Кэтрин Куртц

Шахматная партия Дерини

Часть I

Глава 1

Март в Одиннадцати Королевствах всегда был месяцем бурь и штормов, он приносил с Великого Северного моря снег, который толстым слоем ложился на серебряные горы, вихрями кружился над высокогорными долинами востока, пока, наконец, не низвергался дождями на Великую Гвинедскую долину.

Март – самый непостоянный месяц.

Это последний оплот зимы перед наступлением весны, но он также и предвестник великого пробуждения природы, бурного расцвета той зелени, которая ежегодно затопляет всю страну.

Случалось, что март был мягким, но не часто. Сейчас же была такая весна, когда люди могли надеяться на скорое окончание зимы в этом году – такое тоже бывало. Но жители Гвинеда не особенно надеялись на раннюю весну. Они по опыту знали, что март – месяц капризный, часто жестокий, и ему ни в коем случае не следует доверять.

Март в первый год царствования короля Келсона не был исключением.

Сумерки пришли рано в Ремут – столицу государства Келсона.

Так часто бывало в марте, когда на страну с севера и востока накатывали бури.

Эта буря разразилась в полдень. Град размером с человеческий ноготь, ударивший по навесам ларьков и крышам лавок на рыночной площади, заставил торговцев поспешно искать убежища.

По истечении часа все надежды на то, что удастся спасти базарный день в столице, исчезли, и торговцы начали неохотно собирать свои товары, запирать лавки и расходиться по домам.

Над городом грохотал гром, висел острый запах озона и лил сильный дождь.

С наступлением сумерек под дождем можно было найти только тех, кого дела принудили быть на улице в такую ненастную погоду, – городских стражников на своих постах, солдат, посыльных, спешащих с поручениями, горожан, пробирающихся сквозь дождь, холод и ветер к своим теплым домашним очагам.

И теперь, когда опустилась темнота, только дождь и ветер гуляли по узким улицам Ремута, омывали черепичные крыши домов и купола соборов. Вода перехлестывала через край облицованных булыжниками сточных канав.

Колокола большого собора на севере города отзвонили положенные часы.

В каждом доме за стеклами окон, по которым ручьями стекала вода, были видны свечи, освещающие комнаты. Их пламя плясало под порывами дождя и ветра, которые проникали сквозь щели дверей.

В домах и тавернах, харчевнях и придорожных гостиницах жители города собрались за ужином у каминов, прихлебывали добрый эль, разговаривали о делах и ожидали, когда стихнет буря.

На дворец архиепископа, расположенный в северной части города, тоже обрушилась буря. В тени дворцовых стен на фоне темного неба угрюмо вырисовывалась громада собора святого Георга, вонзалась во тьму игла колокольни. Бронзовые ворота были заперты на крепкие засовы.

Одетые в кожаные плащи стражники патрулировали вдоль границ дворцовых строений, их воротники были подняты, капюшоны нахлобучены на глаза для защиты от ветра и дождя.

Пламя факелов, укрепленных в углублениях стены, свистело и трещало, свирепый ветер завывал, пробирая до костей.

Внутри дворца в тепле и уюте находился сам архиепископ Ремута, Преподобный Патрик Корриган. Он стоял у пылающего камина, протянув к огню пухлые ладони и похлопывая ими друг о друга, чтобы согреться. Затем плотнее закутался в свою подбитую мехом мантию и направился к письменному столу в глубине комнаты.

За столом сидел другой человек, одетый в фиолетовую сутану, указывающую на его высокий сан. Он склонился над листом пергамента, лежащим перед ним.

Две свечи на столе создавали равномерное желтое освещение. С полдюжины свечей, установленных в разных частях помещения, с трудом разгоняли мрак.

Молодой секретарь со свечой в руке нагнулся над левым плечом сидящего, внимательно следя за ним, готовый по первому приказу капнуть на бумагу красный воск для печати.

Корриган встал за правым плечом читающего.

Человек за столом закончил чтение, удовлетворенно кивнул, поднял перо и начертал подпись на бумаге. Секретарь моментально капнул воск на пергамент, и человек спокойно припечатал его своим аметистовым перстнем. Он подышал на камень, потер его о бархат рукава и снова надел перстень на палец.

– Это должно подействовать на Моргана, – сказал он.

Эдмунд Лорис, архиепископ Валорета, производил сильное впечатление. Он был строен, и роскошная фиолетовая сутана великолепно сидела на нем. Вьющиеся серебряные волосы создавали эффект нимба вокруг головы, на которой ловко сидела шапочка, прикрывающая тонзуру. Однако голубые глаза его были холодными и жестокими. На смуглом ястребином лице в данный момент ничего нельзя было прочесть, кроме хищного удовлетворения, так как Лорис только что скрепил своей печатью документ, Интердикт, которым довольно большая часть Гвинеда отлучалась от церкви. Интердикт, который лишит богатое герцогство Корвин на востоке страны всех таинств святой церкви.

Это было трудное решение. Лорис и его собратья почти четыре месяца думали над ним. Ведь народ Корвина не был повинен ни в чем, что могло бы оправдать такую крайнюю меру, как Интердикт. Но, с другой стороны, в герцогстве сложилась отвратительная ситуация, которую уже нельзя было больше терпеть, пренебрегать ею. Ее следовало искоренить.

И достопочтимые прелаты успокаивали свою совесть тем, что угроза Интердикта была направлена не против народа Корвина, а против одного человека, которого было невозможно достать каким-либо другим способом.

Господин Корвина герцог Дерини Аларик Морган – вот кто был объектом священной мести.

Морган, который постоянно применял свое нечестивое и святотатственное могущество Дерини, чтобы вмешиваться в людские дела, совращать невинных, пренебрегая церковной и светской властью.

Морган, который посвятил мальчика-короля Келсона в запретные тайны древней магии и развязал дуэль магии в священном соборе во время коронации Келсона.

Морган, который своей кровью Дерини обречен на вечные мучения в аду, если он не отречется от дьявольского наследия и не вернется для очищения в лоно святой церкви.

Морган, вокруг которого, как вокруг столпа, сплачиваются все Дерини.

Архиепископ Корриган нахмурился и взял в руки документ. Его кустистые брови сдвинулись в одну линию, когда он начал перечитывать текст. Закончив чтение, Корриган нахмурился и прикусил губу, но затем решительным движением сложил документ и кинул на стол.

Секретарь ловко капнул воск.

Корриган, не колеблясь, приложил к нему свой перстень, однако, его пальцы беспокойно бегали по нагрудному кресту, когда он усаживался в кресло рядом с Лорисом.

– Эдмунд, ты уверен, что мы…

Его речь была прервана коротким взглядом Лориса, и архиепископ вспомнил, что они не одни, что секретарь рядом и ждет дальнейших указаний.

– Пока все, отец Хью. Попросите войти монсеньора Горони, пожалуйста.

Священник поклонился и вышел.

Корриган со вздохом откинулся на спинку кресла.

– Ты же знаешь, что Морган никогда не допустит, чтобы Толливер отлучил его, – сказал он. – Неужели ты думаешь, что угроза Интердикта остановит его?

Формально герцог Аларик не подпадал под юрисдикцию обоих архиепископов, но они надеялись, что этот документ устранит эту досадную помеху.

Лорис щелкнул пальцами и взглянул на Корригана:

– Может, и нет, – признал он. – Но на народ подействует.

Уже сейчас ходят слухи, что на севере собираются банды повстанцев, желающих свергнуть власть герцога Дерини.

– Фу! – фыркнул Корриган, поднимая перо и макая его в хрустальную чернильницу. – Что может сделать мелкая горстка повстанцев против могущества Дерини? А кроме того, народ его любит.

– Да, пока любит, – согласился Лорис. Он наблюдал, как Корриган начал старательно подписывать письмо, которое они сочинили. Со скрытой улыбкой он смотрел, как кончик языка Корригана следует за каждым росчерком пера, выводящего затейливую роспись. – Но будет ли он любить его, когда вступит в силу Интердикт?

Корриган с удовлетворением посмотрел на свою работу и энергично встряхнул серебряной песочницей над бумагой с непросохшими чернилами. Излишки песка он стряхнул на пол.

– А кроме того, – сказал Лорис, глядя на коллегу сквозь опущенные ресницы, – говорят, что Варин, лидер повстанцев, объявил себя новым мессией, чье божественное предназначение – освободить страну от засилия проклятых Дерини. Разве ты не видишь, что такое усердие нам на пользу?

Корриган задумчиво прикусил нижнюю губу и задумался.

– И мы позволим этому самозванному мессии бродить по стране и будоражить народ? Эти восставшие для меня только еретики, и ничего больше.

– Я еще не дал официальных указаний, – ответил Лорис. – Я даже не встречался с этим Варином. Но ты должен признать, что это движение может нам очень помочь, если его направить туда, куда надо. А кроме того, – Лорис улыбнулся, – может, этот Варин действительно выполняет божественное предназначение?

– Я в этом сомневаюсь, – нахмурился Корриган. – И как далеко ты собираешься зайти в этом деле?

Лорис откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

– Штаб повстанцев находится на холмах близ Джассы. Горони, которого мы посылаем в епископство Корвин, свяжется с повстанцами и вернется в Джассу. Затем я сам предполагаю встретиться с их предводителем.

– А до этого мы ничего предпринимать не будем?

Лорис кивнул:

– Ничего. Я не хочу, чтобы король понял, что мы что-то замышляем, и…

Послышался осторожный стук в дверь, и на пороге появился секретарь Корригана. С ним был ничем не примечательный человек постарше в дорожной одежде простого священника. Отец Хью поклонился и представил вновь пришедшего.

– Монсеньор Горони, Ваше Преосвященство.

Горони подошел к креслу Корригана, опустился на одно колено, поцеловал кольцо архиепископа, а затем по его жесту встал и приготовился слушать.

– Благодарю, отец Хью. Думаю, что вы сегодня больше не понадобитесь, – сказал Корриган, разрешая ему удалиться.

Лорис кашлянул, и Корриган взглянул на него.

– А как же то, о чем мы говорили, Патрик? Мы же решили, что того человека следует наказать?

– О, да, конечно, – пробормотал Корриган. Он покопался в сложенных на краю стола бумагах, выбрал одну и подал ее через стол Хью. – Это список вызванных на суд, который мне нужен как можно скорее. Как только подготовите официальный документ, принесите его мне на подпись.

– Хорошо, Ваше Преосвященство.

Хью взял бумагу и направился к выходу, а Корриган возобновил свою беседу с Горони.

– Это письмо епископу Толливеру. Вас ждет судно, которое доставит вас в вольный порт Конкарадин. Оттуда вы можете на купеческом судне добраться до Корвина. Так что на дорогу вам хватит трех дней.

Отец Хью де Берри, закрыв за собой дверь в кабинет архиепископа, нахмурился и пошел по длинному, освещенному факелами коридору по направлению к канцелярии. В пустом коридоре было холодно и сыро. Хью шел, дрожа от холода, и думал, что же ему делать.

Он был личным секретарем Патрика Корригана и поэтому имел доступ к такой информации, в которую обычно не посвящали таких молодых людей. Хью обладал блестящими способностями, был честным, благоразумным и преданным церкви, которой в лице архиепископа он верно служил. Однако вскоре его постигло тяжкое разочарование, не в церкви, а в человеке, которому он служил. Письмо, которое он сегодня переписывал для Корригана, помогло ему в этом. Вспомнив про письмо, Хью задрожал – и на этот раз не от холода.

Гвинед в опасности. Это было очевидно с того момента, как король Брион умер в Кандор Ри. Это было очевидно после того, как его наследник – мальчик Келсон – вынужден был вступить в бой за трон с Чариссой всего через несколько недель после гибели отца. И это было очевидно с того момента, когда Моргану, покровителю мальчика, пришлось использовать свое могущество, чтобы замедлить разгорание того невидимого пожара, который мог вспыхнуть после всех этих событий. И теперь уже стало совершенно ясно, что пожар готов вспыхнуть.

Ни для кого не секрет, что тиран Дерини Венсит из Торента летом объявит войну Гвинеду. Кроме того, молодой король вынужден лицом к лицу встретиться с народными волнениями, вызванными враждебными чувствами к Дерини и разжигаемыми религиозными фанатиками. Келсон сам начал чувствовать тяжесть ситуации, когда выяснилось, что в нем течет кровь Дерини. А теперь, когда над всем Корвином нависла угроза Интердикта…

Хью прижал руку к груди, где лежало письмо Корригана. Он знал, что архиепископ не одобрит то, что он собирается совершить. Он рассвирепеет, если узнает об этом. Но дело было слишком серьезно, чтобы оно могло пройти мимо короля. Король должен быть предупрежден.

Когда Интердикт вступит в силу, Моргану придется бороться на два фронта, в то время как ситуация такова, что все его силы должны быть сосредоточены на одном – защите короля. Интердикт роковым образом изменит планы короля и Моргана относительно подготовки к войне. И хотя Хью как священник решительно не одобрял запретное могущество Моргана, тем не менее, оно было реально и должно быть использовано для защиты Гвинеда при нападении врага.

Хью остановился у факела, немного не дойдя до дверей канцелярии, и начал рассматривать письмо, вертя его в руках. Пропустив обычные формулы вежливого обращения, стандартные для документов такого рода, он ахнул от изумления, когда прочел имя адресата.

Затем он пришел в себя и снова перечитал начало письма. Да, ошибки не было – монсеньор Дункан Говард Мак Лейн.

– Дункан! – подумал Хью. – Боже, что он сделал?

Дункан был исповедником молодого короля и товарищем Хью с самого детства. Они вместе росли, вместе ходили в школу. Что же мог совершить Дункан, что вызвало такое действие со стороны архиепископа?

Со страхом Хью начал читать письмо и ужас его все возрастал.

– …приказываем предстать перед высшим церковным судом… дать ответ по поводу вашего участия в скандальных событиях во время коронации короля в ноябре… подозрительная деятельность, связь с еретиками…

– Боже, – подумал про себя Хью, будучи не в силах продолжать чтение, – он тоже запятнан связью с Морганом. Интересно, знает ли он об этом?

Опустив бумагу, Хью принял решение. Сначала нужно идти к королю. Об этом он думал с самого начала, так как это дело государственной важности. Но затем необходимо найти Дункана и предупредить его. Если Дункан отдаст себя на суд архиепископов, то обстоятельства сейчас таковы, что может случиться что угодно. Его могут даже отлучить от церкви.

Хью вздрогнул и перекрестился при одной мысли об этом.

Угроза отлучения для человека – это такое же жуткое наказание, как угроза Интердикта для провинции. Это значит, что преступники будут полностью отделены от церкви и лишены возможности общаться с богобоязненными и праведными людьми. Этого с Дунканом не должно произойти.

Собравшись с духом, Хью толкнул дверь в канцелярию и спокойно подошел к столу, за которым сидел монах и затачивал перо.

– Его Преосвященству это необходимо сделать как можно скорее. Он ждет, брат Джеймс, – сказал он, положив документ на стол. – Займитесь этим, пожалуйста. А мне необходимо выполнить еще несколько поручений.

– Хорошо, отец, – сказал монах.

Глава 2

– Еще оленины, сэр?

Слуга в красной ливрее стоял на коленях перед Келсоном, держа на весу тяжелое блюдо.

Келсон с улыбкой покачал головой и отодвинул свою серебряную тарелку в сторону. Ворот его малиновой туники был расстегнут, на голове не было короны. Он уже давно сбросил сапоги, предпочтя им удобные мягкие туфли. Вздохнув, он вытянул ноги к огню.

Слуга унес оленину и начал убирать со стола.

Юный король сегодня обедал в своих покоях, деля трапезу с Дунканом и принцем Нигелем, своим дядей.

Дункан сделал глоток из серебряного кубка и аккуратно поставил его на стол.

Огонь из камина и свет факелов отражались от полированного металла посуды и создавали причудливую игру на столе и на фиолетовой сутане Дункана.

Священник взглянул на своего короля и улыбнулся. В его голубых глазах светились спокойствие, удовлетворение и безмятежность. Затем он повернулся к Нигелю, который боролся с новой бутылкой вина, пытаясь сорвать туго забитую пробку.

– Тебе помочь, Нигель?

– Только если ты сможешь расколдовать эту проклятую пробку, – хмыкнул Нигель.

– Конечно, Бенедикт, – сказал Дункан, подняв руку, чтобы сделать соответствующий знак.

Именно в этот момент пробка вылетела в сопровождении сильной струи красного вина.

Нигель вовремя отскочил в сторону, чтобы избежать купания. Келсон тоже успел вскочить с кресла и увернуться от струи вина. Однако все усилия Нигеля спасти от вина стол и ковер под ногами не увенчались успехом.

– О, святой Майкл! Ты действительно вмешался в это, Дункан? – добродушно воскликнул принц Нигель, держа забрызганную бутылку над столом, пока слуга вытирал пол. Я всегда говорил, что священникам доверять нельзя.

– Я то же самое могу сказать про принцев, – заметил Дункан, подмигивая Келсону, который еле сдерживал улыбку.

Слуга вытер кресло Келсона и бутылку, затем выжал тряпку над огнем и снова вернулся к столу.

Вино испарялось, и пламя шипело и выбрасывало зеленые языки.

Келсон, сев на свое место, помог подержать кубки и подсвечники, чтобы слуга смог протереть стол. Когда он закончил, Нигель наполнил три кубка, поставил бутылку в ведерко и подвинул его поближе к огню.

Принц Нигель был красив. В свои тридцать четыре года он был таким, каким обещал стать его царствующий племянник через двадцать лет, с той же широкой улыбкой, серыми глазами Халданов, проницательным умом, который был как бы визитной карточкой мужчин из этого рода.

Как и его брат Брион, Нигель был настоящий Халдан до мозга костей. Его военное искусство и образованность были предметом восхищения во всех Одиннадцати Королевствах.

Когда Нигель сел на место и поднял кубок, он сделал бессознательное движение правой рукой, чтобы пригладить свои иссиня-черные волосы. Дункан заметил это, и у него защемило сердце при виде такого знакомого жеста.

Всего несколько месяцев тому назад этот жест можно было увидеть у Бриона.

Бриона, которому Дункан в том или ином качестве служил двадцать пять лет.

Бриона, жертвы борьбы идеологий, которая теперь вновь угрожает разорить страну и ввергнуть королевство в страшную войну.

Теперь Бриона нет, и его четырнадцатилетний сын правит в королевстве с помощью могущества, унаследованного от своего великолепного отца.

А напряжение в королевстве все возрастало.

Мрачные мысли Дункана были прерваны скрипом открываемой двери.

Он взглянул и увидел, что на пороге появился юный паж в малиновой ливрее, который нес дымящуюся серебряную вазу, почти с него ростом. На плече у него висело белоснежное полотенце. Слабый запах лимона защекотал ноздри Дункана, когда мальчик встал на колени перед королем и протянул ему вазу.

Келсон кивком поблагодарил, погрузил пальцы в теплую ароматную воду, а затем вытер руки полотенцем.

Мальчик поклонился и поднес вазу Нигелю. Однако он даже не повернул голову в сторону принца. Затем наступила очередь Дункана, и священник тоже не удостоился взгляда юного пажа короля.

Дункан с трудом сдержал улыбку, когда возвращал полотенце. Но когда мальчик вышел из комнаты, Дункан с усмешкой посмотрел на Нигеля.

– Это один из твоих учеников, Нигель? – спросил он, зная, что так оно и есть. Нигель занимался обучением пажей для королевского двора.

Нигель гордо кивнул:

– Это Пейн. Самый юный. Ему еще много надо учиться, но с новыми пажами всегда так. Сегодня у него первый официальный выход для обслуживания.

Келсон засмеялся и поднял кубок, вертя его ножку между пальцами так, что грани кубка отбрасывали яркие зайчики на его тунику и стены комнаты, обитые гобеленами.

– Я помню, как был у тебя пажом, дядя. Совсем недавно. Когда ты впервые разрешил мне обслуживать отца, я испугался до смерти. – Он откинул голову на спинку кресла и продолжал сонным голосом:

– Конечно, бояться было нечего. Он оставался моим отцом, а я его сыном. И то, что я надел ливрею, ничего, в сущности, не меняло. – Он помолчал и продолжал:

– И все же, я боялся, потому что в этот момент я был не сыном своего отца. Я был только пажом, обслуживающим своего короля. А это большая разница, – он взглянул на Нигеля. – Пейн сегодня чувствовал то же самое. Хотя я знаю его всю жизнь и частенько играл с ним, он знал, что теперь я для него король, а не товарищ по играм. Интересно, все ли чувствуют то же самое?

Слуга Ричард, который расстилал королевское ложе в противоположном конце комнаты, подошел к Келсону и поклонился.

– Я вам еще нужен, сэр?

– Думаю, что нет. Дядя? Отец Дункан?

Они покачали головами, и Келсон кивнул Ричарду:

– На сегодня ты свободен, Ричард. Проверь охрану, когда пойдешь к себе. И распорядись, чтобы на улице ждала карета, – надо отвезти отца Дункана домой.

– Не стоит беспокоиться, – запротестовал священник. – Я великолепно доберусь и пешком.

– И где-нибудь по дороге замерзнешь? Нет. Эта ночь не располагает к прогулкам. Ричард, карета должна ждать отца Дункана. Ясно?

– Да, Ваше Величество.

Нигель осушил кубок и показал на дверь, которая закрылась за Ричардом.

– Прекрасный юноша, – сказал он, придвигаясь к столу, чтобы дотянуться до бутылки и налить себе еще вина. – Он вскоре будет готов к посвящению в рыцари. Один из лучших, кого я когда-либо обучал. Морган вполне согласен со мной в этом. Кому-нибудь из вас налить еще?

Он помахал бутылкой, но Келсон отрицательно покачал головой.

Дункан заглянул в свой кубок, обнаружил, что тот наполовину пуст, и подставил его под струю вина. Когда Нигель поставил бутылку на прежнее место, Дункан откинулся и стал размышлять вслух:

– Ричард Фиц Вильям. Ему сейчас около семнадцати?

– Почти восемнадцать, – поправил его Келсон. – Он единственный сын барона Фулька Фиц Вильяма. Я предполагал посвятить в рыцари его и еще дюжину других перед началом военной кампании, которая начнется летом. Его отец будет очень рад.

Нигель кивнул, а потом спросил:

– А что слышно о Венсите из Торента? Или о Кардосе?

– За последние три месяца – ничего, – ответил Келсон. – В городе, как вам известно, сильный гарнизон, и он отрезан снегопадом. Но как только дороги очистятся от снега, Винсет нападет на город. Мы не сможем послать войска на помощь до тех пор, пока не наступит настоящая весна. А тогда будет уже поздно.

– Значит мы потеряем Кардосу, – вздохнул Нигель, задумчиво глядя в свой кубок.

А Дункан добавил:

– И все договоры прекратят действие, и начнется война.

Нигель пожал плечами и погладил кончиком пальца край кубка.

– Разве это не было ясно с самого начала? Брион знал, где опасность, и послал Аларика в Кардосу прошлым летом. Когда Брион умер, мы вызвали Аларика сюда, чтобы спасти тебя, Келсон. Я думаю, что это был хороший обмен: город на короля. А кроме того, мы пока не потеряли Кардосу.

– Но потеряем, дядя, – пробормотал Келсон, опустив глаза. – А сколько жизней мы потеряем в таком обмене, – он задумчиво рассматривал свою руку, а потом продолжил:

– Я иногда думаю, стою ли я тех жизней, действительно ли моя жизнь имеет такую ценность.

Дункан наклонился к нему и успокаивающе потрепал его по руке.

– Короли всегда думают об этом, Келсон. Как только настанет день, когда ты перестанешь об этом думать, перестанешь оценивать свою жизнь, ты потеряешь право быть королем.

Юный король посмотрел на него с кривой усмешкой.

– Ты всегда знаешь, что сказать, Дункан. Однако твои слова не спасают ни людей от смерти, ни города от разорения. Они только убаюкивают совесть королей, которые должны решать, кому же жить, – он снова опустил глаза. – Прости, это прозвучало чересчур жестоко, не так ли?

Дункан не успел ничего сказать.

Его прервал стук в дверь, и на дороге появился Ричард. Его красивое лицо было напряжено. Он явно нервничал. Когда он поклонился королю, глаза его сверкнули.

– Прошу прощения, сэр, но явился священник, который настоятельно требует вашей аудиенции. Я ему сказал, что вы собираетесь спать и что ему лучше явиться завтра, но он утверждает, что должен немедленно поговорить с вами по очень важному делу.

Прежде чем Келсон успел ответить, из-за спины Ричарда вынырнул священник в темной сутане и бросился на колени перед Келсоном.

В руке короля мгновенно появился стилет, а Нигель привстал с кресла, держа наготове оружие.

Колени священника еще не успели коснуться пола, как Ричард прыгнул ему на спину, одной рукой обхватив его горло удушающим приемом, а другой рукой прижав кинжал к шейной вене. Колено Ричарда уперлось в спину человека.

Священник морщился от боли, но не вырывался, чтобы защитить себя или напасть на короля. Он закрыл глаза и раскинул в сторону руки, показывая, что у него нет оружия.

– Сэр, я не желаю причинить вам вреда, – прохрипел он, косясь на смертоносное лезвие кинжала, касающееся его шеи. – Я отец Хью де Берри, секретарь архиепископа Корригана…

– Хью! – воскликнул Дункан, с тревогой наклонившись вперед, когда узнал его. Он знаком приказал Ричарду отпустить его. – Какого дьявола? Почему ты здесь?

Хью открыл глаза, когда услышал голос Дункана, и умоляюще посмотрел на него. В его глазах смешивались страх и решимость довести дело до конца.

Ричард отпустил горло Хью и отступил назад, подчиняясь жесту Дункана, но держа кинжал в руке в полной готовности.

Нигель медленно опустился в кресло, а Келсон все еще держал стилет в руке.

– Ты знаешь этого человека, отец Дункан? – спросил он.

– Он действительно тот, кем назвался, – осторожно ответил Дункан. – Но я ничего не могу сказать относительно намерений, с которыми он явился сюда. Объясни, Хью.

Хью проглотил комок в горле, а затем посмотрел на Келсона и склонил голову.

– Я прошу прощения, сэр, но мне было нужно увидеть вас. У меня есть новость, которую я не могу доверить никому и…

Он снова посмотрел на Келсона и стал вытаскивать сложенный пергамент откуда-то из своей мокрой сутаны. Его тяжелый мокрый плащ на плечах, там, где его хлестал дождь, весь промок, а в жиденьких каштановых волосах, которые блестели от влаги, кое-где в свете факелов блестели капельки воды. Пальцы Хью дрожали, когда он протянул сложенный пергамент Келсону. Он снова опустил глаза и втянул руки в рукава, чтобы не было видно, как они дрожат.

Келсон нахмурился и вложил стилет в ножны, прежде чем развернуть пергамент.

Нигель придвинул ближе свечу, а Дункан обошел стол, чтобы иметь возможность прочесть документ через плечо Келсона.

Когда он пробежал глазами строчки, лицо его потемнело.

Подавив поднимающийся гнев, Дункан выпрямился и посмотрел на Ричарда, в его голубых глазах бушевала гроза.

– Ричард, будь любезен, подожди в коридоре. Я послежу за этим человеком, – и он взглядом указал на склоненную голову Хью.

– Хорошо, отец.

Когда дверь за ним закрылась, Дункан сел в свое кресло.

Он изучал Хью, глядя на него сквозь стекло бокала, который вертел в руках, а затем посмотрел на Келсона, уже закончившего чтение и положившего пергамент на стол.

– Благодарю тебя за ценные сведения, – сказал Келсон, приглашая Хью подняться. – И прошу простить за грубое обращение. Надеюсь ты понимаешь, что это было необходимо.

– Конечно, сэр, – пробормотал Хью. – Вы же не могли знать, кто я и зачем пришел. Я благодарю бога, что Дункан здесь и спас меня от последствий моего вторжения.

Дункан кивнул. Его глаза налились кровью и потемнели. Было ясно, что он сейчас совсем не думал о Хью. Его рука судорожно стиснула серебряный кубок, который стоял перед ним на столе. Суставы пальцев побелели от напряжения.

Келсон снова посмотрел на документ, лежащий перед ним.

– Полагаю, что это письмо будет отправлено незамедлительно, – сказал он и получил утвердительный кивок Хью. – Отец Дункан, все это означает именно то, о чем я думаю?

– Сатана бы их обоих побрал и вверг на веки вечные в геену огненную! – пробормотал Дункан сквозь зубы.

Он вскинул голову, осознав, что говорит слишком громко. Затем покачал головой и оставил кубок в покое. Теперь тот стал овальным вместо круглого.

– Простите меня, принц, – пробормотал он и, тряхнув головой, продолжал:

– Кажется, Лорис и Корриган решили наконец расправиться с Морганом. Я давно этого ждал, но никак не предполагал, что они наложат Интердикт на весь народ Корвина за действия одного человека.

– И тем не менее они собираются это сделать. Мы можем остановить их? – спросил обеспокоенный Келсон.

Дункан глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки, подавить вспыхнувший гнев.

Он медленно сказал:

– Мы должны помнить, что Лорис и Корриган видят в Аларике Моргане ключ ко всей проблеме Дерини. Он занимает самый высокий пост из всех известных Дерини в нашем королевстве, и он никогда не скрывал своего происхождения. Однако он никогда не показывал всем свое могущество. Но когда умер Брион, обстоятельства сложились так, что ему пришлось им воспользоваться, иначе бы ты погиб.

Нигель вмешался в их разговор:

– А, кроме того, для архиепископов магия – зло. И не забывайте, как Аларик дурачил их во время коронации. Я думаю, что это одна из основных причин их теперешнего нападения на Моргана.

Келсон заерзал в кресле и стал изучать кольцо с рубином на своем пальце.

– Значит, Дерини будет объявлена война? Отец Дункан, мы не можем разводить религиозные распри перед большой войной, которая угрожает нашему государству. Как нам остановить их?

Дункан покачал головой.

– Не знаю. Я поговорю об этом с Алариком. Хью, у тебя есть еще что-нибудь для нас? Кто повезет это письмо? Да, и каким путем?

– Монсеньор Горони из приближенных Лориса, – ответил Хью. Он был изумлен тем, что видел и слышал. – Он и вооруженный эскорт на судне доберутся до Вольного порта Конкарадина, а оттуда поплывут на каком-нибудь купеческом корабле.

– Я знаю Горони, – кивнул Дункан. – А к окончательному варианту письма ничего добавлено не было? – он постучал по пергаменту наманикюренным ногтем.

Хью ответил ему:

– Ничего. Я сделал окончательную копию с этого письма, – он показал на стол, – и они при мне подписали и запечатали его. Конечно, я не знаю, что они сказали Горони, когда я ушел. И понятия не имею, что они могли сказать ему раньше.

– Ясно, – Дункан кивнул. – Есть что-нибудь еще, что мы должны знать?

Хью опустил глаза. У него было еще одно послание.

Но он слышал грубые слова Дункана как реакцию на первое письмо, и опасался, что теперь Дункан выругается покрепче.

Хью начал осторожно подбирать слова:

– Да, у меня есть еще кое-что, что вы должны знать, отец Дункан, – он замолчал в нерешительности. – И я не думал, что увижу вас здесь, но под мое перо сегодня попал еще один документ. И он уже касается вас лично.

– Меня? – Дункан посмотрел на Келсона и Нигеля. – Продолжай, ты можешь говорить здесь свободно.

Хью с трудом проглотил комок в горле и заговорил:

– Отец Дункан, Корриган обвиняет вас. Он вызывает вас на церковный суд, возможно, завтра утром, чтобы отстранить от должности…

– Что?

Дункан встал, не в силах поверить тому, что услышал. Его лицо стало мертвенно бледным.

Хью боялся поднять глаза. Он прошептал только:

– Мне очень жаль, Дункан. Вероятно, архиепископ думает, что вы как-то ответственны за то, что произошло во время коронации.

Он помолчал и посмотрел на Келсона:

– Прошу прощения, сэр. Корриган дал мне этот черновик час назад и сказал, что письмо ему нужно как можно скорее. Я отдал его одному из моих писцов, а сам пошел прямо сюда, намереваясь отыскать вас после того, как сообщу Его Величеству обо всех делах.

Наконец, он рискнул поднять глаза на Дункана:

– Дункан, неужели вы замешаны в магии? – прошептал он.

Дункан, как в трансе, пошел к камину. Глаза его расширились.

– Обвиняюсь, – все еще не веря, прошептал он, не обращая внимания на вопрос Хью. – Меня вызывают на суд.

Он посмотрел на Келсона.

– Мой король, меня завтра здесь быть не должно. Это не потому, что я испугался, ты же знаешь. Но если Корриган возьмет меня сейчас под арест…

Келсон кивнул.

– Я понимаю. Что от меня нужно?

Дункан подумал немного, посмотрел на Нигеля, а потом на Келсона.

– Пошли меня к Аларику. Его все равно нужно предупредить об угрозе Интердикта, и я буду в безопасности при его дворе. А, может быть, мне удастся склонить епископа Толливера задержать введение Интердикта.

– Я дам тебе дюжину моих лучших людей, – согласился Келсон. – Еще что-нибудь?

Дункан покачал головой, пытаясь сформулировать план действий.

– Хью, ты сказал, что Горони поедет по морю. Это путешествие займет три дня, а, может, меньше, если ветер будет сильным и они пойдут на всех парусах. Нигель, какова дорога в это время года между Ремутом и столицей Корвина?

– Ужасная. Но ты можешь опередить Горони, если будешь почаще менять лошадей в пути. А к тому же ты едешь на юг, так что погода будет получше.

Дункан пригладил свои короткие темные волосы и кивнул.

– Хорошо. Я попытаюсь. Но, по крайней мере, я буду за пределами досягаемости Корригана, как только пересеку границу Корвина.

Дункан помолчал, потом добавил, как бы раздумывая про себя:

– Епископ Толливер когда-то был со мной в дружеских отношениях. Я сомневаюсь, что он арестует меня по одному слову Горони. А кроме того, Горони, может, и не будет знать об обвинениях против меня, даже если и прибудет туда раньше…

– Ну, хорошо, пусть так и будет, – сказал Келсон, вставая.

Затем он обратился к Хью:

– Отец, я благодарю тебя за преданность и не останусь в долгу. Но, может, тебе небезопасно возвращаться во дворец архиепископа после того, как ты раскрыл нам их карты? Я могу предложить тебе свою защиту. Или, если хочешь, поезжай вместе с отцом Дунканом.

Хью засмеялся:

– Благодарю за беспокойство, сэр, но я уверен, что смогу служить вам лучше, если вернусь к своим обязанностям. Меня еще не уличили в предательстве и, может быть, я смогу вам еще что-нибудь сообщить в дальнейшем.

– Отлично, – Келсон кивнул. – Удачи тебе, отец.

– Благодарю, сэр, – Хью поклонился. – А вы, Дункан, – он пожал Дункану руку и постарался заглянуть ему в глаза, – будьте осторожны, мой друг. Я не знаю, в чем вы провинились, да и не желаю знать, но мои молитвы всегда будут с вами.

Дункан похлопал его по плечу и кивнул. Затем Хью покинул покои короля.

Как только за ним закрылась дверь, Дункан взял со стола пергамент и стал его складывать.

Шелест пергамента был единственным звуком в комнате.

Теперь, когда у него созрел план и он уже мог управлять своими чувствами, он снова стал спокойным и невозмутимым. Дункан взглянул на Келсона, пряча письмо в карман своей сутаны.

Мальчик стоял у своего кресла, глядя невидящими глазами на дверь.

Было ясно: он не замечал, что в комнате кроме него есть еще люди.

Нигель, который сидел напротив Дункана, тоже погрузился в свои мысли.

Дункан поднял свой кубок и осушил его. Он заметил погнутый край и понял, что сделал это в порыве ярости. Дункан поставил кубок на стол и посмотрел на Келсона.

– Я хочу взять это письмо с собой, если у тебя нет возражений, мой король. Аларик наверняка захочет взглянуть на него.

– Да, конечно, – ответил Келсон, придя в себя. – Дядя, ты позаботься об эскорте. И скажи Ричарду, что он тоже поедет. Отцу Дункану может понадобиться надежный человек.

– Хорошо, Келсон.

Кошачьим движением Нигель поднялся из-за стола и направился к двери, мимоходом похлопав Дункана по плечу.

Когда дверь закрылась за ним, Келсон подошел к камину и, упершись лбом в сложенные руки, стал пристально смотреть в огонь.

Дункан заложил руки за спину и рассматривал пол перед собой.

Были некоторые вещи, которые они могли обсуждать только втроем: он, Аларик и Келсон, и Дункан почувствовал, что мальчик чем-то встревожен.

Однако Дункана несколько обеспокоило, что Келсон воспринял события сегодняшнего вечера чересчур спокойно, но он не мог рисковать задерживаться здесь.

Корриган мог приказать, чтобы ему вручили предписание уже сегодня. А к тому же, чем дольше он ждет, тем больше его опередит Горони со вторым письмом.

Дункан кашлянул и увидел, что при этом звуке плечи Келсона вздрогнули.

– Келсон, – сказал он, – мне пора.

– Я знаю.

– Ты не хочешь передать что-нибудь Моргану… какое-нибудь послание?

– Нет, – голос мальчика был напряженным, звенящим. – Только скажи ему… Скажи ему…

Он повернулся к Дункану. Лицо его было бледным, на нем было написано отчаяние.

Дункан в тревоге подошел к Келсону, обнял за плечи, повернул к себе и взглянул в его расширившиеся испуганные глаза.

Мальчик стоял весь сжавшийся, напряженный, пальцы стиснуты в кулаки, но не от негодования и ярости, а от страха. Его серые глаза, наполненные непрошенными слезами, не были глазами отважного юного короля, который в смертельной схватке победил и уничтожил зло, чтобы сохранить свой трон. Это были глаза ребенка, которого судьба слишком рано заставила стать взрослым и жить в этом суровом и безжалостном мире.

Дункан понял это в одно мгновение и сочувственно посмотрел на мальчика. Несмотря на то что он был королем, он был все еще четырнадцатилетним мальчиком, и в данный момент очень испуганным.

– Келсон?

– Пожалуйста, будь осторожен, отец, – прошептал Келсон. Голос его дрожал, слезы были готовы вырваться из глаз.

Повинуясь импульсу, Дункан привлек мальчика к себе, прижал его, почувствовав, как все его тело содрогается, и понял, что тот отдался очищающему и успокаивающему действию слез.

Дункан погладил Келсона по голове и ощутил, что тот расслабился, что его рыдания стали тише. Священник еще крепче прижал мальчика к себе и начал говорить мягким задушевным голосом:

– Давай поговорим, Келсон. Все это не так ужасно, если внимательно рассмотреть все обстоятельства.

– Да, – всхлипнул Келсон, уткнувшись лицом в плечо Дункана.

– Я не люблю противоречить королям, но, боюсь, что сейчас ты не прав, Келсон. Давай предположим, что случится самое худшее.

– Х-хорошо.

– Ну, отлично, тогда говори, о чем ты думаешь?

Келсон немного отстранился от Дункана, посмотрел на него снизу вверх, затем вытер глаза, повернулся к камину. Его плечи все еще обнимала рука Дункана.

– Что… – пробормотал он дрожащим голосом, – что случится, если тебя и Аларика арестуют, отец?

– Хм-м, это зависит от того, кто и когда, – ответил уклончиво Дункан, пытаясь успокоить мальчика.

– Предположим, Лорис.

Дункан подумал:

– Сначала я предстану перед духовным судом. Если они смогут что-то доказать, то они лишат меня сана, а, может, даже отлучат от церкви.

– А если они обнаружат, что ты наполовину Дерини, они убьют тебя?

– настаивал мальчик.

Дункан задумчиво поднял брови.

– Они не обрадуются, если раскроют мою тайну, – сказал он. – Я бы лучше согласился на отлучение, чем на это. Вот это первая причина, почему я не хочу, чтобы меня арестовали. Это будет ужасно.

Келсон улыбнулся сквозь слезы:

– Ужасно. Да. Я согласен. А ты можешь убить их, если это случится?

– Скорее всего, нет, – ответил Дункан, – и это вторая причина, почему я не хочу попадать к ним в руки.

– А Аларик?

– Аларик? – Дункан пожал плечами. – Трудно сказать, Келсон. Кажется, Лорис просто хочет, чтобы Морган подчинился ему. Если Морган отречется от своего могущества и даст клятву никогда им не пользоваться, Лорис отменит Интердикт.

– Аларик никогда так не поступит, – горячо воскликнул Келсон.

– О, я в этом уверен, – согласился Дункан. – Тогда Интердикт обрушится на Корвин и мы будем втянуты как в политические, так и в религиозные столкновения.

Келсон удивленно посмотрел на него.

– Почему политические? Что случится?

– Так как Аларик – основная причина Интердикта, поэтому все люди Корвина откажутся идти на летнюю кампанию под его знаменами. Таким образом, ты лишишься пятой части своей армии. Аларик будет отлучен, так же, как и я. Ну, а дальнейшее ты можешь представить и сам.

– Я? Как?

– Все очень просто. Так как я и Аларик будем преданы анафеме, то мы будем как прокаженные. Любой, кто осмелится с нами общаться, тоже подвергнется наказанию. Так что перед тобой будет альтернатива. Или ты подчинишься диктату архиепископов и отречешься от меня и Аларика, потеряв тем самым лучшего генерала перед самой войной. Или же ты пошлешь к дьяволу архиепископов и примешь Аларика – тогда Интердикту подвергнется весь Гвинед.

– Они не посмеют.

– О, они посмеют. Пока твое звание короля защищало тебя, Келсон.

Но боюсь, что это скоро кончится. Твоя мать предвидела это.

Келсон опустил голову, вспоминая то, что случилось неделю назад – как его мать, возможно случайно, описала все, что теперь произошло.

– Но я не понимаю, почему ты хочешь уехать так далеко, – спорил Келсон. – Почему Святой Жиль? Ты же знаешь, что от него всего несколько часов езды до Истмарта. Там через несколько месяцев начнется война.

Джехана спокойно продолжала собираться, выбирая платья из своего гардероба и передавая их своей девушке-служанке, а та складывала их в обитый кожей дорожный сундук.

Она все еще носила траур по своему мужу, так как прошло всего четыре месяца со дня смерти Бриона. Голова ее была непокрыта и каштановые волосы красно-золотым каскадом струились по спине, схваченные у шеи одной-единственной золотой заколкой.

Джехана повернулась к Келсону (Нигель предостерегающе нахмурился у нее за спиной), а затем вернулась к своему занятию.

Ее движения были спокойны и бесстрастны.

– Почему Святой Жиль? – переспросила она. – Потому что я жила там несколько месяцев много лет назад, еще до твоего рождения. Мне нужно уехать, если я хочу еще жить.

– Есть же тысячи более безопасных мест, если ты уж решила уехать, – сказал Нигель, нервно комкая край своего голубого плаща. – У нас много других забот кроме как беспокоиться о том, что на монастырь могут напасть разбойники и похитить тебя – если не хуже.

Джехана нахмурилась и покачала головой, глядя в глаза принцу.

– Дорогой Нигель, брат, как ты не можешь понять? Мне нужно уехать. И я поеду в Жанлис Меер. Если я останусь здесь и буду знать, как Келсон в любой необходимый момент может прибегнуть к своему могуществу, я буду вынуждена использовать свое, чтобы остановить его.

Она подумала и продолжала:

– Я разумом понимаю, что мне нельзя мешать ему, если я хочу, чтобы он жил. Но сердце, душа, все говорит мне, что я не должна позволять ему пользоваться его могуществом ни при каких обстоятельствах. Это могущество святотатственно, оно – страшный грех, – она повернулась к Келсону. – Если я останусь, Келсон, я буду вынуждена уничтожить тебя.

– Неужели ты сможешь сделать это, мать? – прошептал Келсон. – Неужели ты, Дерини, несмотря на то, что отреклась от своих предков, неужели ты можешь уничтожить своего сына, только за то, что он будет вынужден использовать свое могущество, которое ты же сама дала ему?

Джехана вздрогнула, как будто ее ударили.

Она отвернулась от Келсона, тяжело оперлась о стул, наклонив голову, как бы стараясь сдержать дрожь.

– Келсон, – начала она слабым, почти детским голосом. – Неужели ты не видишь, может, я и Дерини, но я не чувствую себя Дерини. Я чувствую себя человеком, я мыслю как человек. Всю свою жизнь меня учили, что Дерини – это грех, зло, – она повернулась к Келсону. Глаза ее расширились, в них был страх. – А если те люди, которых я люблю – Дерини, используют могущество Дерини, запрещенное святой церковью, я этого не могу пережить, это разрывает меня на части. Неужели ты не видишь этого, Келсон? Я с ужасом жду того, что люди опять начнут гонения Дерини, как это уже было двести лет тому назад. Я не перенесу этого, если окажусь в самом центре событий.

– Ты уже в самом центре, – сказал Нигель, – хочешь ты этого или нет. И если случится то, чего ты боишься, то ты все равно не сможешь остаться в стороне.

– Я знаю, – прошептала она.

– Тогда почему же Святой Жиль? – сердито продолжал Нигель. – Это ведь владения архиепископа Лориса. Или ты думаешь, что он поможет тебе разрешить твой душевный разлад? Ведь этот Лорис – самый яростный гонитель Дерини на севере. Он скоро начнет действовать, Джехана. Он не сможет забыть о том, что произошло на коронации. А когда Лорис начнет свой крестовый поход против Дерини, я сомневаюсь, что даже положение Келсона сможет защитить его.

Они долго еще приводили разные доводы, но безуспешно.

– Вам меня не переубедить, – упрямо сказала Джехана. – Я сегодня уезжаю в Жанлис Меер. Я поеду к сестрам в Святой Жиль и буду там молиться, чтобы меня наставили на истинный путь. Будет так, Нигель. И пока я не узнаю, кто же я, я не смогу никому принести пользу.

