поэтому он перестал размышлять и погрузился в обволакивающую его багровую тьму.

Когда Леланд в очередной раз пришел в себя и отвлекся от воспоминаний об отцовской ферме, он обнаружил, что сидит на краю кровати Куртни и гладит ее лицо. Куртни напряглась, пытаясь освободиться от веревок, ее мускулы словно застыли, превратились в негнущийся твердый сплав. Она попыталась что-то сказать, порвать клейкую ленту, но вместо этого разрыдалась.

— Все хорошо, — произнес Леланд, — с ним я покончил.

Куртни металась из стороны в сторону, безуспешно стараясь сбросить его руки. Леланд взглянул на пистолет, который все еще держал в руке, и вспомнил, что выстрелил в Дойла только раз. Может быть, этот сукин сын еще жив. Он должен вернуться и проверить это.

Но ему не хотелось оставлять Куртни. Ему хотелось снова и снова трогать ее, может быть, даже переспать с ней прямо сейчас. Почувствовать ее мягкую теплую кожу, скользящую под его огрубевшими ладонями, наслаждаться ею, наслаждаться тем, что он рядом с ней. Они вновь вместе, вдвоем...

Леланд обеими руками прижал Куртни к дивану — так чтобы она лежала прямо и неподвижно. Затем он поцеловал ее и запустил пальцы в ее золотистые волосы. В тот момент он совсем забыл об Алексе Дойле. А о Колине не думал вообще.

Мальчик услышал выстрел. И хотя стены дома слегка приглушили звук, ошибиться было невозможно.

Колин открыл дверцу и выпрыгнул из машины. Сначала он побежал вниз, по подъездной дороге к дому, но остановился на полпути. Колин вдруг понял, что ему некуда бежать.

Как вниз, по склону холма, так и вверх все дома оставались темными и молчаливыми. Очевидно, звук выстрела не смог разбудить людей.

Так. Но ведь он может растолкать их и рассказать обо всем, что случилось. Тут Колин вспомнил, как обращался с Алексом капитан Экридж. Возможно, соседи отнесутся к нему тепло, по-дружески, но они могут не поверить ему. Колин прекрасно понимал это. Ведь он всего-навсего одиннадцатилетний мальчишка. Его поднимут на смех, может, обругают. Но не поверят. Во всяком случае, он потеряет драгоценное время.

Колин побежал назад к машине, остановился возле открытой дверцы и посмотрел на дом. Из него никто не выходил.

"Ну давай же! — подумал он. — Алекс бы не раздумывал. Алекс пошел прямо внутрь за Куртни. А ты? Хочешь ты в конце концов стать взрослым человеком или так на всю жизнь и останешься запуганным ребенком?"

Колин присел на краешек переднего сиденья и открыл отделение для перчаток. Затем вынул оттуда небольшую картонную коробку. Достав пистолет и положив его на сиденье рядом, Колин нащупал патроны. За свои одиннадцать лет он ни разу не держал оружие в руках, однако думал, что зарядить пистолет не очень сложно. В тусклом свете верхней лампы салона Колин кое-как разглядел тоненькие буковки, обозначающие положение предохранителя. И перевел его в боевое.

Алекс одну-две минуты непонимающе рассматривал разодранные пакеты, клочки газет и другой мусор, пока окончательно не пришел в себя и не вспомнил, где он находится и что случилось. Сумасшедший с пистолетом в руке...

— Куртни! — тихо произнес он.

Он попытался двинуться, но тут же его пронзила острая боль. Она волнами охватила его, и Алекс чувствовал себя изможденным, старым и слабым. Пуля прошла повыше левой ключицы, и ощущение было такое, словно кто-то обильно посыпал рану солью.

"Он не попал в сердце, — подумал Алекс, — и, должно быть, особенно ничего не повреждено". Однако эта мысль его слабо утешила.

При помощи здоровой руки Алекс заставил себя встать на колени. На ковер закапала кровь. Боль усилилась, ее толчки обрушивались на него теперь уже гораздо чаще.