– Ты мне нужна, мать, – сказал спокойно Келсон, глядя на нее нежным взглядом серых глаз. – Оставайся, пожалуйста.

– Я не могу, – прошептала Джехана, подавив рыдание.

– А если… если я прикажу как король? – звенящим голосом спросил Келсон. Жилы на его шее напряглись, так как он старался сдержать слезы. – Тогда ты останешься?

Джехана застыла на мгновение, ее глаза подернулись дымкой боли.

Затем она отвернулась, плечи ее вздрагивали.

– Не спрашивай меня об этом, Келсон, – прошептала она. – Пожалуйста, не спрашивай и не заставляй отвечать.

Келсон было двинулся к ней, намереваясь уговорить ее, но Нигель прижал палец к губам, призывая молчать, и покачал головой.

Пригласив Келсона следовать за собой, он пошел к двери, открыл ее и ждал, пока Келсон неохотно выйдет из комнаты.

Они вышли медленными тяжелыми шагами, и приглушенные рыдания, которые слышались в комнате, когда они закрывали дверь, долго звучали в ушах Келсона, пока они шли по длинному коридору.

Келсон проглотил комок в горле и продолжал внимательно смотреть на огонь в камине.

– Значит, ты считаешь, что архиепископ нападет и на меня?

– Может, попозже. Пока что они решили не обращать внимания на то, что ты тоже Дерини. Но они не будут игнорировать этого, если ты пренебрежешь их Интердиктом.

– Я могу уничтожить их! – прошептал Келсон. Его глаза сузились, кулаки сжались. Он вспомнил о своем могуществе.

Дункан сказал:

– Но ты этого не сделаешь. Потому что если ты используешь свое могущество против архиепископов, независимо от того, правы они или нет, то это будет последним доказательством того, что Дерини действительно хотят уничтожить Церковь и Государство и установить новую диктатуру Дерини. Тебе любыми способами следует избегать прямого столкновения, чтобы тебя не обвинили в этом.

– Значит, Церковь загнала меня в тупик, в безвыходное положение?

– Не Церковь, мой король.

– Пусть так. Люди, которые ею управляют. Разве это не одно и то же?

Дункан покачал головой.

– Не совсем. Мы не с Церковью боремся, хотя на первый взгляд может показаться, что именно с ней. Мы боремся с идеологией, основной постулат которой: то, что необычно – грешно. Поэтому люди, родившиеся с необычными талантами и могуществом, грешны от рождения, независимо от того, для каких целей они используют свои силы. Мы боремся с идиотской точкой зрения, что человек ответственен за случайность своего рождения. И все это потому, что какие-то люди совершили ошибку более трехсот лет назад, назвав целую расу людей другим именем. И эта раса с тех пор проклята и страдает от несправедливости, одно поколение за другим. Вот с чем мы боремся, Келсон. Корриган, Лорис, даже Венсит из Торента – все они просто пешки в этой большой игре, цель которой – доказать: человек ценен тем, что он с помощью своих способностей делает в жизни – добро или зло, независимо от того, кто он. Разве это имеет значение?

Келсон улыбнулся и опустил глаза.

– Ты говоришь совсем как Аларик. Или отец. Он часто говорил со мной так.

– Он бы гордился тобой, Келсон. Он был бы счастлив, если бы видел, каким ты стал. Если бы я имел сына… – он посмотрел на Келсона и их взгляды встретились. Затем Дункан ласково потрепал мальчика по плечу и подошел к столу.

– Мне пора, мой принц. Мы с Алариком постараемся держать тебя в курсе всех наших успехов или неудач. А ты во всем доверься Нигелю. Советуйся с ним. И не запугивай архиепископов, пока мы с Алариком подготавливаем почву.

– Не беспокойся, отец, – засмеялся Келсон. – Я не буду спешить. Я больше не боюсь.

– Да, постарайся удерживать свой темперамент Халданов, – увещевающе произнес Дункан. – Через неделю увидимся в Кулди. Храни тебя Господь.

– И тебя тоже, отец, – прошептал Келсон, когда священник исчез за дверью.

Глава 3

Лорд Роберт Тендаль монотонно читал счета арендаторов лорда Аларика Моргана. Закончив абзац, он поднял глаза от документа и, нахмурившись, посмотрел на своего хозяина.

Герцог смотрел через окно на пустынный луг внизу, мысли его блуждали где-то далеко. Ноги его покоились на низенькой скамеечке, обитой зеленым бархатом, а голова лежала на спинке высокого резного кресла. По выражению его лица было ясно, что он ничего не слышит.

Лорд Роберт осторожно кашлянул, но ответа не последовало. Он поджал губы и снова посмотрел на герцога, затем поднял свиток, который читал, и бросил его на пол.

Это от удара гулко отдалось в тесной комнате.

Падение свитка со стола вывело герцога из состояния полной отрешенности.

Лорд Морган встрепенулся и попытался смущенной улыбкой оправдаться за то, что его застали за таким недостойным занятием, как сон днем.

– Ваша Милость, вы же не слышали ни слова из того, что я читал, – с укором сказал Роберт.

Морган покачал головой и улыбнулся, лениво погладив лицо рукой.

– Прошу прощения, Роберт. Я просто задумался.

– Конечно.

Когда Роберт снова привел в порядок документы, Морган встал и потянулся. Он пригладил волосы, осмотрел комнату и снова сел.

– Хорошо, – он вздохнул, склонился к столу и постучал по документу согнутым пальцем. – Мы рассмотрели счета Доннераля, да? Кажется, они в полном порядке.

Роберт отодвинул на несколько дюймов свое кресло и опустил перо.

– Конечно, они в порядке, Аларик. Но мы должны были выполнить эту формальность. Ведь эти счета характеризуют часть ваших владений – и довольно большую часть, которую вы скоро потеряете, так как она пойдет в приданное леди Бронвин. И даже если вы с лордом Кевином думаете как-то договориться, то отец Кевина хочет, чтобы все было по закону.

– Но ведь не отец Кевина женится на моей сестре! – возразил Морган.

Он искоса посмотрел на Роберта, а затем позволил себе улыбнуться.

– Послушай, Робби, будь добр, дай мне отдохнуть остаток дня. Мы ведь знаем, что все счета и документы в полном порядке. И если ты не хочешь избавить меня от их просмотра, то давай хотя бы отложим на завтра.

Роберт постарался выглядеть сурово, осуждая поведение Моргана, но затем сдался и поднял руки вверх.

– Хорошо, Ваша Милость, – сказал он, собирая свитки и бумаги. – Но как ваш секретарь я должен напомнить, что до свадьбы осталось менее двух недель. И что у вас завтра приемный день, и что завтра прибудет посол Орсаля из Хорта, и что лорд Генри де Вера хочет знать, что вы намерены делать с этим Варином де Греем, и…

– Да, Роберт, завтра, Роберт, – сказал Морган, придавая лицу самое невинное выражение и с трудом сдерживая торжествующую улыбку. – Ну, а теперь я надеюсь, что ты меня извинишь, Роберт?

Роберт воздел глаза к небесам, как бы призывая богов в свидетели тому, что он сделал все, что мог. Затем в отчаянии махнул рукой.

Морган вскочил с кресла, с шутливым почтением поклонился и выбежал в большой зал.

Роберт посмотрел ему вслед, вспоминая тощего вихрастого мальчика, который стал этим мужчиной – Герцогом Кервина, Лордом-генералом Королевских Армий, Королевским Чемпионом – и колдуном Дерини.

Роберт истово перекрестился при этой последней мысли, так как кровь Дерини в жилах Моргана была единственным, о чем он не хотел вспоминать, он, который служил семье Корвинов всю жизнь.

Корвины всегда хорошо относились к нему. Его семья, лорды Тендали, были секретарями Корвинов уже в течение двухсот лет, со времен Реставрации. Этот пост передавался по наследству. И все эти годы Корвины были честными и справедливыми правителями, несмотря на то, что они были Дерини. Объективно рассуждая, у Роберта не было к ним никаких претензий. Конечно, временами ему приходилось считаться с капризами Моргана, вроде сегодняшнего. Но это было лишь частью игры, в которую они играли. У герцога наверняка есть серьезные причины настаивать на том, чтобы не заниматься сегодня разбором документов.

Роберт забрал документы и запер их в ящик у окна.

В действительности, оно и к лучшему, что герцог отменил работу еще до полудня. Возможно, Морган совершенно забыл о том, что на сегодняшний вечер назначен большой обед. И если Роберт не отдаст необходимых распоряжений, то может случиться большой конфуз. Морган всегда старался уклониться от выполнения официальных обязанностей, если, конечно, они не были абсолютно необходимы. А то, что на обеде будет присутствовать много молодых леди, которые страстно желают стать следующей герцогиней Корвина, не улучшило бы настроения Моргана.

Тихонько посвистывая и потирая руки, Роберт направился к двери, через которую вышел Морган.

Смотреть на Моргана, который будет вертеться под атаками молодых леди сегодня вечером, будет очень интересно. Роберт едва мог дождаться вечера.

Выйдя из холла на улицу, Морган безумно окинул взглядом двор. Вдали у конюшен он увидел мальчика, бежавшего за огромным каурым жеребцом, которого Морган недавно купил у купцов из Хорта.

Конь был великолепен. Каждый его шаг равнялся трем или четырем шагам мальчика.

Взглянув налево, Морган увидел своего помощника, лорда Дерри, который горячо спорил с кузнецом Джеймсом, очевидно, пытаясь согласовать вопрос о том, как же подковать жеребца. Дерри увидел Моргана и поднял руку в знак приветствия, но свою перебранку с кузнецом не прекратил. Дерри относился к лошадям очень серьезно. Он считал себя большим знатоком их. Впрочем, он действительно знал в них толк, и поэтому не мог уступить в споре простому кузнецу.

Морган был рад, что Дерри не подошел к нему. Молодой лорд был всем хорош, но не всегда улавливал настроение своего хозяина. И хотя Морган любил Дерри, сейчас он хотел побыть один.

Поэтому он и сбежал от счетов лорда Роберта при первой же возможности. Ему нужно много обдумать, да еще ему предстоит сегодня трудный вечер.

Морган прошел к боковым воротам и вошел в сад. Там после долгой зимы все было мертво, и благодаря этому он мог побыть здесь в одиночестве.

Морган увидел человека, который чистил клетки соколов в части сада, примыкавшей к конюшням. Однако он знал, что этот человек не нарушит его одиночества.

Жиль, сокольничий, был немым, однако он обладал острым слухом и зрением, которые как бы компенсировали его недостатки. Жиль предпочитал общаться с соколами, искусно подражая их посвистываниям и пощелкиваниям. Он, конечно, не нарушит уединения герцога, который решил побыть один в пустынном саду.

Морган медленно пошел по дорожке, заложив руки за спину. Он знал, почему ему сегодня так тревожно.

Во-первых, неблагоприятная политическая обстановка, развитие которой победа Келсона только замедлила, но не приостановила. Чарисса мертва и ее союзник предатель Ян тоже. Но теперь на сцену выходил гораздо более опасный и могущественный враг – Венсит из Торента. Уже поступали сообщения, что его отряды видели в северных горах.

И Кардоса – вторая проблема. Как только Венсит сможет преодолеть снежные перевалы – а это будет уже скоро – он снова нападет на город. Подойти к Кардосе с востока можно будет уже через неделю, когда сойдут снега. А вот с запада, откуда может подойти помощь, дорога с марта по май совершенно непроходима. Так что помощь сможет подоспеть только в конце мая, когда высохнут все топи и трясины. Но тогда будет уже поздно.

Морган остановился у одного из садовых прудов и посмотрел рассеянным взглядом в глубину.

Садовники уже убрали остатки льда и расчистили дно, и теперь в спокойной воде ныряли длиннохвостые золотые рыбки. Они изредка попадали в его поле зрения, лениво шевеля плавниками. Он улыбнулся, вспомнив, что может их позвать и они приплывут на зов.

Он перевел взгляд на поверхность воды и стал изучать свое отражение. С гладкой поверхности пруда на него смотрел высокий светловолосый мужчина. Большие серые глаза на овальном лице, бледном после долгой зимы. Коротко остриженные волосы отливают золотом в лучах яркого вечернего солнца. Широкий рот, полные губы, квадратный подбородок. Бакенбарды подчеркивают острые скулы.

Морган поморщился, увидев на себе короткий зеленый камзол, на котором красовался золотой грифон. Это было эффектно, но неправильно. Моргану не нравилось все это. Грифон Корвина должен быть зеленым на черном поле, а не золотым на зеленом.

А эта маленькая шпажонка, усыпанная бриллиантами, которая болталась у него на поясе! Это же пародия на боевое оружие – красивая, но совершенно бесполезная. Лорд Ратхольд, который заведовал его гардеробом, уверял, что она совершенно необходима для человека, занимающего его положение в обществе.

Морган смотрел на свое помпезное отражение в воде…

Когда он мог одеваться по собственному вкусу, он предпочитал черный бархатный камзол поверх кольчуги и кожаные штаны для верховой езды, обтягивающие ноги, а вовсе не эти яркие шелка, кружева и осыпанные драгоценностями булавки, которые, как считают многие, должен носить герцог.

И все же ему приходится делать уступки в своей одежде. Народ Корвина не видел своего герцога больше года, когда он был занят службой при дворе в Ремуте. И теперь, когда он, наконец, здесь, люди имеют право на то, чтобы видеть его в одежде, соответствующей его званию.

Но видят они далеко не все.

Они, например, не знают, что эта шпажонка – вовсе не единственное его оружие, что у него в потайных ножнах в рукаве таится грозный стилет и что его пышная одежда на сегодняшнем обеде будет скрывать тончайшую, но прочную кольчугу. Ведь показывать недоверие к гостям – это грубейшее нарушение этикета, освященного веками.

– Однако этот обед будет последним, – подумал Морган и пошел дальше. – Как только просохнут дороги, пора возвращаться в Ремут на службу короля. В этом году уже другой король. Ведь Брион умер… А последнее послание Келсона означает…

Течение его мыслей было прервано звуком шагов по гравию дорожки и, повернувшись, он увидел лорда Хилари, командира гарнизона замка.

Хилари быстро шел к нему. Его голубой плащ развевался по ветру, а круглое лицо выражало растерянность.

– Что случилось, Хилари? – спросил Морган, когда тот приблизился и отдал поспешный салют.

– Я не понимаю, Ваша Милость. Дозорные в гавани сообщают, что к нам поворачивает несколько кораблей и к вечернему приливу они будут здесь. Ваш корабль «Рафалия» – во главе флотилии и несет на себе вымпел, означающий, что на борту письмо короля. Может, это приказ о мобилизации, сэр?

– Вряд ли, – ответил Морган и отрицательно покачал головой. – Келсон бы не доверил такое важное послание транспортному кораблю. Он бы послал курьера, – Морган нахмурился. – А мне казалось, что флот был послан только до Конкарадина.

– Так им и было приказано, милорд. А они еще возвращаются на день раньше.

– Странно, – прошептал Морган, забыв, что Хилари здесь. – Ну, что же. Пошлите в порт встретить «Рафалию», когда она бросит якорь. Дайте мне знать, как только прибудет посланец короля.

– Хорошо, милорд.

Когда Хилари удалился, Морган задумчиво провел рукой по волосам и снова стал расхаживать по саду.

То, что Келсон послал письмо с кораблем, было очень странно. Он никогда так раньше не делал. Особенно в это время года, когда погода здесь, на севере, очень неустойчива.

На всем этом лежала печать чего-то зловещего, как в том сне!

Он внезапно вспомнил сон, который видел прошлой ночью и понял, что этот сон тоже был одной из причин его сегодняшнего беспокойства. Морган плохо спал, что было для него необычно, так как он мог легко заставить себя уснуть. Но в эту ночь его мучили кошмары. Странные живые жуткие существа, которые заставляли его просыпаться в холодном поту.

Он видел Келсона, который напряженно слушал кого-то, у которого Морган мог видеть только спину, и Дункана, чье лицо, обычно спокойное и бесстрастное, на сей раз было встревоженным и разгневанным, что было непохоже на его кузена.

И затем призрачное, наполовину спрятанное в капюшоне лицо, лицо человека из легенды. Лицо Камбера Кулди, бывшего святого, патрона магии Дерини.

Морган очнулся от дум и увидел, что стоит перед гротом Времени, который уже триста лет служил местом уединения герцогов Корвина.

Садовники поработали уже и здесь. Они сгребли в кучу от входа в грот старые листья и сожгли их, но внутри еще валялись обломки льда.

Повинуясь импульсу, Морган потянул на себя скрипучую дверь и вошел внутрь.

Взяв со стены у входа горящий факел, он отгреб ногами обломки льда и пошел в холодную глубину грота.

Грот Времени внутри был невелик, хотя снаружи он возвышался над уровнем сада на 20 футов. Он был сделан из огромных камней. Летом и весной эти камни зарастали густым кустарником и небольшими деревьями, между которыми росли цветы. С одной из каменных стен пещеры стекал ручеек, образуя небольшой водопад.

Внутри это строение выглядело как настоящая пещера. Стены были неотделанными, грубыми и сырыми. Когда Морган вошел туда, он почувствовал, что низкий потолок давит на него.

Слабый солнечный свет проникал сквозь маленькое зарешеченное окно в противоположном конце пещеры и падал на черный мраморный саркофаг, который занимал большую часть пространства комнаты. Это была гробница Доминика, первого герцога Корвина. В центре пещеры стояло вырубленное из целого камня кресло, обращенное к саркофагу. На саркофаге стоял подсвечник со свечами. Но металл его потускнел за долгую зиму. Наполовину сгоревшие свечи были изъедены мышами.

Однако Морган пришел сюда не для того, чтобы почтить память своего предка. Его влекло другое.

Боковая стена пещеры была тщательно отделана. На ней изображались мозаичные портреты тех, кто покровительствовал дому Корвинов.

Морган одним взглядом окинул их: Троицу, Архангела Михаила, поражающего мечом дракона Тьмы, Святого Георгия и его дракона. Были еще и другие, но Моргана интересовал только один.

Повернувшись налево, он сделал три привычных шага, которые привели его к противоположной стене. Затем он поднял факел, и перед ним возникло изображение Камбера Кулди, лорда Дерини Кулди, Дефенсора Хомини.

Морган так и не мог понять эти странные чувства, которые овладевали им, когда перед ним был этот святой. Он оценил этого святого совсем недавно, когда вместе с Дунканом боролся за то, чтобы сохранить Келсона на троне.

Тогда у него были Видения.

В первый раз Морган ощутил чье-то присутствие. У него возникло чувство, что его коснулись чьи-то руки и чья-то энергия потекла через него.

Но затем он увидел лицо – а, может, он просто думал, что видит его. И все это оказалось каким-то образом связанным с легендарным святым Дерини.

Святой Камбер. Камбер Кулди.

Имя, которое громко прозвучало в истории Дерини.

Камбер, который открыл в мрачные годы Царствования, что могущество Дерини можно в некоторых случаях передать человеку.

Камбер, который возглавил движение за Реставрацию и снова привел людей к власти.

За это он был канонизирован, причислен к лику святых. Благодарное человечество воздало пышные почести тому, кто покончил с ненавистной диктатурой Дерини. Но память человеческая коротка. Пришло время, когда люди забыли мучения, принятые от злых Дерини. Настали времена черной реакции, пролетевшей бурей по Одиннадцати Королевствам, времена, которых многие люди теперь стыдились и которые желали бы забыть.

Тысячи невинных Дерини пали жертвами начавшихся гонений. Приняли смерть от мечей или были убиты другими изощренными способами. Считалось, что они принимали кару за все то, что делали их отцы.

Когда гроза утихла, осталась только горстка Дерини. Некоторые из них скрывались в убежищах, другие получили покровительство у высокопоставленных лордов, которые еще не забыли, как все было на самом деле.

Естественно, что в годы реакции первой жертвой пал Камбер Кулди.

Он был вычеркнут из списков Святых.

Камбер Кулди, Дефенсон Хоминум, Камбер Кулди, патрон магии Дерини.

Камбер Кулди – вот на кого смотрел сейчас Морган с нетерпеливым любопытством, пытаясь понять, какие же странные узы связывают его с давно умершим лордом Дерини.

Морган поднес факел поближе к мозаике, стараясь уловить более тонкие черты лица на примитивном изображении. Глаза смотрели прямо на него – легкий взгляд казался живым над твердым решительным подбородком. А остальная часть лица находилась в тени под монашеским капюшоном, накинутым на голову.

Однако у Моргана сложилось твердое впечатление, что у Камбера светлые волосы. Он не мог сказать, откуда оно у него. Возможно, это отголоски тех видений, что у него были.

Дрожь пробежала по его спине, когда он вспомнил видения. Был ли это действительно Камбер Кулди? Или не он?

Ну, а если не Святой Камбер, тогда кто же?…

Другой Дерини?

Никто из людей не смог бы так сильно воздействовать на него и его мозг.

А если это Дерини, то почему он не объявится и не поговорит? Ведь он знает, что должен чувствовать Морган при этих видениях.

Кажется, он помогает Моргану, но почему же тайно?

Наверное, это все-таки Святой Камбер.

Морган вздрогнул при этой мысли и перекрестился, а затем взял себя в руки. Такие размышления могут привести его бог знает куда. Он должен мыслить здраво и хладнокровно.

Внезапно он услышал какой-то шум во дворе за садом, а затем шаги бегущего по дорожкам человека.

– Морган! Морган!

Проскользнув по узкому проходу обратно, Морган вставил факел назад в отверстие в стене и вышел из грота на солнечный свет. Дерри тут же заметил его и побежал к нему прямо по газонам.

– Лорд! – кричал Дерри. Его лицо светилось от возбуждения. – Выходите во двор, посмотрите, кто здесь!

– «Рафалия» еще не в порту? – спросил Морган, направляясь к двери.

– Нет, сэр, – засмеялся Дерри, качая головой. – Вы сами увидите, идем!

Заинтригованный Морган, удивленно подняв брови, пошел за Дерри.

На лице Дерри светилась улыбка от уха до уха. А это обычно означало присутствие хорошей лошади, красивой женщины или…

– Дункан! – Морган вслух выкрикнул то, что пришло ему в голову. Он прошел через садовые ворота и во дворе увидел своего кузена.

Дункан слезал со своего огромного серого жеребца.

Его черный плащ намок и был забрызган грязью, полы дорожной сутаны обтрепаны и тоже в грязи.

Двенадцать воинов в королевских цветах, сопровождавшие его, тоже спрыгивали со своих коней. Среди них Морган узнал личного слугу Келсона, молодого Ричарда Фиц Вильяма, который держал под уздцы жеребца, когда Дункан спешивался.

– Дункан! Старый проныра! – воскликнул Морган, огромными прыжками устремляясь через мощеный булыжником двор, к своему кузену. – Какого дьявола ты здесь, в Короте?

– Решил заехать в гости, – ответил Дункан. Его глаза светились удовольствием, когда он и Морган обнялись, радостно приветствуя друг друга. – В Ремуте стало слишком жарко, и я решил навестить любимого кузена. Уверен, архиепископ очень рад, что избавился от меня.

– Хорошо, что он сейчас не видит тебя, – рассмеялся Морган, когда Дункан снял с коня пару седельных сумок и перебросил их себе на плечо. – Ты только посмотри на себя! Весь в грязи и пахнет от тебя, как от лошади. Пойдем, ты вымоешься. Дерри, проследи, чтобы об охране Дункана тоже позаботились. А потом пришли слуг, чтобы приготовить ванну.

– Хорошо, милорд. – Дерри поклонился и направился к воинам. – Добро пожаловать в Корот, отец Дункан.

– Благодарю, Дерри.

Дерри отправился отдавать распоряжения, а Морган и Дункан поднялись по ступеням и вошли в большой холл.

Там царила страшная суета: шла подготовка к сегодняшнему вечеру.

Толпы слуг и служанок носились взад и вперед, расставляя столы и скамьи, развешивая гобелены, снятые раньше для чистки по случаю такого события.

Через холл туда и обратно бегала кухонная прислуга и повара, очевидно, уже вовсю занятые своим делом.

Пажи тщательно полировали металлические части кресел, стоящих вокруг главного стола.

Всей этой кутерьмой управлял лорд Роберт. Ничто не ускользало от его бдительного взора.

Когда столы были расставлены, Роберт приказал девушкам принести из кухни масло и протереть им столы, чтобы снять паутину, образовавшуюся за долгие годы. Затем он стал руководить размещением на столах роскошных канделябров из сокровищницы герцога.

Справа в холле лорд Гамильтон, сенешаль замка Корот, обдумывал план размещения музыкантов, которые будут во время обеда услаждать слух гостей.

В данный момент он горячо спорил со знаменитым трубадуром Гвидоном, которого пригласил Морган.

Когда подошли Морган с Дунканом, маленький трубадур уже был вне себя от гнева. Он приплясывал на полу, чуть не выскакивая из своего камзола. В его глазах горела ярость. Он топнул ногой и отвернулся от Гамильтона с явным отвращением.

Морган поймал его взгляд и поманил пальцем.

Трубадур бросил на Гамильтона последний негодующий взгляд, подошел к Моргану, поклонился ему и сказал:

– Ваша Милость! Я не желаю больше работать с этим человеком. Он туп, самодоволен и не имеет никакого отношения к искусству.

Морган постарался скрыть улыбку.

– Дункан, я имею честь представить тебе мастера Гвидона Пленнета.

Это самый яркий талант при моем дворе. Должен добавить, что он самый искусный исполнитель баллад во всех Одиннадцати Королевствах – конечно, когда он не ссорится с моими слугами. Гвидон, это мой кузен по отцу, монсеньор Дункан Мак Лейн.

– Добро пожаловать в Корот, монсеньер! – пробормотал Гвидон, игнорируя все пышные похвалы и последние ехидные слова Моргана. – Его Милость много и хорошо говорил о вас. Я думаю, что пребывание здесь доставит вам удовольствие.

Дункан ответил ему с поклоном:

– Благодарю. В Ремуте о тебе много говорят. Утверждают, что ты лучший трубадур со времен Ловиллина. Я уверен, что ты с успехом подтвердишь свою репутацию.

– Гвидон будет петь сегодня вечером, если ему самому разрешат расположить музыкантов, монсеньор, – трубадур поклонился. – Но если лорд Гамильтон настоит на своей идиотской расстановке, то боюсь, что мое пение ничего, кроме головной боли, не вызовет. Так что тогда я, конечно, не буду участвовать в концерте.

Он величественно выпрямился и театральным жестом сложил руки на груди. Морган едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Отлично, – сказал он, кашлянув, чтобы подавить улыбку. – Передай Гамильтону, что я разрешил тебе сажать музыкантов по своему усмотрению. И я не желаю больше слышать о ссорах, понятно?

– Конечно, Ваша Милость!

С коротким поклоном он круто повернулся и пошел обратно со все еще сложенными на груди руками.

Когда он подошел к своему месту, лорд Гамильтон заметил его и повернулся к Моргану, прося поддержки. Но Морган просто покачал головой и жестом показал на Гвидона.

Со вздохом, который можно было услышать даже на улице, Гамильтон поклонился Моргану и оставил поле битвы своему сопернику.

Гвидон с достоинством занял его место и, надувшись, как индюк, начал распоряжаться.

– Он всегда так горяч? – спросил Дункан, оглядываясь назад, когда они с Морганом прошли через холл и стали подниматься по узкой лестнице.

– Нет, не всегда. Обычно еще хуже.

Они поднялись наверх, и подошли к тяжелой двери, в которую было вделано изображение Грифона Моргана.

Морган прикоснулся к его глазу своим перстнем, и дверь бесшумно открылась.

Они вошли в личный кабинет Моргана, его комнату магии, его святая святых.

Эта круглая комната, примерно метров тридцати в диаметре, размещалась в самой высокой башне замка. Толстые стены были сложены из грубого камня. Их прорезали окна с зелеными стеклами высотой от уровня глаз человека до потолка. По ночам, когда в комнате горели свечи, башню было видно за много миль. Семь окон светились как семь зеленых маяков в ночном небе.

Справа от двери находился большой камин с отверстием шесть на восемь футов. Над ним висело шелковое знамя с тем же изображением Грифона, что и на двери кабинета.

На камине были расставлены различные ритуальные предметы. Всю противоположную сторону занимала гобеленовая карта всех Одиннадцати Королевств. Под ней стоял огромный книжный шкаф, набитый толстыми томами.

Слева от шкафа располагался тоже огромный письменный стол с резным креслом возле него. Слева от стола – диван, покрытый черной меховой накидкой. А слева от двери – небольшой алтарь темного дерева, на котором стояло распятие.

Все это Дункан охватил взглядом в одно мгновение, а затем его внимание было привлечено к центру комнаты, где в туманном изумрудном свете, струившемся из круглого окна в потолке, стоял небольшой круглый стол.

К столу были придвинуты два удобных, обитых зеленой кожей, кресла. В центре стола находилась золотая статуэтка Грифона, в когтях которого покоился прозрачный янтарный шар диаметром в четыре дюйма.

Дункан присвистнул от удивления и подошел к столу, не отрывая взгляда от янтарного шара.

Сначала он хотел дотронуться до него, но затем изменил свои намерения и остановился, восхищенно глядя на него.

Морган подошел к нему, улыбнулся и облокотился о спинку кресла.

– Ну, как? – спросил он.

Вопрос был чисто риторическим, так как вид Дункана с полной очевидностью говорил о его реакции.

– Изумительно, – прошептал Дункан с тем благоговейным трепетом, с которым говорит знаток и любитель искусства при виде шедевра. – Откуда у тебя такой огромный… ведь это же кристалл шираля, да?

Морган кивнул:

– Да, конечно. Его привез для меня несколько месяцев назад один торговец из Хорта Орсаля. И, должен добавить, за огромные деньги. Ну, не бойся. Притронься, если хочешь.

Дункан сел в одно из кресел, и седельные сумки, о которых он совершенно забыл, стукнулись о край стола. Он с удивлением посмотрел на них, а затем вспомнил, и на его лице появилась тревога.

Дункан положил сумки на стол и начал говорить, но Морган покачал головой.

– Сначала кристалл, – сказал он, видя беспокойство кузена. – Я не знаю, что у тебя такое, что ты считаешь самым важным, но все равно это может подождать.

Дункан прикусил губу и долго смотрел на Моргана. Затем кивнул, согласившись, и опустил сумки на пол.

Он глубоко вздохнул, сложил руки вместе, выдохнул и стал приближать ладони к шару.

Как только он расслабился, шар стал светиться.

– Великолепно, – выдохнул Дункан, опуская руки ниже, чтобы видеть поверхность шара. – С кристаллом такого размера я могу формировать изображение без всякого труда и с первой попытки.

Снова сконцентрировавшись, он устремил взор вглубь кристалла и свечение стало усиливаться.

Шар перестал быть дымчатым и сделался совершенно прозрачным, ритмично подергиваясь дымкой, как будто внутри что-то дышало, а затем в далеком тумане стало вырисовываться человеческое изображение.

Это был высокий мужчина с серебрянными волосами, в одежде архиепископа, в митре, с тяжелым нагрудным крестом, усыпанным драгоценными камнями. Он был в гневе.

– Лорис, – подумал про себя Морган, наклонившись поближе, чтобы рассмотреть изображение. – Какого дьявола он здесь появился? Вероятно, он полностью занимает мысли Дункана.

Дункан резко отдернул руки от шара, как будто тот внезапно раскалился и обжег его. Черты его лица исказились от отвращения. Когда его руки потеряли контакт с шаром, изображение стало медленно таять, и шар постепенно приобрел первоначальный вид. Он опять стал дымчатым янтарем.

Дункан обтер руки о сутану, как бы стараясь избавиться от чего-то мерзкого и противного. Затем он с трудом овладел собой и начал говорить, глядя на свои руки.

– Теперь тебе ясно, что я приехал не просто в гости, – горько сказал он. – Я не мог этого скрыть даже от кристалла.

Морган кивнул.

– Я понял это, как только ты спрыгнул с коня, – он рассеянно посмотрел на свое кольцо с Грифоном. – Ты хочешь рассказать мне, что же произошло?

Дункан вздрогнул.

– Это непросто, Аларик. Меня… меня лишают сана…

– Лишают сана? – в голосе Моргана звучало искреннее удивление. – За что?

Дункан сделал попытку улыбнуться.

– Разве ты не догадываешься? Ахиепископ Лорис убедил архиепископа Корригана, что мое участие в коронации не ограничивалось только ролью исповедника Келсона. А это, к несчастью, правда. Может, они уже подозревают, что я наполовину Дерини. Они хотели вызвать меня для ответа в церковный суд, но нашелся верный друг, который вовремя предупредил меня. В общем, случилось то, чего мы так боялись.

Морган опустил глаза.

– Мне очень жаль, Дункан. Я же знаю, как много значит для тебя сан священника. Я… я не знаю, что сказать.

Дункан слабо улыбнулся.

– Все гораздо хуже, чем ты думаешь, мой друг. Если бы просто лишение сана, то бог с ним, я бы пережил. Я понял, что чем больше я действую как Дерини, тем меньшее значение для меня имеют мои священнические обеты и клятвы, – он сунул руку в одну из седельных сумок и достал свернутый лист пергамента, который положил на стол перед Морганом. – Это копия письма, адресованного твоему епископу Толливеру. Мой друг, который служит в канцелярии Корригана, с большим риском выкрал его для меня. Основное в этом письме то, что Лорис и Корриган требуют от Толливера твоего отлучения от церкви, если ты не отречешься от своего могущества и не проведешь остаток дней в раскаянии и смирении. Это слова архиепископа Корригана.

– Мне отречься? – фыркнул Морган. На его лице отразилось презрение. – Они, должно быть, шутят, – он потянулся к письму, но Дункан перехватил его руку.

– Я еще не кончил, Аларик, – спокойно сказал он, глядя в глаза Моргану. – И, если ты не отречешься и пренебрежешь их приказом, они отлучат от церкви не только тебя, они отлучат и весь Корвин. Интердикт, понимаешь?

– Интердикт?

Дункан кивнул и отпустил руку Моргана.

– А это означает, что во всем Корвине церковь прекратит свою деятельность. И не будет ни служб, ни крещений, ни венчаний, ни похорон, ни отпеваний – ничего. Я не уверен, что народ Корвина хорошо отнесется к этому.

Морган стиснул зубы и взял письмо. Он начал читать, и по мере чтения в его глазах появились холод и сталь.

– Его преосвященству Ральфу Толливеру, епископу Корота… дорогой брат, до нас дошли сведения… Герцог Аларик Морган… греховная магия… против законов церкви и государства… герцог не отречется от своего запретного могущества Дерини… отлучить… Интердикт на Корвин… надеемся, что вы это сделаете… Проклятие!

Яростно выругавшись, Морган скомкал письмо и швырнул его на стол.

Он сел в кресло, тяжело дыша.

– Чтоб их пожрали в аду отвратительные чудовища, чтобы им каждую ночь во сне являлись тринадцать демонов! Будь они прокляты, Дункан! Что они хотят сделать со мной?

Дункан улыбнулся:

– Ну, теперь ты успокоился?

– Нет. Ты понимаешь, что Лорис и Корриган нанесли мне удар в самое уязвимое место? Они знают, что мое влияние в Корвине основано не на том, что народ любит меня, Моргана. Если духовный суд Гвинеда предаст меня анафеме, то они знают, что я не могу просить свой народ, чтобы он лишился всех таинств святой церкви.

Дункан откинулся в кресле и выжидающе посмотрел на Моргана.

– Так что же нам делать?

Морган расправил скомканное письмо, снова просмотрел его, и опять с отвращением бросил его на стол.

– Толливер уже получил оригинал?

– Вряд ли. Монсеньор Горони отплыл на «Рафалии» два дня назад. По моим расчетам, если они верны, он должен прибыть завтра.

– Вернее, через три часа, когда начнется прилив, – возразил Морган, – Горони, должно быть, хорошо заплатил капитану, чтобы добраться поскорее.

– Есть возможность перехватить письмо?

Морган поморщился и покачал головой.

– Я не хочу рисковать. Ведь в этом случае я посягну на неприкосновенность церкви. Нет, я должен допустить Горони к Толливеру.

– Ну, а если я сначала нанесу Толливеру визит? Если я покажу Толливеру эту копию и объясню всю ситуацию, может он согласиться ничего не предпринимать несколько месяцев? А кроме того, я уверен, что ему вовсе не понравится получать приказы Лориса и Корригана. Ведь для него не секрет, что они используют его как простую пешку в своей игре против нас. Мы можем сыграть на его самолюбии. Может, он тогда задержит Интердикт? Как ты думаешь?

Морган кивнул:

– Это может получиться. Тогда иди готовься: мойся, переодевайся. И передай Дерри, чтобы приготовил для тебя свежую лошадь. Пока ты будешь одеваться, я напишу Толливеру письмо с просьбой о поддержке. Это не совсем простое дело, – он поднялся, подошел к письменному столу, разложил бумагу и пододвинул к себе чернильницу. – Каким-то образом я должен добиться нужного соотношения между моим положением герцога, верноподданническими чувствами к церкви и нашей с ним долгой дружбой. И при всем этом необходимо оттенить на второй план все связанное с Дерини. Тогда совесть Толливера не позволит ему выступить против меня.

Через четверть часа Морган уже поставил свою подпись под письмом и украсил ее затейливым росчерком, исключавшим возможность подделки. Затем он капнул на лист зеленый воск и приложил к нему свой перстень.

На воске четко отпечаталось изображение Грифона.

Он мог бы сделать печать и без воска. Его кольцо Дерини могло отпечатываться прямо на бумаге, но Морган знал, что это не понравится епископу. Его преосвященство ничего не имел против Дерини, но все же существовали пределы, за которые Морган не хотел переступать. Лишь малейшее присутствие магии Дерини могло испортить все впечатление от письма.

Морган свернул пергамент и приготовился положить еще одну печать.

Тут как раз вернулся Дункан. У него на руке висел тяжелый шерстяной плащ. С ним был и Дерри.

– Готово? – спросил Дункан, подходя к столу и глядя через плечо кузена.

– Почти.

Морган капнул воск на письмо и быстро прижал к нему печать. Затем он подул на воск, чтобы тот затвердел, и подал письмо Дункану.

– Второе письмо у тебя?

– Хмм… – Дункан щелкнул пальцами. – Дерри, подай мне письмо, – и он показал на пергамент, лежащий на круглом столе.

Дерри принес письмо, и Дункан тщательно спрятал его в складках своей сутаны.

– Вам нужен эскорт, отец? – спросил Дерри.

– Как решит Морган. Лично я думаю, что чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше. Ты согласен, Морган?

– Удачи тебе, – кивнул Морган.

Дункан улыбнулся, кивнул в ответ и вышел из комнаты.

Дерри несколько мгновений смотрел ему вслед, а затем повернулся к Моргану.

Герцог не двинулся со своего места и, казалось, находился в глубокой задумчивости.

Дерри долго колебался, прежде чем прервать течение мыслей своего господина.

– Милорд?

– Да? – удивленно посмотрел Морган, как бы забыв, что Дерри еще здесь.

– Можно задать вопрос?

Морган устало улыбнулся:

– Конечно. Ты, вероятно, не можешь понять, что происходит.

Дерри засмеялся.

– Это не так уж и плохо, милорд. Но, может, я могу чем-нибудь помочь?

Морган внимательно посмотрел на него, опершись подбородком на руку, а затем кивнул:

– Возможно, – сказал он, подавшись вперед. – Дерри, ты служишь мне достаточно долго. Ты не хочешь участвовать в магии вместе со мной?

Дерри широко улыбнулся:

– Вы же знаете, сэр, что я всегда готов, сэр.

– Отлично. Подойдем к карте.

Морган отправился к вытканной на гобелене карте, висящей на стене. Он пробежал пальцами по широкой голубой полосе, пока не нашел то, что искал.

Дерри наблюдал за ним и внимательно слушал Моргана, который начал говорить:

– Так. Корот здесь. А вот устье двух рек. Вверх по Уэстерн Рийвер, которая служит нашей восточной границей с Торантом, лежит Фатан – торговый центр Торента. По этому району проходят все торговые пути Венсита. Я хочу, чтобы ты прошел вверх по территории Торента вплоть до Фатана. Затем ты должен повернуть на запад и вдоль нашей северной границы вернуться обратно. Цель похода – собрать сведения. Меня интересует следующее: каковы военные планы Венсита в этом районе, что слышно об этом шакале Варине, а также обо всем, что касается Интердикта. Дункан посвятил тебя в это?

– Да, сэр.

– Отлично. Костюм ты выберешь сам. Полагаю, что торговец мехами или охотник не вызовут подозрений. Лишь бы в тебе не опознали воина.

– Понял, сэр.

– Хорошо. Ну, а теперь займемся магией.

Он полез к себе за ворот, достал тонкую серебряную цепочку и выпустил ее поверх своей темно-зеленой туники. Затем он снял ее через голову, и Дерри увидел, что на цепочке болтается серебряная медаль.

Дерри наклонил голову и Морган надел цепочку ему на шею так, что медаль оказалась на груди у Дерри. Тот с любопытством посмотрел на нее.

Там было чье-то изображение, но Дерри не узнал того, кто там изображен. Надпись на ребре медали Дерри также не смог прочесть.

Морган повернул медаль лицевой стороной вперед, а затем направился к книжному шкафу.

– Отлично, теперь я попрошу помочь мне. Я хочу провести сеанс Мысленного Видения. Ты не раз был свидетелем таких сеансов. Тебе нужно расслабиться и полностью освободить мозг от всего. Не беспокойся, никаких неприятных ощущений не будет, – добавил он, увидев на лице Дерри замешательство.

Дерри поборол волнение и кивнул.

– Хорошо. Теперь смотри на мой палец и расслабься.

Морган поднял указательный палец и стал медленно водить им перед лицом Дерри.

Глаза молодого человека внимательно следили за пальцем до тех пор, пока он не коснулся переносицы.

Дерри вздрогнул. Затем медленно вздохнул и обмяк. Рука Моргана легла на его лоб.

Прошло полминуты. Ничего не происходило.

Морган протянул другую руку к медали и сжал ее в ладони, закрыв глаза.

Через минуту он выпустил медаль из руки, открыл глаза и убрал ладонь со лба Дерри.

Глаза Дерри моментально открылись. В них были и изумление, и страх.

– Вы… вы говорили со мной? – громко прошептал он.

Благоговейный трепет изменил тембр его голоса. – Вы… – он с изумлением посмотрел на медаль. – Я могу использовать это для связи с вами во время моего путешествия до Фатана?

– Конечно, если это будет необходимо, – согласился Морган. – Только помни, что это трудно. Если бы ты был Дерини, то ты мог бы связаться со мной в любой момент, хоть это и потребовало бы больших затрат энергии. Но ты сможешь связываться только в определенное время, заранее условленное. Если я тебя не вызову, у тебя самого не хватит на это сил. Поэтому важно согласовать время. Я думаю, что первый контакт у нас будет завтра, через три часа после наступления темноты. Ты уже, наверное, будешь в Фатане.

– Хорошо, милорд. И мне надо будет использовать то заклинание, которому вы обучили меня? – его голубые глаза расширились от возбуждения.

– Верно.

Дерри кивнул и стал прятать медаль под тунику. Затем он снова достал ее и стал рассматривать.

– Что это за медаль, милорд? Я не могу узнать того, кто изображен, и надпись мне непонятна.

– Я боялся, что ты спросишь об этом, – усмехнулся Морган. – Это очень старая медаль Святого Камбера, времен начала Реставрации. Она досталась мне в наследство от матери.

– Медаль Камбера? – переспросил Дерри. – А если ее кто-нибудь узнает?

– Если ты не будешь раздеваться, то ее никто не увидит и тем более не узнает, мой друг, – рассмеялся Морган. – Как ни жаль, но придется тебе в этом путешествии обойтись без женщин. Это очень важное и рискованное путешествие.

– Вы не упустите повода посмеяться, милорд, – смущенно пробормотал Дерри, пряча медаль под тунику.

Затем он улыбнулся и вышел из комнаты.

Наступили сумерки, когда Дункан направил свою усталую лошадь к Короту. Ночной холод, спускающийся с гор, уже начал проникать под одежду, вызывая озноб.

Беседа с Толливером оказалась успешной только частично. Епископ согласился задержать свой ответ посланцу из Ремута до тех пор, пока он не оценит ситуацию. Коме того, он обещал держать Моргана в курсе всех событий. То, что это все связано с Дерини, беспокоило епископа, но Дункан этого и ожидал. Епископ настоятельно предупредил Дункана, чтобы тот больше не якшался с магией, если ему дороги его сан и бессмертие души.

Дункан плотнее закутался в плащ и пустил лошадь галопом, полагая, что Морган с нетерпением ждет известий. А кроме того, Дункан с вожделением подумал об ожидающем его грандиозном обеде,. В отличие от своего кузена Дункан любил светскую жизнь, пышные церемонии. Если он поторопится, то успеет как раз вовремя. Было еще не совсем темно.

Он скакал по дороге, не думая ни о чем другом и, завернув за следующий поворот, увидел в десяти ярдах перед собой на дороге чью-то высокую тень. В полумраке трудно было различить что-то определенное, но когда Дункан натянул поводья, чтобы не сбить этого человека, он заметил, что человек одет в сутану странствующего монаха. На голове остроконечный капюшон, а в руке посох.

Однако во всем его облике было что-то не то. В Дункане проснулся воин, и он почти инстинктивно протянул правую руку к рукояти меча. Человек повернулся к Дункану. До него уже было не более десяти футов, и тут Дункан резко осадил лошадь, так как лицо, которое смотрело на него безмятежным взором из-под серого капюшона, было тем лицом, которое он так часто видел в последние месяцы. Но никогда во плоти.

Он и Аларик сотни раз изучали это лицо, когда рылись в пыльных томах в поисках сведений о знаменитом святом Дерини. Это было лицо Камбера Кулди!

Прежде чем пораженный Дункан смог заговорить или что-то предпринять, человек церемонно поклонился и протянул вперед руку, демонстрируя свои мирные намерения.