Алекс все ждал, когда же раздастся следующий выстрел, и уже мысленно представил себе, как он проваливается в кучу картонок и газет. Однако никто не помешал ему подняться на ноги, и, обернувшись, он обнаружил, что маньяк исчез. Дверной проем был пуст. Алекс зажал плечо рукой и медленно направился к двери. Кровь с бульканьем сочилась у него между пальцами. Преодолев половину пути, он вдруг подумал, что было бы неплохо сначала чем-нибудь вооружиться, а потом уже искать того ненормального. Но как? Чем? Повернувшись и поглядев на кучу хлама, Алекс увидел то, что могло ему пригодиться. Он вернулся и поднял кусок доски от разбитого деревянного ящика. С одной стороны доски торчали три погнутых гвоздя. Это подойдет. Алекс снова побрел к выходу.

Восемь шагов до двери показались ему восемью сотнями. После того как он преодолел их, ему пришлось остановиться и отдохнуть. Грудь сдавило, дыхание было невероятно тяжелым. Алекс прислонился к стене как раз за открытой дверью, так что его не было видно из холла.

"Ты должен, ты обязан собрать все свои силы", — приказал он себе, прикрывая глаза, так как комната начала слегка покачиваться и кружиться перед ним.

"Даже если ты его найдешь, ты не сможешь остановить его и он сделает с Куртни и Колином все, что ему захочется. Ты не имеешь права быть настолько слабым. Это всего лишь шок. Тебя ранили, ты истекаешь кровью. Но ты должен преодолеть себя, иначе всем придется умереть".

* * *

Леланд содрал клейкую ленту со рта Куртни и прикоснулся к ее бледным, бескровным губам.

— Теперь все в порядке, Куртни. Дойл мертв. И нам не нужно беспокоиться об этом. Мы с тобой — я и ты — против всех.

Куртни не могла говорить. Она была бледна как смерть, ее золотистая кожа приобрела молочный оттенок.

— Сейчас я разрешу тебе встать, — улыбаясь, продолжал он, — если ты, конечно, будешь хорошо себя вести, будешь хорошей девочкой, я развяжу тебе ноги и руки — чтобы мы могли заняться любовью. Хочешь?

Куртни отрицательно покачала головой.

— Ну конечно, хочешь.

На первом этаже разбилось окно, и послышался звон осколков, падающих на голый пол.

— Это полиция, — произнесла Куртни, сама не зная наверняка, кто это, не желая напугать его.

Леланд, начавший было развязывать ее, резко встал.

— Нет, — сказал он, — это мальчишка. Как я мог забыть про него?

В замешательстве он повернулся к ней спиной и пошел к дверям.

— Не трогай его! — закричала Куртни. — Ради всего святого, не трогай его!

Леланд не слышал ее. Он мог воспринимать только одно и думать только об одном в каждый отдельный момент времени. Теперь это был мальчик. Он должен найти его и убить, уничтожить последнее препятствие, стоящее между ним и Куртни.

Леланд вышел из спальни и направился по коридору к лестнице, ведущей вниз.

Когда Алекс услышал внизу звон разбившегося и посыпавшегося на пол стекла, он подумал, что Колин, должно быть, привел кого-нибудь на помощь. Но потом он вспомнил, что парадная дверь была открыта. Почему они не вошли через нее?

И сразу же понял, что Колин вообще не ходил за помощью. Напротив, этот мальчишка взял из машины пистолет, тот самый, о котором забыл Алекс. В самый неподходящий момент Колин решил, что открытая входная дверь передней — это ловушка, поэтому обежал вокруг дома и, чтобы проникнуть внутрь, разбил окно. Мальчик пришел им на помощь совсем один. И хотя это был очень смелый поступок, решившись на него, Колин подписал себе смертный приговор.

Дойл сумел наконец оторваться от стены, и в этот самый момент закричала Куртни. От удивления Алекс едва не упал, споткнувшись о собственную ногу. Куртни жива! Конечно, он пытался убедить себя, что с ней все в порядке, но не верил в это. Он ожидал найти ее труп.

Алекс повернулся лицом к двери в холл как раз в тот момент, когда сумасшедший дошел до лестницы и начал спускаться вниз. Алекс увидел его.