– Приветствую тебя, Дункан из Корвина, – проговорил незнакомец.

Глава 4

Горло Дункана пересохло, и он с трудом проглотил слюну. Он был уверен, что имя, которое произнес этот человек, было известно лишь троим: ему самому, Аларику и королю Келсону.

Этот человек не мог знать, что он, Дункан, наполовину Дерини, что его мать и мать Моргана были сестрами-близнецами, чистокровными Дерини. И это была тайна, которую Дункан ревностно хранил всю жизнь.

И вот этот человек назвал его этим именем. Откуда он мог узнать?

– Что ты имеешь в виду? – с трудом проговорил Дункан. Его голос от волнения стал на четверть октавы выше обычного. Он откашлялся. – Я Мак Лейн, из лордов Керней и Кассан.

– А еще ты Корвин по материнской линии, – мягко возразил незнакомец. – Нет никакого позора в том, что ты наполовину Дерини, Дункан.

Дункан раскрыл рот и постарался овладеть собой. Затем он нервно облизнул губы.

– Кто ты? – спросил он, держась настороже, но его рука выпустила рукоять меча, которую он судорожно сжимал до этого момента. – Что тебе надо?

Человек дружелюбно улыбнулся и покачал головой.

– А сам ты не понимаешь? – прошептал он про себя, а затем спокойно заговорил:

– Тебе не следует бояться меня. Твоя тайна останется во мне. Слезь с лошади, и пройдемся немного. Я должен тебе кое-что сообщить.

Дункан колебался недолго. Чувствуя себя очень неуверенно под ясным и безмятежным взором незнакомца, он повиновался и соскочил с лошади.

Человек кивнул.

– То, что я скажу, тебе, Дункан следует считать предупреждением, а не угрозой. Потому что я буду говорить для твоей пользы. В следующие недели твое могущество подвергнется суровым испытаниям. Все чаще и чаще тебе придется открыто использовать магию. И, в конце концов, настанет момент, когда тебе надо будет выбирать: или признать свое происхождение Дерини и применить свою магию в борьбе, или же навсегда отречься от него и лишиться его. Я все ясно излагаю?

– Нет, – прошептал Дункан. Его глаза сузились. – Начнем с того, что я священник и мне запрещено заниматься оккультными искусствами.

– Разве? – спокойно спросил его человек.

– Конечно. Мне запрещено заниматься магией.

– Нет. Я имею в виду, разве ты священник?

Дункан почувствовал, что его щеки загорелись. Он опустил глаза.

– В соответствии с ритуалом, которым я был произведен в сан, я священник на всю жизнь и…

Человек улыбнулся.

– Я знаю, о чем говорится в клятве. Но разве ты действительно священник? А что произошло два дня назад?

Дункан в замешательстве посмотрел на него.

– Меня просто вызывают в суд. Я еще не лишен сана и не отлучен от церкви.

– И все же ты сам сказал, что отлучение тебя совершенно не волнует, что чем больше ты используешь могущество Дерини, тем менее важными представляются тебе клятвы и обеты.

Дункан ахнул, инстинктивно шагнув к человеку.

Лошадь в тревоге дернула головой.

– Откуда тебе это известно?

Человек мягко улыбнулся и взял поводья лошади, чтобы она не наступила ему на ногу в сандалии.

– Я много чего знаю.

– Мы были одни, – прошептал Дункан. – Вся моя жизнь зависит от этих слов. Кто же ты?

– В могуществе Дерини нет ничего злого, запретного, сын мой, – сказал человек. Он опустил руку и медленно пошел по дороге. Дункан смиренно склонил голову и, ведя лошадь, пошел за ним, – …но и доброго тоже. Добро или зло таится в душе того, кто использует это могущество. Только злой разум может применить его для того, чтобы творить зло, – он повернулся и посмотрел на Дункана. Затем продолжил:

– Я давно наблюдал, как ты применяешь свое могущество, и знаю, что ты используешь его правильно. У тебя нет сомнений, что творить с его помощью: добро или зло. Но у тебя есть сомнения в том, правильно ли ты поступаешь, и вправе ли ты вообще применять его.

– Но…

– Больше ни слова, – сказал человек, жестом приказывая Дункану молчать. – Теперь я должен покинуть тебя. Я только прошу, чтобы ты с этих пор рассматривал мотивы использования своего могущества с точки зрения того, о чем я тебя предупредил. На тебя может обрушиться такое, чего ты и не предполагаешь. Думай о моих словах, и свет истины озарит тебя.

Сказав это, человек исчез. Пораженный, Дункан остановился.

Исчез!

Без следа!

Он посмотрел на дорожную пыль, где только что стоял человек, но там не было никаких следов.

Даже в сгущающейся темноте он различал следы своих ног, которые тянулись по дороге, следы копыт лошади, твердо отпечатавшихся на сырой земле.

Но больше никаких следов не было.

Может, ему это все почудилось?

Нет!

Все, что он пережил, было настолько реально, настолько впечатляюще, что это не могло просто возникнуть в его мозгу. Теперь он понимал, что должен был чувствовать Аларик, когда ему являлись видения. Это было ощущение нереальности и вместе с тем прикосновение кого-то или чего-то.

Этот человек был так же реален, как то сияющее явление, поддерживающее корону Гвинеда, которое он и другие Дерини видели во время коронации Келсона.

Теперь, когда он вспомнил об этом, ему показалось, что это то же самое существо. А если так…

Дункан вздрогнул, плотнее натянул плащ, вскочил на коня и вонзил ему в бока шпоры.

Он не собирался искать ответы на свои вопросы здесь, на пустынной дороге. Его кузену являлись видения в тяжелые времена – во времена кризисов. Дункан надеялся, что эта его встреча – не предзнаменование трудных дней.

До замка Корот оставалось три мили. Дункану они показались тридцатью.

В замке Корот празднества начались с заходом солнца. Как только на землю опустилась темнота, в холле начали собираться роскошно разодетые лорды и их леди.

Оживленный шум и блеск драгоценностей заполнили весь холл. Гости ждали появления своего герцога.

Лорд Роберт, верный своему слову, преобразовал угрюмый мрачный холл, сделав из него оазис света и тепла, который с успехом противостоял промозглой тьме ночи.

С потолка свисали старинные бронзовые канделябры, бросая свет сотен высоких свечей. Свет, отражаясь от граней прекрасных хрустальных и серебряных кубков, отбрасывал зайчики на стены, стол, полированную серебряную посуду, роскошную одежду гостей.

Десятки пажей и слуг скользили вдоль стола, расставляя подносы с хлебом и графины прекрасного вина из Фианы.

Лорд Роберт стоял во главе всего, поджидая своего господина, недремлющим оком наблюдая за порядком и одновременно болтая с двумя прекрасными женщинами. Приглушенная музыка служила аккомпанементом монотонному шуму разговоров, которые вели гости.

Магистр Рандольф, хирург Моргана, передвигался среди дворян, поминутно здороваясь и изредка останавливаясь, чтобы поболтать с кем-нибудь.

Его сегодняшней задачей, как и обычно в подобных случаях, было разведать настроение некоторых гостей Моргана. Потом он должен будет доложить Моргану о своих наблюдениях.

Проходя по холлу, он улавливал обрывки разговоров.

– Я не дал бы и медной монеты за этих наемников из Бремагии, – говорил один лорд другому, сопровождая глазами статного брюнета, проходящего мимо них. – Им нельзя верить.

– А как насчет женщин из Бремагии? – шепнул другой, толкая собеседника локтем и поднимая бровь. – А им можно доверять?

– А…

Эти двое обменялись понимающими взглядами и продолжали рассматривать леди, привлекшую их внимание. Они были так увлечены, что не заметили Рандольфа, с легкой улыбкой прошедшего рядом.

– В этом наш король, кажется, не понимает, – сказал какой-то юный рыцарь. – А между тем, все так просто. Келсон знает, что Венсит выступит, когда сойдет снег и дороги будут непроходимыми. Почему же он не…

– Действительно, почему? – Подумал Рандольф, проходя мимо. – Ведь все так просто. Да, этот молодой человек с легкостью решил бы любую задачу или проблему.

– И не только это, – говорила рыжеволосая леди своей подруге, – говорят, что он пробыл здесь столько времени, чтобы только переодеться. А затем опять вскочил на лошадь и уехал, бог знает куда. Надеюсь, что к обеду-то он вернется. А ты его видела?

– Да, – вздохнула с сожалением блондинка. – Жаль, конечно, что он священник.

Магистр Рандольф в замешательстве опустил глаза, когда проходил мимо них.

За бедным отцом Дунканом придворные леди всегда охотились, почти так же, как и за его кузеном – герцогом. Это было нехорошо.

Другое дело, если бы священник поощрял их. Но он был равнодушен. Да, если добрый отец хочет покоя, то ему лучше бы задержаться, пока обед кончится.

Проходя в толпе, Рандольф заметил трех лордов, чьи поместья располагались на границе Корвина. Они были заняты тихой беседой.

Он понимал, что Моргану будет интересно, о чем они говорят. Однако Рандольф не рискнул подойти ближе. Эти люди знают, что он близок к герцогу, и, несомненно, изменят тему разговора, как только заметят его. Конечно, в том случае, если их беседа не предназначена для посторонних ушей.

Он подошел поближе и сделал вид, что слушает разговор двух старичков об охотничьих соколах.

– …и эти парни Варина прискакали прямо на мой двор и сказали: неужели тебе придется платить налоги Его Милости. Я им ответил, что кому же приятно платить свои денежки, но ведь они нужны для армии и правительства!

Другой фыркнул:

– Хурд де Блейк рассказывал мне, что Варин приказал ему платить контрибуцию, но он послал его к Дьяволу!

Третий человек покачал головой и почесал бороду.

– И все же у этого Варина есть основания. Наш лорд наполовину Дерини и не скрывает этого. Можно предположить, что он хочет присоединиться к Венситу, когда начнется война, и восстановить царствование Дерини в Одиннадцати Королевствах. Я не хочу, чтобы мои поместья были сожжены с помощью проклятой магии Дерини, если я не признаю их еретические воззрения.

– Но ты же знаешь, что наш герцог не сделает этого, – возразил ему первый лорд.

Рандольф кивнул про себя и двинулся дальше, с удовлетворением отметив в уме, что с этой стороны нет непосредственной угрозы. Лорды только болтают о том, о чем сегодня болтают все.

Конечно, народ желает знать, каковы планы герцога сейчас, когда вот-вот начнется война и он заберет под свое знамя весь цвет Корвина, предоставив остальным самим заботиться о себе. Однако постоянные упоминания о Варине и его банде были тревожными.

За прошлый месяц Рандольф услышал о предводителе повстанцев гораздо больше, чем думал услышать. И, очевидно, положение становится скорее хуже, чем лучше. Земли Хурда де Блейка, например, находятся за тридцать миль от границы. Рандольф еще не слышал, чтобы Варин проникал так глубоко в страну. Проблема переставала быть только пограничной. Морган должен об этом узнать.

Рандольф посмотрел через зал, где были повешены шторы, из-за которых он обычно появлялся на приемах. Шторы легонько колыхались. Это был знак, что герцог сейчас появится.

Рандольф кивнул и начал пробираться в том направлении.

Морган отбросил бархатные шторы и появился на пороге. Он был доволен, что Рандольф заметил знак и уже находится на пути к нему. Сзади него опять о чем-то спорили трубадур Гвидон и лорд Гамильтон.

Они говорили тихо, но их лица были свирепыми. Морган оглянулся.

– Ты наступил мне на ногу, – яростно шептал маленький трубадур, указывая на свои элегантные, начищенные до блеска туфли, на боку одной из которых виднелся пыльный след туфли Гамильтона.

Он был одет в фиолетовые и розовые цвета, так что пыль на туфле совершенно искажала всю тщательно продуманную игру цветов его костюма. Лютня Гвидона висела у него через плечо на золотом шнуре, на густых черных волосах эффектно сидела белая шляпа с кокардой. На злом лице гневно сверкали глаза.

– Прошу прощения, – прошептал Гамильтон, и, наклонившись, стал вытирать след своей туфли.

– Не прикасайся ко мне! – вскричал Гвидон, отскакивая назад на несколько шагов и упираясь руками в грудь своего противника с явным отвращением. – Ты, тупой осел, ты сделаешь только хуже.

Он сам наклонился, чтобы стереть пыль, но длинные рукава его махнули по пыльному полу так, что тоже стали грязными.

Гамильтон злорадно улыбнулся, увидев это, но заметил, что за ними наблюдает Морган и сделал виноватый вид. Он пробормотал:

– Прошу прощения, милорд. Я не хотел этого.

Прежде чем Морган смог ответить, тонкие занавеси колыхнулись, и в маленьком алькове появился Рандольф.

– Ничего особо интересного, милорд, – тихо сообщил он. – Много разговоров об этом типе Варине, но нет ничего такого, что не могло бы подождать до утра.

Морган кивнул:

– Отлично. Гвидон, если вы с Гамильтоном сможете остановиться, то мы сейчас выходим.

– Милорд, – сказал Гвидон, показывая на себя, – это же не я затеял эту ссору. Это Дуб…

– Ваша Милость, неужели из-за этого… – начал Гамильтон.

– Ну, хватит обоим. Я больше не хочу ничего слышать.

Лорд Гамильтон вышел в зал и попросил внимания. Шум в холле утих. Прозвучали три медленных гулких удара длинного церемониального жезла, и раздался голос Гамильтона:

– Его Милость, лорд Аларик Энтони Морган, Герцог Корвина, Господин Корота, Лорд-генерал Королевских армий, Чемпион Короля!

Прозвучали фанфары, и Морган вышел из-за занавесей и встал в дверном проеме. По толпе пробежал шепот, и все с почтением поклонились.

Затем, когда музыканты возобновили свою игру, Морган медленно двинулся к своему месту за столом, и вся его свита потянулась за ним.

Сегодня Морган был во всем черном. Неприятные вести, которые привез Дункан, привели его в такое состояние духа, что он не мог следовать диктату своего церемониймейстера, выбиравшего одежду для него.

Он раскидал всю приготовленную для него изумрудно-зеленую одежду, а вместо нее надел черную, и пусть думают о нем что хотят.

Облегающая, черная шелковая туника, с узкими рукавами, простой черный бархатный камзол с высоким воротом и широкими до локтя рукавами, из-под которых виднелись рукава туники, черные шелковые брюки, заправленные в голенища коротких черных сапог из тончайшей кожи. И ко всему этому несколько драгоценностей, которые Морган позволил себе сегодня надеть: на правой его руке кольцо с Грифоном – изумрудным существом, закрепленным на черной ониксовой пластине, на левой руке – кольцо Чемпиона короля – золотой Лев Гвинеда на черном поле.

На голове Моргана красовалась золотая герцогская корона. Золотая корона на золотоволосой голове Лорда Дерини Корвина.

Он казался безоружным, когда шел на свое место во главе стола. Таков был этикет: правителю Корвина не было нужды опасаться своих гостей, приглашенных на обед. Но под туникой Моргана скрывалась тончайшая кольчуга, защищавшая жизненно важные органы, а в потайных ножнах – узкий стилет. И покрывало его могущества Дерини служило для него надежной защитой, где бы он ни был.

Теперь ему придется играть роль радушного хозяина, погрузиться в скуку официального обеда, в то время как он сгорал от нетерпения, поджидая Дункана, желая знать, чего тому удалось добиться.

Было уже совсем темно, когда Дункан вернулся в Корот. Его лошадь захромала, не доехав двух миль, и ему пришлось идти пешком, таща лошадь за собой. Дункан, несмотря на все свое нетерпение, старался вести ее осторожно, так как те полчаса, которые он бы выгадал, если бы торопился, могли погубить хорошую верховую лошадь Аларика. Да и не в правилах Дункана было мучить живые существа. И когда он и усталая лошадь, наконец, вошли во двор – впереди он, а за ним медленно переставляющая ноги лошадь, – двор был почти пуст.

Стражники у ворот пропустили его без слов, так как были предупреждены о его возвращении, но принять лошадь во дворе было некому.

По приглашению Моргана все слуги и пажи, в том числе и обслуживающие конюшни, сейчас стояли у дверей в холл, чтобы слышать пение Гвидона.

Наконец, Дункан нашел одного из конюших, передал лошадь и пошел через двор ко входу в главный холл.

Как он понял, проталкиваясь через толпу слуг, обед уже кончился, а представление было в самом разгаре. Гвидон сидел на второй ступеньке возвышения в противоположном конце холла. Лютня легко лежала у него в руках. Когда он запел, Дункан остановился послушать.

Трубадур действительно оправдывал свою репутацию, которую имел во всех Одиннадцати Королевствах.

Он пел медленную размеренную мелодию, рожденную в горах Картиура, страны его детства. Мелодия была полна ритма, печальных модуляций, которые были характерны для мелодий горных народов.

Чистый тенор Гвидона звенел в затихшем холле, рассказывая печальную историю двух легендарных любовников, Матурина и Левергиль, погибших во времена царствования Дерини от рук жестокого лорда Горента.

Не было ни одного сердца в холле, которого бы не тронула эта грустная история.

Когда Дункан осмотрел холл, то увидел Моргана, сидевшего на своем месте слева от возвышения, где располагался Гвидон.

Слева от Моргана находился лорд Роберт с двумя дамами, которые вожделенно смотрели на слушавшего балладу Моргана.

Место справа от Моргана было свободно, Дункан решил, что он сможет пробраться туда, никого особенно не беспокоя, если будет достаточно осторожен.

Однако прежде чем он успел двинуться, Морган заметил его и покачал головой. Он сам встал и спокойно прошел к стене.

– Что случилось? – прошептал он, толкнув Дункана за колонну и оглядываясь, не подслушивают ли их.

– Что касается епископа Толливера, то все более или менее хорошо, – ответил Дункан. – Он, конечно, был не в восторге, но согласился задержать ответ Лорису и Корригану, пока сам во всем не разберется. Он даст нам знать, когда примет решение.

– Ну что же, это лучше, чем ничего. А как он вообще? Как ты думаешь, он на нашей стороне?

Дункан пожал плечами.

– Ты же знаешь Толливера. Он плохо относится к Дерини в целом, но это как и все. Но пока, кажется, он с нами. Однако это еще не все.

– Ну?

– Я думаю, что об этом лучше говорить не здесь, – сказал Дункан, многозначительно оглядываясь. – У меня по дороге назад была одна встреча.

– Встреча… – глаза Моргана расширились от удивления. – Ты имеешь в виду, как и у меня раньше?

Дункан кивнул.

– Мы встретимся с тобой в башне.

– Да, как только я смогу сбежать, – согласился Морган.

Дункан скрылся за дверью, а Морган глубоко вздохнул, чтобы скрыть следы волнения, и спокойно направился на место. Он подумал, как долго все продлится, пока он сможет уйти отсюда.

В башне Дункан ходил взад и вперед перед очагом, сжимая руки в кулаки и разжимая их. Так он пытался успокоить расходившиеся нервы. Потрясение от встречи оказалось гораздо большим, чем он думал.

Когда он только вошел в комнату и подумал о странной встрече, его как будто ударил порыв ледяного ветра. Затем это ощущение прошло и он, скинув с себя сырой дорожный плащ, встал на колени перед алтарем, чтобы прочесть молитву. Но это не помогло.

Дункан не мог заставить себя сосредоточиться на словах, которые произносил, и ему ничего не оставалось делать, кроме как встать.

Ходьба взад-вперед тоже не помогла собраться с мыслями.

Тогда он остановился у камина и вытянул руки к огню, стараясь согреться, хотя понимал, что озноб, который бил его, был запоздалой реакцией на странную встречу.

Почему?

Взяв себя в руки, Дункан подошел к письменному столу Моргана и открыл хрустальный графин с крепким красным вином, которое Морган держал здесь для таких случаев.

Налив бокал, он выпил его, а затем снова наполнил и поставил рядом с покрытым мехом диваном.

Расстегнув сутану и ослабив ворот, он улегся с бокалом вина на диван. Лежа и прихлебывая вино, он обдумывал все, что с ним случилось.

Понемногу он расслаблялся.

К тому времени, когда открылась дверь и вошел Морган, Дункан чувствовал себя уже много лучше. Ему даже не хотелось подниматься и рассказывать.

– Тебе нехорошо? – спросил Морган, подходя к дивану и садясь на краешек возле кузена.

– Да нет, теперь я полагаю, что буду жить, – сонным голосом ответил Дункан. – Совсем недавно я не был в этом уверен. Все, что случилось, очень взволновало меня.

Морган кивнул:

– Мне это знакомо. Ты не хочешь рассказывать об этом?

Дункан тяжело вздохнул.

– Он был там. Я ехал по дороге, завернул за поворот, примерно три или четыре мили отсюда, и увидел его, стоявшего на дороге. Он был одет в серую монашескую сутану, с посохом в руках – точная копия того, кого мы видели в старых исторических книгах.

– Он говорил с тобой?

– О, да! – с чувством произнес Дункан. – Так же, как мы сейчас говорим с тобой. И не только это. Он знал, кто я такой. Он назвал меня именем моей матери – Дункан из Корвина. Когда я возразил и сказал, что я Мак Лейн, он сказал, что я еще и Корвин, по матери.

– Дальше, – Морган встал, чтобы налить себе вина.

– А… затем он сказал, что приближается время тяжелых испытаний, и мне придется или признать свое могущество и начать открыто применять его, или навсегда забыть о нем. Когда я ответил, что я священник и мне запрещено использовать могущество Дерини, он спросил, действительно ли я священник. Он знал все об отлучении и он… он знал весь наш сегодняшний разговор утром. Помнишь, я сказал, что чем больше я пользуюсь могуществом Дерини, тем меньшее значение для меня имеет мой сан. Аларик, я никогда этого никому не говорил, и я уверен, что и ты тоже. Как он мог узнать об этом?

– Он знал, о чем мы говорили сегодня утром? – изумленно спросил Морган, снова садясь на диван.

– Почти дословно. И он не проникал в мой мозг. Аларик, что мне делать?

– Я не знаю, – медленно ответил Морган. – Я не знаю, что и подумать. Со мной он никогда не был таким разговорчивым, – он потер глаза и подумал несколько мгновений. – А скажи, как ты думаешь, он был человеком? Я имею в виду, он реально был с тобой, это не игра воображения, зрительная галлюцинация?

– Он был там во плоти, – твердо сказал Дункан. – Он взял поводья и удержал лошадь, чтобы она не наступила ему на ногу, – он нахмурился. – И еще, там, где он шел, совершенно не осталось отпечатков. Когда он исчез, было достаточно светло, так что я ясно видел свои следы, а его следов не было. Ни одного. – Дункан приподнялся на локте. – Теперь я уже не знаю, Аларик. Может, я все это себе вообразил.

Морган покачал головой и поднялся.

– Нет. Ты что-то видел. Не берусь сказать, что именно, но что-то было. Я уверен в этом, – он посмотрел вниз, а затем поднял глаза. – Почему бы тебе не поспать? Ты можешь остаться здесь, если хочешь. Мне кажется, что тебе здесь удобно.

– Я не могу двинуться, даже если захочу, – усмехнулся Дункан. – До утра.

Он посмотрел вслед Моргану, пока тот не исчез за дверью.

Затем опустил руку и поставил стакан на пол.

Он кого-то видел по дороге в замок. И снова подумал, кто бы это мог быть? И почему?

Глава 5

Прозвучали соборные колокола. Морган с трудом сдержал зевок и заворочался в кресле, стараясь не показать ту скуку, которую он ощущал.

Он был занят тем же, чем и вчера: просматривал счета из больших шкафов.

Лорд Роберт увлеченно работал за столом. Перед ним лежала груда бумаг.

«Лорд Роберт всегда работает с удовольствием, – подумал Морган про себя. – Это хорошо, что кому-то нравится делать эту нудную и неинтересную работу. Кажется, он совершенно не тяготится этой работой. Он может делать ее весь день напролет, просматривать эти непонятные записи, делать отметки, исправления, что-то мурлыкая про себя, когда вокруг кипит живая жизнь. Конечно, это же его работа».

Морган вздохнул и заставил себя вернуться к бумагам.

Как герцог Корвина он был обязан раз в неделю присутствовать на заседаниях суда, выслушивать дела и выносить решения.

Обычно это ему нравилось, так как приближало к людям герцогства, давало возможность прикасаться к тому, что волнует его подданных.

Но в последние несколько недель ему уже все наскучило. Долгая бездеятельность в течение почти двух месяцев, когда он был вынужден заниматься только административными делами, вконец его измучила.

Он жаждал действия. И даже ежедневные упражнения с мечом, а также выезды на охоту не могли удовлетворить, не могли избавить его от чувства дискомфорта.

Он был рад, что на следующей неделе поедет в Кулди.

Честная усталость после четырехдневной скачки будет приятной переменой той спокойной жизни, которую он вел два месяца. А еще приятнее будет увидеть старых друзей. Например, молодого короля.

Даже теперь Морган думал о нем, заботился, защищал и успокаивал перед новыми грозными событиями, которые приближаются с каждым днем. Келсон был для него как сын. Морган знал, какие тревожные мысли теснятся сейчас в голове мальчика.

С неохотой Морган снова обратился к бумагам, лежащим перед ним, и нацарапал свою подпись под одним из писем. Все, что он читал сейчас, было так тривиально по сравнению с теми проблемами, которые занимали его ум.

Вот, например, то, что он только что подписал. Это просьба некоего Гарольда Мартхама о разрешении пасти своих животных на землях другого человека. Насколько он мог припомнить, этот человек с тревогой ожидал решения суда, переживал, волновался.

Все верно, друг Гарольд, подумал про себя Морган. Если ты думаешь, что это неприятности, то подожди, пока Лорис с Корриганом наложат Интердикт. Ты еще не знаешь, какими бывают настоящие неприятности.

Пора было начинать обдумывать план действий на случай вынесения Интердикта.

Вчера утром, после того, как он проводил своих гостей, он снова послал Дункана к епископу Толливеру, чтобы узнать, о чем говорили посланцы архиепископа.

Дункан вернулся через несколько часов с вытянувшимся лицом и очень встревоженный, так как на этот раз епископ был очень скрытен и его прием разительно отличался от предыдущего, совершенно дружественного. Вероятно, посланцы припугнули Толливера. Во всяком случае, Дункан ничего не смог узнать.

Когда Морган положил очередной лист в кипу готовых бумаг, в дверь кто-то быстро постучал, и тут же появился Гвидон.

Маленький трубадур был в одеянии простолюдина, его лицо, покрытое пылью, одновременно отражало тревогу и усталость.

Он был очень серьезен, когда шел по полированному полу к креслу Моргана. Подойдя, он отвесил поклон.

– Ваша Милость, я могу переговорить с вами? – он посмотрел на Роберта. – Наедине?

Морган откинулся назад, положил перо и окинул Гвидона долгим испытующим взглядом.

Обычно напыщенный и помпезный Гвидон сейчас был серьезен и решителен.

Губы плотно сжаты.

Во всем его облике, в его черных глазах, было что-то такое что Морган понял: причины, которые заставили Гвидона так измениться, действительно, серьезны.

Он взглянул на Роберта и жестом приказал ему удалиться, но тот нахмурился и не двинулся с места.

– Милорд, я должен протестовать. Что бы это ни было, оно может подождать. У нас осталось всего лишь несколько свитков, и когда мы закончим, то тогда…

– Извини, Роберт, – ответил Морган, глядя на Гвидона. – Позволь мне самому решать, что может ждать, а что нет. Ты можешь вернуться сюда, как только мы закончим с Гвидоном.

Роберт ничего не сказал. Он только неодобрительно нахмурился и стал собирать бумаги.

Затем он встал из-за стола, и Гвидон наблюдал за ним, пока за Робертом не закрылась дверь. Затем он подошел к окну и сел на подоконник.

– Благодарю, Ваша Милость. Не много найдется знатных лордов, которые найдут время потакать капризу простого исполнителя баллад.

– Я чувствую, что ты хочешь мне сообщить нечто более важное, чем просто баллады, – спокойно сказал Морган. – Так что же ты хотел сказать мне?

Гвидон достал лютню и начал ее настраивать, глядя отрешенным взглядом в окно и медленно говоря:

– Сегодня утром я был в городе, Ваша Милость, – сказал он, пощипывая струны. – Я собирал песни, чтобы доставить удовольствие вам чем-нибудь новеньким. Я нашел нечто новенькое, но боюсь, оно не доставит вам удовольствия. Не желаете ли послушать?

Он повернулся к Моргану и выжидающе посмотрел ему в глаза.

Морган медленно кивнул.

– Хорошо. Вот эта песня, милорд, которая, возможно, вас заинтересует, потому что она о Дерини. Я не отвечаю ни за слова, ни за мелодию, так как это не моя аранжировка, но мысль в этой песне есть.

Он снова щипнул струны, извлек несколько вступительных аккордов, а затем запел живую мелодию, которая весьма напоминала детские песенки.

Гей, гей, спроси меня:

Почему осталось так мало Дерини,

Гей, гей, спроси меня:

Почему тревожится грифон?

Дерини мало, потому что многие мертвы.

И ты, грифон, берегись,

А то мы отрежем твою зеленую голову!

Гей, гей, спроси меня еще,

Спроси еще, и увидишь,

Что я отвечу.

Когда Гвидон закончил песню, Морган откинулся на спинку кресла, сжимая кулаки. Его глаза затуманились и потемнели. Он некоторое время сидел спокойно, его серые глаза изучали певца.

Затем он проговорил тихим голосом:

– И это все или есть еще?

Трубадур пожал плечами:

– Есть и другие стихи, Ваша Милость, другие варианты. Но они все повторяют одно и то же с более или менее едким юмором. Возможно, вас больше заинтересует «Баллада о герцоге Кирала».

– Герцог Кирала?

– Да, милорд. Это негодяй в полном смысле этого слова – злой, кощунственный лжец, который предает своих подданых. К счастью, баллада оставляет некоторую надежду угнетенному народу. Я должен также добавить, что имя Кирала покажется вам знакомым, если вы прочтете его наоборот. Ну, а стихи не многим лучше, чем предыдущие.

Он опять извлек вступительные аккорды, и на сей раз мелодия была медленной, торжественной, подобной гимну.

В песне говорилось о кощунствах герцога Кирала, о том, что бог решил наказать его и в качестве карающей десницы выбрал своего верного слугу Варина, человека благородного, могущественного и мудрого.

Песня призывала весь народ подняться и сбросить иго ненавистного Дерини.

– Фу! – фыркнул с омерзением Морган, когда трубадур закончил. – В какой помойной яме ты отыскал это, Гвидон?

– В таверне, милорд, – ответил с улыбкой Гвидон. – А первую я выучил у грязного уличного певца у ворот монастыря Святого Матфея. Ну что, я доставил вам удовольствие, милорд?

– Содержание отвратительное, но хорошо, что ты принес их мне.

Как ты думаешь, много таких песен ходит в городе?

Гвидон аккуратно положил свою лютню на подушку рядом с собой, оперся спиной о край окна, заложив руки за голову.

– Трудно сказать, милорд. Я ходил всего несколько часов, но слышал несколько вариантов обоих песен. Возможно, других я просто не слышал. Если милорд послушает совет простого певца баллад, то я ему скажу, нужно бороться с этими песнями с помощью других песен. Если позволите, я попытаюсь что-нибудь сочинить.

– Я не уверен, что сейчас это будет правильно, – сказал Морган. – Что ты…

Послышался осторожный стук в дверь, и Морган с беспокойством поднял голову.

– Войдите.

Роберт открыл дверь и вошел. Неодобрение было написано на его лице.

– Лорд Разер де Корби здесь и хочет видеть вас, Ваша Милость.

– А, пусти его.

Роберт отступил в сторону и небольшой отряд людей в плащах цвета морской волны вошел в комнату.

За ними появился Разер де Корби, чрезвычайный посол Орсаля из Хорта.

Морган встал и улыбнулся, когда шеренга воинов развинулась и Разер вышел вперед. Он поклонился.

– Герцог Аларик, – прогудел человек. Тембр его голоса совершенно не соответствовал его росту в пять футов. – Я приношу поздравления и приветствия от Его Величества Орсаля. Он надеется, что вы в добром здравии.

– Да, я здоров, Разер, – сказал Морган, энергично пожимая руку Разера. – А как себя чувствует старый морской лев?

Разер разразился громоподобным хохотом.

– Семья Орсалей только что получила нового наследника, и сам Орсаль надеется, что вы вскоре приедете взглянуть на него, – он посмотрел на Гвидона и Роберта, а затем продолжил:

– Он хочет обсудить с вами кое-какие вопросы навигации и морского права, и надеется, что вы захватите с собой ваших военных советников.

Морган понимающе кивнул.

Он и Орсаль контролировали водный путь от Двух Рек к морю. Это был чрезвычайно важный стратегический путь, куда Венсит из Торента непременно вторгнется по побережью.

А так как Морган через несколько недель уйдет с армией, то необходимо согласовать с Орсалем вопросы обороны морского побережья Корвина в его отсутствие.

– Когда бы он хотел меня видеть, Разер? – спросил Морган, будучи уверенным, что Орсаль ждет его как можно скорее. Однако он не мог выехать до завтра, так как у него был назначен сеанс связи с Дерри.

– Поедем сегодня вместе со мной, – предложил Разер и вопросительно посмотрел на Моргана.

Морган покачал головой.

– Лучше завтра утром, – ответил он и приказал Роберту и Гвидону оставить их. – «Рафалия» в порту. Я могу отплыть с отливом. Что вы скажете?

Разер пожал плечами:

– Что я могу сказать, Аларик? Я только простой посыльный, гонец.

Относительно меня все решает Орсаль. Я не знаю, согласится ли он, чтобы я задержался здесь до утра.

– Ну, ладно, – сказал Морган, хлопнув Разера по плечу товарищеским жестом. – Тогда поешьте и отдохните вместе со своими людьми, прежде чем пуститься в обратный путь. У меня гостит мой кузен Дункан, и мне хотелось бы вас с ним познакомить.

Разен поклонился.

– Я с удовольствием принимаю ваше приглашение. А вы должны обещать, что расскажете все, что слышно о молодом короле, и обо всех событиях, связанных с его коронованием. Орсаль до сих пор переживает, что не смог присутствовать на коронации.

Позднее, когда закончились чествования Разера и подгулявший старый воин отправился домой, Моргана опять захватил в плен лорд Роберт.

Роберт заявил, что сегодня они должны покончить со всеми делами, связанными с приданным Бронвин, поэтому они с Морганом вновь занялись необходимыми документами.

Дункан отправился в мастерскую оружейника, где заказал себе новый меч, а Гвидон пошел прочесывать город в поисках песен, враждебных Моргану.

Морган старался заставить себя слушать монотонный голос Роберта. Он напоминал себе, по крайней мере, уже в пятнадцатый раз, что все это – необходимая часть его обязанностей как герцога. Но это напоминание так же мало помогало, как и предыдущие четырнадцать. Он бы с удовольствием бросил все это и занялся чем-нибудь другим.

Роберт читал о поместье Корвод, которое за заслуги перед королем Брион передал в вечное пользование отцу Моргана, лорду Кеннету Моргану. За это Морган обязался во время войн посылать королю трех воинов в полном вооружении.

Только Роберт открыл рот, чтобы начать следующий параграф, как дверь раскрылась и на пороге появился запыхавшийся Дункан.

Он был бос и одет только в тренировочную одежду. Очевидно, он пробовал свое новое оружие в тренировочном бою. Через его плечо было перекинуто грубое серое полотенце, Дункан вытирал углом полотенца лицо, пока шел через комнату к Моргану.

В левой руке он держал свернутый и запечатанный кусок пергамента.

– Только что принес гонец, – сказал он, улыбаясь, и бросил письмо на стол. – Я думаю, это письмо от Бронвин.

Дункан присел на край стола, кивнул Роберту в знак приветствия, но секретарь со вздохом отложил перо в сторону и сел прямо с выражением глубокой печали на лице.

Морган с большим удовольствием проигнорировал недовольство своего мучителя и сломал печать красного воска.

В его глазах появилась теплота, когда он прочел первые строчки письма.

Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

– Твой блестящий братец умеет очаровывать женщин, Дункан, – сказал Морган. – Послушай, что она пишет. Письмо очень характерное для Бронвин.

«Мой дорогой брат Аларик, я едва могу поверить, что всего через несколько дней я стану леди Бронвин Мак Лейн, графиней Керней, будущей герцогиней Кассан и, что важнее всего, женой моего обожаемого Кевина. Это кажется невероятным, но наша любовь, которая и так огромна, с каждым часом становится все больше».

Он посмотрел на Дункана и поднял бровь.

Дункан покачал головой и улыбнулся.

«Возможно, это будет мое последнее письмо до того, как мы увидимся в Кулди, но герцог Джаред требует, чтобы я писала покороче. Он и леди Маргарет завалили нас подарками, и он сказал, что сегодняшний будет самым ценным.

Кевин шлет тебе горячий привет и спрашивает, не смог бы ты одолжить на свадебные торжества трубадура Гвидона.

Кевин был потрясен его искусством прошлой зимой в Валорете, так что мне тоже очень хочется услышать его.

Передай от меня горячий привет Дункану, Дерри, лорду Роберту, и скажи им, что я буду рада видеть их гостями на моей свадьбе.

И поторопись разделить счастливейшие дни с твоей любящей сестрой Бронвин».

Дункан снова вытер потное лицо, рассмеялся, взял письмо и перечитал его.

– Ты знаешь, я никогда не верил, что Кевин станет таким домашним.

Ему уже тридцать три и он все еще не женат. Я уже решил, что он будет священником вместо меня.

– Но виновата в этом вовсе не Бронвин, – засмеялся Морган. – Я думаю, что когда ей было всего десять лет, она решила, что Кевин для нее – единственный мужчина. И только суровый характер матери разделял их так долго. Мак Лейны твердолобы, но им, конечно же, не сравниться в упрямстве с полукровкой Дерини, которая решила что-то сделать.

Дункан фыркнул и пошел к двери.

– Я думаю, что мне лучше еще помучить оружейника. Нет ничего бессмысленнее, чем спорить с человеком, который думает, что его сестра – совершенство!

Усмехнувшись, Морган откинулся в кресле и положил ноги на небольшую скамеечку.

К нему вернулось хорошее настроение.

– Роберт, – сказал он, улыбаясь, – напомни мне, чтобы я приказал Гвидону отправиться завтра утром в Кулди.

– Хорошо, милорд.

– И давай вернемся к бумагам. Роберт, ты слишком распустился в последние недели.

– Я, Ваша Милость? – с удивлением пробормотал Роберт, оторвавшись от бумаг, которые он просматривал.

– Да, да. Давай займемся делами. Если мы хорошо поработаем, то мы можем закончить всю эту работу к заходу солнца, и я смогу отправить их утром с Гвидоном. Не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь так уставал.

Леди Бронвин де Морган была занята по горло.

Сейчас она со своей будущей свекровью герцогиней Маргарет выбирала одежды, которые Бронвин хотела взять с собой завтра утром в Кулди на свадебные торжества.

Одежда, которую она предназначала для самой церемонии бракосочетания, была уже готова и лежала сложенная на кровати. Тут же лежали и другие платья и предметы женского туалета.

На полу стояли два огромных кожаных сундука, один из которых был уже полон, и его можно было запирать. Две служанки суетились вокруг него, непрерывно что-то подсовывая туда, прежде чем приняться за второй сундук. Однако Бронвин заставляла их класть все новые и новые вещи, и служанки каждый раз снова перебирали уже уложенные.

Сегодня стоял необычный для этого времени года солнечный день. Хотя всю ночь лил дождь, утро было великолепным, а к полудню уже все высохло.

Яркие солнечные лучи проникали через открытые окна балкона.

У дверей три молоденькие девушки трудились над приданым Бронвин. Их чуткие пальцы неутомимо бегали по шелкам и кружевам. Две из них работали над тончайшей газовой фатой, которую их хозяйка наденет к свадьбе. Третья вышивала золотом на перчатках Бронвин новый крест Мак Лейнов.

Рядом с ними, ближе к огню, на мягких подушках устроились две молоденькие девушки. Та, что постарше, пощипывала струны лютни, наигрывая нежную мелодию. Ее подруга с чувством выводила традиционную песню новобрачных. У их ног крепко спал толстый рыжий кот, и только шевеление хвоста говорило о том, что он живой.

Все подружки невесты были по традиции прекрасны, однако Бронвин де Морган выделялась среди них.

Самой старшей среди женщин здесь была леди Маргарет Мак Лейн, третья жена герцога Джареда – дважды овдовевшего лорда, который думал, что уже никогда не познает любовь после смерти второй жены, Веры, матери Дункана.

Свою первую жену он плохо знал. Герцогиня Элен прожила всего лишь один день после рождения первого сына Джареда – Кевина. Но его женитьба на леди Вере тремя годами позже была долгой и счастливой – двадцать шесть лет любви и радости. И это в то время, когда браки в высшем обществе совершались, в основном, по расчету и в них не было и следа романтической любви.

Герцог Джаред и леди Вера воспитали много детей. Сначала Дункана, затем дочь, которая умерла в детстве, и, наконец, Аларика и Бронвин де Морган, опекуном которых Джаред стал после смерти своего кузена Кеннета, их отца.

Затем, четыре года спустя, все кончилось.

Леди Вера заболела странной болезнью, которая истощила все ее жизненные силы и сделала совершенно беспомощной. И даже ее могущество Дерини, которым она обладала как и мать Моргана, не смогло спасти ее от смерти. Вера медленно угасла.

И вот теперь появилась леди Маргарет, не отличавшаяся исключительной красотой. Маргарет была бездетной вдовой сорока лет, которая уже никогда не принесет наследника лорду Джареду.

Однако это была спокойная женщина с мягкой душой, которая могла предложить лорду Джареду только одно – снова научить его любить.

И вот эта леди суетилась над приданым Бронвин, как будто та была ее собственной дочерью. Она присматривала за служанками и следила за всем бдительным родительским оком.

Так как Дункан принял обет безбрачия, только Кевин и его жена могли продолжить род Мак Лейнов, а потому вся надежда возлагалась теперь на Бронвин, которая должна была войти в их семью. Так что эта свадьба была большим событием в роду Мак Лейнов, и подготовка к ней велась долго и тщательно.

Маргарет посмотрела на Бронвин и улыбнулась, затем подошла к резному дубовому ларцу и открыла его подвешенным к поясу ключом.

Бронвин взяла платье из бледно-розового шелка, приложила его к себе и задумчиво прошла к большому зеркалу в углу комнаты.

Бронвин де Морган была красива. Высокая и стройная, с прекрасными золотыми волосами, которые ниспадали ниже пояса. Она взяла все лучшее от своей матери, леди Алисы.

Большие глаза на овальном лице были светло-голубыми, а когда ее настроение изменялось, превращались в серые.

Розовый шелк подчеркивал белизну ее лица, румянец щек и яркость губ.

Она внимательно изучала себя в зеркале, оценивая впечатление, которое произведет, надев это платье.

Затем она одобрительно кивнула и положила его на постель, рядом с остальными приготовленными нарядами.

– Я думаю, оно подойдет для бала, который мы устроим по приезде в Кулди. Не так ли? – спросила она, расправляя складки на платье и посматривая, чем же занимается леди Маргарет. – Кевин его уже видел, но это ничего.

Маргарет достала из ящика золотой, покрытый бархатом ларец небольшого размера, высотой с ширину ладони, и, улыбнувшись, протянула его Бронвин.

– Здесь лежит нечто, что Кевин тоже видел раньше, моя дорогая, – сказала она мягким голосом, наблюдая за реакцией Бронвин, которая открывала ларец. – Это семейная реликвия Мак Лейнов. Мне хочется думать, что она принесет счастье женщине, которая ее носит.

Бронвин открыла крышку и ахнула.

На подушке черного бархата лежала и излучала сияние тиара, усыпанная бриллиантами. Яркие блики, отраженные гранями бриллиантов, упали на простое голубое платье Бронвин.

– Это восхитительно! – выдохнула она, положив ларец на постель и осторожно доставая тиару. – Это наследная корона Мак Лейнов?

Маргарет кивнула:

– Надень ее. Я хочу посмотреть, как она будет выглядеть с твоей фатой. Марта, принеси, пожалуйста, фату!

Когда Марта принесла фату, Бронвин снова подошла к зеркалу, и посмотрела на себя с тиарой в руках.

Маргарет и Марта накинули на ее золотые волосы тончайшую фату и долго ее расправляли, добиваясь, чтобы она подчеркивала красоту Бронвин, а не была сама по себе.

Затем Маргарет взяла тиару и осторожно надела ее поверх фаты.

Марта подала Бронвин маленькое зеркальце, чтобы та смогла посмотреть, как все выглядит сзади.

Бронвин стала медленно поворачиваться вокруг, и тут она увидела двух мужчин, стоящих на пороге комнаты.

Один из них был ее будущий свекр герцог Джаред, а второго она знала только смутно.

– Ты прекрасна, моя дорогая, – сказал Джаред, подходя к ней с улыбкой. – И если бы я был на месте Кевина, то давно бы похитил тебя, не взирая на желание твоей матери.

Бронвин смущенно опустила глаза, а затем бросилась к лорду Джареду и порывисто обняла его обеими руками.

– Лорд Джаред, Вы самый восхитительный мужчина на свете. После Кевина, конечно.

– О, конечно, – ответил Джаред, целуя ее в лоб и легонько отстраняя, чтобы не помять вуаль. – Должен сказать, моя дорогая, что ты восхитительна. Эта тиара украшала головы красивейших и знатнейших леди Одиннадцати Королевств. – Он подошел к леди Маргарет и поцеловал ей руку. Маргарет смутилась.

Джаред большую часть времени проводил при дворе. Как и остальные лорды его положения в обществе, он исполнял много разных официальных обязанностей.

Он только что вернулся с очередного заседания Совета, и на нем была герцогская корона и коричневая мантия Мак Лейнов. Через его плечо был перекинут клетчатый плед, закрепленный серебряной брошью со спящим львом Мак Лейнов.

На его широкой груди покоилась тяжелая серебряная цепь, каждое кольцо которой было размером с человеческую ладонь. На спокойном лице светились голубые глаза.

Джаред провел рукой по коротко остриженным седым волосам и жестом показал на своего спутника, все еще стоявшего у дверей.

– Риммель, подойди сюда. Я хочу представить тебя моей будущей невестке.

При первом взгляде на Риммеля поражали его снежно-белые волосы. Риммель не был стар, ему было всего 28 лет, но он не был и альбиносом. Вплоть до 10 лет, он был самым обыкновенным шатеном. А затем, одной теплой летней ночью во сне он неожиданно и необъяснимо стал совершенно белым.

Его мать обвиняла в этом ведьм Дерини, которые получили разрешение жить вблизи деревни.

Сельский священник долго бился над мальчиком, стараясь изгнать беса. Но несмотря на все попытки, волосы Риммеля так и остались на всю жизнь белыми.

Такая яркая отличительная черта, выделяющая его из всех окружающих, заставляла его слегка сутулиться, как будто он желал скрыться, сделаться незаметным.

Риммель был одет в серую тунику и высокие сапоги. На голове была серая шляпа все с тем же спящим львом Мак Лейнов. На перекинутом через плечо широком ремне висела кожаная сумка. Под мышкой находились свернутые в трубки листы пергамента. Он нервно стискивал их, когда подошел к герцогу Джареду и поклонился.

– Ваша Милость, – прошептал он, сняв шляпу и опустив глаза, – леди.

Джаред бросил взгляд заговорщика на свою жену и улыбнулся.

– Бронвин, это мой архитектор. Он принес несколько чертежей, о которых я хотел бы услышать твое мнение, – он показал на стол возле камина. – Риммель, ты можешь разложить их здесь.

Риммель подошел к столу и стал раскладывать чертежи.

Бронвин в это время сняла фата и передала ее служанке, а затем с любопытством подошла к столу.

Джаред и Риммель уже расстелили чертежи, которые оказались планами какого-то строения.

Брови Бронвин поползли вверх и она наклонилась, чтобы повнимательнее рассмотреть начерченное.

– Ну, что ты думаешь?

– Что это?

Джаред улыбнулся и выпрямился, а затем сложил руки на груди.

– Это план твоего нового дворца в Кернее, моя дорогая. Работы уже начаты. Вы с Кевином сможете уже к Рождеству поселиться там.

– Зимний дворец? – ахнула Бронвин. – Для нас? О, лорд Джаред, благодарю тебя!

– Считай это свадебным подарком для будущих герцога и герцогини Кассан, – ответил Джаред. Он обнял за плечи жену и улыбнулся ей. – Маргарет и я хотели, чтобы нашим внукам было где играть, чтобы они могли вспоминать нас, когда нас не будет.

– Вы! – всхлипнула Бронвин, обнимая их обоих. – Неужели вы думаете, что без этого дворца мы забудем вас? Ладно! Покажите мне план. Я хочу знать все, даже самую последнюю кладовую, самую маленькую лестницу!

Джаред улыбнулся, наклонился рядом с ней и стал рассказывать об особенностях конструкции дворца. Он полностью погрузился в эти рассказы.

Риммель отошел на несколько шагов и стал незаметно рассматривать Бронвин.

Он не одобрял женитьбы сына его господина на этой женщине Дерини, с самого начала не одобрял, с того самого момента, как увидел ее впервые семь месяцев назад. За эти семь месяцев он ни разу не говорил с ней, да и видел ее всего несколько раз. Но этого было достаточно.

Достаточно, чтобы понять, какая пропасть разделяет их: она – дочь лорда и наследница огромных поместий, он – простолюдин, архитектор. Достаточно, чтобы понять, что он пал жертвой безнадежной любви к этой прелестной женщине Дерини.

Он уверял себя, что не одобряет предстоящего события по другим, более важным причинам, потому что Бронвин наполовину Дерини и не имеет права на брак с графом Кевином, что она недостаточно хороша для такого высокого положения в обществе.

Но каковы бы ни были выдвигаемые им мотивы, он не мог уйти от очевидного – он безумно влюбился в Бронвин, невзирая на то, что она Дерини, и он должен получить ее или умереть.

Он не ссорился с Кевином. Кевин – его будущий господин, и Риммель был ему так же предан, как и своему теперешнему хозяину. Но все равно он не должен был допустить, чтобы молодой граф женился на Бронвин. Даже мысль об этой свадьбе заставляла его ненавидеть звук ее голоса.

Его мысли были прерваны голосом с улицы.

Это был голос самого графа, которого он ненавидел.

– Брон! – позвал голос. – Бронвин, иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.

Бронвин встрепенулась и поспешила к двери на балкон, выскочила на него и перегнулась через перила.

Со своего места Риммель мог видеть только флажки на концах пик и, через прутья балконной решетки, тени всадников. Кевин вернулся вместе со своими людьми!

– О! – воскликнула Бронвин с сияющим от возбуждения лицом. – Джаред, Маргарет, идите и посмотрите, что он привел! О, Кевин, это самая красивая лошадь, которую я когда-либо видела!

– Спускайся вниз и испытай ее, – крикнул Кевин. – Я купил ее для тебя.

– Для меня? – воскликнула Бронвин, как дитя радостно захлопав в ладоши.

Она оглянулась на Джареда и Маргарет, а затем снова на Кевина, и послала ему воздушный поцелуй.

– Ты жди, – крикнула она, подбирая все свои юбки, чтобы они не мешали ее стремительному бегу, и, пролетев через комнату, побежала вниз. – Не уезжай без меня!

Джаред и Маргарет пошли за ней, улыбаясь друг другу, а Риммель сопровождал Бронвин жадным взглядом, пока она не скрылась за дверью, а затем медленно вышел на балкон.

Внизу во дворе на большом жеребце сидел Кевин в полном облачении. Через его плечо был перекинут клетчатый плед Мак Лейнов. Паж держал его пику и шлем. Каштановые волосы молодого графа развевались по ветру. В правой руке он держал поводья прекрасной лошади. На лошади была сбруя изумрудного цвета и такое же кожаное дамское седло. Когда на верхних ступеньках лестницы показалась запыхавшаяся Бронвин, Кевин бросил поводья другому пажу, а сам направил жеребца к ступенькам, нежно подхватил девушку и усадил ее перед собой.

– Ну, что ты думаешь о ней? – рассмеялся он, нежно прижимая ее к груди и целуя. – Разве такая лошадь не достойна королевы?

Бронвин кивнула и теснее прижалась к нему. Кевин подъехал к лошади, предназначенной для нее.

Бронвин протянула руку к подарку, а Риммель, наблюдавший за этой сценой, отвернулся с явным неудовольствием и вернулся к столу.

Он не знал, как ему это сделать, но он был уверен, что должен предотвратить эту свадьбу. Бронвин предназначена для него. Она должна принадлежать ему. Если бы он мог выбрать подходящий момент и объясниться с ней! Он был уверен, что смог бы заставить ее полюбить себя.

Риммель не осознавал, что сейчас он перешел границу от мечты к безумию.

Он скатал свои чертежи, медленным взглядом окинул комнату и увидел, что все служанки удалились на балкон, чтобы посмотреть удивительный спектакль внизу.

Возможно, ему показалось, но одна из женщин смотрела на все это с чем-то большим, чем простая ревность. Может ли он как-нибудь использовать эту ревность? Может быть, эта женщина сможет рассказать ему, как завоевать любовь женщины?

Во всяком случае, над этим нужно будет серьезно подумать… Так как он решительно вознамерился остановить эту свадьбу и взять Бронвин себе, он не должен упускать ни малейшей возможности.

Бронвин должна принадлежать ему!

Глава 6

– Еще круг! – пролепетал Дерри заплетающимся языком, бросая серебряную монету на стойку и неверной рукой обводя вокруг себя. – Выпивку этим прекрасным джентльменам! Когда Джок Бэк пьет, все его друзья тоже должны пить!

Послышались крики одобрения.

С полдюжины мужчин в одеждах охотников и моряков столпились вокруг Дерри, а хозяин достал дубовый бочонок и стал наполнять протянутые к нему пузатые коричневые кружки ароматным элем.

– Хороший парень, этот Джокки! – закричал один из них, дружелюбно толкая ногой Дерри, поднимая свою кружку.

– Налей и мне! – крикнул другой.

Было еще рано. Темнота еще не опустилась на город. Но таверна Джен Дог в Фатане уже почти заполнилась посетителями, такими же шумными и бесцеремонными, как посетители таверн в любом другом городе.

У стены сидел матрос и заунывно пел старую матросскую песню под аккомпанемент красной трубы и расстроенной лютни, отбивая ритм на двух больших столах, как на барабане. Слушателей становилось все больше и они кричали все громче.

Посетители, сидевшие за столами, все время повышали голос, чтобы перекричать певца и его поклонников. однако не выражали недовольства, так как знали, что могут вызвать гнев расстроганных матросов, которые не раздумывая кинутся в драку. Фатан стоял на перешейке между двумя реками и был городом матросов.

Сюда регулярно прибывали для торговли корабли из Торента и из Корвина, здесь также останавливались охотники и трапперы по пути в дикие леса Велдура.

Все эти люди – матросы, купцы, охотники, трапперы – имели разные интересы, что делало этот город весьма оживленным местом, полным разнообразных происшествий, как веселых, так и трагических.

Дерри сделал огромный глоток из своей кружки и, пошатываясь, повернулся к соседу справа, как бы слушая его рассказ.

– И что этот человек сказал о корабле лорда Варнея? «Он мой, так как я заплатил за него, и пусть дьявол заберет этого лорда Варнея!»

В ответ раздался громкий хохот.

Очевидно, рассказчик пользовался большим успехом среди тех, кто его слушал, но Дерри с трудом подавил зевок.

За три часа, проведенных здесь, среди бывалых людей, слушая разные рассказы, он понял, что войска Торента собираются где-то к северу отсюда, близ местечка под названием Педрас.

Человек, который рассказал ему все это, не мог сказать, ни для чего они собираются, ни каковы их цели – он был не лучшим из разведчиков, и к тому же он был уже наполовину пьян еще до встречи с Дерри – но он сказал, что их около пяти тысяч.

И это было секретом, так как его собеседник, хотя и был пьян, но сразу же замолчал, как только в дверь просунулась голова солдата, делающего обход.

Дерри сделал вид, что это его не интересует и быстро переменил тему разговора, но в уме отметил эту новость вместе с остальными сведениями, которые он получил сегодня и за все время путешествия.

Да, он поработал очень хорошо: ему уже была ясна общая картина.

Дерри посмотрел в свою кружку, состроил брезгливую гримасу, какую можно увидеть у вдрызг пьяных людей, и начал обдумывать план дальнейших действий.

Уже стало совсем темно, а он пил с самого полудня. Он не был пьян – для этого нужно было бы что-нибудь покрепче, чем эль, – но все же он ощущал действие этого напитка.

Пора было возвращаться в комнату, которую он снял в гостинице «Дракон». Он не должен был пропустить время связи с Морганом.

– И я говорю этой девочке: дорогая, сколько ты берешь? А она отвечает: больше, чем у тебя есть, матрос. Тебе не хватит даже заплатить мне, чтобы я разделась…

Дерри сделал последний глоток, отвернулся от стойки и неверной рукой полез в карман кожаной куртки. Он положил на стойку монету, и тут один пьяный, сидящий слева, качнулся и вылил весь эль из своей кружки ему на ногу.

Дерри шагнул в сторону и постарался уладить конфликт без ссоры.

– Осторожнее, друг, – сказал он, хлопая его по плечу. – Ты можешь допить мой эль, а я пойду спать.

Он вылил остатки из своей кружки в кружку пьяницы и еще раз дружелюбно хлопнул его по плечу.

– Теперь ты можешь выпить, друг, – сказал он, отходя от стойки. – Желаю тебе приятного вечера!

– Почему ты уходишь, Джокки? Еще рано.

– Иди сюда, Джокки, выпьем на дорожку!

– Нет! – Дерри отрицательно покачал головой и с преувеличенной осторожностью пошел к выходу. – Я слишком пьян. С меня хватит на сегодня.

Он постарался сделать аккуратный поворот, споткнулся о чью-то ногу, но выпрямился и добрался до дверей без серьезных происшествий.

Когда он боролся с порогом двери, то внимательно следил, не пойдет ли кто-нибудь за ним. Однако, казалось, никто, кроме его недавних собутыльников, даже и не заметил его ухода. Да и те сразу же забыли, с кем они только что пили.

Постепенно шум таверны остался далеко позади.

Дерри, пошатываясь, шел по улице, стараясь не наталкиваться на прохожих, по крайней мере на тех, кто был больше его.

Наконец, он добрался до темного переулка, где не было никого, и, скрывшись в тени деревьев, осторожно оглянулся назад.

Он никого не увидел и решил уже, что находится в полной безопасности, как вдруг услышал позади себя шаги.

– Кто там? – спросил он пьяным голосом, снова вернувшись к своей роли, однако надеясь, что эта встреча случайна. – Кто идет?

– Эй, парень, как ты себя чувствуешь? – спросил человек, догонявший его. Этот голос выдавал манеры, чересчур культурные и совершенно неуместные для этого грязного переулка.

«Черт побери! – подумал Дерри, узнав говорившего, которого видел в таверне днем. Он сидел вдвоем с одним человеком в углу таверны и спокойно пил. – Почему он преследует меня? И где же его партнер?»

– А я помню тебя, – сказал Дерри, искажая слова и пьяным жестом указывая на незнакомца, стараясь решить, что же ему делать?

– Ты тоже был в таверне, да? Так что случилось? Не можешь уплатить по счету?

– Мой друг заметил, что ты слишком пьян, – сказал человек, останавливаясь в четырех футах от Дерри и внимательно его рассматривая. – Мы только хотели убедиться, что с тобой все нормально.

– Твой друг? – спросил Дерри, оглядываясь и пытаясь казаться совсем не встревоженным. – А чего это ты и твой друг так обо мне беспокоитесь? – спросил он, когда заметил второго человека, приближавшегося по другой стороне улицы. – В чем дело, черт побери?

– Не тревожься, мой друг, – сказал первый, подходя к Дерри и беря его за руку. – Мы не собираемся причинить тебе вред.

– Слушай… – начал Дерри, протестуя тем громче, чем ближе подводил его человек к темным кустам. – Если вам нужны деньги, то зря стараетесь. Я спустил все до последнего гроша.

– Нам не нужны твои деньги, – сказал второй, подхватывая Дерри под другую руку и помогая своему компаньону волочь Дерри по перулку.

Бормоча и ругаясь, Дерри продолжал играть свою роль. Он спотыкался, заваливался, всячески стараясь задержать их, а сам в это время лихорадочно обдумывал план.

Эти люди, несомненно, не к добру. И теперь уже было все равно, заподозрили они в нем шпиона или напали на него из-за денег. Главное – они поверили, что он мертвецки пьян. Это было ясно из того, как они держали его. Они просто поддерживали Дерри, уберегая его от падений, но вовсе не ждали угрозы с его стороны.

Может, это был единственный путь для Дерри спасти все дело?

– Я думаю, дальше не пойдем, – сказал первый после того, как они проволокли Дерри, спотыкающегося и поминутно падающего, примерно тридцать или сорок футов. – Да, Лиль?

Второй кивнул и достал из кармана что-то маленькое и блестящее.

– Это не займет и минуты, мой друг.

Предмет был слишком невелик, чтобы быть оружием, а по тому, как человек возился с ним, Дерри понял, что это пузырек с какой-то темно-оранжевой жидкостью.

Он, быстро оценивая ситуацию, с любопытством смотрел, как человек осторожно вытаскивает пробку из пузырька. Они хотят одурачить его – убить или захватить в плен, этого он не знал, да и не горел желанием узнать.

Первый держал его за руки, но не сильно, так, чтобы Дерри держался на ногах.

Очевидно, они все еще думают, что он пьян, и это было их ошибкой.

– Что это? – спросил Дерри, когда человек, наконец, вытащил пробку. – Что-то очень приятное, розовое. Это, случаем, не выпивка?

– Да, мой друг, – сказал человек, поднося пузырек к лицу Дерри. – Это прочистит тебе мозги. Выпей.

Настало время действовать.

Резким движением Дерри вырвался из рук человека, который стоял сзади, и швырнул пузырек через плечо прямо ему в лицо. Одновременно он упал и пнул второго ниже живота. Благодаря силе пинка он прокатился по земле и мгновенно вскочил на ноги, наполовину обнажив меч, однако достать его не успел.

Первый человек уже повис у него на руке, стараясь вырвать оружие. Они начали бороться за него, и тут второй вмешался в драку. Не разобравшись во тьме что к чему, он прыгнул на спину своего товарища, думая, что это Дерри. Первый внезапно ослаб и выронил меч из рук. Второй отскочил назад и, ругаясь, снова ринулся на Дерри.

Это было для Дерри более привычно, хотя дело было не простым. так как выпитый эль не прошел для него бесследно. Его реакция замедлилась, а его противник прекрасно владел кинжалом. Дерри вытащил кинжал из-за голенища сапога и принял защитную стойку. Не поддавшись на обманные движения друг друга, они вступили в ближний бой. После жестокой схватки Дерри удалось провести удушающий захват, и бесчувственное тело сползло на землю у его ног.

Но Дерри знал, что ему придется убить этого человека. Он не мог оставить его здесь, в переулке, и не мог заставить его молчать. Этому человеку придется умереть.

Подойдя ко второму, который лежал чуть поодаль, Дерри попытался нащупать пульс. Но пульса не было. Труп уже похолодел, и в спине зияла рана. По крайней мере, этого ему не придется убивать. Но другой…

Он подтащил человека без сознания к мертвецу и перевернул его лицом вверх, а затем быстро обшарил карманы. Он нашел там еще один пузырек, подобный тому, с помощью которого они хотели одурманить его, какие-то бумаги, которые он решил не просматривать здесь, и золотые монеты.

Морган, наверняка, заинтересуется жидкостью и бумагами, так что Дерри сунул их себе в карман. Но золота он не взял. Он не вор.

Обыскав второго, Дерри нашел также бумаги и золото и взял только бумаги.

Лежавший без сознания человек начал приходить в себя и застонал.

Дерри был вынужден снова заставить его замолчать.

Он поднял нож одного из них. Дерри никогда раньше не убивал людей так хладнокровно. Но сейчас, если он не убьет, его собственная жизнь будет в опасности. Выбора нет. Он должен рассматривать это как наказание.

Глубоко вздохнув, Дерри откинул голову человека назад, приложил к его горлу нож и резким движением вонзил его.

Затем он положил нож рядом с рукой его обладателя, поднял свой меч и быстро пошел по переулку.

Он видел и слышал предсмертные крики людей, которых убивал. Но это было в открытом бою. Он никогда не думал, что когда-нибудь станет убийцей в ночи.

Дерри быстро дошел до конца переулка, свернул на улицу и пошел по ней, снова изображая пьяного. Он прошел несколько кварталов и оказался у сточной канавы. Его рвало.

Проходящие мимо смотрели на него. Одни с отвращением, другие с участием к его страданиям, но все они считали, что он просто перепил.

Но он единственный знал, что с ним такое.

И к тому времени, когда Дерри оказался в своей комнате в гостинице «Дракон», он был уже совершенно трезв и хладнокровен.

Морган положил голову на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Он был в своей башне один. Справа от него, потрескивая, горел огонь в камине, и Морган знал, что когда он откроет глаза, то увидит высокий сводчатый потолок и семь зеленых окон в стенах, которые дали название этой башне – Зеленая Башня.

Перед ним на столе в когтях грифона холодным светом сиял кристалл в центре круглого стола. Его руки спокойно лежали на подлокотниках кресла. Морган расслаблялся и очищал свой мозг.

Послышался стук в дверь. Морган не шевельнулся и не открыл глаз.

– Да?

Морган вздохнул, посмотрел на потолок, затем сел прямо, так, что смог посмотреть в сторону двери.

– Дверь открыта.

Он увидел, как ручка повернулась, дверь открылась и на пороге появился Дункан.

– Закрой дверь.

Морган снова откинулся на спинку кресла.

Дункан запер дверь, затем подошел к столу и сел в кресло напротив Моргана. Лицо его кузена было спокойным, сосредоточенным, и Дункан понял, что тот уже приготовился принимать сигналы от Дерри.

– Я могу тебе помочь, Аларик? – спросил он спокойно. – Ведь пока еще рано, ты же знаешь.

– Знаю, – выдохнул Морган. – Но я не хочу, чтобы он потерпел неудачу, если начнет пораньше. Ведь для него это ново.

Дункан засмеялся.

– Для нас с тобой это тоже не совсем обычное дело, не правда ли?

– он облокотился на стол, сложил ладони вместе. – И почему ты не хочешь, чтобы я подключился к тебе и увеличил твою энергию? Ведь это сэкономит твои силы. Да и Дерри все равно раньше или позже узнает обо мне.

Морган улыбнулся.

– Ну, что же. Ты выиграл. Когда начнем?

– Как только ты будешь готов, – ответил Дункан. – Действуй. я буду следовать на шаг сзади.

Морган глубоко вздохнул и медленно выдохнул, затем сел прямо и обхватил ладонями кристалл. Еще один глубокий вздох, потом Морган закрыл глаза и впал в транс.

Некоторое время было тихо, а затем кристалл начал слабо светиться.

После этого Дункан наклонился над столом, сильно сжал запястья Моргана, выдохнул и присоединился к Моргану в трансе.

Кристалл светился уже ярко. Внутри него перемещались какие-то неопределенные туманные формы. Но ни Дункан, ни Морган этого не видели.

– Он уже готов, – четко уловил Дункан мысль Моргана. – Он думает о том, как выйти на связь.

– Я чувствую это, – ответил Дункан. – Где он? Ты знаешь?

– Нет, я не могу сказать. Где-то далеко…

В задней комнатке грязной деревенской гостиницы на краю постели сидел Дерри и при свете одной из двух свечей просматривал бумаги, захваченные им у тех двоих, которые напали на него в темноте. И то, что он узнал из бумаг, полностью очистило его совесть.

Это были шпионы Торента, посланные для сбора сведений о передвижении войск Моргана, то есть с той же целью, что и Дерри, только с другой стороны. Но теперь они мертвы, а он остался жить.

Местным властям потребуется время, чтобы опознать их без документов. Но как только обнаружится, что они агенты, в Фатане поднимется большой шум и всех иностранцев будут проверять.

Дерри не думал, что его могут как-то связать с этими смертями, но он должен быть настороже.

Ведь он совсем один в Фатане, и помощи ждать ему неоткуда.

– Нет, не совсем один, – подумал он про себя.

Он улегся на постель, достал медальон, который дал ему Морган. Во всяком случае, он успеет сообщить Моргану все, что смог узнать.

Он сжал медальон в ладонях, и некоторое время пристально смотрел на него, а затем закрыл глаза и прошептал заклинание, которому его обучил Морган.

Дерри ощутил какое-то странное головокружение, как будто он провалился, как во сне, и затем что-то знакомое окружило его, удержало от падения.

Заклинание сработало.

– Поздравляю, Дерри, ты способный ученик. Тебе было трудно связаться с нами?

– Морган?

– Да. И отец Дункан.

– Отец Дункан?

– Ты удивлен?

– Удивлен – это не то слово.

– Мы объясним тебе позднее. Что ты узнал?

– Много, – ответил Дерри, широко улыбаясь, так как знал, что Морган не видит его счастливого и гордого лица. – Во-первых, войска Торента собираются где-то к северу отсюда – около пяти тысяч человек, если слухи правдивы.

– К северу от чего? – прервал его Морган.

– Прошу прощения. Я в Фатане, в гостинице «Дракон».

– Я знаю где это. Продолжай.

– Они собираются близ местечка под названием Педрас, это полдня скачки отсюда в направлении к северу. Я поеду туда завтра утром. Говорят, там хорошая охота.

– Это удачное прикрытие для тебя, – согласился Морган. – А что слышно о происходящем у нас, в Корвине?

– А… болтают об этом Варине де Грее, но немного. В Торенте ведь правит Дерини, так что здесь относятся без восторга к этому религиозному фанатику. Он сделал сюда несколько набегов, но без особых успехов. Я постараюсь разузнать побольше, когда поеду обратно.

– Хорошо, – согласился Морган. – Есть что-нибудь еще? Ты отлично поработал, но я не хочу, чтобы ты расходовал сил больше, чем это необходимо.

– Ладно, – пришел ответ Дерри. – Я сегодня ночью убил человека, милорд. Он и его напарник были агентами Торента, и они пытались меня чем-то одурманить.

– Ты знаешь, что это было?

– Нет, но я взял пузырек с собой.

– Достань его, – приказал Морган. – Ты можешь открыть глаза, не прерывая связи. Опиши его.

Дерри осторожно открыл глаза, достал из кармана пузырек, он внимательно осмотрел его, а затем снова закрыл глаза.

– Это небольшой дымчатый хрустальный пузырек с коричневой пробкой. Жидкость, кажется, оранжевого цвета, очень густая.

– Отлично. Открой его осторожно и понюхай, но не капни на себя.

– Конечно.

Дерри сел прямо, открыл пробку и осторожно понюхал.

– Еще, – скомандовал Морган.

Дерри повиновался.

– Ты узнаешь это, Дункан?

– Не уверен. Это может быть белас. Кассаны использовали этот наркотик, чтобы выведывать правду. Но он годится только для людей и только в том случае, если они очень пьяны.

– Дерри, ты был пьян? – спросил Морган.

– Они думали, что да, – засмеялся Дерри. – Мог он повредить мне?

– Нет, если ты вправду был трезв. А откуда ты знаешь, что они агенты Торента?

– Я взял их бумаги. Гариш де Брей и Эдмунд Лиль служили при дворе Его Величества в Вендура. Они были посланы, чтобы шпионить за нами.

– Очень негостеприимно с их стороны, – заметил Морган. – Есть у тебя еще что-нибудь?

– Нет, сэр.

– Хорошо. Сначала уничтожь бумаги и белас. И то, и другое может тебя выдать. Завтра я должен ехать в Хорт, но буду ждать твоего вызова в это же время, так что если это будет необходимо, выходи на связь, но только если это жизненно важно. Мы не можем тратить много энергии. И слушай, что говорят об Интердикте. А кроме того, будь осторожен и возвращайся через два дня. Ты все понял?

– Да, сэр. Контакт завтра, если необходимо, и возвращение через два дня.

– Ну, удачи тебе.

– Благодарю, сэр.

Дерри слегка вздрогнул, когда контакт прервался, а затем открыл глаза и осмотрелся. Он чувствовал себя усталым, выжатым, как лимон, но это была хорошая усталость, и вообще контакт оказался гораздо проще и приятнее, чем он предполагал. Он зря беспокоился. Как-нибудь он упросит Моргана, чтобы тот побольше рассказал ему о магии.

Дерри задумчиво посмотрел на пузырек в руке, вылил его содержимое в ночную вазу под кроватью, после чего раздробил пузырек каблуками в пыль и сжег бумаги. Пепел последовал в ночную вазу вслед за наркотиком. Затем помочился на эту смесь.

Ну, вот.

Даже Дерини не сможет восстановить исходные составляющие этой смеси, хотя вряд ли кому-нибудь придет это в голову.

После всего Дерри сбросил куртку и стянул сапоги. Сорвал грязное покрывало с постели и растянулся на жестком матраце, положив кинжал под подушку, чтобы его можно было быстро достать в случае тревоги.

Затем сунул медаль Моргана под тунику.

– Вдруг кто-нибудь зайдет сюда и увидит ее, – подумал он и погрузился в сон.

Часть II

Глава 7

Солнце едва встало, когда Морган, Дункан и вся герцогская свита прибыли на набережную, где была пришвартована «Рафалия».

Воздух был сырой, промозглый, наполненный терпким запахом морской соли.

Так как визит в Хорт был официальным, Морган оделся соответствующим образом: черный кожаный камзол до колен с Грифоном Корвина на груди, кожаные сапоги до колен с серебряными шпорами, положенными ему по должности при дворе. Шпоры были чистой формальностью, ведь Морган не собирался садиться на коня. Роскошный зеленый шерстяной плащ, закрепленный у шеи серебряной брошью, свисал с его плеч. А, кроме того, на его голове красовалась герцогская корона, ибо этот визит не был связан с военными маневрами. С пояса свисал широкий меч, вложенный в красивые ножны.

Дункан тоже тщательно продумал свою одежду для визита в Хорт Орсаля. Облачению священника он предпочел черный камзол с высоким воротом и плащ. Он долго раздумывал, надевать ли ему эмблему Мак Лейнов, которая специально для таких случаев хранилась у Аларика, но затем решил, что это будет слишком демонстративно.

Пока еще немногие знают об угрозе его отлучения. И пока это так, не стоит афишировать эту возможность. Одетый в черное он не будет привлекать особого внимания. Люди должны видеть его таким, каким хотят видеть. Однако он с кривой усмешкой признал, что ему будет совсем не трудно вернуться в светский мир.

Лорд Дункан Говард Мак Лейн был в первую очередь сыном дворянина, хорошо образованным и воспитанным в лучших боевых традициях высшей аристократии. И хотя новый меч, который висел на его поясе, еще не пробовал крови, Дункан не сомневался, что когда придет время, он с успехом использует этот меч против любого врага.

Прибрежный туман совсем сгустился, когда Морган и Дункан подошли к «Рафалии». В сером небе смутно вырисовывалась высокая мачта судна. На ней развивался черно-зеленый флаг герцогства Корвин.

Тут на мачту проворно забрался матрос и закрепил над флагом Корвина королевский флаг Гвинеда, который ало-золотым всполохом сверкнул на утреннем небе.

«Рафалия» была не самым большим кораблем Моргана, но зато самым быстрым. Ее обслуживали тридцать матросов и четыре офицера. Помимо основного груза она могла принять на борт пятнадцать человек с оружием.

Когда дул хороший ветер в нужном направлении, судно легко могло делать шесть узлов, а последние усовершенствования в оснастке, заимствованные у судов Бренагии, позволяли идти под углом сорок градусов к ветру. Для этого служил дополнительный парус под названием джиб.

Если на море был штиль или ветер дул в лоб, то корабль мог идти на веслах. И даже в этом случае «Рафалия» преодолевала путь до Хорта и обратно менее чем за день.

По мачтам и реям «Рафалии» уже носились с ловкостью обезьян матросы, заканчивая приготовления к отплытию.

Морган надеялся, что матросам не придется браться за весла, что ветер будет попутным и они смогут вернуться в полдень.

В это время к нему подошел человек в кожаной куртке и таких же брюках, заправленных в сапоги. На его плечах был грубый шерстяной плащ алого цвета, а на голове – морская фуражка с кокардой морской службы герцогства Корвин.

Человек широко улыбнулся Моргану.

– Доброе утро, милорд, – произнес он. Его усы и борода смешно шевелились, когда он говорил. Его поза, выражение лица, жизнерадостный голос – все говорило о том, что он искренне наслаждается сыростью, холодом, туманом, морем. – Разве утро не прекрасно, сэр?

Морган поднял бровь.

– Утро хорошее, если ты собираешься плыть вслепую, Генри. Как ты думаешь, будет сегодня ветер или придется идти на веслах?

– Да нет, ветер будет, – заверил его капитан, радостно улыбаясь. – День для плавания будет превосходным. Нужно только выйти из гавани. Сколько человек будет с вами на борту?

– Всего девять, – ответил Морган, недовольно оглядываясь вокруг. – А это мой кузен, монсеньор Дункан Мак Лейн. Дункан, это Генри Кирби, капитан «Рафалии».

Кирби прикоснулся к козырьку фуражки.

– Рад приветствовать вас, монсеньор, – затем он повернулся к Моргану. – Вы готовы взойти на борт, милорд?

– Конечно. Сколько времени осталось до прилива?

– Четверть часа или около этого. Мы можем отчаливать, как только все будут на борту.

– Отлично, – Морган повернулся, махнул рукой людям, стоящим поодаль, и пошел вслед за Дунканом и Кирби на корабль.

За ними последовал лорд Гамильтон с группой вооруженных людей.

Гамильтон в этой обстановке чувствовал себя гораздо более уверенно. Он был воином, а не придворным, и его общение с Гвидоном и другими культурными людьми двора совершенно издергало его, истощило нервную систему.

Он был счастливейшим в мире человеком, когда наблюдал за сборами и отъездом пылкого трубадура в Кулди сегодня утром. Такое удачное начало дня взбодрило его, и теперь он был самим собой, командуя своими людьми с обычным апломбом.

Магистр Рандольф был первым из свиты Моргана, кто взошел на борт. Он был возбужден и надеялся, что впереди их ждут невероятные приключения.

Так как он был врачом, то не участвовал в дворцовых интригах. Морган редко давал ему тайные поручения вроде того, которое он выполнял на торжественном обеде. И то, что Морган пригласил его в это путешествие, было для него неожиданно и очень приятно.

Рядом с Рандольфом шел молодой Ричард Фиц Вильям, королевский слуга, которого Дункан привез с собой из Ремута. Ричард сгорал от нетерпения, желая увидеть легендарную роскошь дворца Орсаля.

Морган был для Ричарда идолом, которому поклонялся, так как тот обучал его в Ремуте. Ричард был предан Моргану и не раз рисковал за него жизнью.

Кроме того, в свиту входили четыре офицера гарнизона замка, выполнявшие сейчас двойную миссию: были охраной герцога и его военными советниками для согласования всех вопросов обороны, обсуждать которые они отправлялись в Хорт Орсаль.

Эти офицеры и лорд Гамильтон руководили армией герцогства, когда Морган уезжал на службу в королевскую армию. Так что они были более всего заинтересованы в переговорах с Хортом.

Когда последний человек из свиты поднялся на корабль, два матроса в линялой робе убрали трап и закрепили его на борту.

Поднявшийся ветер стал разгонять туман, и вскоре над водой остались висеть только узкие полоски тумана.

Кирби громовым голосом выкрикивал команды, матросы летали по вантам, расправляя снасти.

Гребцы сели на весла, и «Рафалия» двинулась из гавани, обходя корабли, стоящие на якоре, и выходя на простор, где она могла подставить свои паруса ветру. Когда «Рафалия» подошла к выходу из гавани, ветер усилился и она стала набирать скорость.

Через несколько сотен ярдов рулевой сделал плавный поворот и взял курс на Хорт. Если ветер сохранится, то они будут в порту назначения уже через четыре часа.

Отдав последние распоряжения, Кирби присоединился к Моргану, Дункану и Рандольфу, стоявшим на палубе.

«Рафалия» была торговым судном, но имела две приподнятые палубы: переднюю и заднюю. На задней палубе находился матрос с рулевым веслом, управляющий кораблем. Передняя палуба была в распоряжении капитана. Здесь на вынесенных мягких креслах и расположились с удобствами четыре человека.

Далеко позади в рваных клочьях тумана высились прибрежные утесы и башни замка Корот.

Гамильтон с четырьмя офицерами устроился на средней палубе. Они переговаривались с незанятыми работой матросами, отдыхавшими на галерее у борта.

Два матроса наблюдали за морем: один с носа корабля, а другой из вороньего гнезда на верхушке мачты.

Огромный грот и небольшой джиб закрывали большую часть неба, а над кораблем как бы парил Грифон, вытканный на парусе золотом.

Кирби вздохнул и, облокотившись на поручни, стал рассматривать корабль и море.

– День прекрасный, как я и говорил, милорды. Каждый должен изредка выходить в море, хлебнуть свежего воздуха, понюхать запах соли, чтобы оценить все прелести жизни. Может, вам подать немного вина, чтобы прогнать холод из костей?

– Если вино из Фианы, то можно, – ответил Морган.

Он знал, что Кирби – большой знаток этого дела и не держит других вин.

Кирби улыбнулся и махнул рукой.

– Для вас, милорды, все самое лучшее, – он посмотрел назад через плечо, увидел мальчика лет семи-восьми и позвал его. – Эй, Дик, подойди сюда на минутку.

Мальчик встрепенулся, оставил свое занятие и подбежал к капитану, глядя на него преданными глазами.

– Сэр?

– Принеси сюда бокалы и новую бутыль фианского вина. Пусть тебе кто-нибудь поможет.

– Мой человек поможет ему, – сказал Морган, подходя к капитану. – Ричард, помоги мальчику. Капитан Кирби так любезен, что хочет угостить нас вином из своих запасов.

Ричард, стоящий с лейтенантами и Гамильтоном, улыбнулся и поклонился герцогу.

Дик ловко повернулся на каблуках и буквально скатился по лестнице вниз. Ричард неуверенно посмотрел ему вслед, но все же последовал за ним, правда, с большой осторожностью: он ведь не был моряком и не привык к таким головокружительным трюкам.

Кирби посмотрел ему вслед и гордо улыбнулся.

– Мой сын.

Морган кивнул с одобрением, но ничего не добавил.

На корме один матрос наблюдал все это с большим интересом. Его звали Эндрью, он был помощником рулевого на «Рафалии».

Эндрью подошел к поручням и стал вглядываться, пытаясь рассмотреть во влажном тумане берег Хорта. Он знал, что больше никогда не увидит этот берег. И свою родную Фиану тоже – ту самую Фиану, которая поставляла лучшие вина во все Одиннадцать Королевств. Но он на все решился.

Это была ничтожная цена за то, что он намеревался совершить. Он долго готовился к этому.

Эндрью стоял неподвижно, а затем полез в карман и достал маленький сложенный кусок ткани. Осторожно оглянувшись, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, он развернул ткань и уже в пятый или шестой раз прочел: «Грифон отплывает утром. Он не должен прибыть к месту назначения. Смерть всем Дерини!» Под текстом стояли буква «Р» и изображение сокола.

Эндрью посмотрел через плечо на палубу, а затем снова взглянул на море.

Это послание прибыло вчера вечером, когда солнце уже скрывалось за горами.

Коварный замысел созрел уже давно и, наконец, они дождались момента, когда Морган взошел на борт корабля – здесь он должен встретить свою судьбу. Смерть Моргана неминуема – и сейчас он совсем рядом с ней. Она скоро настигнет его.

Эндрью прижал руку к груди и удовлетворенно нащупал пузырек, висящий на шнуре. Он выполнит свой долг. Он дал клятву Сынам Небес и сдержит ее, хотя и ценой собственной жизни.

Кроме того, Варин обещал ему, что смерть будет легкой и безболезненной. Эндрью знал: на небесах он получит бесценную награду за то, что убьет ненавистного герцога Дерини. За это он готов отдать жизнь.

С корабля ему сбежать не удастся, даже если он добьется успеха. А если его попытка провалится? О, он знал, что эти Дерини могут сделать с человеком! Они могут лишить его разума, могут открыть его душу Злу, могут даже принудить предать Дело. Нет, лучше выпить яд, а затем ударить отравленным ножом Дерини. Что стоит жизнь человека, если душа его будет потеряна для бога?

Решительным жестом Эндрью бросил скомканный клочок ткани за борт и наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду. Затем достал пузырек с ядом.

Яд был очень сильным. Варин предупредил его об этом. Несколько капель на лезвие кинжала, небольшая царапина на руке или лице – все магии и кольчуги не спасут предателя Моргана.

Он осторожно открыл пузырек, оглядываясь, чтобы его никто не заметил, а затем вылил несколько капель на лезвие.

– Ну, вот, это для Дерини, – подумал он. – Я жил и дышал для того, чтобы пролить сегодня его кровь. А вместе с кровью жизнь покинет его тело.

Эндрью закрыл пузырек, спрятал его в рукав, и снова взялся за руль.

Он старался не смотреть на Моргана, не встречаться с ним взглядом. Вдруг этот колдун по глазам может разгадать его намерения и сумеет защитить себя.

Потихоньку перемещаясь, он оказался позади Моргана и его собеседников. Движение его прошло незамеченным, так как в это время появились Ричард и Дик с деревянными кружками и бутылкой вина. Эндрью с горечью заметил на бутылке сургучную печать с гербом Фианы.

– Молодец, – сказал Кирби и взял бутылку. Он сбил печать и стал разливать вино. – Милорд, у вас хороший вкус.

– Я только беру пример с тебя, Генри, – засмеялся Морган. Он сделал большой глоток. – И если бы у меня не было таких капитанов, как ты, я бы до сих пор не знал о существовании такого рая на земле.

Морган вдохнул полной грудью, вытянул ноги перед собой и развалился в кресле. Солнце сверкало на его кольчуге и золотых волосах. Он снял с головы корону и положил на палубу перед собой.

Эндрью воспользовался этим моментом и вытащил пробку из своего пузырька, поднес его ко рту и сделал вид, что старается подавить зевок. Его притворный зевок внезапно превратился в судорожный кашель: жидкость обожгла горло, и ему пришлось сделать немалые усилия, чтобы прекратить кашлять.

Кирби с удивлением посмотрел на него, а затем снова вернулся к беседе.

Эндрью не мог вдохнуть воздуха в легкие, но, наконец, ему удалось справиться с собой.

– Черт возьми! – подумал он, вытирая слезящиеся глаза. – Варин не предупредил о вкусе этого яда! Он чуть не сорвал весь план. Теперь нужно быстро действовать.

Эндрью выпрямился и стал изучать расположение людей на палубе.

Морган сидел в кресле на расстоянии восьми футов, спиной к нему. Кирби – слева в нескольких футах. Священник, магистр Рандольф и Ричард находились справа от Моргана. Они тоже сидели, но были заняты созерцанием удаляющегося берега и не обращали внимания на какого-то матроса.

На губах Эндрью появилась сардоническая улыбка, рука сжала рукоять длинного кинжала.

Он наметил себе цель – ничем не защищенный затылок Моргана.

Затем резко прыгнул в сторону своей ничего не подозревающей жертвы.

Но все произошло не так, как задумывал Эндрью.

Молодой Ричард внезапно повернулся и увидел движение матроса. И прежде чем убийца достиг своей жертвы, Ричард вскрикнул и бросился между ними, преградив дорогу неминуемой смерти. И во время прыжка он сбросил Моргана с кресла.

Корабль, оставшийся без управления, подбросило на крутой волне, Эндрью потерял равновесие и не смог вовремя остановиться.

Дункан и Кирби бросились на него, обезоружили и скрутили. Однако Эндрью старался вырваться из их рук и броситься на Моргана. Они одним клубком покатились по палубе, сверху на них свалились Морган с Ричардом.

Покушение провалилось!

Дункан и Кирби поволокли Эндрью прочь. Гамильтон с офицерами подоспели им на помощь.

Когда Кирби увидел, что преступник в надежных руках, он бросился к рулю, выправил корабль на курс, позвал матроса и передал руль ему.

Рандольф, который оттащил Дика в сторону от смертельной опасности, в ужасе смотрел, как Морган старается поднять Ричарда.

– Ричард! – кричал Морган, тряся его за плечи.

Юноша безвольно висел на его руках. Глаза герцога в ужасе расширились, когда он увидел кинжал, торчащий из плеча юноши.

– Рандольф, иди сюда! Он ранен!

Рандольф мгновенно подскочил к ним, опустился на колени, чтобы осмотреть рану.

Ричард застонал и с усилием открыл глаза. Его лицо стало пепельным и исказилось от страшной боли, когда врач дотронулся до кинжала.

Дункан, убедившись, что пленник в надежных руках, торопливо подошел к ним и опустился рядом с раненым.

– Я… я остановил его, милорд, – слабым голосом сказал Ричард, глядя на Моргана преданными глазами. – Он хотел убить вас.

– Спасибо тебе, – прошептал Морган, нежно откидывая волосы с его лба. В глазах юноши он прочел приближающуюся агонию. – Как он, Ран?

Рандольф горько покачал головой.

– Мне кажется, что он отравлен. Хотя его рана сама по себе и не смертельна, я… – он покачал головой. – Мне очень жаль, милорд.

– Милорд, – прошептал Ричард, – могу я просить у вас милости?

Морган нежно сказал:

– Сделаю все, что в моих силах, милый Ричард.

– Вы… вы скажете моему отцу, что я погиб, служа вам как оруженосец? Он… – Ричард закашлялся, и это вызвало новую волну боли, которая прошла по всему его телу. – Он надеялся, что я когда-нибудь буду рыцарем, – закончил юноша слабым голосом.

Морган кивнул, прикусил губу и постарался сдержать слезы.

– Позвольте мне произнести слова клятвы, милорд, – шептал Ричард, хватая Моргана за руку и стискивая ее. – Я, Ричард Фиц Вильям… – он произнес традиционную клятву верности своему господину до гроба. Его голос креп и ширился. Но в конце клятвы его лицо исказила боль, глаза непроизвольно закрылись и он закончил почти шепотом:

– …и помоги мне в этом Господи… Его голос совсем затих, рука разжалась, дыхание исчезло.

Порывистым движением Морган прижал тело юноши к груди. Глаза Ричарда закрылись. Морган слышал, как Дункан шептал слова молитвы. Он посмотрел на окаменевшее лицо Кирби, на своих офицеров, державших пленника. Его глаза стали смертельно холодными.

Не отрывая глаз от человека, который смотрел на все это со смесью сожаления и торжества, Морган бережно опустил тело Ричарда на палубу и поднялся на ноги.

Между ними валялось опрокинутое кресло и Морган спокойно поднял и поставил его на место. Было видно, что он заставил себя сделать это, прежде чем направиться к убийце.

Его кулаки сжимались и разжимались, когда он стоял перед этим человеком и смотрел ему в глаза. Он с трудом сдерживал желание ударом кулака размозжить это ненавистное лицо.

– Почему? – спросил он тихо, не доверяя сам себе.

– Потому что ты Дерини, а все Дерини должны умереть! – выкрикнул человек. В его глазах горел огонь фанатизма. – Дьявол заберет тебя, в следующий раз тебе не спастись! А следующий раз будет, я тебе ручаюсь!

Морган долго смотрел на него, не говоря ни слова, и под этим долгим взглядом Эндрью затих и опустил глаза.