Из их спальни вновь послышался душераздирающий крик Куртни:

— Не трогай его! Не убивай еще и моего брата!

"Он сказал ей, что я мертв", — подумал Дойл.

— Куртни! — позвал он, нимало не заботясь о том, что тот, внизу, мог услышать его. — У меня все в порядке. С Колином тоже все будет хорошо.

— Алекс! Это ты?

— Я, — сказал он. И крепко сжав здоровой рукой свое оружие, он прошел через лестничную площадку и быстро стал спускаться вниз, торопясь настигнуть маньяка.

24

Колин подергал застекленную дверь в кухню. Она была заперта. Ему не хотелось тратить время на поиски открытого окна, так же как и входить через парадную дверь. Алекс сделал это и пропал, словно дом поглотил его. Колин колебался лишь секунду, а потом взял пистолет за дуло и рукояткой что было сил ударил по одной из стеклянных панелей двери.

Колин подумал, что должен будет проникнуть в дом достаточно быстро, чтобы успеть найти укрытие до того, как сумасшедший войдет в кухню. А потом он выскочит и выстрелит в него.

Однако Колин никак не мог найти задвижку. Просунув руку через образовавшийся проем и оцарапавшись об острые края разбитого стекла, он ощупал внутреннюю сторону двери, но безуспешно. Казалось, что задвижки там не было вообще.

Колин взглянул в противоположный угол ярко освещенной кухни, на дверь, из которой должен появиться этот ненормальный. Теряя драгоценные секунды, он, с шумом дергая дверь, пытался отыскать невидимую щеколду. И вдруг нашел ее. Вскрикнув, Колин повернул задвижку и толчком открыл дверь. Держа пистолет прямо перед собой, он с шумом ввалился в кухню.

Но еще до того, как Колин начал искать место для укрытия, в кухню вошел Джордж Леланд. Колин сразу узнал его, хотя не видел уже более двух лет. Но это не остановило мальчика. Он направил дуло пистолета в грудь Леланду и нажал на спусковой крючок.

Отдача от выстрела с силой ударила его по рукам, прошла до локтей. Леланд зарычал и рванулся вперед со скоростью экспресса. Он замахнулся и ударил Колина. Тот неуклюже растянулся на блестящем кафеле. Пистолет с грохотом покатился по полу, задевая за ножки стола и стульев. Теперь до него было не дотянуться.

Увидев это, Колин понял, что его первый и единственный выстрел не попал в цель.

* * *

Алекс потерял Леланда из виду, когда тот вошел в кухню. Почти в то же мгновение прогремел выстрел. Алекс услышал, как заорал сумасшедший, потом — как вскрикнул Колин и что-то с грохотом упало на пол.

Но Алекс не знал, кто в кого стрелял.

Бегом преодолев последние несколько футов, он ворвался в кухню и занес над головой Леланда обломок доски с торчавшими из нее кривыми гвоздями.

Колин лежал на полу возле холодильника и время от времени пытался подняться на ноги. В стороне от него, где-то в двух ярдах, незнакомец медленно поднимал пистолет...

Закричав от ярости, издав какой-то совершенно дикий вопль, Алекс изо всех сил замахнулся своей дубинкой и нанес Леланду удар сзади. Гвозди раскроили ему череп.

Леланд взвыл, выронил пистолет и обеими руками схватился за голову. Он сделал два шага и оперся локтями о разделочный стол.

Алекс ударил его еще раз. В этот раз гвозди вошли в пальцы, пронзив их насквозь до черепа. Дойл выдернул доску.

Сумасшедший повернулся лицом к своему врагу и выставил вперед окровавленные руки, как бы пытаясь отразить следующий удар.

Алекс посмотрел прямо в его голубые, широко раскрытые глаза и подумал, что теперь в них светилось нечто похожее на здравый ум, что-то ясное и рациональное. Видимо, безумие временно отступило.

Но Алекса это уже не волновало. Он вновь взмахнул обломком доски. Гвозди расцарапали лицо Леланда, разорвали кожу, оставив три красные глубокие борозды на щеке.