– Это все, что ты хочешь сказать? – спросил Морган спокойно, но глаза его потемнели.

Эндрью снова взглянул на Моргана, странное выражение промелькнуло на его лице.

– Ты не можешь мне ничем повредить, Морган, – сказал он ровным тоном. – Я пытался убить тебя. И я бы сделал это еще раз, если бы представился случай.

– За что ты убил Ричарда? – спросил Морган ледяным тоном, глядя, как глаза Эндрью нервно перебежали на тело юноши, лежащее на палубе.

– Он служил Дерини! – выкрикнул Эндрью. – Он получил лишь то, что заслужил!

– Дьявол тебя забери, он не заслужил этого! – выругался Морган, хватая Эндрью за куртку и притягивая к себе. – Кто тебя послал?

Человек сморщился от боли, покачал головой и слабо засмеялся.

– Это ни к чему, Морган. Я ничего не скажу. Я знаю, что я уже мертв.

– Пока ты еще жив, – проговорил Морган сквозь стиснутые зубы, поднимая руку, чтобы сдавить его горло. – Кто тебя послал?

Он устремил пристальный взгляд на убийцу, принуждая его с помощью магии сказать правду.

Голубые глаза Эндрью в ужасе расширились, он старался скрыться от пристального взгляда. Пренебрежение на его лице сменилось страхом.

– Только не мою душу, ублюдок Дерини! – закричал он, корчась под взглядом Моргана. – Оставь меня!

Он изо всех сил сопротивлялся внушению Моргана, судороги сотрясали его тело, он стонал и пытался вырваться. Затем внезапно обмяк в руках тех, кто его держал, уронив голову на бок.

Морган сделал последнюю попытку проникнуть в его мозг, пока в нем еще теплилась жизнь, но безуспешно. Эндрью умер.

Морган подозвал Рандольфа.

– Скажи, – он отвернулся от трупа, – это я его убил, или он умер от страха?

Рандольф осмотрел тело, которое офицеры положили на палубу, а затем разжал его левую руку. Взял пузырек, понюхал его, а затем протянул Моргану.

– Яд, милорд, – сказал он. – Возможно, тот же самый, что был на кинжале. Он знал, что у него нет надежды спастись, даже если бы он убил вас.

Морган посмотрел вниз, где один из офицеров обыскивал карманы убитого.

– Есть что-нибудь? – спросил он.

– Ничего, сэр.

Морган некоторое время смотрел на Эндрью, а затем пнул носком сапога.

– Вышвырните его, – проговорил он, наконец. – И позаботьтесь о Ричарде. Он должен быть похоронен в Короте со всеми почестями как мой оруженосец.

– Хорошо, милорд, – ответил лейтенант, снимая с себя зеленый плащ и осторожно накрывая им тело славного юноши.

Морган повернулся и пошел к поручням, как можно дальше от двух мертвецов. Немного погодя он услышал всплеск воды и понял, что на палубе остался только один труп.

Дункан подошел к нему и облокотился о поручни. Он долго смотрел на своего кузена, прежде чем решил нарушить молчание.

– Все Дерини должны умереть, – сказал Дункан. – Жуткие тени Инквизиции! Тебе это что-нибудь напоминает?

Морган кивнул:

– Да. Песни, которые поют на улицах, сообщение Рандольфа о том, что он слышал на обеде. Все это говорит об одном – вся смута, затеянная Варином, становится неуправляемой.

– Этот убийца был полностью предан Варину, – заметил Дункан. – Этот Варин, кажется, обладает большим могуществом. Интересно, что он сказал этому моряку, который был готов к смерти, добровольно пошел на нее.

Морган фыркнул:

– Ну, это нетрудно представить. Ему сказали: убив Дерини, ты спасешь человечество. И тебе за это будет бесценная награда на небесах. Только приняв смерть, ты сможешь избежать мести Дерини, не позволить ему ввергнуть твою бессмертную душу в бездны Зла!

– Могучее средство давления на простого человека, полностью находящегося в сетях суеверия, – сказал Дункан. – И я боюсь, что скоро, когда на Корвин обрушится Интердикт, таких фанатиков будет очень много. Они открыто выступят против нас. Сегодня мы увидели только цветочки.

– Да, и я не могу сказать, что эти мне по вкусу, – ответил Морган. – Мы не задержимся у Орсаля. Может, я и не смогу ничего сделать, но все же хочу быть там, когда все начнет рушиться.

– Значит, – проговорил Дункан, – ты признаешь, что Интердикт – это серьезная угроза?

– Я никогда и не думал иначе, – ответил ему Морган.

Солнце уже опускалось в море, когда «Рафалия» направилась к берегам Корвина. Морган, наконец, смог расслабиться и обдумать все, что произошло днем.

Этот день был плохим. Если даже отбросить в сторону покушение и гибель Ричарда, визит к Орсалю тоже нельзя было назвать удачным.

Его Величество был в ужасном настроении, так как он только что получил сообщение, что из его конюшен в северной провинции украдены пять лучших лошадей. Грабители пришли из Торента и, когда прибыли Морган с Дунканом, король больше думал о мести разбойникам, возвращении своих лошадей, чем о взаимной обороне во время войны, которая начнется через три месяца.

Так что встречу нельзя было назвать плодотворной…

Морган был приглашен в дом Орсаля и принят его женой. Его попросили оказать честь и взять одиннадцатилетнего второго наследника дома Орсалей Рогана с собой для обучения рыцарским искусствам.

Но вопросы обороны, жизненно важные в преддверии войны, так и не затрагивались. И когда герцог поднялся на борт «Рафалии», чтобы плыть домой, на берегу остались два его лейтенанта, которым было поручено связаться с советниками Хорта и разработать план обороны.

Морган не любил поручать такие ответственные дела другим, но выбора у него не было. Он не мог оставаться при дворе Хорта неопределенно долго и ждать, когда же их король будет готов решать важные вопросы.

Погода его тоже не радовала. Воздух был таким плотным и спокойным, что «Рафалия» не смогла даже покинуть гавань без помощи весел. Команда с шутками и смехом разобрала весла, и все матросы расселись по местам.

На небе начали появляться звезды. Над спокойной водой неслись хриплые голоса матросов, оравших старые, как мир, морские песни. Их содержание было таким, что, вероятно, все рыбы увели своих мальков подальше от корабля, чтобы не смущать их нежные, неиспорченные души.

Света на корабле не было, за исключением зеленых фонарей на мачте и носу. Капитан Кирби стоял рядом с рулевым. Рандольф и другие люди из свиты Моргана старались уснуть, невзирая на неудобства. Герцог и Дункан укрылись на передней палубе под легким полотняным навесом, который плохо защищал от сырого воздуха. Но Морган все равно бы не уснул.

Он плотнее закутался в плащ и выглянул из-под навеса, чтобы посмотреть на звезды. На востоке из морских глубин уже поднялся Охотник, и его яркий пояс мерцал в холоде мартовской ночи.

Морган рассеянным взглядом окинул небосвод, бездумно отметил в уме другие созвездия, а затем улегся на жесткую скамью, заложив руки за голову.

– Дункан?

– М-м-м…

– Ты спишь?

– Нет, – Дункан сел и потер кулаком глаза. – Что случилось?

– Ничего.

Морган вздохнул, сел, обхватив колени руками, и положил подбородок на руки.

– Скажи мне, Дункан, что мы сегодня сделали, кроме того, что потеряли хорошего человека?

Дункан поморщился, плотно сжал губы, а затем решил превратить все в шутку:

– Мы видели последнего отпрыска Орсаля – седьмого.

– Ура седьмому отпрыску, – засмеялся Морган. – Мы еще видели всех маленьких Орсалей от первого до последнего, а третьего из них даже приняли в свою свиту. Почему ты не остановил меня, Дункан?

– Я? – Дункан хмыкнул. – Мне показалось, что ты страстно желаешь иметь в замке Корот отпрыска Орсалей. Ты только подумай, Лорд-генерал, ты можешь взять сына Орсаля с собой на войну.

Морган фыркнул:

– Да нет, если я возьму второго наследника трона Хорта на войну и с ним что-либо случится, то мне лучше покончить с собой. Но что мне было делать? Я не мог отказать Орсалю. И теперь передо мной стоит трудная задача – воспитать из него рыцаря.

– Но если тебе будет трудно, ты всегда можешь посадить его на корабль и отправить домой. Мне кажется, что самому Рогану это понравится. Он по своей натуре совсем не воин.

– Да, это не тот сын, который нужен Орсалю. Он второй наследник, и мне кажется, что он не хочет быть так близко к трону.

Дункан кивнул:

– Ему бы быть ученым, врачом или монахом. Очень жаль, что он не может последовать зову сердца. Ему придется всегда быть при дворе своего старшего брата. Он никогда не будет счастлив, сам не понимая, почему. А, может, и будет знать, в чем дело, но изменить ничего не сможет. Вот что самое печальное, Аларик, и мне жаль его.

– Мне тоже, – согласился Морган, зная, что Дункан тоже мучается, вынужденный обстоятельствами играть роль, которая ему не по душе, и скрывать свое истинное предназначение в этом мире.

Со вздохом Морган поднялся со своего неудобного ложа, чтобы посмотреть на звезды еще раз, а затем пошел на свет зеленого фонаря на носу корабля. Усевшись на палубе, он стащил правую перчатку и улыбнулся, увидев, как Грифон на его кольце сверкнул холодным блеском в зеленом призрачном свете фонаря.

Дункан присоединился к Моргану.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Наступило время связи с Дерри, если, конечно, он выйдет на связь, – ответил Морган, протирая кольцо краем плаща. – Ты хочешь послушать вместе со мной? Я сейчас собираюсь войти в первую ступень транса и ждать его вызов.

– Хочу, – сказал Дункан, садясь рядом с ним и наблюдая за его приготовлениями. – Я погружусь сразу за тобой.

Они оба сосредоточились на созерцании кольца.

Морган глубоко вздохнул, а затем медленно выдохнул. Глаза его закрылись, дыхание стало медленным, ровным.

Дункан наклонился к нему и положил на Грифона ладонь, чтобы присоединиться к своему кузену.

Они находились в этом состоянии почти пятнадцать минут. Сначала они ощущали только мысли членов команды и свиты герцога; когда расширили зону приема, то смогли почувствовать слабое, едва различимое излучение и, конечно, непонятное.

Но вызова Дерри не было.

Со вздохом Морган вышел из транса, а Дункан за ним.

– Ну, что же, будем надеяться, что с ним ничего не случилось, – сказал Морган. Он старался освободиться от слабости и головокружения, которые были постоянными спутниками мысленного поиска. Потом продолжил:

– Он должен был вызвать меня, если бы хотел сообщить что-нибудь серьезное. Разумеется, если он не попал в какую-нибудь переделку, – он засмеялся. – Но я думаю, наш юный друг Дерри был чересчур взволнован первым сеансом магии и воспользовался малейшей возможностью, чтобы пропустить следующий. Надеюсь, он сейчас в безопасности.

Дункан хмыкнул и снова улегся на свое место.

– Это удивительно, как легко принял он магию, не правда ли? Он действовал так, как будто никогда ничем иным и не занимался. И не моргнув глазом принял сообщение, что я тоже Дерини.

– Результат долгого общения со мной, – улыбнулся Морган. – Дерри помогает мне уже шесть лет. Я никогда не показывал ему свое могущество. Конечно, он иногда видел результаты моей деятельности, но методы – никогда. Так что когда пришло время ему включиться в магию, у него не было вопроса, хорошо или плохо быть Дерини. И он показал хорошие способности.

– Может, в нем есть кровь Дерини?

Морган отрицательно покачал головой и улегся.

– Думаю, нет. Однако, возникает интересная проблема. На его примере можно видеть, чего люди могут достичь, если их разум не отравлен идеями что всякая магия – это зло. Дерри – блестящий пример. Есть много простых заклинаний, которым я могу обучить его, когда он будет здесь, и он наверняка быстро научится обращаться с ними. А ведь в его семье нет никого, кто получил могущество от Дерини, как Брион или Орсали.

– Я надеюсь, что он будет осторожен, – пробормотал Дункан, поудобнее устраиваясь и закутываясь в плащ. – Знание может быть опасным, особенно, если это знание Дерини. Ведь сейчас наш мир очень опасен для тех, кто симпатизирует Дерини.

– Дерри сам позаботится о себе, – сказал Морган. – У него обостренное чувство опасности. И, кроме того, я уверен, что в данный момент он в безопасности.

Глава 8

Но Дерри не был в безопасности.

Утром он выехал из Фатана и направился на север по направлению к Педрасу, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит.

Он не собирался доезжать до самого Педраса, так как для этого у него не было времени, ведь Морган приказал ему вернуться в Корот к следующей ночи.

Педрас был тем местом, о котором говорили, что там собираются войска Торенса. Если он будет осторожен и благоразумен, то сможет добыть ценные сведения для Моргана.

Выезжая из ворот Фатана, он напомнил себе, что должен быть более осторожным, чем тогда вечером в таверне. Он не может больше допустить того, что произошло тогда в аллее. Он содрогнулся, вспомнив эти жуткие события.

Были и другие причины покинуть Фатан как можно быстрее. Дерри не хотел, чтобы его заподозрили в убийстве тех двоих. Он сомневался, чтобы кто-нибудь из его собутыльников мог бы вспомнить его или как-то связать с этим убийством. И если бы нашелся хоть один свидетель, то жизнь убийцы двух высокопоставленных шпионов Венсита не была бы ни легкой и приятной, ни долгой.

Так что он теперь скакал на север, в глубь страны, по направлению к Педрасу, изредка останавливаясь в тавернах и гостиницах, чтобы поговорить с местными людьми и купить кое-какие меха.

К полудню Дерри был уже у развилки, где дорога поворачивала на Педрас. Впереди него шагала небольшая группа пеших солдат, очевидно, направляющихся туда. Его остановили и допросили двое солдат из арьергарда этого отряда. Если раньше он и сомневался, то после этого понял, что в город ему ехать нельзя.

Пора уже было поворачивать на запад и ехать обратно в Корвин.

Сумерки застали его на каменистой равнине – буферной области, отделяющей Корвин от Истмарта.

Дороги возле границы были очень плохими, и та, которую выбрал Дерри, не была исключением. Однако он быстро добрался до границы Торент-Корвин и пересек ее.

В наступивших сумерках лошадь стала спотыкаться и замедлила свой бег.

Дерри вздохнул и заставил себя внимательнее следить за дорогой.

Сгущалась темнота, но Дерри не останавливался на ночь. Он хотел добраться до города и заночевать в придорожной гостинице. Кроме еды, в которой он очень нуждался после долгой езды, он надеялся получить там ценные сведения для Моргана.

Он ехал, тихонько посвистывая и посматривая по сторонам. Взглянув налево, он остолбенел от удивления. Там происходило что-то странное. Солнце садилось не там, где должно было. Закат как будто сместился на тридцать градусов вправо. А кроме того, зарево заката все время усиливалось, вместо того, чтобы угасать.

Пожар?

Дерри бросил поводья и стал прислушиваться и принюхиваться. Почувствовав запах дыма, он нахмурился, съехал с дороги и поскакал прямо по полю к холму. Теперь его ноздри уже резко щекотал острый горький запах дыма, который усиливался с каждым мгновением.

Добравшись до вершины холма, он увидел клубы черного дыма, заволакивающего небо, услышал крики, разрывавшие спокойный ночной воздух.

Предполагая самое худшее и все же надеясь, что ошибается, Дерри соскочил с лошади и подбежал к краю холма. Он упал на землю, свесил голову и стал смотреть вниз. Его лицо помрачнело.

Горели поля. Тридцать или сорок акров озимой пшеницы, простиравшиеся к югу, пылали, и огонь уже угрожал скромному поместью, стоявшему у дороги. Но жителям поместья угрожал не только пожар.

Вокруг поместья мельками в дыму вооруженные всадники, пиками и мечами поражавшие обитателей поместья, которые тщетно пытались защитить себя.

Кровь Дерри вскипела. Его благородство и рыцарская честь требовали немедленно вступить в бой на стороне ни в чем не повинных беспомощных людей. Он уже хотел вскочить и броситься в битву.

Однако разум подсказал ему, что в такой ситуации один человек, даже отважный и сильный, ничего не сможет сделать. Он только сам погибнет. И пусть он возьмет с собой в могилу несколько мародеров, все равно его смерть будет бесполезной. Если он умрет, то некому будет сообщить Моргану обо всем, что здесь случилось.

Дерри смотрел на все происходящее, жестоко страдая. Затем на севере от пожара он увидел новые огни. Это были всадники с факелами в руках. Они подъехали и остановились на дороге, поджидая своих сообщников.

Борьба к этому времени уже закончилась, все защитники были мертвы. Дерри с горьким удовлетворением отметил, что на дороге валяется один из грабителей. Его товарищ поднял его и положил поперек седла. Двое других взяли факелы, подожгли поместье и поскакали к основной группе, ожидающей на дороге.

Дерри сжал зубы и заставил себя подождать, пока мародеры, соединившиеся со своими товарищами, не скрылись за холмами на западе.

Выругавшись, Дерри бросился к лошади, вскочил в седло и помчался не разбирая дороги вниз по склону.

Дом уже пылал, и спасти его было невозможно. Но Дерри надеялся, что не все обитатели поместья погибли в той ужасной резне, которая разыгралась здесь.

Ему оставалось доехать до дома всего около пятидесяти ярдов, когда пылающее хлебное поле заставило его вернуться на дорогу. Он снял плащ и обмотал им голову лошади, чтобы она не видела, куда едет. Затем он бросился в огонь и вскоре уже проехал через ворота поместья.

Это был скромный дом небогатого помещика. По тому, что осталось от дома, можно было предполагать, что он был красив и крепок, и простоял бы еще не один десяток лет.

Защитники поместья сделали все, что смогли. Во дворе лежало с полдюжины трупов, несколько – на лестнице, ведущей в дом. Большинство из них были пожилыми людьми, одетыми в запачканные кровью ливреи серебряно-зеленого цвета, как и герб на воротах. Герб: три колоса пшеницы на золотом поле. Девиз: «Я не уступлю».

– Да, они не отступили, – подумал Дерри, проезжая по двору и осматривая тела. – Но где же их лорд? Где он может быть?

Слева от себя он услышал стон и краем глаза увидел, как чья-то рука поднялась в молчаливом призыве.

Дерри спрыгнул с седла и встал на колени перед старым человеком с бородой, одетым в такую же ливрею, что и все остальные обитатели поместья.

– Кто… кто ты? – прохрипел старик, стискивая его плащ и притягивая к себе, чтобы рассмотреть его лицо в свете пожара. – Ты не из тех…

Дерри покачал головой и аккуратно приподнял старика, положив его голову себе на колени.

Становилось темно и лица старика было не рассмотреть. Однако света было достаточно, чтобы понять: старик умирает.

– Мое имя Син лорд Дерри, мой друг. Я человек герцога. Кто все это сделал? Кто твой господин?

– Син лорд Дерри, – повторил раненый, прикрыв глаза от боли. – Я о тебе слышал. Ты член Совета молодого короля?

– Да, – ответил Дерри, нахмурившись. – Но сейчас ты лучше расскажи мне, что здесь произошло.

Старик поднял руку и махнул ею в западном направлении.

– Они пришли из-за холмов, молодой лорд. Бандиты Варина де Грея.

Мой молодой господин де Вали уехал в Роллед просить герцога о помощи всем местным лордам, но увы…

Его голос угас, и Дерри подумал, что старик отошел в другой мир, но затем умирающий проговорил опять:

– Передай герцогу, что мы дрались до конца. Скажи ему, что мы не перешли на сторону этого «святого», как нам ни угрожали. Мы…

Он закашлялся и струйка крови потекла у него изо рта. Однако он собрал последние силы, поднял голову на несколько дюймов и подтянулся на руках, вцепившись в край плаща.

– Твой кинжал, милорд… Дай его мне.

Дерри нахмурился, решив, что старик просит coup de grace – удар милосердия. Это, вероятно, отразилось на его лице, так как старик улыбнулся и покачал головой, снова опустив ее на колени Дерри.

– Я не прошу тебя об этом, молодой лорд, – прошептал он, глядя ему в лицо. – Я не боюсь смерти. Я только хочу увидеть изображение креста, чтобы спокойно уйти в другой мир.

Дерри кивнул. Его лицо было суровым и торжественным. Он вынул кинжал из ножен и, взяв его за лезвие рукояткой вверх, поднес крест к лицу старика, на котором играли слабые отблески угасающего пожара.

Умирающий улыбнулся, в его глазах отразилась радость. Он притянул к себе руку Дерри и прижал крест к своим губам. Затем его рука ослабла, упала, и Дерри понял, что старик умер.

– Покойся в мире, верный и преданный слуга, – подумал Дерри, перекрестившись и пряча кинжал в ножны.

Значит, Варин ударил. Кончилось время угроз, начались убийства, пожары, резня.

Бросив последний взгляд на опустошенный двор, освещенный угасающим пожарищем, Дерри встал и нерешительно взял в руки поводья. Затем он вскочил в седло.

Он не должен был заезжать сюда. Сейчас ему следовало находиться в безопасном месте и ждать связи с Морганом. Его господин вряд ли одобрил бы его действия, связанные с таким огромным риском.

Но человек не всегда подчиняется логике. Когда происходят события необычные, человек всегда действует необычно, пусть даже и рискуя жизнью.

Тронув шпорами лошадь, Дерри выехал на дорогу, по которой скрылись мародеры. По своему опыту он знал, что разбойники Варина не поедут далеко. Уже было слишком поздно для путешествия по таким дорогам, ведь на небе не было луны. А кроме того, на их руках был мертвый или раненый человек. Если он ранен, то они наверняка скоро остановятся, чтобы оказать ему помощь.

И еще было неясно, где сам Варин. В этой группе налетчиков его не было. Дерри в этом был уверен, так как хорошо видел с холма все происходящее. Да и старик не упомянул о нем – он говорил только о его людях.

Дерри был уверен, что если бы Варин был здесь, то он узнал бы его.

Все это означало, что Варин где-то поблизости, возможно, с другой бандой. И он наверняка должен соединиться со своими людьми еще ночью.

Дерри должен попытаться быть там, где произойдет эта встреча.

Следующий час был пыткой и для лошади, и для Дерри. Стало совсем темно, а дороги в этой части герцогства были отвратительны. Он добирался до города гораздо дольше, чем предполагал. Но, наконец, во тьме замелькали огоньки Кингсдейка. Вскоре Дерри уже направил свою уставшую лошадь по главной улице.

Через некоторое время он увидел перед собой темную громаду гостиницы «Королевский Плащ», смутно вырисовывавшуюся в темном небе. Здесь, если ему повезет, он получит свежую лошадь для дальнейшего преследования, а, может, и сведения о дальнейшем пути банды – ведь после Кингсдейка дорога разветвлялась.

Гостиница была огромным дубовым двухэтажным зданием, рассчитанным на сорок постояльцев. Ее построили сто лет назад, и именно она была целью Дерри до того, как он увидел пожар и нападение на поместье. Теперь же он хотел только получить здесь лошадь и кружку эля, прежде чем продолжить свой опасный путь.

Когда Дерри приблизился к коновязям, примыкающим к гостинице, он заметил, что там привязано несколько десятков лошадей и их охраняет один человек. Охранник был хорошо вооружен, что было весьма необычно, так как одет он был в одежду крестьянина.

Дерри насторожился. Может, это один из банды? Может, они выбрали эту гостиницу для отдыха? С трудом веря своему везению, Дерри спешился и повел свою лошадь в конюшню.

Он быстро распорядился относительно свежей лошади, и уже через минуту шел ко входу в гостиницу.

Ему нужна кружка эля, так он ответит, если часовой его спросит. Он прикоснулся к шляпе и дружески кивнул, когда проходил мимо часового. Тот ответил ему без всякой враждебности.

Дерри отметил, что на плече часового вышиты какие-то знаки отличия, а шляпа украшена изображением сокола.

Дерри нахмурился, когда вошел в гостиную. Внутри было все совсем не так, как он ожидал увидеть. Когда он подходил к гостинице, то подумал, что там слишком тихо для такого количества пьяных людей. Ведь даже если бы там сидели только местные жители, шума было бы и то больше, чем сейчас. Но это была необычная ночь.

Местные жители были здесь, и они пили. И им не мешали люди, сидящие в другом конце комнаты – люди с такими же изображениями сокола, как и у бандитов, которых Дерри недавно видел у поместья.

Но они все молчали. И бандиты, собравшиеся за большим столом у левой стены комнаты, тихо переговаривались между собой, глядя на неподвижного окровавленного человека, распростертого на столе.

Дерри нахмурился, подходя к столу, который, вероятно, находился на нейтральной территории.

Человек на столе – вероятно тот, кто пострадал при нападении на поместье – был еще жив. Тоненькая девочка в крестьянском платье мыла его голову и вытирала полотенцем. Он стонал, его глаза нервно пробегали по лицам окружающих. Но и здесь тоже никто не произносил ни слова.

Другая девочка принесла поднос, уставленный глиняными кружками с элем, и стала разносить их людям. Некоторые из них сели и стали понемногу пить, не вставая, однако, и не разговаривая. Казалось, все эти люди к чему-то прислушиваются, чего-то ждут.

Местные жители в другом конце комнаты чувствовали это. Они тоже ждали.

Дерри поднял кружку, которую ему принес хозяин, сделал большой глоток, стараясь смотреть в кружку, а не на бандитов.

– Что же будет дальше? – думал он. – Они ждут прибытия Варина? И что они хотят сделать с человеком на столе, который находится на пороге смерти?

С улицы донесся стук копыт, и вскоре на пороге появилась новая группа, человек двадцать, которые тоже имели значки с изображением сокола на шляпах и плащах. Их предводитель, пошептавшись с одним человеком из первой группы, окружавшей раненого, дал знак своим людям присоединиться к ним.

Им принесли кружки с элем, и они также молча расселись вокруг стола.

Вероятно, в этой группе тоже не было Варина.

Прошло примерно полчаса.

Дерри заказал и выпил еще одну кружку, а затем другую, не переставая размышлять, что же будет дальше.

Затем на улице снова послышался стук копыт. На этот раз группа состояла примерно из дюжины всадников. Лошади остановились. Было слышно их хриплое дыхание, фырканье, звон сбруи.

В комнате стало еще тише, если это было возможно. В воздухе повисло какое-то грозовое напряжение.

Дерри медленно повернулся к двери. Она открылась, и в проеме показался человек, который не мог быть никем другим, кроме как Варином.

Дерри, как и все остальные в комнате, застыл, не смея вздохнуть.

Варин вовсе не был крупным, внушительным человеком. В нем не было ничего величественного. Он даже был мал ростом. Но его внешний вид был не важен для тех, кто смотрел на него, потому что от него исходило что-то такое, что заставляло забыть о его невнушительной внешности.

Его глаза были темными, почти черными, и в них светилась какая-то дикая, безжалостная сила. Этот взгляд заставил Дерри содрогнуться, хотя лишь мимоходом коснулся его, когда Варин, стоя на пороге, рассматривал помещение.

Дерри однажды видел такой взгляд у Моргана. Он снова вздрогнул, вспомнив, что последовало за этим взглядом.

Каштановые с проседью волосы Варина были коротко острижены. В короткой бородке и усах также сверкала седина.

В отличие от остальных своих людей Варин был одет в какую-то форму: серую кожаную куртку поверх туники, высокие сапоги того же цвета. Эмблема сокола на его груди была такой большой, что почти полностью закрывала его широкую массивную грудь. Эмблема на его шляпе была серебряной, а у остальных она была вышита серебряными нитками. Его серый дорожный плащ был длинный и волочился по полу. И, насколько мог судить Дерри, он не был вооружен.

Затем по комнате пробежал шепот, и Дерри внезапно обнаружил, что снова может дышать. Он посмотрел на людей Варина, которые окружали стол с раненым.

Все они встали при входе Варина и поклонились ему, прижав сжатые кулаки правых рук к груди. Варин кивнул им в знак приветствия, они выпрямились, посмотрели на раненого и расступились. Варин быстро подошел к ним.

Местные жители набрались мужества и двинулись в центр комнаты, желая видеть что же будет делать предводитель повстанцев. Дерри осторожно присоединился к ним.

– Что случилось? – спросил Варин.

Голос его был тихим и ровным. В нем звучали уверенность и сильная воля.

– В поместье де Вали, о Святой, – ответил человек из первой группы. – Де Вали поехал просить помощи герцога, а его люди оказали нам сопротивление. Мы сожгли поместье.

Варин резко повернулся и устремил свои темные глаза на него.

– Это плохо, Рос.

Рос упал на колени, спрятав лицо в ладонях.

– Прости меня, о Святой, – прошептал он. – Я не так мудр, как ты.

– Ну, смотри, чтобы это больше не повторилось, – ответил Варин, улыбнувшись и легонько потрепав его по плечу.

Рос поднялся на ноги, на его лице был написан благоговейный трепет.

Варин посмотрел на раненого и стал стягивать с себя перчатки.

– Куда он ранен?

– В бок, о Святой, – сказал человек, стоящий у стола. Он поднял тунику, которой был укрыт раненый, чтобы показать рану. – Боюсь, что повреждены легкие. Рана слишком глубока.

Варин внимательно осмотрел рану, затем приподнял веки раненого, кивнул про себя, заткнул перчатки за пояс и посмотрел на человека, который следил за ним преданным взглядом.

– С божьей помощью мы спасем этого человека, – промолвил он, раскинув руки в стороны. – Помолимся, братья!

Все его последователи рухнули на колени перед ним. Их глаза были устремлены на Варина, который закрыл глаза и начал молитву.

– In nomino Patris otis Faliy et spiritus Sancty, Amen. Oremus…

Варин распевал латинские слова молитвы, а Дерри смотрел широко раскрытыми глазами, стараясь не поддаться воздействию его слов.

Вдруг вокруг головы Варина появилось странное сияние – фиолетово-голубое свечение, которое постепенно приняло форму нимба!

Дерри с трудом сдержал крик удивления, но прикусил губу, стараясь болью прогнать зрительную галлюцинацию.

У людей не может быть нимба, а живых святых давно уже нет на Земле. Но разум не мог его обманывать. Ведь Морган обучил его видеть сквозь иллюзии. То, что сейчас наблюдал Дерри, было реально. Раз он никак не мог прогнать эту иллюзию, значит, это не иллюзия!

– …и, о Господи, пошли свой излечивающий дух через мои руки, чтобы твой слуга Мартин мог жить и славить тебя. Во имя Иисуса Христа, который правит вместе с тобой в единстве со Святым Духом отныне и навсегда. Аминь.

Закончив молитву, Варин опустил левую руку на лоб раненого, а правую положил на кровоточащую рану.

Стояла мертвая тишина.

Сердце Дерри бешено колотилось. Он видел, что свет, который сиял вокруг головы Варина, протянулся к его рукам и как бы проник в неподвижно лежащее тело.

– Но этого же не может быть, – отчаянно сопротивляясь желанию упасть на колени, в благоговейном страхе думал Дерри.

Затем тот, кого звали Мартин, вздрогнул, глубоко вздохнул, открыл глаза и с удивлением посмотрел на склонившегося над ним своего предводителя.

Варин открыл глаза, улыбнулся и помог Мартину сесть.

Послышался шепот удивления, когда Мартин поднялся со стола без посторонней помощи и взял у кого-то из рук кружку с элем. Он выпил ее, запрокинув голову, и тут все с удивлением увидели, что его ужасная рана исчезла и только окровавленная туника указывала место, где она только что была.

– Део грациас, – прошептал Варин, осеняя себя крестом и опуская глаза.

Свечение уже исчезло. Он осмотрелся вокруг, как бы оценивая впечатление, и стал натягивать перчатки. На его левой руке, которой он касался раны Мартина, была кровь. Один из его людей, заметив это, упал перед ним на колени и стал вытирать кровь краем своего плаща.

Варин улыбнулся, а затем положил руку на его голову, как бы благословляя. Затем, не говоря ни слова, он снова стал натягивать перчатки. Человек поднялся с колен. Его лицо светилось счастьем.

Взгляд Варина снова пробежал по комнате. И снова Дерри содрогнулся, почувствовав его на себе.

Затем Варин двинулся к двери. Его люди торопливо вскочили на ноги, на ходу допивая свой эль и собирая вещи, и последовали за ним. Один из офицеров Варина достал кошелек, вынул оттуда серебряные монеты и уплатил хозяину.

Варин уже подошел к двери, когда один из местных жителей рухнул на колени и в исступлении закричал:

– Это чудо! Господь послал нам нового Мессию!

Почти сразу же его крик подхватили другие. Все бросились на колени и стали бешенно креститься.

Варин повернулся к ним, и Дерри тоже опустился на колени, хотя был уверен, что никакого чуда здесь не было. Варин еще раз обвел комнату спокойным взглядом, поднял правую руку, благословляя всех присутствующих, и исчез в темноте.

Как только последний из людей Варина покинул комнату вслед за своим предводителем, Дерри вскочил на ноги и бросился к окну. Теперь, когда Варина не было в комнате, он снова мог здраво рассуждать и понял, что именно в Варине было ему так знакомо. Варин так же воздействовал на людей, как Морган, Дункан, Брион и молодой король Келсон.

Ощущение могущества, которое излучали все эти люди, исходило из таланта, который лучше всего было скрывать. Было слишком опасно объявлять во всеуслышание, что обладаешь запретным могуществом.

Дерри прильнул к грязному влажному окну и смотрел, как Варин со всей бандой удаляется в свете факелов.

Нет, он не поедет за ними. Он столько узнал сейчас, что уже не было нужды узнавать еще больше. Эту новость надо без промедления сообщить Моргану.

Однако было уже поздно. Дерри знал, что время связи он пропустил. Но это не имеет значения. Если он тотчас же пустится в дорогу и ничто его больше не задержит, то завтра в полдень или чуть позже он будет в Короте.

Он хотел видеть лицо Моргана, когда скажет ему, что он, Дерри, считает Варина Дерини!

Он едва мог дождаться этого.

Глава 9

– Кто Варин? – вскричал Морган. – Дерри, ты, наверное, шутишь!

Морган и Дункан сидели под деревом во дворе для занятий фехтованием, где они упражнялись в этом боевом искусстве, когда полчаса назад в ворота замка Корот ворвался Дерри.

Дерри очень устал и был голоден. Он прямо-таки рухнул на траву рядом с Морганом, но его глаза блестели, когда он возбужденно рассказывал о происшествии в гостинице «Королевский Плащ».

Морган вытирал полотенцем потное лицо. Да, Дункан задал ему хорошую работенку. Давно он не трудился так много.

Дерри пропустил мимо ушей его недоверчивое восклицание. Но Морган еще долго качал головой, не в силах поверить тому, что услышал.

– Это очень неожиданно, – сказал он, вытирая лоб рукой. – А ты в этом уверен, Дерри?

– Конечно, нет, – ответил Дерри, снимая свою охотничью шляпу и возбужденно выбивая из нее дорожную пыль. – Но разве человек сможет сделать такое?

– Нет.

– Отец Дункан, вы думаете, что Варин – святой?

– Встречаются иногда очень странные вещи, – многозначительно заметил Дункан, вспоминая свою недавнюю встречу на дороге.

Дерри задумчиво поджал губы, а затем снова почтительно обратился к Моргану:

– Ведь он же излечил того человека, милорд. А вы же сами говорили мне, что только Дерини могут совершить такое.

– Я могу сделать это, – сказал Морган, устремив глаза в землю. – Не знаю насчет других Дерини. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь сделал это. А сам впервые смог исцелить тебя в прошлом году.

Дерри наклонил голову, вспоминая подробности нападения на охрану королевских покоев, которой он командовал. Это случилось в ночь перед коронацией Келсона. На них напали неожиданно и в полной темноте.

Он помнил только жгучую боль, когда острие меча вонзилось ему в бок и он упал, думая, что уже больше никогда не поднимется. А затем он очутился в своей комнате. Рана исчезла, как будто ее никогда и не было. Удивленный врач хлопотал около него и не мог сказать что-либо вразумительное. Только через несколько недель Морган рассказал ему, как положил ему руку на лоб – и Дерри исцелился.

Дерри поднял голову:

– Прошу прощения, милорд. Я не хотел быть непочтительным. Но вы же Дерини и можете исцелять. Наверное, и Варин тоже Дерини.

– Наверное, и Варин, – повторил Морган.

– Ну, если он Дерини, то, вероятно, не подозревает об этом, – сказал Дункан, почесывая ногу и поворачиваясь к своему кузену. – Лично мне трудно поверить, что этот человек, о котором я столько слышал, может так жестоко преследовать и уничтожать свою расу.

– Такое бывало и раньше.

– О, конечно, бывало и не раз. Всегда находились люди, которые за хорошую цену готовы продать все, что угодно. Но у меня сложилось впечатление, что Варин не такой. Он искренен. Он утверждает, что действует по божественному призыву, таково его предназначение в жизни. И все, что ты, Дерри, рассказывал об исцелении, только подтверждает мое предположение.

Морган сказал, вставая:

– Самое плохое, что Варин делает то, что обычно делают святые и Мессии. К несчастью, такие деяния никогда не связываются с Дерини, хотя многие легенды о христианских святых ясно указывают на то, что источник их деяний – могущество Дерини. Дерри, ты сказал, они преданы Варину и поклоняются ему.

Дерри кивнул:

– Да, милорд. Его сторонники смотрят на него как на святого. Да и жители Кингсдейка были убеждены, что собственными глазами видели чудо, сделанное в старых добрых библейских традициях. Как вы намерены бороться с этим? Как вы скажете людям, что их Мессия – подделка? Что он тот самый Дерини, против которых поднял священную войну, хотя сам не знает об этом? Особенно, если вы хотите оправдать Дерини в глазах народа?

– Нужно говорить об этом народу очень осторожно и понемногу, – ответил Морган. – А сейчас вообще ничего не надо говорить. Потому что сейчас они все могут перейти на его сторону.

– А если народ узнает о замыслах епископов, то это еще больше усугубит и без того тяжелое положение, – добавил Дункан. – Дерри, ты еще не знаешь, что архиепископ Лорис через три дня собирает в Джассе всех епископов государства. Епископ Толливер сегодня утром выехал туда – он не рискнул отказаться. И он не посмеет ничего сказать против, когда Лорис представит на рассмотрение Курии свой Интердикт. Думаю, не надо объяснять тебе, что все это означает?

– Неужели они действительно могут наложить Интердикт на Корвин?

– спросил Дерри.

Они направились к главному двору. Морган и Дункан – с мечами, а Дерри – вертя в руках свою шляпу.

Морган ответил:

– Могут и непременно сделают, если мы что-нибудь не предпримем, чтобы предотвратить это.

Он помолчал в раздумьи, а потом добавил:

– Поэтому я и Дункан сегодня уезжаем в Джассу. Прямое обращение к Курии бесполезно… – он опять помолчал. – Они не будут слушать, что бы я ни сказал. Но Лорис не ожидает моего появления. И, возможно, увидев меня, они подумают о том, что собираются сделать. Если Интердикт будет наложен на Корвин сейчас, когда Варин очень силен, я думаю, что разразится священная война против Дерини. И даже если я отдамся Курии на покаяние, это ничего не изменит.

– Могу я поехать с вами, милорды? – спросил Дерри, глядя с надеждой на Моргана. – Я могу быть вам полезен.

– Нет, ты и так нам очень помог, Дерри. У меня для тебя есть более важное дело. После того как ты несколько часов поспишь, отправляйся в Ремут. Келсон должен знать, что сейчас там происходит. Ни я, ни Дункан не сможем сделать это, так как опоздаем на Курию, если будем заезжать в Ремут. Если Келсон уже выехал в Кулди и ты в Ремуте его не застанешь, то поезжай за ним. Расскажи ему все, что видел и слышал.

– Хорошо, милорд. А контакт с вами будет?

Морган покачал головой.

– Нет. Если возникнет необходимость, мы сами тебя вызовем.

А сейчас иди спать. Я хочу, чтобы ты выехал сегодня вечером, как только наступит полная темнота.

– Хорошо.

Когда Дерри ушел, Дункан покачал головой и вздохнул.

– В чем дело? – спросил Морган. – Ты встревожен?

– Разве можно быть спокойным в такое время?

– Ладно, идем. Нам нужно помыться. Гамильтон соберет офицеров к полудню. Я должен буду отдать необходимые распоряжения на время моего отсутствия.

В это время Бронвин лениво шла вдоль террасы замка Кулди.

Солнце светило ярко, просушивая землю, на которую целую неделю лил дождь. Птицы уже начали возвращаться с юга и весело распевали песни в пробуждающемся саду.

Бронвин остановилась у балюстрады и перегнулась вниз, чтобы посмотреть в пруд с рыбками. Затем она пошла дальше, наслаждаясь теплым прозрачным воздухом, красивым садом, древним дворцом. Она шла медленно, бездумно пропуская сквозь пальцы пряди волос.

Свадебный кортеж прибыл в горный город Кулди позавчера ночью после приятного путешествия из столицы Кевина Керней. Поездка длилась целый день и была очень веселой, несмотря на дождь. Затем был бал, а на это утро назначили охоту в честь молодоженов. Рано утром она и леди Маргарет осматривали сады и Бронвин показывала своей будущей свекрови все свои любимые местечки.

В Кулди у Бронвин было много памятных мест, так как она, Аларик, Кевин и Дункан провели здесь в детстве много счастливых лет. Леди Вера Мак Лейн, которая для Бронвин и ее брата была второй матерью, часто привозила детей Морганов и Мак Лейнов на лето в замок Кулди.

Бронвин вспомнила красивые аллеи в цветущем саду, таком веселом в это время года. Вспомнила лето, когда Аларик упал с дерева и сломал руку. Как стойко переносил боль ее восьмилетний брат! Она вспомнила тайные ходы в стенах замка, в которых она и мальчики играли в прятки. И тихую спокойную часовню, где была похоронена ее мать – Бронвин любила уединяться там, когда на душе было неспокойно.

Она никогда не видела свою мать. Леди Алиса де Корвин де Морган умерла через несколько недель после рождения дочери, пав жертвой молочной лихорадки, унесшей много жизней молодых матерей.

Аларик помнил ее – или только говорил, что помнил. Но в памяти Бронвин были только рассказы леди Веры об этой блестящей женщине, которая родила их. Ей было очень жалко, что она не знала эту прекрасную герцогиню.

Вспоминая о прошлом, Бронвин остановилась на террасе, а затем решительно зашагала к своим покоям. Было еще рано, и если она поторопится, то сможет посетить гробницу своей матери. Но в часовне еще холодно и сыро, так что надо взять с собой плащ.

Бронвин уже почти дошла до своих дверей, как вдруг споткнулась на террасе. Наклонившись, чтобы потереть ушибленную ногу, она вдруг совершенно неожиданно услышала женские голоса и поняла, что они доносились из ее покоев.

– Я не могу понять, почему ты так защищаешь ее? – сказала одна.

Бронвин узнала голос Агнессы. Она выпрямилась и осторожно подошла к двери, поняв, что говорят о ней.

Другая сказала:

– Конечно, она ведь не такая, как все мы.

– Она женщина, как и мы, – запротестовала третья.

Второй голос принадлежал леди Марте, а в третьей женщине можно было безошибочно узнать леди Элизабет, любимицу Бронвин.

– И если она любит его, а он ее, я не вижу в этом ничего.

– Ничего? – ахнула Агнесса. – Но она… она…

– Агнесса права, – ровным голосом сказала Марта. – Наследник герцогства Кассан должен жениться на ком-нибудь много выше, чем дочь…

– Чем дочь Дерини! – выкрикнула Агнесса.

– Она никогда не знала своей матери, – вмешалась леди Элизабет, – а ее отец был лордом. Она всего лишь наполовину Дерини.

– И этой половины с меня вполне достаточно, – резко сказала Марта. – Не говоря уже об ее ужасном братце!

– Она же не отвечает за брата, – сказала леди Элизабет спокойно, но с нажимом. – К тому же, в лорде Аларике нет ничего плохого, кроме его могущества. Но он же не виноват в своем происхождении, так же как и его сестра. А если вспомнить, кто сейчас правит Гвинедом…

– Мэри Элизабет, ты защищаешь его? – воскликнула Агнесса. – Это же граничит со святотатством!

– Это святотатство, – подтвердила Марта. – И не только, это государственная измена…

Бронвин услышала достаточно. Она повернулась и пошла вдоль террасы, спустилась вниз и направилась в дальний сад.

Что-то вроде этого должно было случиться. Могли пройти недели, даже месяцы, в течение которых никто не напоминал ей о темном пятне в ее происхождении. И затем она уже начинала думать, что все забыли о ее происхождении, что стали считать обычной женщиной, а не чем-то вроде ведьмы. Но обязательно что-то случалось и она снова начинала мучиться и терзаться. Кто-то напоминал ей о том, что она наполовину Дерини, и выворачивал всю правду так, что она становилась нечистой, безобразной. Почему люди так жестоки?

«Люди! – подумала она и горько улыбнулась. – Опять я говорю: Мы и Они. Так случается каждый раз, когда мне напоминают, что я – Дерини. Да ведь нет ничего плохого в том, что я Дерини, несмотря на то, что Церковь утверждает обратное. Как сказала Мэри Элизабет, никто не отвечает за обстоятельства своего рождения. А, кроме того, я же никогда не использовала свое могущество. Да, почти никогда».

Она зябко ссутулилась, сложив руки на груди. Внезапно ей стало холодно под яркими лучами солнца. Бронвин шла по направлению к месту погребения своей матери.

Все же она должна признать, что иногда пользовалась своими способностями, чтобы усилить свои зрение, слух и обоняние, когда это было необходимо. А однажды она установила мысленную связь с Кевином. Но это было давно. Они были юны и их страсть к чему-то запрещенному, необычному, превышала страх перед наказанием, которое должно было последовать, если бы их уличили в этом.

Иногда она призывала птиц к себе на руки, чтобы кормить их. Но делала это только тогда, когда была полностью уверена, что ее никто не видит. Что плохого в такой магии? Как они могут считать это злом, грехом? Они просто завидуют – вот и все!

Когда Бровин пришла к такому выводу, весьма неприятному для людей, она вдруг увидела человека, идущего навстречу к ней по дорожке сада. По ослепительно белым волосам и серому камзолу она безошибочно узнала архитектора Риммеля.

Когда они сблизились, он отступил в сторону, чтобы пропустить ее, и низко поклонился.

– Моя леди, – пробормотал он, когда она проходила мимо.

Бронвин дружески кивнула ему и продолжала путь.

– Леди, можно мне поговорить с вами? – спросил Риммель, идя за ней на расстоянии нескольких шагов.

Он снова поклонился, когда она повернулась к нему.

– Конечно, магистр Риммель. Почему бы и нет?

– Мадам, – сказал нервно Риммель, снова кланяясь. – Мне бы хотелось знать, как вам понравились планы перестройки дворца в Керни. У меня не было возможности спросить вас раньше, но я должен знать ваше мнение, ведь, может, придется что-либо изменить.

Бронвин улыбнулась.

– Спасибо, Риммель. Мне очень понравились ваши планы. Может, мы встретимся завтра, чтобы поговорить об этом? Менять я ничего не хочу, но я благодарна вам за вашу заботливость.

– Вы очень милостивы ко мне, – прошептал Риммель, снова кланяясь и пытаясь скрыть радость от того, что она говорит с ним. – Могу… могу я вас сопровождать? Уже становится холодно. В Кулди рано становится сыро.

– Нет, благодарю вас, – ответила Бронвин, покачав головой и потирая руки, как будто ей стало холодно от одного упоминания о сырости. – Я собираюсь посетить гробницу моей матери и хочу быть одна.

– О, конечно, – понимающе кивнул Риммель. – Может, в таком случае вы окажете мне честь и примите мой плащ? Ведь в склепе очень холодно и сыро. Ваша одежда хороша для солнечной погоды, а там она будет плохой защитой.

– О, благодарю вас, – улыбнулась Бронвин, а Риммель мгновенно скинул с себя плащ и накинул ей на плечи. – Кто-нибудь из слуг вернет вам его сегодня вечером.

– Можно не торопиться, – сказал Риммель, отступая и кланяясь.

Бронвин пошла дальше, закутавшись в плащ Риммеля, а он стоял и смотрел ей вслед преданными глазами. Затем он повернулся и пошел по своим делам.

Подойдя к ступеням, ведущим на террасу, он вдруг увидел Кевина, который вышел из своих покоев и направился вниз по ступеням.

Кевин был чисто выбрит, его волосы аккуратно уложены. Он сменил свою пыльную охотничью одежду на бархатный камзол, а через плечо перебросил плащ с цветами клана Мак Лейнов.

Он быстро спустился по лестнице, сопровождаемый звоном сверкающих шпор и шелестом кожи и бархата одежды, увидел Риммеля и поприветствовал его.

– Риммель, я закончил с этими планами, которые ты мне оставил утром. Можешь зайти ко мне и забрать их, если они нужны тебе сейчас. Ты великолепно сделал свою работу.

– Благодарю, милорд.

Кевин двинулся дальше, а затем остановился.

– Риммель, ты случайно не видел леди Бронвин? Я не могу нигде ее найти.

– Вы найдете ее в гробнице матери, милорд, – ответил Риммель. – Я встретил ее несколько минут назад и она сказала, что направляется туда. Я предложил ей свой плащ, так как там будет холодно. Я надеюсь, что вы не рассердитесь?

– Разумеется! – воскликнул Кевин, дружески хлопая Риммеля по плечу. – Благодарю тебя.

Махнув рукой в знак прощания, Кевин двинулся дальше и вскоре скрылся за поворотом, а Риммель вошел в покои своего господина.

Он стал обдумывать свое положение. Надо было решать, что же ему делать. Об убийстве этого блестящего молодого лорда не могло быть и речи. Ведь Риммель не был убийцей. Он был влюбленным.

Этим утром Риммель провел несколько часов в разговорах с местными жителями. Он рассказал им о своей любви, своих страданиях и своем безвыходном положении, но, конечно, не называя никаких имен.

Эти люди, живущие в горах, на границе с Коннейтом и дикой Меарой, дали ему весьма любопытные советы, как ему завоевать любовь своей избранницы. Риммель, например, с трудом мог поверить, что если он повесит на дверь Бронвин букет из колокольчиков и семь раз пропоет «Аве Мария», то девушка ни в чем не сможет отказать ему. Он не мог поверить и в чудесное действие жабы, положенной в бокал с вином Кевину, которая, по заверению местных знатоков, должна была заставить Бронвин разлюбить его. Эта жаба просто обрушила бы гнев Кевина на головы слуг.

Но кое-кто из местных жителей дал ему хороший совет. Если Риммель хочет завоевать любовь женщины, то ему следует подняться в горы с мешком пищи и золотом. Там живет святая отшельница, старая вдова Бетана. Она много раз помогала молодым людям, находящимся в таком же печальном положении.

И Риммель решил попытаться упросить старуху помочь ему. Его нисколько не смущало, что старуха, возможно, пользуется колдовством, а это плохо согласуется с церковными законами, которые он так почитал. Впрочем, его не смущало и то, что предмет его неразделенной любви – Дерини, и что у ее брата Моргана очень натянутые отношения с церковью.

Он решил, что старая вдова Бетана может спасти его – в противном случае, ему остается только умереть. Может, старуха даст ему какой-нибудь амулет или любовный напиток, с помощью которого Риммель заставит Бронвин уйти от лорда Кевина и принять любовь простого архитектора.

Риммель вошел в комнату Кевина и осмотрелся, пытаясь найти свои чертежи. Эта комната мало отличалась от других комнат в замке, так как была предназначена для приема временных гостей. Но Риммель увидел и вещи, принадлежащие лично Кевину: складной стул, обитый пледом цвета Мак Лейнов, коврик у постели, роскошное шелковое покрывало с вышитым графским гербом, лежащее на постели. На этой самой постели, куда приведет Кевин свою обожаемую Бронвин! И это произойдет всего лишь через три дня, если Риммель не сможет сделать невозможное. Да, ему надо действовать немедленно!

Риммель с отвращением отвернулся от постели и увидел свернутые в трубочку чертежи, которые лежали на столе у двери. Он взял их и уже хотел выйти из комнаты, как вдруг увидел что-то сверкающее в небольшой шкатулке. Там лежали обычные драгоценности и специальные эмблемы и значки – кольца, цепи, броши. Но одна вещь приковала к себе его внимание: маленький овальный медальон на золотой цепочке – вещь слишком хрупкая и нежная, чтобы принадлежать мужчине.

Не соображая, что он делает, Риммель осторожно взял медальон и открыл его.

Оглянувшись на дверь, чтобы убедиться, что его никто не видит, он, затаив дыхание, заглянул внутрь. Это был портрет Бронвин – самый прекрасный из всех ее портретов, что он видел – золотые волны волос ниспадают на ее прекрасные плечи, губы слегка приоткрыты, взгляд нежный, призывающий, волнующий.

Не позволяя себе думать о том, что он делает, Риммель быстро сунул медальон в карман и почти побежал к двери со скомканными чертежами под мышкой.

Выскочив на улицу, он, не оглядываясь, побежал в свою комнату. Те, кто видел его в это время, могли подумать, что он неожиданно получил громадное наследство.

Бронвин подняла голову от гроба матери и удрученно посмотрела на ее большой портрет. Теперь она поняла, что подслушанный ею разговор взволновал ее больше, чем она думала. Но она не знала что ей делать. Не могла же она вызвать этих женщин и запретить им сплетничать. Это ничего бы не изменило.

Она изучала изображение матери и думала, какой та была прекрасной. Леди Алиса де Корвин де Морган была исключительно прекрасной женщиной при жизни и не нуждалась в том, чтобы изображение льстило ей. Его выполнили великолепные мастера, тщательно выписавшие мельчайшие детали. Портрет был как живой, и теперь, когда Бронвин стала взрослой, она чувствовала себя рядом с образом матери ребенком.

Она смотрела на портрет и ей казалось, что портрет начал дышать, и сейчас заговорит.

Широкое окно из цветного стекла вверху часовни было освещено медленно заходящим солнцем. Цветные лучи проникали в часовню и окрашивали ее в красные, золотые и оранжевые тона. Серый плащ Бронвин, небольшой алтарь из слоновой кости тоже переливались всеми цветами радуги.

Бронвин услышала скрип двери за собой, повернулась и увидела, как в дверь просунулась голова Кевина. Его лицо просветлело, когда он увидел ее. Кевин вошел в часовню и закрыл за собой дверь. Он преклонил колени перед алтарем, прежде чем подойти к ней, и затем опустился на колени рядом с ней перед саркофагом.

– А я не мог понять, где ты, – сказал он тихо, положив свою руку на ее плечо. – Что-нибудь случилось?

– Нет, впрочем, да, – она покачала головой. – Я не знаю.

Она посмотрела на свои руки и проглотила комок в горле. Кевин внезапно понял, что она готова расплакаться.

– Что произошло? – спросил он, обнимая ее за плечи и притягивая к себе.

Всхлипнув, Бронвин зарыдала и уткнулась лицом в его грудь.

Кевин прижал ее к себе и дал ей возможность поплакать. Он нежно поглаживал ее волосы. Затем он сел на ступени и усадил ее себе на колени, как маленького испуганного ребенка.

– Ну, а теперь, – сказал он тихо и спокойно, – расскажи мне, что же произошло?

Ее рыдания понемногу становились тише.

Кевин прислонился спиной к мраморной стене и, поглаживая Бронвин по голове, смотрел на цветные тени, которые были видны на белой стене часовни.

– Ты помнишь, как мы приходили сюда детьми, чтобы поиграть здесь?

– спросил он.

Он посмотрел на Бровин и с облегчением увидел, что она вытирает глаза. Кевин достал из рукава носовой платок и подал ей, так как ее платок уже превратился в мокрый комочек.

– Я думаю, что мы чуть не свели с ума мою мать в то последнее лето перед тем, как Аларик отправился на службу королю. Ему и Дункану было тогда по восемь лет, а мне одиннадцать. Тебе тогда было четыре или около того. Мы играли в прятки в саду. Аларик и я спрятались здесь за алтарем, в складках алтарного одеяния, которое висело здесь. И старый отец Ансельм пришел сюда, схватил нас и пригрозил рассказать обо всем матери, – он засмеялся. – И я припоминаю, что он долго ругал нас. Ругал до тех пор, пока не пришла ты с целым букетом роз. Ты тогда горько плакала, потому что шипы искололи тебе все руки.

– Я помню, – сказала Бронвин, улыбаясь сквозь слезы. – А через несколько лет, когда мне было одиннадцать лет, а тебе семнадцать, ты… – она опустила глаза, – ты уговорил меня установить мысленную связь между нами.

– И я никогда не жалел об этом, – засмеялся Кевин, целуя ее в лоб. – Так что же случилось, Брон? Я могу помочь чем-нибудь?

– Нет, – сказала Бронвин, улыбаясь измученной улыбкой. – Просто я жалею себя. Я нечаянно услышала то, что мне не хотелось бы слышать, и это меня очень расстроило.

– Что же ты услышала? – спросил он, нахмурившись и отодвигаясь от нее, чтобы увидеть ее лицо. – Если тебя что-то беспокоит, то только скажи мне, и я…

Она покачала головой.

– Ты ничего не сможешь сделать, Кевин. Все дело в том, кто я такая. Я слышала разговор женщин. Вот и все. Они… они не одобряют, что их будущий герцог женится на Дерини.

– Это очень плохо, – Кевин снова прижал ее к себе и поцеловал в лоб. – Какое несчастье, что я полюбил Дерини и не могу жить без нее.

Бронвин рассмеялась, встала, оправила платье и снова вытерла глаза.

– Идем. Я уже перестала жалеть себя. Нам нужно торопиться, иначе мы опоздаем к обеду.

Кевин поднялся на ноги, потянулся, обнял Бронвин.

– Знаешь, что?

– Что? – она обхватила его шею руками и нежно смотрела на него снизу вверх.

– Мне кажется, что я люблю тебя.

– Да? Это очень странно.

– Почему?

– Потому что мне тоже кажется, что я люблю тебя, – засмеялась она.

Кевин тоже засмеялся. Он наклонился к ней и крепко поцеловал.

– Это хорошо, что ты сказала мне об этом, девочка, – сказал он, когда они выходили из часовни. – Потому что через три дня ты будешь моей женой.

А недалеко отсюда в маленькой комнатке архитектор Риммель лежал в своей постели и смотрел на маленький портрет в медальоне. Он не мог оторваться от этого портрета, с которого с призывным блеском в глазах и шаловливой полуулыбкой смотрела на него неотразимая женщина.

Завтра же он пойдет к вдове Бетане. Он покажет ей этот портрет. Он скажет этой святой женщине, что должен завоевать любовь Бронвин, иначе ему придется умереть. И отшельница совершит чудо – эта красавица будет принадлежать ему, Риммелю.

Глава 10

В утреннем полумраке на одной из глухих улочек Копота стоял Дункан с тремя лошадьми, дожидаясь кого-то. Последний раз он проверил упряжь лошади, поправил шпоры и потрепал лошадь по холке.

В левой руке Дункан держал поводья лошади Аларика, которого все еще не было. Лошадь Моргана резко дернула головой, как бы вздрогнув от холода и сырости. Накидка, закрывавшая кожаное седло от дождя, чуть не упала, когда лошадь в нетерпении переступила с ноги на ногу.

Задрожавшая вьючная лошадь, нагруженная тюками с мехами и кожами, вопросительно подняла голову и, увидев, что все спокойно, снова задремала.

Дункану уже надоело ждать. Дождь, который начался еще днем, лил всю ночь, которую Дункан провел в тревожном полусне в задней комнате небольшой лавчонки. И вот посыльный сказал, что Аларик уже идет и скоро будет здесь. Так что Дункан стоял на дожде и ждал.

Грубый кожаный плащ он застегнул до самого подбородка, ворот поднял, а капюшон надвинул насколько возможно, чтобы укрыться от дождя и ледяного ветра. Холод кольчуги Дункан ощущал даже сквозь шерстяную фуфайку, надетую под нее. Он подул на пальцы, переступил с ноги на ногу и поморщился, услышав, как в сапогах чавкает вода.

Сколько еще можно ждать Аларика? И тут, как по команде, в доме напротив открылась дверь, и высокая, затянутая в кожу, фигура показалась на пороге. Аларик быстро сбежал с крыльца, подошел и ободряюще похлопал Дункана по плечу. Затем взглянул на свинцовое, затянутое тучами небо.

– Прости, я задержался, – сказал он, стягивая накидку с седла и тщательно протирая его от просочившейся воды. – Все спокойно?

– Да, все хорошо, если не считать сырых ног, – ответил Дункан шутливо, тоже протер седло и уселся на коня. – Но от этого нет лекарства. Что тебя так задержало?

Морган проверил подпругу.

– Совещание затянулось. Ведь если Варин узнает, что мы уехали, он тут же нападет, и у Гамильтона будет много хлопот. Поэтому я хотел бы, чтобы наш отъезд совершился тайно. Все должны думать, что герцог и его исповедник уединились в глубинах замка. Герцог должен очистить свою совесть от тех грехов, которые он совершил со времени последней своей исповеди.

– Очистить свою совесть от грехов! – хмыкнул Дункан.

Его кузен уже вскочил в седло.

– А ты думаешь, кузен, что я не хочу попасть в царство небесное?

– с улыбкой спросил Морган, проверяя, надежно ли привязана вьючная лошадь, и трогая свою лошадь вперед, догоняя Дункана.

Дункан улыбнулся ему:

– Да нет. Так мы уезжаем или нет из этого гнилого места?

– Конечно, – ответил Морган. – Едем. К заходу солнца мы должны быть в старом монастыре Святого Неота, а до него целый день езды даже при хорошей погоде.

– Великолепно, – пробормотал Дункан, когда они двинулись в путь по пустынным улицам Корота. – О таком путешествии я мечтал всю жизнь.

А несколькими часами позже и за много миль от них Риммель карабкался на каменную скалу, которая возвышалась на западе от Кулди.

Утро в этой горной стране было холодным и ветренным. В воздухе даже мелькали снежинки, хотя солнце было уже высоко. Однако Риммель, ощущавший нечто большее, чем трепет перед встречей со старухой, вспотел, несмотря на холод. Полотняный мешок, который висел у него на плече, с каждым шагом становился все тяжелее. Лошади, оставленные в долине, жалобно ржали, но Риммель заставлял себя забираться все выше.

Его нервы были натянуты. Он провел долгую бессонную ночь, доказывая себе, что ему нечего бояться, что не следует трепетать перед этой старухой по имени Бетана, что она вовсе не похожа на женщину, чья магия коснулась его много лет назад. И все же…

Риммель вздрогнул, вспомнив ту ночь, когда почти двадцать лет назад он и другой мальчик залезли в сад старой Эльфриды, чтобы наворовать фруктов. Они оба знали, что все ее считают ведьмой, что она ненавидит всех, кто приближается к ее маленькому участку. Они часто слышали ее злобные бормотания, когда проходили днем мимо ее сада. Но они были уверены, что не попадутся, что ночью им удастся провести старуху.

И вот ночью в саду перед ними появилась старая Эльфрида, вокруг ее головы светился фиолетовый ореол, в руках – молния, от ослепляющего света и обжигающего жара которой Риммель и его товарищ в беспамятстве бежали со всех ног.

Они убежали, и старуха не преследовала их. Но на следующее утро, когда Риммель проснулся, его волосы были совершенно белыми и ничто не помогло изменить их цвет.

Его мать была в ужасе. Она подозревала, что к этому приложила руку старуха-колдунья. Однако Риммель всячески отрицал то, что он этой ночью выходил из дома. Он говорил, что вечером пошел спать, а утром проснулся с белыми волосами – ничего больше.

А вскоре старуха Эльфрида уехала из деревни навсегда.

Риммель задрожал от холодного воздуха. Он старался унять спазмы в желудке, которые начинались всегда, когда он вспоминал ту ужасную ночь.

Бетана была ведьмой, которая делает то, за что ей платят. А если она посмеется над просьбой Риммеля? Или потребует цену, которую Риммель не сможет заплатить? Или еще хуже.

Предположим, Бетана – злая колдунья. Предположим, она захочет обмануть его. Дать ему не то зелье или амулет? А, может, через много лет решит, что плата была недостаточной, и нашлет порчу на Риммеля, на лорда Кевина или даже на саму Бронвин?

Риммель содрогнулся и заставил себя отбросить эти мысли. Это уже просто истерика. Он тщательно расспросил всех, кого мог, о Бетане, поговорил с теми, кто пользовался ее услугами. Не было никаких оснований думать, что она что-то другое, чем просто старая безобидная отшельница, которой иногда удавалось помочь людям, обращавшимся к ней. А кроме того, ведь она – единственная надежда Риммеля, если он хочет получить женщину, которую любит больше жизни.

Прищурясь от солнца, Риммель остановился, чтобы рассмотреть тропинку. Впереди он увидел высокую узкую расселину в скале, завешенную звериной шкурой. У входа в пещеру паслись несколько облезлых овец, которые щипали чахлую, едва проклюнувшуюся после зимы траву. Слева от входа к камню был прислонен пастушеский посох. Но владельца посоха не было видно.

Риммель глубоко вздохнул, собрал все свое мужество и выбрался на небольшую площадку перед самым входом в эту пещеру.

– Есть кто-нибудь? – позвал он слегка дрожащим голосом. – Я… Я ищу Бетану. Я не хочу сделать ей ничего плохого.

Наступила долгая тишина.

Риммель слышал только жужжание насекомых, щебетание птиц, стук копыт овец, бродивших по каменистым склонам, и свое хриплое напряженное дыхание. И затем он услышал, как чей-то голос сказал:

– Войди.

Риммель вздрогнул. Подавив волнение, он подошел ко входу в пещеру и откинул в сторону шкуру, которая занавешивала его. Он машинально отметил, что это шкура козла.

Он нервно оглянулся назад: ему в голову пришла странная мысль, что он больше никогда не увидит солнце, а затем шагнул в пещеру. Там было темно.

– Входи, – повторил голос, когда Риммель заколебался у входа.

Риммель шагнул вперед, все еще держа шкуру в руке, чтобы в пещеру попадал свет. Он огляделся, стараясь уловить обладателя голоса, который, казалось, исходил из камня, перекатывался взад-вперед по пещере, отражаясь от грязных стен.

Но Риммель ничего не видел в темноте.

– Отпусти шкуру и стой там, где стоишь.

Он ожидал услышать голос, но все же вздрогнул от неожиданности и выпустил шкуру из рук.

На этот раз он был уверен, что голос раздался слева от него. Однако не мог сделать ни шагу в сторону этого бесплотного голоса.

Риммель проглотил слюну, постарался встать прямо и опустить руки.

Колени его дрожали, ладони вспотели, но он боялся сдвинуться с места.

– Кто ты? – спросил голос.

На этот раз казалось, что он звучит откуда-то сзади. Голос был низкий и дребезжащий. Было невозможно сказать, кому он принадлежит: мужчине или женщине.

Риммель нервно облизал губы.

– Мое имя Риммель. Я архитектор. Его Милости герцога Кассана.

– От чьего имени ты пришел сюда, архитектор Риммель? От своего или от имени герцога?

– От своего.

– И что тебе нужно от Бетаны? – спросил голос. – И не двигайся, пока я тебе не разрешу.

Риммель только хотел повернуться, но снова замер и постарался расслабиться.

Вероятно, тот, кому принадлежал этот голос, мог видеть в темноте.

Риммель в темноте не видел.

– Ты Бетана? – спросил он осторожно.

– Да.

– Я… – он сглотнул слюну. – Я принес тебе пищу, Бетана, – сказал он. – Я…

– Брось мешок назад.

Риммель повиновался.

– Ну, так что же ты хочешь от Бетаны?

Риммель опять проглотил слюну. Он чувствовал, как пот катится по его лбу, заливает глаза, но он боялся поднять руку и вытереть пот.

Он с трудом продышался и постарался продолжить:

– Одна… одна женщина, Бетана. Она… я…

– Продолжай.

Риммель сделал глубокий вдох.

– Я хочу, чтобы эта женщина стала моей женой, Бетана. Но она… она предназначена другому. Она будет его женой, если ты не поможешь мне. Ты ведь можешь мне помочь, не правда ли?

– Ты можешь повернуться и подойти ко мне.

Со вздохом облегчения Риммель медленно повернулся.

Внезапно сзади него вспыхнул свет, и он увидел свою собственную тень, пляшущую на каменных стенах пещеры. Свет был желто-оранжевым, вероятно, огонь. Он разогнал тьму и страх этой тесной пещеры.

На каменном полу в десяти шагах от Риммеля стоял фонарь, а за ним, скрестив ноги, сидела древняя старуха в неописуемых лохмотьях. Лицо ее, окруженное гривой спутанных седых, когда-то черных, волос, было покрыто морщинами. Дрожащими руками старуха аккуратно складывала кусок черной тряпки, которой она прикрывала фонарь.

Риммель протер глаза рукавом, нерешительно подошел к фонарю и встал, глядя на женщину, которую звали Бетана.

– Ну, магистр Риммель, – сказала старуха. Глаза ее отражали неверный пляшущий свет фонаря. – Как видно, я тебе не понравилась.

Зубы ее были желтыми и гнилыми, дыхание зловонным. Риммель с трудом сдержался, чтобы с отвращением не отступить подальше.

Бетана хихикнула и жестом скрюченной руки показала на пол. На руке сверкнуло золото и Риммель понял, что это обручальное кольцо. Да, ведь люди же говорили, что она вдова. Интересно, кто был ее мужем?

Риммель осторожно опустился на грязный пол и сел, скрестив ноги, подражая хозяйке этого жилища. Пока он устраивался, Бетана пристально смотрела на него, не говоря ни слова. Затем она кивнула.

– Эта женщина – расскажи мне о ней. Она красива?

– Она… – Риммель внезапно захлебнулся, горло его пересохло. – Вот ее изображение, – сказал он, доставая медальон и бережно держа его.

Бетана протянула свою иссохшую руку, взяла медальон и открыла его своим кривым желтым ногтем. Бровь ее поползла вверх, когда она увидела портрет. Потом она внимательно посмотрела на Риммеля.

– Это она?

Риммель боязливо кивнул.

– А медальон ее?

– Был, – ответил Риммель. – Теперь его носит тот, кто собирается жениться на ней.

– Ну, а тот, кто собирается жениться на ней, любит ли он ее?

– спросила Бетана.

Риммель кивнул.

– А она его?

Риммель опять кивнул.

– Но ты тоже любишь ее – и так сильно, что готов рискнуть своей жизнью, чтобы обладать ею?

Риммель кивнул в третий раз. Глаза его расширились.

Бетана улыбнулась. Это была жуткая пародия на улыбку.

– У меня тоже был когда-то мужчина, который рисковал своей жизнью, чтобы получить меня. Тебя это удивляет?

Она закрыла медальон и, держа его за цепь узловатыми пальцами левой руки, правую протянула куда-то назад и достала желтую тыкву с узким горлышком.

Риммель затаил дыхание и смотрел широко раскрытыми глазами, как она ногтем вынула затычку и протянула сосуд к нему. Все ночные страхи всплыли в его мозгу, но он усилием воли заставил себя забыть о них.

– Подставь руки, архитектор Риммель, эту воду нельзя пролить на пол и потерять навсегда.

Риммель протянул сложенные ладони, и Бетана налила в них воду из тыквы.

– Ну, а теперь, – сказала она, отклонив тыкву в сторону, – наблюдай, как я буду делать священные знаки над водой. Смотри, как вихри времени и дыхание святой любви будут кружить в воде. Следи за ними.

Она бормотала и раскачивала медальон над руками Риммеля, в которых была вода. Она рисовала медальоном какие-то сложные фигуры и знаки, произносила заклинания, распевала песнопения. Звуки ее дребезжащего голоса постепенно затихли. Она, не отрываясь, смотрела в глаза своего клиента, которые сначала были широко раскрыты, затем веки задрожали, начали опускаться и, наконец, глаза закрылись. Голос старухи затих.

Взяв в руки медальон, она насухо вытерла руки Риммеля черной тряпкой. Ни одна капля воды не должна пропасть, иначе нарушится все течение времени.

Затем Бетана вздохнула и снова открыла медальон. Она начала искать в своей памяти подходящее колдовство. Любовное колдовство. И не просто любовное, а такое, которое должно перенести любовь женщины от одного мужчины к другому.

Да, раньше ей удавалось делать такое, и много раз. Но это было давно, когда Бетана была не так стара, беззуба и забывчива. И она не была уверена, что сможет сейчас вспомнить то, что нужно в таких случаях.

Может, вот это? Нет, это заклинание для хорошего урожая… Вот если бы Риммель пришел просить сына… Нет, это не то заклинание, которое ей сейчас нужно.

А вот заклинание для вызова Баазама – очень сильное заклинание. Но нет, Бетана покачала головой, это злое заклинание, заклинание для убийства. Даррей научил ее этому заклинанию много лет назад. Нет, она не хочет смерти этой молодой и прекрасной девушки, которая изображена на портрете. Она сама когда-то тоже была прекрасной. Даррей говорил, что она самая красивая из всех женщин на свете.

Она снова посмотрела на портрет и какое-то смутное воспоминание промелькнуло перед ней. Эта женщина – не видела ли она ее раньше? Это было много лет назад, когда ее глаза были острыми, она не была так стара и скрючена – да! Конечно! Теперь она вспомнила.

Это была прекрасная белокурая девочка с тремя мальчиками постарше – братьями или кузенами. Они приехали сюда в горы на пони, чтобы повеселиться и поесть на зеленом травяном ковре, который летом покрывал эти горные склоны. Это были дети дворян – дети могущественного герцога Кассан, того самого герцога, слуга которого теперь сидел в трансе на полу пещеры Бетаны!

Бронвин!

Теперь она вспомнила все. Девочку звали Бронвин. Леди Бронвин де Морган, племянница герцога Джареда, наполовину Дерини. И теперь она здесь перед ней на портрете.

Бетана вздрогнула и боязливо посмотрела вокруг себя. Дерини. И она, Бетана, обещала совершить колдовство против нее. Как она осмелилась? Бетана не хотела делать ей ничего плохого. Девочка Бронвин улыбалась ей здесь в теплый летний день, как дочь, которой у Бетаны никогда не было.

Это было так давно! Она гладила овец, играла с ними, разговаривала с Бетаной и нисколько не боялась старой вдовы, которая с улыбкой смотрела на ее проказы. Нет, Бетана не могла забыть всего этого.

Она почесала голову. Но она же обещала Риммелю. Да, положение у нее не из приятных. Если она поможет архитектору, то может повредить девушке, а она не хочет этого.

Бетана посмотрела на Риммеля. Кошелек на его поясе был тяжел от золота, а мешок, который он бросил у входа, был набит хлебом, сыром и другими вещами, которых она не пробовала уже несколько месяцев. Бетана чувствовала вкусные запахи, которые наполняли пещеру. Если она не сдержит свое обещание, то Риммель заберет еду, золото и уйдет отсюда.

Решено. Это будет совсем маленькое колдовство. Может, это будет просто заклинание нерешительности. Да. Заклинание нерешительности, и прекрасная Бронвин не будет так спешить выйти замуж за своего жениха.

А кто ее жених? Девушка Дерини не может рассчитывать на хорошую партию. Не те сейчас времена. Сейчас ни один высокопоставленный лорд не рискнет жениться на Дерини. А если так, то почему бы Бетане не совершить сильное колдовство, которое даст Риммелю то, чего он хочет?

Приняв решение, старуха с кряхтением поднялась на ноги, прошла к задней стене пещеры и стала рыться в дряхлом сундуке. Там были десятки и сотни странных предметов, которые Бетана использовала в своем ремесле.

Она возбужденно перебирала разные безделушки, камни, перья, плошки и склянки. Достала небольшую тщательно отполированную кость и задумалась. Затем тряхнула седой головой и отложила кость в сторону. То же постигло и засохший лист, маленькую фигурку овцы, горсть травы, перевязанный шнурами ком, маленький глиняный горшок. Наконец, она полезла в какой-то ящик и с самого дна извлекла то, что искала: большой кожаный мешок, набитый камнями.

Она удовлетворенно хмыкнула, положила мешок на пол и стала развязывать узлы. Содержимое мешка наполовину высыпалось на пол. Старуха начала копаться в камнях. Вот камень смерти и камень жизни. Камень для выращивания хорошего урожая. Камень, чтобы наслать порчу на поля врага. Маленькие камни, чтобы излечивать болезни. Камни, чтобы исцелять душу. Камни для богатства. Камни для бедности. Камни от бесплодия.

Гнусавя вполголоса, старуха выбрала голубой камень с кроваво-красными прожилками такого размера, чтобы он смог поместиться в мужской ладони. Затем она снова залезла в ящик и копалась, пока не достала небольшой мешочек из шкуры козла, в который и положила камень.

Большой мешок она снова сунула в сундук. Затем, взяв с собой мешочек с камнем, вернулась к фонарю, села перед Риммелем и спрятала мешочек в свои лохмотья.

Риммель сидел в трансе перед мерцающим фонарем. Его сложенные руки были вытянуты вперед, глаза закрыты.

Бетана взяла тыкву, вылила воду в сложенные ковшиком ладони Риммеля и опять стала раскачивать медальон над водой. После того как она закончила петь заклинание, она наклонилась к Риммелю и легонько коснулась рукой его лба.

Риммель встрепенулся, как будто уличив себя в том, что не вовремя заснул, а затем снова устремил глаза на качающийся медальон. Он не подозревал о том, сколько времени прошло, пока он был погружен в небытие.

Бетана взяла в руку медальон, а затем достала из лохмотьев камень с кроваво-красными прожилками. Она сжала камень в руках, прошептав что-то, что Риммель не сумел разобрать. Глаза ее сверкнули зеленым блеском и сузились. Затем она положила камень на пол, как раз под руками Риммеля. Она накрыла своими скрюченными пальцами его руки и посмотрела ему в глаза.

– Открой свои ладони и пусть вода омоет камень, – сказала она.

Ее дребезжащий голос гулко отозвался в мозгу Риммеля. – Тогда колдовство будет завершено.

Риммель с трудом проглотил слюну, поморгал, а затем повиновался.

Вода пролилась на камень, который впитал ее в себя. Риммель бессознательно вытер руки о штаны.

– Значит, это все? – хрипло прошептал он. – Моя девушка любит меня?

– Нет, пока еще нет, – ответила Бетана, забирая камень и пряча его в мешочек из козлиной кожи. – Но она полюбит, – она опустила мешочек в ладони Риммеля и снова села на пол. – Возьми этот мешочек. Внутри него находится то, что ты видел, и ты не должен открывать его до тех пор, пока не будешь уверен, что находишься там, куда может придти только она одна. Тогда ты должен открыть его и достать то, что там находится, не прикасаясь к нему. Когда кристалл очутится на свету, у тебя будет только несколько мгновений, чтобы освободиться от его влияния… Колдовство начнется и кончится только тогда, когда появится девушка.

– И она будет моей?

Бетана кивнула.

– Колдовство ослепит ее. Теперь иди.

Она взяла медальон и опустила его в руки Риммеля. Он дрожащими руками спрятал медальон и мешочек в карман.

– Я тебе очень благодарен, Бетана, – прошептал он, ощупывая кошелек на поясе. – А теперь… теперь я могу расплатиться с тобой? Я по обычаю принес пищу, но…

– А в кошельке у тебя золото?

– Да, – прошептал Риммель, отстегивая кошелек. – У меня немного золота, но… – он положил кошелек на пол рядом с фонарем и боязливо посмотрел на Бетану.

Бетана посмотрела на кошелек, а затем перевела взгляд на лицо Риммеля.

– Высыпай золото.

Проглотив слюну, причем это получилось так громко, что было слышно по всей пещере, Риммель открыл кошелек и высыпал золото на пол.

Монеты издали приятный золотой звон, но Бетана не отрывала взгляда от лица Риммеля.

– Ну, так во что же ты ценишь мою работу, магистр Риммель? – спросила она, пытаясь уловить на лице Риммеля скрытые эмоции.

Риммель провел языком по губам, его глаза засверкали при виде внушительной кучи золота. Затем, после короткой борьбы, он решительным жестом подвинул всю кучу к Бетане.

Старуха улыбнулась, обнажив гнилые зубы, а затем наклонилась и взяла из кучи шесть монет. Остальные она подтолкнула обратно к Риммелю. Тот был удивлен.

– Я… я не понимаю, – пробормотал он. – Почему ты не берешь все?

– Я беру столько, сколько мне нужно, и не больше, – проскрипела Бетана. – Я просто хотела узнать, как ты ценишь меня. Ты полностью расплатишься со мной, если вспомнишь о старой Бетане в своих молитвах. Теперь, вспоминая прожитые годы, я понимаю, что нуждаюсь в милости Небес гораздо больше, чем в золоте.

– Я… я буду молиться за тебя, Бетана, – бормотал Риммель, собирая золото в кошелек. – Но, может, я еще что-нибудь могу сделать для тебя?

Бетана покачала головой.

– Приведи своих детей навестить меня, магистр Риммель. Ну, а теперь иди. Ты получил, что хотел, и я тоже.

– Спасибо тебе, Бетана, – прошептал Риммель. Он поднялся на ноги, не в силах поверить своему счастью. – Я буду молиться за тебя, – повторил он и направился к выходу из пещеры.

Когда Риммель исчез, старуха вздохнула и сгорбилась под фонарем.

– Мой Даррей, – прошептала она, прижимая золотое кольцо к губам. – Я все сделала. Я совершила колдовство, чтобы дать молодому человеку то, чего он хочет. Как ты думаешь, может, я зря колдовала против Дерини?

Она помолчала, как будто ожидая ответа, а затем кивнула.

– Я знаю, мой милый. Я никогда еще не колдовала против этой расы. Но колдовство должно сработать. Я уверена, что вспомнила все слова заклинания. А, впрочем, пока мы с тобой, все это не важно.

Уже стало совсем темно, когда Морган, наконец, дал сигнал к остановке. Он и Дункан скакали с самого раннего утра, когда выехали из Корота. Они остановились только раз, чтобы напоить лошадей и самим проглотить немного пищи. Теперь они приблизились к горному перевалу Лендоур, за которым лежало легендарное ущелье Гунури. В конце ущелья стояла часовня с гробницей Святого Торина – южные ворота свободного священного города Джассы.

Утром, после ночного отдыха, Морган и Дункан поклонятся гробнице Святого Торина – это необходимая процедура, чтобы получить разрешение пересечь широкое озеро Ягиан. Затем они должны вступить в священный город, куда ни одна коронованная особа не рискнет войти без разрешения городских жителей. Но Морган должен туда войти никем не узнанный. Войти и предстать перед Курией Гвинеда.

Морган с трудом различал во тьме развалины башен и стен. Он пустил свою лошадь шагом, прикрывая глаза от хлеставшего в лицо дождя. Он внимательно смотрел по сторонам, но никого не обнаружил. Здесь они могли спокойно остановиться на ночь.

Морган высвободил из стремян ноги и вытянул их, откинувшись в седле.

Он дал возможность лошади самой выбирать путь в темноте к воротам.

За ним ехал Дункан, который тихо выругался, когда его лошадь соскользнула с тропинки и с трудом снова выбралась на нее. За Дунканом следовала вьючная лошадь. Она боязливо косилась на смутные тени по сторонам тропы, испуганно трясла головой при каждом подозрительном звуке или движении во тьме.

Люди и животные смертельно устали и промерзли до костей после долгого и трудного путешествия.

– Ну, вот, мы и добрались до места, – сказал Морган, когда они приблизились к развалинам ворот.

Глухой стук копыт лошадей сменился теперь чавканьем. Очевидно, они въехали в древний двор по жидкой грязи. Здесь царила сверхъестественная тишина, которая нарушалась только монотонным дождем.

Подавленный этой тишиной Дункан подъехал к Моргану и прошептал:

– Что это за место, Аларик?

Морган направил свою лошадь к разрушенным воротам и согнул голову, проезжая в них.

– Святой Неот. Перед Реставрацией это был знаменитый монастырь, в котором были одни чистокровные Дерини. Затем, во времена гонения, часовня монастыря была осквернена, а многие братья убиты прямо на ступеньках алтаря. Местные жители избегают этих развалин. Брион и я выехали на битву отсюда.

Морган направил свою лошадь в угол, где частично сохранилась крыша и было относительно сухо.

Привстав на стременах, он тщательно проверил, крепки ли сохранившиеся балки на потолке.

– Да, некогда Святой Неот стоял в одном ряду с большим университетом в Конкардине или школой Варнаритов в Грекоте. Тогда была пора его расцвета, тогда быть Дерини считалось почетно.

Он проверил последнюю балку и удовлетворенно хмыкнул. Затем уселся в седле и выбил пыль из перчаток.

– Пожалуй, здесь единственное сухое место, где мы можем поспать.

Крыша на нас не обрушится.

Он спешился, внимательно осмотрелся, очевидно, узнавая это место.

Через несколько минут Морган и Дункан расседлали лошадей и сложили свои пожитки на сухое место к стене. Затем Морган отвел лошадей подальше в развалины и оставил их там, дав корм.

Дункан развел небольшой огонь у стены и занялся приготовлением ужина. Морган подошел к огню, снял мокрый плащ и перчатки. Затем присел на корточки и протянул руки к огню.

– М-м-м… Мне кажется, что я никогда больше не согреюсь.

Дункан раздул огонь, а затем начал копаться в седельных сумках.

– А я думал, что нам придется обойтись без костра. Все сучья сырые, да и места, где огонь был бы никому не виден, я в пути не встречал. Что это за комната?

– Я думаю, это была трапезная, – Морган подкинул в огонь несколько сухих щепок. – А там дальше кухня, спальные комнаты для монахов. С тех пор, как я был здесь в последний раз, все пришло в упадок. Вероятно, суровые зимы ускорили разрушение, – он потер руки и подышал на них. – А нельзя развести огонь посильнее?

Дункан хмыкнул и открыл бутыль с вином.

– Можно, если ты хочешь, чтобы вся Джасса узнала о нашем прибытии. Я боюсь, что даже и такой костер разводить опасно.

Морган засмеялся.

– Ну, хорошо. Я тоже не хочу, чтобы мне перерезали глотку как шпиону.

Он наблюдал, как Дункан разлил вино в бокалы и бросил в каждый из них по докрасна раскаленному камешку. Камешки зашипели и окутались паром. Холодное вино моментально согрелось.

Морган задумчиво сказал:

– Я слышал, что жители Джассы теперь по-другому расправляются со шпионами, и особенно с Дерини.

– Можешь мне не рассказывать, – сказал Дункан, вынимая камни из бокалов и подавая один бокал Моргану. – Пей, это остатки фианского вина.

Морган уселся рядом с огнем и со вздохом отпил из бокала. Приятное тепло разлилось по всему телу.

– Жаль, что в Джассе не пьют. Нет ничего лучше вина из Фианы, крепкого и горячего, особенно, если ты замерз и устал. И подумать только, несколько дней нам придется обходиться без него.

– Ты думаешь, что нам придется так долго быть здесь? – усмехнулся Морган. – Ты считаешь, что эти святые джассанцы не узнают тебя прежде, чем ты доберешься до наших драгоценных архиепископов? – он откинулся назад, прислонившись к стене, и смаковал вино. – А ты знаешь, что в Джассе даже при причастии вместо вина используют пиво?

– Это шутка?

– Нет. Мне говорили люди, которым можно верить. Священное пиво, – он наклонился над огнем и попробовал мясо. – Ты готов есть?

Через четверть часа они уже расстелили свои постели в наиболее сухом месте и приготовились спать.

Дункан достал молитвенник, чтобы прочесть пару молитв при свете угасающего костра, Морган отстегнул меч и сел на корточки, вглядываясь в темноту.

Ветер завывал в развалинах и его свист смешивался с шумом дождя. В этом шуме Морган различал скрежет подков их лошадей, когда те переступали с ноги на ногу.

Где-то далеко дважды свистнула ночная птица и умолкла.

Морган долго смотрел на угасающие угли, а затем резко встал и накинул на себя плащ.

– Я немного прогуляюсь, – сказал он.

– Что-нибудь случилось?

Морган оглянулся и покачал головой.

– Когда-то давно мы с Брионом проезжали в этих горах. Вот и все.

Я внезапно вспомнил об этом.

– Да, я понимаю.

Натянув капюшон, Морган медленно пошел в темноту и дождь. Он думал о Брионе. Это место пробудило в нем воспоминания, и они вели его за собой.

Неожиданно, он увидел, что стоит под разрушенным потолком старой часовни. Он осмотрелся удивленно, так как вовсе не предполагал заходить сюда.

Когда-то это была большая часовня, и хотя теперь стены ее от пожаров или от времени разрушились, хотя от огромных цветных окон не осталось и следа, все же здесь ощущалась святость этого древнего строения. Даже безжалостные казни, которые вершились здесь над монахами Дерини, не смогли уничтожить спокойствие и умиротворенность этого места. Для Моргана эти развалины всегда были предметом почитания и поклонения.

Он посмотрел туда, где когда-то стоял алтарь, и вздрогнул, представив темные пятна крови на его ступенях. Но бедные монахи Дерини, погибшие здесь, были мертвы уже двести лет, и эту кровь давно уже смыли бесчисленные дожди, которые обрушивались на эти святые места каждую осень и весну. Эти монахи, посвятившие жизнь святому Неоту, уже давно обрели вечный покой в загробном царстве. Во всяком случае, так утверждают земные мифы и легенды.

Он повернулся и увидел дверь, за которой была лестница на часовую башню. Морган открыл дверь. Лестница была полуразрушена, но вполне годилась для того, чтобы подняться по ней. Он пошел наверх, осторожно нащупывая ногой ступени, сбрасывая вниз обломки, на которых мог поскользнуться.

Когда Морган добрался до первой площадки, он подошел к окну, закутался в плащ и сел.

«Сколько же лет прошло с тех пор, как он сидел на этом окне в последний раз? – подумал он, вглядываясь в темноту. Десять? Двадцать?»

«Нет, – вспомнил он. – Четырнадцать и несколько месяцев».

Он притянул колени к груди и стал вспоминать.

Была осень – ноябрь. Он и Брион выехали из Корота рано утром на прогулку, может быть, последнюю перед наступлением зимы. Был ясный солнечный день, почти ничем не напоминавший о наступающих холодах, и Брион, как обычно, был в хорошем настроении. Он предложил, чтобы Морган показал ему эти старые развалины. Молодой лорд Дерини моментально согласился.

Морган уже не был просто слугой Бриона. Он утвердил себя полноправным его помощником уже год назад, после битвы с Марлуком. Ведь Моргану уже исполнилось пятнадцать лет – по Гвинедским законам это зрелый возраст. Так что он стал герцогом Корвина. Он ехал рядом с Брионом на черной лошади, и на его плаще был вышит зеленый Грифон Корвина, а не алый Лев Гвинеда.

Лошади довольно зафыркали, когда всадники бросили поводья и остановились у входа в старую часовню.

– Ну, давай посмотрим! – воскликнул Брион.

Он направил свою белую лошадь в дверной проем и заглянул внутрь.

– Аларик, лестница на часовую башню, кажется, цела. Пойдем, посмотрим.

Он отвел лошадь назад на несколько шагов и спрыгнул с седла. Затем закрепил поводья так, чтобы лошадь могла пастись, пока они осматривают башню.

Морган тоже спешился и пошел за Брионом.

– Здесь, должно быть, было спокойное место в свое время? – спросил он, перепрыгивая через балку и пробираясь между обломками. – Сколько людей здесь было, как ты думаешь?

– Во всем монастыре? Три или четыре сотни, сэр. Конечно, в это число входят и монахи, и слуги, и студенты. А вообще здесь было около сотни монахов Ордена.