— Пожалуйста, — произнес Леланд, перегибаясь через стол и скрещивая руки перед собой, пытаясь защитить лицо. — Пожалуйста, прекратите это!

Но Дойл понимал, что если он остановится, то безумие может вновь наполнить эти глаза. Безумие и жажда мести. И тогда этот огромный человек будет беспощаден.

Дойл подумал о том, что этот подонок уже сделал с Куртни и что он уготовил для Колина. И вновь ударил Леланда. Еще и еще. И каждый раз сильнее и быстрее, вонзая гвозди в его руки, шею, голову... Неожиданно ему вдруг пришло в голову, что теперь он, Алекс Дойл, превратился в одержимого, а тот, наоборот, стал его жертвой. От этой мысли он застонал, но все же продолжал изо всей силы наносить удары, разбивая и разрывая плоть Джорджа Леланда.

Наконец тот не выдержал и упал на кафельный пол, сильно ударившись головой. Потом он как-то печально взглянул вверх, на Дойла, и попытался что-то сказать. Кровь ручьями бежала из многочисленных ран и вдруг фонтаном хлынула из носа. Леланд умер.

Минуту Алекс стоял неподвижно, уставившись на труп. Алекс словно окоченел и ровным счетом ничего не чувствовал: ни злости, ни стыда, ни жалости, ни грусти — ничего. Хотя ему раньше казалось, что это неестественно: убить человека и не чувствовать при этом угрызений совести.

Алекс вновь ощутил волнообразные толчки боли из раненого плеча. Только теперь он осознал, что держал доску обеими руками. Алекс уронил свое орудие на труп Леланда и отвернулся.

Колин стоял в углу возле холодильника. Он дрожал, лицо его было белее снега. Мальчик выглядел еще меньше и слабее, чем обычно.

— Ты как? В порядке? — спросил Дойл.

Колин не мог произнести ни слова. Он только пристально смотрел на Алекса.

— Колин!

Но тот только вздрагивал.

Дойл шагнул ему навстречу. Колин вдруг вскрикнул, побежал вперед, бросился к Алексу и обнял его за пояс. Потом он истерически разрыдался.

— Ты никогда нас не бросишь, правда?

И посмотрел Алексу прямо в глаза, снизу вверх.

— Брошу? Ну конечно, нет, — ответил тот. Потом взял Колина на руки, как маленького, и крепко прижал к себе.

— Скажи, что ты никогда меня не бросишь! — снова потребовал мальчик.

Слезы ручьями катились у него по лицу, и он так сильно трясся, что никак не мог успокоиться и унять дрожь, несмотря на то что Алекс все крепче и крепче прижимал его к себе.

— Скажи! Скажи это!

— Я никогда вас не брошу, — сказал Дойл. — Господи, Колин, ты и твоя сестра, вы двое — это все, что у меня теперь есть в жизни. Все остальное я потерял.

Колин обнял его за шею и заплакал еще громче. Алекс вышел из кухни и, неся Колина на руках, прошел через столовую к лестнице.

— Пойдем посмотрим, как там Куртни, — сказал он мальчику, надеясь успокоить его.

Но ничего не вышло.

Он преодолел уже половину лестницы на второй этаж, как вдруг Колин стал опять дрожать еще сильнее, чем раньше.

— Ты говоришь правду? Ты действительно никогда нас не бросишь?

— Правду. — И Дойл поцеловал Колина в мокрый от слез нос.

— Никогда-никогда?

— Никогда. Я уже сказал тебе... Все, что у меня осталось, — это вы. Только что я потерял все остальное.

Прижимая мальчика к себе и поднимаясь с ним наверх, Алекс подумал, что одной из потерь была способность плакать просто и светло, как ребенок.

А в тот момент ему, как никогда раньше, хотелось расплакаться.

Content

Дин Кунц
Помеченный смертью

Понедельник

1

2

3

Вторник

4

5

Среда, 7.00 утра — Четверг, 7.00 утра

6

7

8

9

10

11

12

13

Четверг

14

15

16

Пятница

17

18

19

Суббота

20

21

22

23

24