Брион стал подниматься по ступеням лестницы. Из-под его ног сыпались обломки камня, щепки. Ярко-красная одежда Бриона резко выделялась на сером фоне стен. Перо на алой охотничьей шапочке кокетливо изгибалось при каждом его прыжке.

Вдруг Брион поскользнулся и чуть не упал, но смог выпрямиться и весело захохотал.

– Осторожнее, милорд, – сказал Морган, с беспокойством следя за чересчур смелыми прыжками Бриона. – Помните, этой лестнице уже четыреста лет. Если вы упадете, то Гвинед останется без короля.

– Ха! Ты слишком много беспокоишься, Аларик! – воскликнул Брион. Он добрался до первой площадки и подошел к окну. – Посмотри отсюда! Можно увидеть полдороги до Корота.

Морган подошел к нему.

Брион очистил подоконник от камней и битого стекла и сел, положив ногу на ногу.

– Ты только посмотри! – Он показал на горы своим кнутом. – Еще месяц, и все это покроется снегом. И это будет так же прекрасно, как и сейчас, когда горы покрыты поздней зеленью.

Морган улыбнулся и оперся о подоконник.

– Хорошая охота в этих местах, сэр. Вы уверены, что не сможете задержаться в Короте подольше?

– Ты же знаешь, что не могу, Аларик, – ответил Брион, с сожалением пожав плечами. – Долг призывает меня громко и настоятельно. Если я не вернусь через неделю в Ремут, то весь мой Совет Лордов хватит удар. Я думаю, они не верят в то, что Марлук мертв, что войны больше нет. А, кроме того, и Джехана…

«Да, кроме того и Джехана», угрюмо подумал Морган.

На мгновение он позволил себе представить молодую темноволосую королеву, а затем изгнал ее образ из памяти. Все надежды на мирные дружеские взаимоотношения между ними испарились в тот день, когда она узнала, что Морган – Дерини. Она никогда не простила ему этого, а именно этого он не мог изменить, даже если бы захотел.

Ни к чему было напоминать об этом Бриону. Брион тяжело переживал почти враждебные отношения, которые сложились у его ближайшего друга с любимой королевой, но ничего не мог поделать.

Морган перегнулся через подоконник, чтобы посмотреть вниз.

– Смотрите, сэр, – сказал он, чтобы переменить тему разговора. – Моя лошадь нашла траву, которую еще не уничтожил холод.

Брион посмотрел. Действительно, черная лошадь Моргана отошла от башни на двадцать футов и теперь спокойно щипала траву. Лошадь Бриона оставалась на том же месте, где всадник соскочил с нее. Она тыкалась носом в камни, тщетно надеясь найти что-либо съедобное. Пойти дальше она не пыталась, так как ее нога попала в поводья, соскользнувшие с седла.

Брион с негодованием фыркнул:

– Эта лошадь так глупа, что я иногда удивляюсь, как она находит ясли с сеном. Ведь ей вполне достаточно поднять ногу и освободиться из петли. А она думает, что ее спутали.

– Я всегда советовал вам не покупать коней из Ланнеда, сэр, – сказал, улыбнувшись, Морган, – но вы не слушаете меня. Ланнедские коневоды смотрят только на красоту лошади, а не на ее мозги. А вот лошади из Кассы…

– Стоп! – приказал Брион, изображая негодование. – Ты заставляешь меня чувствовать себя дураком. А король не должен никогда чувствовать так.

Морган улыбнулся, посмотрел вдаль и увидел, что сюда скачет с полдюжины всадников.

Почувствовав тревогу, он легонько тронул короля за колено.

– Брион!

Когда всадники подъехали ближе, они смогли различить в руках переднего знамя с вышитым на нем Львом Гвинеда. А за знаменосцем ехал огромный человек в оранжевой одежде. Это мог быть только лорд Эван, могущественный герцог Клейнборна.

Эван, вероятно, заметил их в окне башни, потому что он резко осадил лошадь, приподнялся на стременах и издал боевой клич, как будто собирался штурмовать башню.

– Какого черта… – крикнул Брион, глядя на Эвана, вся банда которого окружила башню, подняв тучи пыли.

– Сэр! – закричал Эван.

Его рыжие волосы и борода развевались по ветру, а глаза возбужденно сверкали. Он в порыве чувства схватил знамя Гвинеда и стал размахивать им над головой.

– Сэр! У вас сын! Наследник трона Гвинеда!

– Сын! – ахнул Брион. – Боже мой! Но ведь предполагалось, что это будет через месяц! – глаза его засверкали. – Сын! Ты слышишь, Аларик? – вопил он, хватая Моргана за рукав и пускаясь с ним в пляс. – Я – отец! У меня сын!

Оставив Моргана в покое, он подбежал к окну и с торжеством глядя на своих людей, громко крикнул:

– Сын! Сын! Аларик, ты слышишь? У меня сын!

Морган глубоко вздохнул, провел руками по лицу, как бы отгоняя печальные воспоминания. Затем снова сел, глядя во тьму.

Все это было так давно.

Мальчик Аларик теперь уже Лорд-генерал Королевской армии, могущественный феодал, во всяком случае, в данный момент.

Брион спит в своей гробнице под собором в Ремуте. Он пал жертвой магии, которую даже Морган не смог предотвратить.

А сын Бриона – «Сын! Сын! Аларик, ты слышишь? У меня сын!» – сыну Бриона уже четырнадцать лет. Он мужчина, король Гвинеда.

Морган посмотрел в окно, как смотрели они с Брионом много лет назад, как будто хотел увидеть всадников, скачущих по долине. Потом перевел взгляд на ночное небо.

На востоке поднималась тусклая луна, забивая своим светом те несколько звезд, которые смогли пробиться сквозь туман, укутавший землю. Морган долго смотрел на эти звезды, наслаждаясь спокойствием ночи, а затем встал и направился обратно к Дункану.

Уже было поздно. Дункан, должно быть, беспокоится, что его нет так долго. А завтра предстоит встреча с этими коварными злобными архиепископами. Завтра решается многое.

Он пошел вниз по лестнице. Теперь идти стало легче, так как луна освещала развалины ледяным светом. Морган прошел через дверной проем и вошел в зал часовни.

Он уже был на середине пути к месту их пристанища, как вдруг его взгляд уловил слабое мерцание света в дальнем алькове – слева от разрушенного алтаря. Он замер и повернул голову источнику света. Свет не исчез.

Глава 11

Морган неподвижно стоял несколько секунд. Все его защитные ресурсы Дерини мгновенно пришли в действие, как только он почувствовал опасность.

Лунный свет был слишком тусклым, а тени очень длинными, но во тьме слева что-то отчетливо сверкало.

Он хотел позвать, так как это мог быть Дункан, но не стал этого делать. Его обостренные чувства определили, что это не Дункан. Если в этой тьме кто-то и был, то совершенно незнакомый Моргану.

Морган осторожно двинулся налево. Пальцы аккуратно скользили по стене. Он жалел, что не взял с собой меча. Когда он шевельнулся, огонек исчез, и теперь Морган видел, что в том углу развалин нет ничего необычного.

Но его любопытство разгорелось. Что могло так сверкать в этих развалинах? Стекло? Случайное отражение луны в луже? Или же что-нибудь зловещее?

Вдруг со стороны развалин алтаря послышался какой-то слабый звук. Морган резко повернулся и застыл. Стилет мгновенно скользнул в его ладонь. Это уже было что-то реальное. Не лунный свет и не лужа. Там кто-то был.

Морган ждал. Глаза и уши улавливали все, что могли уловить. Морган наполовину был уверен, что сейчас из-за мертвых камней покажется привидение, дух какого-нибудь давно умершего монаха. Он долго ждал и уже решил, что его разыгравшиеся нервы сыграли с ним злую шутку, как вдруг из-за камней показалась огромная серая крыса и направилась прямо к нему. Морган от неожиданности отскочил в сторону, затем облегченно вздохнул и рассмеялся, когда крыса бросилась прочь от него.

Он снова взглянул на развалины алтаря, посмеялся над своими страхами и пошел дальше. Тот угол, где сверкало что-то, что привлекло внимание Моргана, был также завален разными обломками, как и все остальное пространство часовни. Но в этом углу сохранились остатки крыши, а в стенной нише – остатки мраморной статуи. От статуи уцелели только ноги. Они да обломки камня и стекла – вот и все, что осталось после того ужасного дня, когда восставшие крестьяне ворвались в монастырь и почти полностью уничтожили его.

Морган улыбнулся про себя, когда его глаза скользнули по сандалиям, стоявшим на мраморном постаменте. Что же это за невезучий святой, от которого остались только одни ноги?

Затем он опустил глаза ниже и увидел серебряную или посеребренную пластинку, вделанную в основание под ногами. Морган понял, что она и была источником света, который так взволновал его. На полу валялись остатки цветной мозаики, некогда украшавшей пьедестал.

Грабители разрушили все, что могли: статуи, цветные окна, мраморные плиты пола, роскошное убранство алтаря. Морган достал стилет, чтобы попытаться содрать кусок пластины, которая ввела его в заблуждение, но затем остановился и спрятал стилет обратно в ножны. Это был единственный кусок серебра, который все еще оставался на своем месте, пережил все: грабителей, время, погоду. А мог ли этот неизвестный святой, в чью честь была поставлена статуя, надеяться на такую преданность со стороны людей – его почитателей? Морган подумал, что нет, не мог. Даже неизвестно сейчас, что это был за святой.

Поджав в задумчивости губы, Морган пробежал пальцами по изувеченной поверхности. Затем наклонился, чтобы внимательнее рассмотреть ее… Как он и предполагал, в камне были высечены какие-то буквы. Однако их трудно было разобрать, ярость грабителей была велика, они крушили здесь все, не щадя и камни. Но если приложить немного воображения, то можно прочесть два слова – «Ubilactus Deos» – стандартное выражение для изображения святых. А вот следующее слово было не разобрать, и следующее за ним тоже. Они были слишком повреждены.

Морган смог только разобрать отдельные буквы – «…в…то…», возможно, святой. Последнее слово, должно быть, имя святого. Можно было только прочесть буквы «м…б» и на конце «р». Камбер? Святой Камбер?

Морган свистнул от удивления. Опять Святой Камбер – патрон магии Дерини. Неудивительно, что грабители так здорово поработали здесь. Странно, что они хоть что-то оставили.

Он отошел на несколько шагов назад и осмотрелся, сожалея, что у него нет времени задержаться и осмотреть здесь все повнимательнее. Если этот угол церкви был посвящен Святому Камберу, то вполне возможно, что где-то неподалеку находится Путь Перехода.

Конечно, даже если он и действует – а это весьма сомнительно после столь долгих лет разрухи и запустения – то все равно воспользоваться им было невозможно. Все Пути Перехода, известные ему, вели в Ремут. В кабинет Дункана или в ризницу собора. А им нужно совсем не туда. Им нужно попасть в Джассу. Да и вообще это было смешно. Путь все равно не работает, даже если его и можно найти. Так что нечего терять время на его поиски.

Подавив зевок, Морган бросил напоследок взгляд на святого, махнул ему рукой и медленно пошел к Дункану. Завтра они получат ответы на многие вопросы, когда предстанут перед Курией Гвинеда.

Снова пошел сильный дождь. Возможно, он поможет ему уснуть.

Но для Поля де Гендаса этой ночью времени для сна не было. Не так далеко от того места, где Морган и Дункан устроились на ночлег, он ехал в лесу под проливным дождем и, подъезжая к тайному горному лагерю Варина, пустил свою лошадь шагом.

Его усталая лошадь хрипло дышала, выпуская из ноздрей клубы пара в холодный ночной воздух. Сам Поль, мокрый и забрызганный с ног до головы грязью, привстал на стременах, стянул с головы шапочку с эмблемой сокола и поднял ее вверх. Он уже приблизился к первой линии постов охранения. Это было необходимо сделать, так как часовые со своими скрытыми фонарями появятся из темноты не раньше, чем смогут узнать всадника.

После коротких переговоров с часовым, Поль, наконец, приблизился к палаточному лагерю Варина. Тлеющие фонари обозначали его границы.

Когда Поль подъехал к первой палатке на границе, из нее вышел молодой человек с таким же соколом, как и у Поля, чтобы принять у него лошадь. Протирая глаза ото сна, он с любопытством смотрел на гостя.

Поль кивнул ему в знак приветствия и с облегчением соскочил на землю. Он с нетерпением окинул взглядом лагерь и сбросил с себя промокший и грязный плащ.

– Варин здесь? – спросил он, откидывая назад мокрые волосы, прежде чем натянуть на голову свою шапочку.

Старик в высоких сапогах и плаще с капюшоном подошел к нему и внимательно осмотрел.

Затем сделал знак молодому человеку, чтобы тот отвел лошадь.

– Варин совещается, Поль. Он просил, чтобы его не беспокоили.

– Совещается? – Поль стащил с рук грязные перчатки и пошел, разбрызгивая грязь, по тропинке к центру лагеря. – С кем? Кто бы у него ни был, я уверен, что он захочет узнать те сведения, которые я привез.

– Даже рискуя обидеть архиепископа Лориса? – спросил старик, довольно улыбаясь при виде изумления Поля. – Я думаю, что архиепископ приехал, чтобы поддержать наше движение, Поль.

– Сам Лорис здесь?

Поль недоверчиво засмеялся, а затем с улыбкой от уха до уха в порыве радости с размаху хлопнул своего собеседника по спине.

– Дружище, ты понятия не имеешь, как нам здорово повезло в эту ночь! Теперь я точно знаю, что Варину понравятся те новости, которые я ему привез!

– Ты понимаешь мое положение, – сказал Лорис. – Так как Морган отказывается раскаяться и отречься от своей ереси, то я вынужден наложить на Корвин Интердикт.

– План действий, который вы предлагаете, мне ясен, – холодно ответил Варин. – Вы хотите лишить Корвин всех таинств церкви, хотите обречь беспомощные бессловесные души на вечные страдания, – он посмотрел на свои сложенные руки. – Мы с вами согласились, что с Морганом надо кончать, архиепископ, но ваши методы я не могу принять и одобрить.

Варин сидел на маленьком походном стуле. На нем был надет свободно свисающий с плеч желтый плащ, отделанный мехом. Перед ним прямо в центре палатки горел небольшой костер. Весь пол палатки, за исключением места для костра, был устлан толстыми коврами.

Архиепископ Лорис, пурпурный бархатный плащ которого был забрызган грязью, сидел справа от Варина в складном кожаном кресле. Это было кресло Варина, но он уступил его знатному гостю.

За Лорисом стоял монсиньор Горони в черной сутане. Его руки были спрятаны в складках рукавов. Он только что вернулся после выполнения миссии в епископстве Корвин, и его лицо было непроницаемым, когда он слушал этот разговор.

Варин поиграл своими длинными пальцами, взглянул на ковер под ногами.

– Я не могу никак отговорить вас от вашего плана действий, Ваше Сиятельство?

Лорис сделал безнадежный жест рукой и торжественно покачал головой.

– Я пытался сделать все, но епископ Корвина Толливер не выразил особого желания помочь мне. Если бы он отлучил Моргана, как я просил его, то обстоятельства теперь были бы совсем иными… Однако он этого не сделал, и мне приходится собирать Курию…

Он оборвал фразу на полуслове, так как тент палатки откинулся в сторону и в палатке появился человек в забрызганном грязью плаще и с эмблемой сокола на шляпе.

Человек снял шляпу и приветствовал всех, прижав сжатый кулак к груди.

Заметив Лориса и Горони он поздоровался с ними кивком головы.

Варин недовольно посмотрел на вошедшего и, узнав его, нахмурился.

Однако встал и подошел к нему.

– В чем дело, Поль? – спросил Варин, приглаживая свои растрепанные волосы. – Я же предупредил Майкла, чтобы нас не беспокоили, пока мы беседуем с архиепископом.

– Я не думаю, чтобы вы отдали такое распоряжение, если бы знали, с чем я приехал, милорд, – сказал Поль, подавляя улыбку и инстинктивно понижая голос, чтобы их не мог услышать Лорис. – Сегодня вечером я видел Моргана, скачущего по дороге к Святому Торину. Он и его спутник остановились на ночь в развалинах монастыря Святого Неота.

Варин судорожно схватил Поля за плечи и в сильном возбуждении заглянул ему в глаза.

– Ты уверен в этом? – его глаза сверкали, он настойчиво старался еще раз услышать то, что его так взволновало. – О, Боже, пришел прямо к нам в руки! – прошептал он.

– Я думаю, он едет в Джассу, – усмехнулся Поль. – Может, нам устроить ему соответствующий прием?

Глаза Варина загорелись огнем, когда он резко повернулся к Лорису.

– Вы слышали, Ваше Сиятельство? Морган в монастыре Святого Неота, он едет в Джассу!

– Что? – Лорис вскочил, глаза его горели яростью. – Морган едет в Джассу? Мы должны остановить его!

Варин, казалось, не слышал его, он в возбуждении мерил шагами палатку, что-то лихорадочно обдумывая.

– Ты слышишь меня, Варин? – повторил Лорис, злобно глядя на Варина, мечущегося по палатке. – Он своими штучками Дерини хочет перехитрить нас. Он хочет завтра выступить перед Курией. Со своей хитростью и коварством Дерини он способен убедить некоторых из моих епископов в своей невиновности. Я знаю, что он не желает подчиняться моим указам!

Варин, продолжая возбужденно ходить по палатке, покачал головой.

Едва заметная улыбка играла на его губах.

– Конечно, Ваше Сиятельство, я знаю, что он не хочет подчиниться вам. Но я хочу воспрепятствовать ему выступить перед Курией. Возможно, настало время, когда мы должны встретиться лицом к лицу, Морган и я. Возможно, настало время проверить, чье же могущество сильнее – его проклятая магия или могущество Бога. Поль, – он повернулся к Полю, стоящему у выхода из палатки. – Собери группу человек в пятнадцать. Мы поедем к Святому Торину рано утром.

Поль поклонился:

– Хорошо, лорд.

– И как только Его Сиятельство покинет нас, распорядись, чтобы никто ко мне в палатку не заходил. Это очень важно. Ясно?

Поль опять поклонился и вышел, отправившись выполнять поручение.

Выражение лица Лориса, на котором была написана растерянность, говорило о том, что он ничего не понял и ждет объяснений. Он обратился к Варину:

– Не собираешься же ты нападать на Моргана?

– Я ждал возможности встретиться с ним лицом к лицу уже много месяцев, Ваше Сиятельство, – сказал Варин, глядя на Лориса сверху вниз сквозь полуопущенные ресницы. – В Святом Торине, через который он должен будет проехать по пути в Джассу, я приподнесу ему сюрприз, может, даже возьму в плен. И уж во всяком случае, лишу его возможности вмешаться в заседание Курии. Ну, а в лучшем случае, я думаю, вам уже больше никогда не придется думать и беспокоиться об этом проклятом лорде Дерини.

Лорис нахмурился, лицо его потемнело, пальцы нервно перебирали складки одежды.

– Ты хочешь убить его и не дать возможности раскаяться в грехах и отречься от своих заблуждений?

– Я сомневаюсь, что такие, как он, могут раскаяться, Ваше Сиятельство, – резко ответил Варин. – Дерини – это слуги Сатаны с самого дня сотворения мира. Я не думаю, что вечное блаженство ждет их.

– Может быть, – сказал Лорис, вставая и устремляя на Варина твердый взгляд своих холодных голубых глаз. – Но я думаю, что мы не имеем права поступать так. Морган должен получить возможность раскаяться. Я не могу лишить этого права даже самого Дьявола, хотя у меня есть много причин ненавидеть Моргана. Вечность – это слишком долгий срок, чтобы обрекать на нее человека.

– Вы его защищаете? – спросил вкрадчивым голосом Варин. – Если я не уничтожу его сейчас, когда есть возможность, то потом может случиться так, что такой возможности больше не представится.

И тут впервые с начала переговоров заговорил Горони.

Он откашлялся и посмотрел на архиепископа.

– Можно мне сказать, Ваше Сиятельство?

– Что ты хочешь, Горони?

– Если Ваше Сиятельство позволит, то есть способ сделать его беспомощным, так что в это время можно побороться с Дьяволом за его душу. Его можно лишить возможности использовать свое могущество до тех пор, пока мы не решим, как с ним поступить наилучшим образом.

Варин нахмурился, вопросительно посмотрев на Горони.

– Как это можно сделать?

Горони взглянул на архиепископа и, получив молчаливое разрешение, продолжал:

– Существует наркотик под названием мараша, который действует только на Дерини. Он затуманивает мозги и не позволяет использовать черные силы до тех пор, пока не закончится его действие. Если мы введем его Моргану, то он будет полностью в нашем распоряжении.

– Наркотик Дерини? – Лорис нахмурился. – Я не хочу даже слушать это, Горони.

– И я тоже! – выкрикнул Варин. – Я не хочу пользоваться штучками Дерини, чтобы захватить его. Сделать так, значит встать на одну доску с ним!

– Если Ваше Сиятельство позволит, – терпеливо проговорил Горони. – Мы имеем дело с необычным врагом. В таких случаях можно пользоваться необычными методами, чтобы поразить его. А, кроме того, ведь наша цель стоит того!

– Это верно, Варин, – осторожно согласился Лорис. – Да и для тебя риск будет очень маленьким! Горони, как ты предлагаешь ввести наркотик? Морган ведь не будет спокойно смотреть, как ты что-то подсыпешь ему в вино.

Горони засмеялся, и на его невыразительном, ничем не примечательном лице появились какие-то дьявольские черты.

– Предоставьте это мне, Ваше Сиятельство. Варин говорил, что он устроит западню у гробницы Святого Торина. С разрешения Вашего Сиятельства я выеду тотчас же, чтобы приготовить марашу. А затем на рассвете мы встретимся с Варином и его людьми. Там у меня есть один монах, который поможет нам расставить западню. А вы, Ваше Сиятельство, должны вернуться в Джассу, чтобы приготовиться к завтрашней Курии. Если по какой-либо случайности у нас ничего не получится, то вы сможете продолжить переговоры относительно наложения Интердикта.

Лорис обдумывал все сказанное, взвешивая аргументы Горони, а затем взглянул на Варина.

– Ну, Варин? – спросил он. – Что скажешь? Горони останется здесь, чтобы помочь тебе захватить его и услышать его исповедь, если, конечно, Морган решит раскаяться и отречься. Если этого не произойдет, то он останется в твоем распоряжении. Делай с ним все, что хочешь. Если кто-либо из вас добьется успеха, то на Корвин не надо будет накладывать Интердикт. Ты сможешь объявить, что предотвратил катастрофу, надвигающуюся на Корвин, и назначить нового правителя Корвина. А я… мне же не придется наказывать целый народ из-за грехов одного человека. Духовное здоровье народа – это самая главная моя забота.

Варин долго смотрел на пол, обдумывая предложение, а затем медленно кивнул.

– Хорошо, Ваше Сиятельство. Если вы говорите, что я не запятнаю себя тем, что воспользуюсь наркотиком Дерини, чтобы захватить Моргана, то я верю вам. Ведь вы – архиепископ, и я должен верить вам, если хочу оставаться верным сыном Церкви.

Лорис одобрительно кивнул и поднялся на ноги.

– Ты очень мудр, сын мой, – сказал он, жестом показывая Горони, что пора идти. – Я буду молиться за твой успех.

Он протянул руку с аметистовым перстнем и Варин после непродолжительной паузы опустился на колено и коснулся губами камня. Однако, когда он поднялся на ноги, в его глазах бушевала буря. Он старался спрятать свои глаза от архиепископа, провожая его к выходу.

– Бог тебе поможет, Варин, – прошептал Лорис, поднял руку в знак благословления и вышел из палатки.

После его ухода Варин долго стоял неподвижно. Затем он повернулся и обвел взглядом палатку – полотняные стены, широкую походную кровать с меховым покрывалом, два складных стула, костер, шкаф у стены, деревянный походный алтарь.

Варин медленно подошел к алтарю, коснулся тяжелого нагрудного креста, а затем судорожно сжал его.

– Все ли я правильно делаю, о Боже? – прошептал он, прижимая крест к груди и закрывая глаза. – Имею ли я право пользоваться наркотиками Дерини, чтобы вершить правое дело?

Он упал на колени перед алтарем на дубовую скамеечку, зарылся лицом в руки, выпустив из пальцев холодное серебро.

– Помоги мне, Боже, умоляю тебя. Я не знаю, что мне делать, когда я встречусь лицом к лицу с врагом Твоим!

Глава 12

Было уже светло, когда Морган и Дункан выехали из северного выхода Гунури Пасс. День был ясный, хотя и холодный. Звонкий стук копыт далеко разносился в морозном воздухе.

Лошади уже ощущали воду, ведь впереди, в полумиле, за деревьями окружающими гробницу Святого Торина, лежало озеро Яшан.

Морган и Дункан, отдохнувшие за ночь, безмятежно смотрели по сторонам. Каждый из них был погружен в собственные мысли. Они думали о том, что принесет им сегодняшний день.

Сейчас они находились в горной дикой стране, где царствовали камни, душившие все живое, где на горных склонах нельзя было увидеть даже чахлого куста. Но сама Джасса была расположена в прелестной долине, которую украшали тенистые леса, по которой протекали бурные потоки, а в лесных чащах можно было увидеть зеркальную поверхность голубых озер.

Люди Джассы строили свои дома и города из дерева – оно здесь было в изобилии. Сырой горный воздух предотвращал опасность гибельных пожаров, и даже часовня, к которой сейчас подъезжали Морган с Дунканом, была построена из дерева. При ее строительстве использовались все породы деревьев, произраставших в этой благодатной местности. А так как Святой Торин считался покровителем леса, то этот материал как нельзя более подходил для часовни, посвященной ему.

Теперь уже было неизвестно, как Торин стал святым. В Джассе о нем ходило множество легенд, но что считать достоверным, уже никто не знал. Было известно, что он жил примерно за полвека до Реставрации, в пору расцвета Царствования Дерини. Утверждали, что он был сыном благородных, но бедных охотников, которые по наследству занимали должность хранителей северных лесов. Ну а что касается остальной его жизни, то с уверенностью никто ничего не мог сказать.

Говорили, что ему подчинялись все звери в лесах, которые он охранял. Говорили о многочисленных чудесах, которые он творил. Ходили легенды о том, как он спас короля Гвинеда, который охотился в тех лесах.

Однако уже все забыли, как это было. И тем не менее Святой Торин после смерти был признан патроном Джассы, и поклонение ему стало составной частью жизни этого горного народа.

Женщины были освобождены от служения культу Святого Торина. У них была своя собственная Святая Этальбура. Но мужчины, откуда бы они ни приехали, если хотели войти в Джассу, обязаны были сначала совершить паломничество к гробнице Святого Торина и получить там полированную оловянную эмблему, удостоверявшую их лояльность. И только после этого они могли подойти к лодочникам, которые перевозили путешественников через широкое озеро Яшан в саму Джассу.

Те, кто не совершил паломничество, привлекали к себе нежелательное внимание, если не сказать больше. И даже если лодочник согласится перевезти такого путешественника – а пути в город вокруг озера не было – то все равно ни в одной гостинице, ни в одной таверне не обслужат человека, не имеющего эмблемы из часовни Святого Торина. Да и более серьезные дела в городе тоже невозможно было вести чужестранцам, которые не совершили паломничество к покровителю города.

Жители Джассы очень ревностно следили за тем, чтобы их святому оказывались необходимые почести. Так что редко находились путешественники и деловые люди, которые не поклонились бы Святому Торину.

Площадка для ожидания, на которую Морган и Дункан направили своих лошадей, вся заросла травой. Это была небольшая, частично огороженная лужайка, которая находилась в стороне от главной дороги. Здесь путешественники и их лошади могли немного отдохнуть, прежде чем предстать перед святым. В дальнем конце лужайки высилась вырезанная из дерева скульптура лесного святого, воздевшего руки вверх в жесте благословления.

Огромные деревья простирали свои узловатые ветви над головами пилигримов. Тут же находились несколько путешественников. Полученные или эмблемы говорили о том, что они уже получили благословение святого и теперь просто отдыхали перед тем, как направиться в город.

Юноша в такой же охотничьей одежде, как и у двух наших путешественников, снял с головы шляпу и вошел в часовню.

Дункан и Морган спешились и привязали своих лошадей к кольцу, вделанному в каменную плиту. Морган ослабил на шее ремешок шляпы. Он с удовольствием снял бы ее, но тогда существовала реальная опасность, что его узнают. А этого нельзя было допустить, если он хочет попасть на заседание Курии. Мало было в Гвинеде людей с такими золотыми волосами, как у Моргана, так что опасность была вполне реальной.

Дункан внимательно посмотрел на людей, стоявших в дальнем конце лужайки, затем перевел взгляд на часовню, а сам немного наклонился в сторону кузена.

– Очень странно они строят здесь из дерева, – прошептал он. – Эта часовня как будто сама выросла из земли, а не построена человеческими руками. Она выросла как гриб, всего за одну ночь.

– Сегодня твое воображение несется вскачь, кузен, – ответил Морган, едва шевеля губами и осматриваясь вокруг. – Жители Джассы уже давно славятся как самые искусные мастера по дереву.

– Может быть, – сказал Дункан. – И все же что-то неестественное ощущается здесь. Ты не находишь?

– Только ощущение святости, как и в других часовнях, – ответил Морган. – Да к тому же оно здесь ощущается гораздо слабее. Тебе не кажется, что твоя совесть священника сейчас мучает тебя?

Дункан фыркнул:

– Ты невыносим. Ты знаешь об этом? Тебе никто не говорил этого раньше?

– Очень часто и с удивительным постоянством, – с улыбкой признал Морган.

Он еще раз окинул взглядом лужайку, чтобы убедиться, что они не привлекают внимания, а затем подошел поближе к Дункану.

На его лице появилось серьезное выражение.

– Я забыл сказать, что случилось со мной ночью, – тихо шепнул он.

– О?

– Кажется, боковой алтарь в Святом Неоте был некогда посвящен Святому Камберу. Я даже боялся, что мне будет опять видение или явление.

Дункан с трудом сдержался, чтобы не повернуться к своему кузену.

– Ну и?… – спросил он, с трудом понижая свой голос до шепота.

– Меня напугала крыса, – ответил Морган. – К тому же у меня разыгрались нервы. Смотри, мы, кажется, сегодня не одни.

Из-за поворота показались два всадника. Морган обратил на них внимание только потому, что они ехали шагом. Оба всадника были одеты в бело-голубые цвета. За ними из-за поворота выехали еще два всадника, и еще, и еще.

Друзья насчитали шесть пар всадников, за которыми ехала небольшая карета, отделанная голубыми покрывалами и украшенная белыми перьями. Одни только вооруженные люди в мундирах на дороге в Джассу привлекли бы всеобщее внимание как весьма необычное явление. А роскошная карета еще больше усиливала впечатление.

Кто-то очень высокопоставленный ехал в Джассу. А если учесть, что Джасса поддерживала традиционный нейтралитет, то это мог быть кто угодно.

Когда карета и экспорт подъехали ближе, молодой пилигрим вышел из часовни. На его голове сверкала эмблема Святого Торина.

Так как Морган не высказывал желания идти следующим, то Дункан отстегнул свой меч, повесил его на дерево и двинулся ко входу в часовню.

Всадники уже поравнялись с Морганом. Когда они проезжали мимо, он хорошо видел их развевающиеся плащи, слышал приглушенное позвякиванье кольчуг под плащами, звон шпор и сбруи.

Копыта запряженных в карету лошадей утопали в грязи, даже когда они въехали на площадку. А затем они вынуждены были остановиться, так как колеса экипажа завязли и лошади не могли стронуть экипаж с места. Кучер размахивал кнутом, кричал, но не ругался, как про себя отметил Морган. Два всадника подхватили лошадей под уздцы и тащили их вперед, но все было бесполезно – карета увязла.

Морган внимательно рассматривал подъехавшую кавалькаду. Он знал, что его могут позвать на помощь. Не будут же дворяне делать грязную работу, когда вокруг полно народа. А сегодня переодетый герцог Корвина был простолюдином. И Морган приготовился к работе.

– Эй, вы, – один из всадников подъехал к Моргану и другим путешественникам и движением кнута показал им на карету. – Помогите вытащить экипаж благородной леди.

Так, значит, в экипаже леди. Неудивительно, что кучер выбирал выражения, когда кричал на лошадей.

Поклонившись, Морган поспешил к карете, навалился на колесо и попытался сдвинуть его. Карета не поддалась. Еще один человек присоединился к Моргану и ухватился за другую спицу колеса. Несколько человек взялись за другое колесо.

– Когда я скомандую, – сказал один из всадников, – ты, кучер, понукай лошадей, а вы толкайте. Готов, кучер?

Кучер кивнул и поднял кнут. Морган сделал глубокий вдох.

– Ну, пошли!

Лошади рванули, Морган и его соседи напряглись, колеса заскрипели, и карета начала медленно выходить из ямы.

Кучер отвел карету на несколько футов вперед и остановил ее.

Всадник подъехал поближе к Моргану и другим пилигримам и поднял кнут в знак приветствия.

– Леди вас благодарит, – крикнул он им.

Морган и остальные поклонились.

– И она хочет лично передать вам благодарность, – послышался нежный музыкальный голос из кареты.

Морган с удивлением увидел голубые глаза, каких он раньше никогда не видел, и волосы неописуемой красоты. Они образовывали вокруг головы два огненных крыла, а над головой они прятались под небольшой короной. Нос был маленький, аккуратный и чуть-чуть вздернутый. Губы полные, чувственные.

Эти непередаваемо голубые глаза встретились с его глазами на короткое мгновение, но этого мгновения было достаточно, чтобы они навсегда остались в его памяти. Но Морган быстро опомнился, отступил назад и глубоко поклонился. Он вовремя вспомнил, что он сейчас не лорд Аларик Морган, герцог Корвина, а простой человек и говорить ему надо соответственно со своим званием.

– Для Алана-охотника большая честь служить вам, леди, – прошептал он, боясь снова встретиться с ней глазами. Второй раз он бы не выдержал.

Всадник прокашлялся, подъехал к Моргану и постучал его хлыстом по плечу.

– Ну, хватит, охотник, – сказал он. – Леди торопится.

– Конечно, сэр, – пробормотал Морган, отходя от кареты и стараясь еще хоть раз мельком увидеть прекрасную незнакомку. – Доброго вам пути, благородная леди.

Леди кивнула и начала задергивать занавеску. И вдруг чья-то головка в красной шапочке вынырнула из-под руки и посмотрела на Моргана широко раскрытыми глазами. Леди покачала головой, прошептала что-то на ухо ребенку, улыбнулась Моргану и исчезла из виду.

Морган с улыбкой смотрел, как кучер хлестнул кнутом лошади и карета двинулась дальше.

Дункан вышел из часовни, снял меч и прицепил его к поясу, эмблема Торина украшала его шляпу. Со вздохом Морган подошел к лошадям, чтобы оставить свой меч, а затем решительным широким шагом пересек двор и вошел в часовню.

Первая комната, куда он вошел, была небольшой и полутемной. Стены были украшены решетками, на полу красовалась деревянная мозаика. В конце комнаты виднелись резные двери, ведущие в саму часовню. За решеткой справа кто-то находился. Морган посмотрел туда и кивнул.

Должно быть, это монах, всегда присутствующий здесь. Он выполнял обязанности исповедника, если кто-либо из пилигримов хотел облегчить свою душу и получить отпущение грехов, а кроме того, он наблюдал, чтобы в часовню входил только один невооруженный человек.

– Господь благословит тебя, брат мой, – прошептал Морган, надеясь, что тон его достаточно смиренный и не вызовет подозрений.

– И на тебя падет милость божия, – ответил монах хриплым шепотом.

Морган поклонился в ответ на благословение и пошел к дверям. Когда он протянул руку к ручке двери, он услышал сзади шорох, как будто монах зашевелился. Морган решил, что он делает что-то не то, и повернулся к монаху, надеясь, что его личность не вызвала у монаха никакого подозрения.

Монах откашлялся. Морган задумался. Может, он что-нибудь забыл? Затем в углах его рта появилась еле заметная улыбка. Он нащупал кошелек на поясе и достал золотую монету.

– Я тебе очень благодарен, брат, – сказал он, пряча улыбку. – Вот тебе за беспокойство.

Он приблизился к решетке и просунул монету в узкую щель. Когда он снова направился к дверям, то услышал мягкий звон золота и не слишком скрываемый вздох облегчения.

– Иди с миром, сын мой, – услышал он шепот монаха, когда открывал двери. – Может, ты найдешь то, что ищешь.

Морган закрыл за собой дверь и подождал, пока его глаза привыкнут к царящему здесь полумраку.

Да, часовня Святого Торина не производила особого впечатления. Морган видывал и гораздо большие и более роскошные часовни, построенные в честь более знаменитых святых, чем этот ничем не выдающийся местный лесной святой. Но в этой бедной часовне было какое-то очарование. Оно полностью захватило Моргана.

Часовня была целиком сделана из дерева. И стены, и потолок, и даже алтарь вырублены из гигантского дуба. Пол собран из платинок дерева разных пород, которые образовывали сложный и красивый узор. Стены и потолок укреплены перекрещивающимися дубовыми балками.

Но передняя стена часовни поразила Моргана больше всего. Над стеной за алтарем трудился лучший мастер, который до тонкости знал каждое дерево своей страны, тонко чувствовал оттенки и текстуру дерева и сумел их скомпоновать так, что каждая пластина подчеркивала все достоинства соседних, вся стена создавала впечатление бушующего ночного моря, на фоне которого высился крест алтаря. Это был символ вечной жизни и торжества Церкви над Злом.

Статуя Святого Торина, стоящая слева, была вырублена из дуба. По контрасту с распятием алтаря, сделанным из твердого темного дерева, Святой Торин казался почти белым.

Фигура на распятии сделана не по канонам, освященным церковью: человек на кресте с распростертыми руками в форме буквы «Т», глаза устремлены вдаль. Король на троне, а не страдающий человек на кресте.

Моргану не понравилось такое бездушное, холодное изображение Христа. Оно полностью уничтожало впечатление теплоты, человечности, исходящее от стен, потолка, в которые лучшие мастера вложили свою душу.

Даже живой свет лампад и свечей пилигримов не мог смягчить холод, которым веяло от надменной фигуры Царя Небесного.

Морган окунул пальцы в чашу со святой водой, стоящую слева от двери, перекрестился и пошел дальше. В его состояние спокойствия и безмятежности при более внимательном осмотре часовни вкралось ощущение беспокойства. Он пожалел, что на его поясе нет меча. Он был бы рад поскорее покончить со всем этим и убраться отсюда.

Задержавшись у небольшого стола в центре часовни, Морган зажег свечу, которую он должен был принести к алтарю. Когда свеча разгорелась, его мысли на мгновение вернулись к прекрасной незнакомке – свет свечи напомнил ему огненный цвет ее волос. Затем воск потек по его пальцам, и он очнулся. Пора было продолжать церемонию.

Алтарные ворота оказались закрытыми. Морган опустился на колени, чтобы показать свое почтение, и протянул руку к засову. Свечи других пилигримов горели за алтарной решеткой, перед изображением святого.

Когда алтарные ворота с легким щелчком открылись, Морган встал. Проходя через ворота, он вдруг почувствовал, что оцарапался. Потекла кровь. Инстинктивно он поднес поврежденное место ко рту, подумав, что алтарные ворота – очень неподходящее место, чтобы здесь пораниться.

Морган наклонился к алтарю, все еще держа руку у рта. И вдруг вся комната начала бешенно крутиться. Прежде чем он смог выпрямиться, он попал в какой-то бешенный круговорот, цветные пятна мелькали у него перед глазами…

– Мараша! – раздался крик в мозгу.

Должно быть, она была на засове, а затем он занес ее с кровью в рот. Хуже всего было то, что он боролся не с оцепенением мозга, которое вызывала мараша у Дерини. Чужая личность вторгалась в его сознание, поглощающая, могущественная сила, которая угрожала захватить его, погрузить в забвение. Он упал на четвереньки, стараясь освободиться, но чувствовал, что уже поздно, что атака была чересчур внезапной, а наркотик – чересчур сильным. Чья-то огромная рука стала опускаться на него, рука, которая заполняла всю комнату, которая закрыла от него плавающие дрожащие огни, которая крепко обхватила его.

Он пытался кричать Дункану, но боль обрушилась на его мозг, подавив последнее сопротивление этой зловещей силе, которая окружила его. Все было бесполезно. Хотя казалось, что его крики могут вырваться отсюда наружу и достичь Дункана, он понимал, что все, что исходит от него, поглощается Этим…

Морган почувствовал, что рухнул, упал, и крик его был беззвучен. Он скользнул в пустоту.

А затем наступил мрак.

И забвение.

Часть III

Глава 13

Через четверть часа после того, как Морган вошел в часовню, небо потемнело. На лужайке никого не было, кроме Дункана и трех лошадей. Поднялся сильный ветер, который растрепал волосы Дункана, хлестнул его хвостом лошади по лицу, когда он стал осматривать поврежденную ногу животного.

Лошадь подняла голову, и Дункан поставил копыто себе на колени. Он вынул кинжал и стал его острием вытаскивать острую щепку, вонзившуюся лошади в ногу.

Где-то прогремел гром, предвещая приближающуюся бурю. Дункан нетерпеливо посмотрел на часовню. Что там делает Аларик? Ведь он давно должен вернуться. Может, что-нибудь произошло?

Он опустил ногу лошади на землю, встал и вложил кинжал в ножны. Да, это на Аларика не похоже. Его кузен никогда не отличался религиозными чувствами, а теперь, когда они торопятся на заседание Курии, он не стал бы тратить время на осмотр захудалой деревенской часовни.

Дункан снова посмотрел на дверь часовни. Затем снял шляпу, поиграл эмблемой Святого Торина, повертел шляпу на пальце. Может, что-нибудь случилось? Может, надо проверить?

Решительным движением он надел шляпу и шагнул к часовне, но вдруг остановился, повернулся и отвязал лошадей – вдруг потребуется бежать – и затем пошел к часовне.

За решеткой в первой комнате послышалось какое-то торопливое движение, и его окликнул хриплый голос монаха:

– Вы не должны входить сюда с оружием. Вы же знаете это. Здесь святое место.

Дункан нахмурился. Он не хотел нарушать местные обычаи, но и не хотел при таких подозрительных обстоятельствах оставаться безоружным. Если Аларик попал здесь в западню, то ему придется бороться за двоих.

Его левая рука почти бессознательно сжала рукоятку меча.

– Я ищу человека, который после меня вошел сюда. Ты видел его?

Монах величественно проговорил:

– Никто не входил сюда после вас. А если вы не выйдете отсюда с этой грешной сталью, которая оскорбляет Святого, то мне придется позвать на помощь.

Дункан внимательно посмотрел на решетку, за которой прятался монах. В нем вспыхнули подозрения.

– Так ты утверждаешь, что не видел человека в охотничьей одежде, который зашел сюда?

– Я видел только вас. И никого больше. Теперь уходите.

Рот Дункана превратился в тонкую линию.

– Тогда ты не будешь возражать, если я посмотрю сам, – сказал он холодно, подходя к двери и распахивая ее.

Он слышал позади себя негодующие крики монаха, но не обратил на них внимания. Дункан вошел в часовню и закрыл за собой дверь. Приведя все свои защитные чувства Дерини в боевую готовность, он быстро пошел вперед.

Монах не солгал: здесь никого не было, по крайней мере, сейчас. Но ведь из часовни только один выход, куда же исчез Морган?

Приблизившись к алтарной ограде, Дункан внимательно осмотрел ее, не упуская ни малейшей подробности. Он призвал на помощь всю свою память Дерини. Горящих свечей у алтаря не прибавилось, но у ступеней валялась одна сломанная, которую он раньше не видел. Но ворота – разве они были закрыты, когда он выходил? Конечно, нет. Но тогда зачем же Аларику понадобилось их закрывать? Вернее, так. Не Аларик закрыл ворота. А если он, то зачем?

Он оглянулся на дверь и увидел, как она бесшумно закрылась. Однако, он успел заметить человека с тонзурой и в коричневой сутане, который мгновенно скрылся из виду. Значит, монах следил за ним! И, вероятно, он вернется с подкреплением.

Дункан снова повернулся к алтарю и начал открывать засов. И тут он заметил то, чего совершенно точно раньше не было, и замер. Это была коричневая кожаная охотничья шляпа. Она была вся измята и валялась по ту сторону ограды. Шляпа Аларика?

Жуткие подозрения зародились в его мозгу. Он пошел к шляпе и остановился, когда его рукав зацепился за что-то. Он осторожно наклонился, чтобы посмотреть, что это. Это была тонкая игла.

Дункан осторожно оцепил рукав, убрал руку и стал рассматривать иглу. Выпустив мысленный зонд, он коснулся ее. Мараша! Его мозг резко содрогнулся от прикосновения к ней, и Дункан покрылся холодным потом. С трудом оправившись от потрясения и придя в себя, он опустился на колени. Держась за ограду, он тяжело дышал.

Мараша! Теперь все понятно: закрытые ворота, шляпа, засов.

Дункан уже представил, как все это произошло: Аларик приблизился к алтарным воротам с горящей свечой в руке… Протянул руку, отыскивая засов. Он был настороже, готовый отразить любое нападение, однако даже не предполагая, что самая большая опасность таится в простом засове… Игла поразила руку, послала наркотик, затуманивающий мозг и сковывающий тело…

Затем кто-то, поджидающий в темноте, напал на отравленного марашой, неспособного защищаться лорда Дерини, и унес его прочь, навстречу его судьбе.

Дункан проглотил комок в горле и огляделся. Как он был близок к тому, чтобы разделить судьбу Моргана! Однако надо спешить. Разгневанный монах уже, вероятно, спешит сюда с подкреплением.

Но он должен попытаться связаться с Алариком прежде, чем уйдет отсюда. Ведь если он не поймет, куда утащили его кузена, то у него не будет ни малейшей надежды разыскать его. Куда же его утащили?

Вытерев вспотевший лоб рукавом, Дункан наклонился и достал через прутья ограды шляпу Моргана. Он очистил мозг и начал мысленный поиск. Резкая боль, смятение, сгущающийся мрак, который сомкнулся над ним, и тут Дункан увидел те сверхъестественные силы, которые обрушились на его кузена. И вот уже Дункан вне часовни, его мозга касаются чьи-то мысли, много мыслей. Ведь на дороге так много путешественников… Он ощущал мысли группы солдат, которые куда-то направлялись. Однако расстояние было большим, и их цели он не смог прочесть.

Затем он ощутил зловещую черноту чьих-то мыслей. Это мог быть только монах, мозг которого излучал ярость и негодование по поводу наглеца, вторгшегося в святое место. И в этой черноте мелькнуло что-то еще! Монах видел Аларика! Но не видел, как тот выходил из часовни – монах знал, что он не выйдет!

Дункан резко вышел из транса, покачнулся, но удержался на ногах, ухватившись за решетку. Пора было уходить. Монах, очевидно, связан с теми, кто похитил Аларика, и теперь с минуты на минуту он мог вернуться с солдатами. И если Дункан хочет помочь Аларику, то ему нельзя попасться им в руки, самому стать пленником.

Дункан со вздохом поднял голову и в последний раз окинул часовню взглядом. Да, пора уходить, и поскорее. Но где же Аларик?

Он лежал на животе. Щека прижималась к чему-то холодному, шершавому, сырому. И первое, что он ощутил, придя в себя, была пульсирующая боль, которая начиналась где-то у кончиков пальцев ног и, пронизывая все его тело, кончалась внутри черепа у глаз.

Его глаза были закрыты, и у него не было сил открыть их. Свирепые волны боли прокатывались по нему с каждым ударом сердца, не давая сосредоточиться.

Он крепко зажмурился и попытался отсечь ощущение боли, стараясь сосредоточиться на том, чтобы привести в движение хотя бы часть своего нового тела. Наконец пальцы левой руки задвигались. Он ощутил под ними грязь и солому. Где он?

Когда он задал себе этот вопрос, то понял, что боль внутри черепа куда-то переместилась, подальше от глаз. И он решил попытаться открыть их. К его большому удивлению глаза повиновались ему – однако в следующий момент он решил, что ослеп. Но тут он увидел свою левую руку в дюйме от собственного носа, лежащую на полу, засыпанную соломой, и с трудом осознал, что не ослеп, а находится в темной комнате, и плащ каким-то образом упал на его лицо и мешает ему смотреть. Когда его затуманенный мозг воспринял это, он смог посмотреть дальше своей руки.

Морган попытался сфокусировать зрение, все еще не двигая ничем, кроме глаз – и обнаружил, что может различать темные и светлые тона, причем темных больше. Он находился в чем-то, что можно было назвать большой камерой, холлом. Все здесь было сделано из дерева. В том положении, в котором он находился, его поле зрения было наименьшим. Но он видел стены, которые освещались факелами, укрепленными на ней. В стенных нишах он с трудом различал высокие неподвижные фигуры. Они угрожающе выглядели в полумраке, вооруженные копьями и держащие овальные щиты с каким-то геральдическим знаком. Он моргнул и посмотрел снова, пытаясь разглядеть символы, а затем понял, что это статуи.

Где же он?

Морган попытался подняться, но быстро понял, что еще рано. Он смог приподняться на локтях, голова его оторвалась от пола на несколько дюймов, но тут же вернулись волны головокружения, и мозг его стал вращаться гораздо сильней, чем раньше.

Он стиснул голову руками, стараясь остановить это бешенное вращение и, наконец, сквозь туман в мозгу появилось понимание того, что это одурманивающее последствие мараши.

Память резко вернулась к нему. Мараша. Все произошло у ворот алтаря в часовне. Он попался в ловушку, как зеленый новичок.

Горький вкус во рту и еле ворочающийся язык подсказали ему, что наркотик все еще действует. Так что сейчас он совершенно беспомощен, его могущество не действует и не может выручить его из того положения, в котором он находится.

Поняв причину своего состояния, он теперь мог, по крайней мере, ослабить свои физические мучения, остановить головокружение. Морган осторожно поднял голову от пола, увидел над собой свисающие края черных плащей и неподвижные серые сапоги. Они стояли всего в шести футах от его головы. Глаза его обежали круг – сапоги, черные плащи, концы широких мечей – он понял, что он в страшной опасности, что обязательно должен встать на ноги.

Каждое движение причиняло страшную боль, но Морган заставил тело повиноваться ему: подтянул ноги, поднялся на четвереньки. Он медленно поднимался, сконцентрировав все внимание на сапоге, который был перед его лицом.

Поднимаясь, он видел все выше и выше. Из сапога вырастала нога, рядом с которой стояла другая. На ногах покоилось тело одетое в серое. В поле его зрения попал сокол, вытканный на груди.

Морган поднял глаза повыше и встретился со взглядом пронзительных черных глаз, которые смотрели на него сверху вниз, подавляя его дух. Теперь он знал, что обречен. Человек в тунике с эмблемой сокола мог быть только Варином де Греем.

Дункан повернулся, собираясь покинуть часовню, но остановился, чтобы еще раз внимательно осмотреть ее. На что-то он не получил ответа. Он не смог оценить все имеющиеся в его распоряжении сведения, которые могут помочь спасти Аларика.

Свеча, которую он увидел, когда вошел в часовню, где она? Она лежала у алтарных ступенек, слева от центра. Он протянул руку к засову, но резко отдернул ее, вспомнив о страшной опасности.

Дункан занес ногу над оградой и перешагнул ее. Нервно оглянувшись на дверь, наклонился над свечой, изучая ее положение, и осторожно тронул ее пальцем. Свеча была еще теплой, воск – мягким на том конце, где горел фитиль.

Дункан ощутил слабые следы боли и ужаса, которые успели запечатлеться на свече прежде, чем она выпала из рук Моргана. Черт возьми! Все указывает на то, что он что-то пропустил. Аларик был внутри ограды. Ворота открывались, и свеча лежала слишком близко к алтарю, она не могла закатиться сюда сама. Но куда же Алярик мог деваться отсюда?

Внимательно осматривая пол вокруг свечи, Дункан увидел капли воска, которые от свечи по голому деревянному полу и коврику перед алтарем. Одна большая капля находилась у самого коврика, на ней была тончайшая трещина, как будто…

Глаза Дункана сверкнули. Ему внезапно пришла в голову сумасшедшая мысль. Он наклонился, чтобы повнимательнее рассмотреть это место. Может, это не просто трещина в деревянном полу и не линия, образующая сложный рисунок мозаики?

Он пополз на коленях вдоль линии, не забыв бросить извиняющийся взгляд на алтарь. Ему было стыдно за свое поведение в святом месте.

Да! Эта линия обегала весь коврик перед алтарем. Она выделялась более четко, чем все остальные линии и трещины. А вот и подозрительная выпуклость на коврике. Потайная дверь?

Вернувшись обратно к капле воска, Дункан еще раз осмотрел ее. Да, каплю потревожили, поднимая и опуская пол, уже после того, как она застыла. Форма ее края говорила об этом вполне определенно.

С трудом поверив, что такое возможно, Дункан закрыл глаза и пустился в мысленный поиск, проверяя то, что находилось внизу… Он ощутил внизу пространство, лабиринт поворотов и спусков, узких переходов, через которые человек, даже находящийся в бессознательном состоянии, может проваливаться сколь угодно долго.

Поднявшись на ноги, Дункан задумчиво смотрел на квадрат, ограниченный ковром. Он мог бы легко проникнуть туда. Достаточно одного сильного удара ногой. Но приведет ли это его к Аларику? А если и приведет, то жив ли его кузен? Трудно было предположить что те, кто напал на Аларика, оставили его без охраны. А если Аларик получил большую дозу мараши – а в этом тоже нельзя было сомневаться – то он будет беспомощным несколько часов. А с другой стороны, если Дункан последует за ним, вооруженный мечом и искусством Дерини, он может его спасти.

Дункан еще раз осмотрелся и принял решение. Только надо быть очень осторожным. Ведь он собирался прыгнуть в неизвестность с мечом, готовым к бою. Внизу – лабиринт и неизвестно, сколько ему придется пролететь, какие там повороты. Пока он доберется до конца, он может напороться на собственный меч.

Он задумчиво тронул рукоятку меча, а затем решительно взял ножны под мышку, рукояткой меча вниз. В таком положении он почти не рискует заколоться мечом, а когда он доберется до конца, то сможет мгновенно обнажить его.

Крепко сжав меч, Дункан встал на середину ковра и, сильно топнув, почувствовал, как пол проваливается под ним. В последний момент он успел заметить, как дверь распахнулась и на пороге появился монах, который не казался теперь таким приниженным, в сопровождении трех вооруженных солдат.

Затем он полетел во тьму с мечом, крепко прижатым к боку. Он летел все дальше и дальше, все быстрее и быстрее, навстречу неизвестности, где его ждала опасность.

Могучие руки грубо встряхнули Моргана, поставив его на ноги. Руки ему сразу же заломили за спину, шею обхватила чья-то грубая рука. Он попытался сопротивляться, но не для того, чтобы вырваться, а чтобы оценить силу тех, кто его держал. Однако несколько сильных ударов в живот и пах быстро успокоили его. Он рухнул на колени, согнувшись от боли пополам. Чужая рука стиснула горло, в глазах потемнело, и он чуть не потерял сознание. Со стоном Морган закрыл глаза и постарался расслабиться, отогнать боль. Его снова грубым рывком поставили на ноги. Стало ясно, что ему физически не справиться с врагами, особенно теперь, когда его мозг затуманен наркотиком. И пока действие мараши не закончится, силы не вернутся к нему. Ну, а без могущества Дерини, только с помощью человеческих сил… Он даже не рассматривал всерьез эту возможность. На этом пути спасения нет. Морган открыл глаза, заставляя себя оставаться спокойным, насколько это позволяло его состояние. В комнате было десять вооруженных человек: четверо держали его, а остальные стояли полукругом перед ним, с мечами наготове. Откуда-то сзади исходил свет – может быть, из дверей, и свет этот отражался от обнаженных мечей и шлемов людей, стоящих перед ним. Двое из них держали горящие факелы, оранжевый свет которых образовывал ореолы вокруг этих зловещих фигур. Между этими двумя стоял Варин и еще один в одежде священника, который показался Моргану знакомым.

Никто не произносил ни слова. Лицо Варина выражало полнейшее равнодушие, когда он смотрел на пленника.

– Так это и есть Морган? – сказал он ровным голосом.

Никакие эмоции не отразились ни в его голосе, ни на лице. – Наконец, еретик Дерини попался в наши сети.

Скрестив руки на груди, где было выткано изображение сокола, Варин медленно обошел Моргана, очень внимательно изучая его с головы до ног. Под его тяжелыми сапогами трещали щебень и разные осколки.

Горло Моргана крепко сжимала рука, и он не мог поворачивать голову и следить за Варином. Тогда он переключил внимание на священника, внезапно вспомнив его.

Это же Лоуренс Горони, приближенный архиепископа Лориса. И его присутствие здесь говорило, что Моргану угрожает опасность гораздо большая, чем он предполагал. Ведь единственная причина, по которой он мог оказаться среди этих разбойников, это та, что архиепископы вошли в союз с Варином и поддерживают его движение. И еще. Раз уж здесь Горони, а не кто-либо из высокопоставленных епископов, значит, они решили умыть руки, списать его со счетов, сделав вид, что хотят спасти его душу, и в случае его отказа от отречения, передать его на расправу Варину.

А ему от Варина ждать, кроме смерти, нечего. Миссия Варина на земле, как сам он объявил – это поголовное уничтожение Дерини. И он, конечно же, не позволит лорду Дерини Моргану, попавшему в его руки, уйти от судьбы, которую Варин предназначил ему.

Морган сдержал дрожь, с удовлетворением отметив, что уже способен делать это, а затем снова посмотрел на Варина, вставшего на прежнее место.

Глаза Варина были холодны и безжалостны. В них сверкнул огонь, когда он заговорил:

– Я не хочу терять времени, Дерини. У тебя есть что сказать, прежде чем я произнесу приговор?

– Приговор?… – Морган резко оборвал себя на полуслове, внезапно осознав, что он говорит вслух то, что думает, и тут же постарался скрыть свой страх и смятение. Проклятье! Неужели он получил такую сильную дозу, что не может контролировать свой язык? Ему следует тянуть время, ждать, пока наркотик перестанет действовать, пока мозг его не прояснится. Вся его жизнь зависит от того, как он продержится.

Дункан, вероятно, уже встревожился и начал поиски. Хотя Морган вовсе не был уверен в этом. Он не знал, сколько времени был без сознания. К тому же он, может быть, уже очень далеко от Святого Торина. Нет, ему не следует рассчитывать на помощь Дункана. Нужно выжидать, тянуть время, пока силы не вернутся к нему.

– Ты будешь говорить, Дерини? – спросил Варин, пытаясь угадать по выражению лица Моргана течение его мыслей.

Морган улыбнулся и хотел кивнуть, но рука, сжимавшая его горло, была тяжела и звенья кольчуги впились в его горло.

– Мы не в равных условиях, – проговорил он сдавленным голосом. – Ты знаешь, кто я такой, а я нет.

– Я твой судья, Дерини, – коротко ответил Варин, обрывая Моргана и изучая его с холодным любопытством. – Бог приказал мне освободить землю от таких, как ты. Твоя смерть будет важным шагом на этом пути.

– Теперь я знаю, кто ты, – сказал Морган.

Голос его окреп, но колени дрожали от напряжения. Он старался – и на этот раз это удалось – говорить спокойно:

– Ты тот самый Варин, который грабит мои северные владения и сжигает поместья. Я слышал, что ты сжигаешь и людей. Разумеется, ты делаешь это не из милосердия.

– Иногда смерть необходима, – холодно заметил Варин, отказываясь вступать в полемику. – Например, твоя. Однако мне придется тебя порадовать. Скрепя сердце я обещал дать тебе возможность покаяться в грехах перед смертью. Лично я считаю это напрасной тратой времени, но архиепископ Лорис настаивает. Если ты пожелаешь раскаяться, то монсеньор Горони примет твою исповедь и попытается спасти твою душу.

Морган посмотрел на Горони и нахмурился. У него появилась возможность еще подурачить их.

– Боюсь, что вы поспешили захватить меня, друзья мои, – сказал он задумчиво. – Если бы вы не сочли за труд предварительно поговорить со мной, то вы бы узнали, что я ехал в Джассу, чтобы отдаться на суд архиепископов. Я уже решил отречься от своего могущества, покаяться в грехах и вести жизнь, полную смирения, – солгал Морган.

Черные глаза Варина сузились.

– Этому трудно поверить, Дерини. Из всего, что я слышал о тебе, можно заключить, что великий Морган никогда не отречется от своего могущества, и тем более никогда не смирится.

Морган чуть шевельнулся и с радостью обнаружил, что хватка тех, кто его держал, немного ослабла.

– Я в твой власти, Варин, – сказал он на сей раз правду, чтобы ложь, которую он произнес до этого, казалось более достоверной. – Тебе, наверное, сказали те, кто посоветовал применить марашу, что я, находясь под действием этого наркотика, совершенно беспомощен. Разрушены не только мои тайные силы, но и физические. Так что в таком состоянии я не могу даже лгать.

Это опять была ложь, и теперь многое зависело от того, поверит ли Варин в нее.

Варин нахмурился, ковыряя носком сапога грязный пол, а затем покачал головой.

– Я не понимаю, Морган, чего ты хочешь добиться. Твою жизнь уже не спасет ничего. Тебя сожгут на костре, и ждать этого осталось недолго. Зачем ты отягощаешь свою душу перед смертью новыми грехами?

«Костер, – подумал Морган, и его лицо посерело. – Я буду сожжен на костре, как еретик, и я не смогу защитить себя».

– Я уже сказал, что хотел отдаться на суд архиепископов, – твердо сказал Морган. – Вы не дадите мне возможность с ними встретиться?

– Такой возможности больше для тебя не будет, – бесстрастно ответил Варин. – Ты уже много раз мог это сделать раньше, но не сделал, и теперь твоя жизнь для тебя потеряна. Постарайся спасти хоть самое ценное – душу. Сделай это, пока терпение мое не лопнуло. Монсеньор Горони выслушает твою исповедь, если ты пожелаешь.

Морган перевел взгляд на Горони.

– И вы собираетесь разрешить это, монсеньор? Вы будете стоять в темноте и смотреть на убийство человека безо всякого суда?

– У меня нет других приказаний, кроме как попытаться спасти вашу душу, Морган. Таковы условия соглашения. После этого вы будете всецело принадлежать Варину и его людям.

– Я не принадлежу никому, священник, – крикнул Морган, глаза которого вспыхнули гневом. – И я не верю, что архиепископы пошли на такое грубое нарушение законов.

– Законы и справедливость не для таких как вы, Морган, – возразил Горони. Его лицо в свете факелов было зловещим. – Ну, вы будете исповедоваться?

Морган лизнул пересохшие губы и мысленно обругал себя, что дал волю своему темпераменту. Спор ни к чему хорошему не приведет, теперь он это видел. Варин и священник ослеплены ненавистью. И он ничего не может сказать, чтобы это на них повлияло. Он может только ускорить свою смерть, если не будет осторожен. Ему необходимо выиграть время!

Морган опустил глаза и постарался изобразить на лице смирение и покорность. Возможно, исповедь поможет ему протянуть время. За тридцать лет жизни он совершил многое, в чем можно покаяться. И он был уверен, что когда начнет говорить, то придумает еще столько же.

– Я прошу прощения, – сказал он тихо. – Я был слишком горяч. Это будет тайная исповедь, или я должен говорить перед всеми?

Варин презрительно фыркнул:

– Конечно, перед всеми. Горони, вы готовы выслушать исповедь этого человека?

Горони вынул из кармана пурпурный шарф, приложил его к губам и надел на шею.

– Ты желаешь исповедоваться, сын мой? – проговорил он стандартную фразу и опустил глаза.

Морган проглотил слюну и кивнул. Его стражники упали на колени и увлекли его за собой. Рука, державшая его за горло, исчезла, и он смог, наконец, вздохнуть полной грудью. Он попытался шевельнуть левой рукой. Его держали крепко и за руки, и за ноги. Но он ощутил, что в его потайных ножнах в рукаве находится стилет. Очевидно, они не побеспокоились обыскать его. Идиоты! Во всяком случае, когда придет его время, он возьмет с собой в могилу несколько этих фанатиков. Ведь бежать ему, скорее всего, не удастся.

– Примите мои покаяния, отец, – проговорил он, глядя на Горони, стоящего перед ним. – Вот мои грехи, отец.

Прежде чем Морган открыл рот, чтобы начать перечисление своих грехов, где-то на потолке послышался шум. Все посмотрели наверх и ахнули от изумления, когда кто-то в кожаной охотничьей одежде выскользнул из узкого отверстия и рухнул на пол рядом с Морганом. Это был Дункан! Он моментально вскочил на ноги и выхватил меч.

Дункан с силой рубанул одного из тех, кто держал Моргана, по колену. Тот с воем покатился по полу. В тот же момент Морган кинул свое тело влево, увлекая своим весом охранников на пол.

Двое упали, а последний на миг потерял равновесие, но все же выхватил меч, чтобы защитить упавших товарищей. Но его нерешительность стоила ему жизни. Дункан зарубил его раньше, чем тот успел обнажить меч.

Затем вся комната взорвалась шумом и криком. Люди Варина опомнились и бросились в бой. Дункан дрался с наслаждением. Меч и кинжал были как будто продолжением его рук. Морган, все еще лежа на полу в объятиях своих врагов, сильно пнул одного из них, который хотел подняться. Тот скорчился от боли, и Морган, наконец, смог выхватить свой стилет и заколоть его. Второй охранник выхватил кинжал, и Морган начал бешеную борьбу с ним, стараясь овладеть оружием.

Дункан стоял широко расставив ноги и яростно дрался с полудюжиной нападавших на него людей Варина. И хотя он делал это весьма успешно, у друзей все же было очень мало надежды на победу в этой неравной борьбе.

Вдруг крики, гам, хаос, борьбы прорезал скрипучий голос Горони:

– Убейте их! Дьявол бы вас побрал! Вы должны убить их обоих!

Глава 14

Дункан дрался яростно, нападал и защищался, атаковал и отбивал атаки, стараясь держать врагов припертыми к стене. Заколов одного из нападавших ударом длинного кинжала, он ногой выбил у другого меч. Однако этот успех не дал ему преимущества над остальными четырьмя нападающими. Случайный удар мечом прикончил бы его, если бы меч не наткнулся на кольчугу. Но прежде чем он смог оправиться от потрясения, кто-то ткнул ему прямо у лицо горящий факел. Он отшатнулся и – к счастью – поскользнулся в луже крови. К счастью – потому что если бы он не упал, то ударом меча ему снесло бы голову. Меч просвистел как раз там, где мгновение назад была голова Дункана.

Дункан покатился по полу и тут же вскочил, нанеся удар, который выпустил потроха одному из врагов. Затем отчаянным ударом он ранил человека с факелом. Фонтан крови из наполовину отрубленной руки алым дождем обрушился на Дункана и его врагов. Затем факел выпал из ослабевшей руки и зашипел в луже крови.

Запах горящей крови ударил в ноздри Дункану, и он хотел затоптать тлеющий факел, но тут на него вновь обрушились враги. Отступая перед огнем и мечами, он чуть не наступил на яростно борющихся Моргана и его соперника. Они барахтались на полу, стараясь задушить друг друга. Человек Варина был наверху.

Морган, еще слабый после наркотика, понемногу сдавал.

Дункан швырнул одного из нападающих на меч его же товарища и поднял свой, чтобы убить соперника Моргана. Но тут кто-то схватил его руку, а затем обхватил сзади шею, чтобы опрокинуть его. Вырвав свою правую руку, Дункан нанес сильнейший удар. Этот удар пришелся набросившемуся на него Варину в живот, и Варин, скорчившись, упал на пол.

Дункан почувствовал, как по его кольчуге скользнуло лезвие кинжала, не причинив ему вреда, и тут же схватил нападавшего и перебросил через голову. Это был Горони.

Преодолевая отвращение, Дункан наклонился, схватил его за ворот, поднял, приставил кинжал к его горлу и, встряхнув его, использовал как щит от нападения остальных врагов.

Двое еще невредимых нападающих остановились в нерешительности.

– Стойте! – рявкнул Дункан, надавливая кинжалом на горло Горони. – Еще шаг, и я убью его!

Все остановились и посмотрели на Варина, ожидая его приказаний.

Но тот все еще лежал скорчившись на полу в пропитанной кровью грязи и был не в состоянии отдавать приказы.

Человек с раненой ногой оттащил в сторону другого, получившего более тяжелые ранения, и стал рассматривать его раны. Все остальные стояли неподвижно, шевелились только языки пламени.

Дункан, держа своего пленника, приблизился к Моргану. Тот с остервенением бил головой о пол своего мертвого или бессознательного соперника. Голова врага уже была в крови. Он сошел с ума?

– Аларик? – прошипел Дункан, не рискуя отрывать глаза от людей Варина ни на секунду. – Аларик, остановись! Хватит! Идем отсюда!

Морган замер, быстро пришел в себя и начал воспринимать окружающее. Он с удивлением посмотрел на Дункана, а затем на распростертое в грязи тело врага. К нему вернулся разум, и он с отвращением вытер руки о штаны.

– О, Боже! – прошептал он, с трудом поднимаясь на ноги и хватаясь за плечо Дункана. – Боже, в этом же не было необходимости. Что же я наделал?

– Для сожалений сейчас нет времени, – сказал Дункан и, следя за врагами и прикрываясь щитом, стал пробираться к двери. – Я хочу выйти отсюда. Не собираются же эти господа мешать нам, так как убить священника – это очень серьезное дело. Почти такое же серьезное, как убить двух священников.

– Ты не настоящий священник! – прохрипел Горони, вертясь в сильных руках Дункана. – Ты предал Святую Церковь. И когда Его Сиятельство узнает об этом…

– Да, я уверен, что Его Сиятельство сделает соответствующие выводы, – сказал нетерпеливо Дункан, приблизившись вместе с Морганом и Горони к тяжелым дверям, окованным железной решеткой.

Дверь была тяжелая, сделанная из толстых дубовых досок. Морган попытался поднять засов, кряхтя от усилий, и, наконец, ему это удалось. Но когда он толкнул дверь, а затем еще раз – уже изо всех сил, она не открылась.

Дункан оглянулся, посмотрел, что же он там возится, и в этот момент Варин с трудом поднялся на ноги с помощью двух своих людей и медленно направился к ним.

– Это бесполезно, – сказал он, все еще тяжело дыша. – Дверь заперта.

– Ну, так открой ее, – воскликнул Дункан. – Или он умрет, – его кинжал снова уперся в горло Горони, и тот заверещал.

Варин остановился в пятнадцати футах от Дункана и улыбнулся, безнадежно махнув рукой.

– Я не могу открыть ее. Брат Бальморик запер ее снаружи по моему приказу. Я думаю, бежать вам не удастся, – и он указал на разрастающийся пожар.

Сердце Дункана упало. Пожар разрастался со страшной быстротой. Все вокруг было сделано из сухого дерева и служило прекрасной пищей для огня. Как только пламя достигнет потолка, оно проникнет и в саму часовню. Она будет сожжена.

– Зови Бальморика, – резко приказал Дункан, угрожая заколоть Горони.

Варин покачал головой и сложил руки на груди.

– Мы умрем все вместе. – рассмеялся он. – Ну, что же, пусть цена будет такой.

Дункан посмотрел на Моргана.

– Как ты себя чувствуешь?

– О, великолепно, – прошептал Морган, с трудом глотая слюну. – Дункан, ты помнишь, как я однажды расправился с запертой дверью?

– Не будь смешным. Ты сейчас в таком состоянии, что…

Дункан внезапно оборвал фразу и опустил глаза. Он понял, что имеет в виду Морган. Их единственный шанс на спасение – это использовать могущество Дерини самого Дункана. Но сделать это в присутствии Горони, значит, признаться, что он Дерини. Значит, сбылось пророчество старца на дороге: придет время, когда Дункану придется делать выбор. Значит, время пришло.

Он посмотрел на Моргана и медленно кивнул.

– Ты можешь подержать нашего друга немного? – он указал на Горони, и Морган кивнул:

– Хорошо.

Передав Горони в объятия Моргана, Дункан вручил ему свой кинжал и окровавленный меч. Он оценивающе посмотрел на Моргана, стараясь определить, по силам ли ему в его нынешнем состоянии эта задача. Однако выбора не было, и со вздохом сожаления Дункан повернулся к двери.

Он ощупал ее пальцами. Дерево было теплым и гладким. Мысленным взором он увидел место расположения замка. Приложив руки к тому месту, он закрыл глаза и стал мысленно исследовать его механизм. Пот выступил на его лбу, руки стали влажными. Но зато вскоре послышался щелчок, затем еще и еще один.

Оглянувшись на Варина и его людей, наблюдавших за ним с открытыми ртами, Дункан сильно толкнул дверь, и она распахнулась.

– О, мой Бог, он же один из тех! – прошептал Горони. Его лицо побелело. – Змея Дерини на груди Святой Церкви!

– Заткнись, Горони, или я прибью тебя, – мягко сказал Морган.

Глаза Горони боязливо покосились на кинжал Моргана, прижатый к его горлу, и больше он не произнес ни слова. Однако теперь заговорил Варин:

– Дерини? Бог накажет тебя за это, слуга Сатаны! Возмездие настигнет тебя и…

– Идем отсюда, – тихо сказал Дункан, забирая Горони и толкая кузена вперед. – Садись на лошадь и уезжай. Я за тобой.

Когда Морган стал взбираться на холм у часовни, Дункан протащил упирающегося Горони через дверь и закрыл ее за собой, отдав мысленный приказ механизму замка. Варин кричал, проклиная Дункана, а тот тащил Горони на холм.

Догнав Моргана, Дункан увидел, что тот в ужасе стоит перед столбом, вкопанным в землю среди щепок и сена. Этот столб предназначался для Моргана. Железные цепи свисали с него, готовые подхватить жертву. Рядом в землю был воткнут горящий факел. Он трещал и рассыпал искры по ветру перед потрясенным лицом Моргана.

– Аларик, нам нужно идти!

– Мы должны сжечь это, Дункан!

– Сжечь? Ты сошел с ума! У нас нет для этого времени! Идем!

Но несмотря на протесты Дункана, Морган начал карабкаться вверх к столбу. Он уже полз на четвереньках, морщась от боли. Силы совсем оставили его.

Дункан нерешительно повернулся в сторону часовни, а затем снова посмотрел на Моргана. Он грубо встряхнул Горони и поставил его лицом к себе.

– Я отпускаю тебя, Горони. Но не потому, что дарю тебе жизнь, а потому что Морган нуждается в моей помощи больше, чем я нуждаюсь в мести. Теперь беги отсюда, пока я не передумал!

Он пинком пустил Горони вниз по холму, а сам полез к Моргану. Морган был уже рядом с факелом, но у него не хватило сил вырвать его из земли. Глаза его налились кровью от непомерных усилий. Дункан вырвал факел и бросил его в груду щепок у подножия столба. Пламя набросилось на сухое дерево и начало с веселым гулом пожирать его.

Дункан подставил свое плечо Моргану, помог ему подняться на ноги и они продолжили свой путь к вершине холма.

Далеко справа от себя он увидел монаха Бальморика с несколькими солдатами, которые бежали к запертым дверям, и Горони. Один из солдат отделился от остальных и направился в сторону беглецов. Но монах сделал какой-то жест и что-то крикнул, что невозможно было разобрать на таком расстоянии. Солдат вернулся к остальным.

Часовня горела. Дункан и Морган, наконец, добрались до площадки, где они оставили лошадей.

Дым уже полностью окутал часовню, пламя пожирало массивные дубовые вековые балки.

Дункан посадил Моргана на лошадь, вложил ему в руки поводья, а затем сам вскочил в седло. Пришпорив лошадь, он понесся прочь отсюда, осыпая грязью, летевшей из-под копыт, всех путешественников, шедших на поклон лесному святому. Морган ехал сзади, немного отставая. Он полулежал, вцепившись руками в гриву лошади, глаза его были закрыты. Он не мог придти в себя после такого сурового испытания, которое выпало на его долю.

Дункан оглянулся назад и увидел, что Святой Торин охвачен пламенем. Черный дым застилал все небо и на его фоне можно было разглядеть черные зловещие фигуры Варина и Горони, потрясавших кулаками и выкрикивающих проклятия. Но погони не было.

С улыбкой Дункан наклонился вперед, чтобы поправить ослабевшие поводья, а затем притормозил, чтобы лошадь Моргана могла поравняться с ним. Его кузен был в таком состоянии, что не мог даже управлять лошадью, и еще менее способен принимать какие-либо решения. Но Дункан был уверен, что Морган одобрит его план: ехать к Келсону как можно быстрее. Как только вести о событиях в часовне достигнут ушей архиепископов, следующей мишенью их мести будет наверняка Келсон. И Дункан был уверен, что Морган захочет в это время быть рядом с мальчиком.

Выступление на Курии в Джассе после сегодняшних событий было бессмысленным. И он, и Морган, наверняка, будут отлучены от церкви и поставлены вне закона. Да и возвращаться в Корвин сейчас было опасно. Когда Интердикт будет наложен – а сомнений в этом теперь не было – в Корвине начнется гражданская война. А Аларик будет беспомощен еще, по меньшей мере, несколько дней.

Дункан взял поводья лошади Моргана и пришпорил свою. Надо найти место для отдыха. Может, в Святом Неоте, где они отдыхали прошлую ночь? Если им повезет, то можно будет отыскать Путь Перехода в развалинах. Аларик что-то говорил об алтаре, посвященном Святому Камберу. Путь должен быть где-то там. И если они отыщут его, то быстро будут в Ремуте у Келсона.

Слышались зловещие раскаты грома, сверкали молнии, пошел сильный дождь. Небо потемнело. Дункан покрепче устроился в седле и внимательно следил, чтобы Морган не соскользнул с мокрого седла. Несмотря на бурю, им нужно было ехать. Ведь скоро Горони предстанет перед архиепископами и расскажет о пленении и бегстве Моргана, о том, какую роль сыграл во всем этом Дункан Говард Мак Лейн, и что этот самый монсеньор Мак Лейн, исповедник короля и восходящая звезда церковной иерархии оказался колдуном Дерини. Ему было противно даже думать о том, что по этому поводу скажет Лорис.

– Я отлучу его от церкви! Я отлучу их обоих! – кричал Лорис. – За фальшь, предательство, лицемерие, я лишу его сана…

Я…

Лорис, Корриган, их помощники и клерки собрались во дворце вместе с высшим духовенством Гвинеда в Джассе, когда пришло это ужасное известие. Монсеньор Горони в запачканной кровью и грязью одежде ворвался в зал и бросился к ногам Лориса. Все духовенство с ужасом слушало этот рассказ о пленнике, о бегстве, об опасности, которой подвергся лично он, Горони, об этих проклятых Дерини – Моргане и Дункане Мак Лейне. Да, он вполне уверен, что спутникам Моргана был Дункан Мак Лейн. Этот священник не сомневался, что Горони узнал его. Он называл Горони по имени и угрожал ему смертью, если Горони не будет подчиняться ему!

После того как Лорис выкрикнул все свои проклятия, обрушив их на головы Дункана, Моргана, Дерини, на невезенье, началось обсуждение всего происходящего. Все разбились на небольшие группы. Было ясно, что в Святом Торине произошло нечто ужасное, и необходимо что-то предпринять.

Епископ Кардиель, в чьем дворце происходило все это, искоса посмотрел через всю комнату на епископа Арлиана, а затем снова стал слушать спор между Карстоном из Меары и Красдемом из Кэрбюри. Арлиан кивнул и, подавив улыбку, стал наблюдать за действиями Лориса и Корригана.

Кардиель и Арлиан, одному из которых был сорок один год, а другому тридцать восемь, были самыми молодыми епископами Гвинеда. Немного старше их был пятидесятилетний Толливер, епископ Корота, а остальным было за шестьдесят. Однако не только возраст отличал Кардиеля и Арлиана от большей части епископов. Было и нечто другое.

Дело в том, что того и другого смешил необузданный гнев Лориса. Их забавляли угрозы, которые Лорис в бешенстве выкрикивал в адрес Моргана и Дункана. Оба тайно симпатизировали генералу Моргану, который выступил на защиту молодого короля во время коронации. А Дункан был любимцем и протеже молодого и горячего архиепископа Арлиана. Кроме того, им обоим не нравился этот Варин, о котором упомянул Горони. Оба считали фанатическое религиозное движение, которое он возглавлял, преступным и были очень обеспокоены тем, что Лорис вступил с ним в переговоры, пусть даже и неофициально.

С другой стороны, им обоим нравилось, что Морган опять выставил Лориса идиотом. Кардиель, который в силу традиционного нейтралитета Джассы был как бы сторонним наблюдателем, имел в этом деле чисто академический интерес. Но Арлиану нравилось видеть Лориса идиотом, он имел в этом практический интерес.

Молодой епископ Ремута слишком часто видел Лориса в таком состоянии и он считал, что такой человек не может быть примасом Гвинеда. Уж слишком он глуп. Конечно, Арлиан не думал, что может занять этот пост сам. Ведь он понимал, что слишком молод и неопытен. Но вот ученый Браден из Грекоты, или Ифор из Мэрбери, или даже Лейси из Ставентхэма были бы гораздо уместней на этом высоком посту, чем епископ Эдмунд Лорис из Валорета.

Ну, а что касается непосредственного начальника Арлиана архиепископа Патрика Корригана, то совершенно ясно, что епископство Ремута тоже нуждается во вливании свежей крови. А этот пост мог бы уже занять и сам Арлиан.

Лорис, наконец, смог обуздать свой темперамент и перестал кричать. Он встал и поднял руки, прося тишины. Все духовенство моментально прекратило споры и расселось по местам. Молодые священники и клерки протиснулись поближе, чтобы слышать, что скажет архиепископ. Наступила полная тишина, нарушаемая только хриплым дыханием старого епископа Карстона.

Лорис наклонил голову и откашлялся, а затем поднял глаза и осмотрел всех. И теперь он уже говорил, как примас Гвинеда.

– Лорды, я прошу прощения за непростительный гнев, который я не смог сдержать. Как вы все, несомненно, знаете, ересь Дерини была многие годы объектом нашего пристального внимания. И мы не были сейчас удивлены действиями Моргана. Мы могли только предвидеть их. Но мы узнали сегодня, что один из священников, сын дворянина и член монсеньории… – он с трудом сдержал чуть не вырвавшееся грязное слово. – …Дерини! – Он помолчал, стараясь подавить вспышку ярости. – Я еще раз прошу прощения за вспышку гнева, мои лорды. Ну, а теперь, когда к нам вернулся рассудок, мы можем трезво обсудить, что же произошло и как нам следует поступить. По моему мнению, есть только один путь, по крайней мере, в том, что касается священника Мак Лейна. Это, без сомнения, еретик и его следует отлучить, лишить сана и, если Курия решит так, казнить как предателя-еретика. Что касается второго и третьего пункта, то на это требуется соизволение короля, и мы будем настаивать на этом. – Его острые голубые глаза пробежали по комнате для заседаний. – Но первый пункт в пределах моей юрисдикции и я, как примас Гвинеда, объявляю, что Дункан Говард Мак Лейн и его печально известный кузен Аларик Энтони Морган предаются анафеме. Архиепископ Корриган, наш брат из Ремута и непосредственный начальник Мак Лейна, поддерживает это наказание. Мы надеемся, что многие из вас также присоединятся к нам сегодня ночью и мы сможем провести ритуал отлучения.

По залу пробежал шепот, но Лорис резко оборвал его.

– Здесь нечего обсуждать, мои лорды. Морган и Мак Лейн сегодня убили несколько преданных сынов Церкви, угрожали жизни нашего слуги священника Горони, использовали проклятую и запретную магию в святом месте. Оглядываясь назад, можно предположить, что Дункан Мак Лейн несет ответственность за то, что произошло во время коронации короля Келсона, вина за те события лежит на нем и Моргане, – он снова окинул всех взглядом. – Есть у кого-нибудь замечания? Если есть, то можете высказываться.

Все молчали.

Лорис кивнул:

– Отлично. Мы ожидаем всех вас сегодня вечером для проведения ритуала отлучения. Завтра мы решим, как нам действовать дальше. Мы обсудим также, что нам делать с герцогством Корвин. Может, мы наложим на него Интердикт. Ну, до вечера, мои лорды.

С коротким поклоном Лорис вышел в дверь, сопровождаемый Корриганом, секретарем Корригана отцом Хью де Берри и полдюжиной других помощников и писцов.

Как только за ними закрылась дверь, в комнате разгорелись жаркие споры.

– Арлиан?

Епископ Арлиан, наблюдавший за спором епископов Брадена и Толливера, оглянулся на звук своего имени и увидел, что Кардиель подает ему знаки с другого конца комнаты. Оставив двух старцев, он начал пробираться через возбужденную толпу священников и их помощников. Подойдя к Кардиелю, он поклонился.

– Мой лорд желает видеть меня?

Кардиель поклонился в ответ.

– Я хочу пригласить вас в мою часовню, – прокричал он очень громко, чтобы перекричать шум в зале, – чтобы обсудить то тяжелое положение, в котором мы все оказались, мой лорд Арлиан.

Арлиан скрыл улыбку, признательно поклонился и махнул рукой своим помощникам, приказывая выйти из зала.

– Это большая честь для меня, милорд. И я надеюсь, что наши совместные молитвы смягчат гнев Господен, обрушившийся на нашего брата Дункана. Проклясть священника, даже если он Дерини, это очень серьезное дело. Вы согласны со мной?

– Я полностью с вами согласен, брат, – кивнул Кардиель, когда они вышли из зала через боковой проход. – Я думаю, нам стоит обсудить вопрос и об этом Варине, о котором Горони упомянул в своем торопливом докладе. Как вы считаете?

Они обменялись приветствиями с парой монахов, которые встретились им по пути. Наконец, они вошли в тщательно охраняемую личную часовню епископа Джассы из которой наружу не проникал ни один звук. Как только за ними закрылись двери, Арлиан согнал со своего лица улыбку и встал, прислонившись к дверям спиной.

Кардиель зажег свечу.

– Меньше всего нас должен беспокоить Варин, – сказал Арлиан, глядя на пламя свечи. – Прежде всего нам следует обсудить этот Интердикт, который Лорис вынуждает нас объявить. Я не знаю, как нам провалить это отлучение и при этом остаться добрыми слугами Церкви. Факты таковы, что Морган и Дункан, по меньшей мере, формально виновны в тех обвинениях, что им предъявляются. Но я категорически против Интердикта, даже если народ Корвина откажется признать отлучение своего герцога Моргана.

Кардиель фыркнул и прошел к алтарю, чтобы зажечь свечи перед ним.

– Я тоже не поддержу Интердикт, – сказал он. – К тому же я убежден, что Морган и Дункан не делали ничего плохого. Они только защищали свои жизни. Да и зло магии Дерини для меня находится под вопросом.

– Хорошо, что ты говоришь это только мне, – засмеялся Арлиан, подходя поближе к Кардиелю. – Другие члены Курии тебя бы не поняли.

Кардиель мягко сказал:

– Но ты же понимаешь.

Он посмотрел на лампаду, висящую под потолком и показал на нее:

– И Он тоже понимает. Итак, нас пока трое.

Арлиан рассмеялся и уселся на скамье.

– Да, нас пока трое, – согласился он. – Так что поговорим о том, что делать и что говорить, чтобы нас стало больше. И что нам сделать, чтобы противостоять планам Лориса?

Глава 15

Когда Дункан и Морган спустились с гор, все еще лил дождь. На западе сверкали молнии, и на их фоне бледнело заходящее солнце. Гром гремел и отражался эхом от горных вершин. Ветер завывал в руинах, хлеща дождем по серым камням и истлевшим доскам Святого Неота. Два всадника въехали в разрушенный монастырь.

Дункан поежился и натянул поглубже капюшон. Справа от него ехал Морган с закрытыми глазами, крепко вцепившись в луку седла. Он покачивался в такт движениям лошади.

Морган впал в полубессознательное состояние уже несколько часов назад, что избавило его от неудобств этого долгого путешествия под дождем и сильным ветром. Дункан знал, что его кузен уже больше не может без отдыха. Слава Богу, наконец они добрались до крова.

Дункан направил лошадей в тот защищенный от ветра угол, где они с Морганом провели прошлую ночь. Морган пришел в себя, когда лошади остановились и Дункан спрыгнул на землю. Его глаза осматривали место, куда они приехали.

– Где мы? Почему мы остановились?

Дункан поднырнул под шею своей лошади и подошел к Моргану.

– Все нормально. Мы в Святом Неоте, – сказал он, поддерживая Моргана, который сполз с седла. – Я оставлю тебя здесь, чтобы ты отдохнул, а сам посмотрю, может, что-нибудь найду. Где-то здесь должен быть Путь Перехода. Тогда, если он работает, мы окажемся прямо в Ремуте.

– Я помогу тебе, – бормотал Морган, когда Дункан вел его в угол, на место их старого лагеря. – Он наверняка где-то у алтаря Святого Камбера, о котором я тебе говорил.

Дункан покачал головой, уложил Моргана и склонился над ним.

– Если он есть, то я найду его, – сказал он Моргану. – А ты должен пока поспать.

– Подожди, – запротестовал Морган, пытаясь сесть. – Не будешь же ты бродить, пока я сплю?

Дункан засмеялся и мягко, но настойчиво уложил Моргана и снова наклонился к нему.

– Именно это я и собираюсь делать, мой друг. На этот раз тебе лучше не спорить. Ты лучше не сопротивляйся, а то я усыплю насильно.

– Да, ты можешь это сделать, – сдаваясь, проговорил Морган, укладываясь поудобнее.

– Я так и сделаю. Расслабься…

Морган закрыл глаза. Дункан снял перчатки и сунул их в карман. Сложив руки вместе, чтобы сосредоточиться, он посмотрел на кузена, его глаза сузились. Он наклонился и положил руки на виски Моргана.

– Спи, Аларик, – сказал он. – Спи глубоко, спи без сновидений. Пусть сон смоет усталость и восстановит твои силы.

Он вошел в легкий мысленный контакт с Морганом и продолжил уже мысленно: «Спи крепко, мой брат. Можешь храпеть и ничего не бояться. Я буду поблизости».

Дыхание Моргана стало глубоким и ровным. Черты лица расслабились.

Затем он провалился в глубокий сон.

Дункан, убрав руки, долго смотрел на него, довольный тем, что теперь Морган будет спать до его возвращения. Он встал, вынул покрывало из седельной сумки и накрыл Моргана. Ну, а теперь Путь Перехода.

Дункан остановился на пороге разрушенной часовни и осмотрел ее. Хотя уже наступил вечер и лил дождь, на фоне темного неба все же были видны полуразрушенные стены. Слева сохранилась часть разрушенной стены, и пустые выбитые окна смотрели на Дункана пустыми глазницами. Их роскошные витражи уже давно канули в Лету, когда это святое место поразил катаклизм людской ненависти.

Сверкающие молнии освещали это некогда гордое место, и Дункан пользовался их вспышками, чтобы находить себе путь среди обрушенных стен и груд камней. Наконец, он приблизился к главному алтарю. Цветные плиты уничтоженной каменной мозаики на полу часовни сверкали при свете молний.

Дункан подошел к ступеням алтаря и остановился, раздумывая, как же все это могло выглядеть, когда монастырь процветал, когда в этих стенах вели святую жизнь сотни монахов Дерини и бесчисленное множество студентов и преподавателей…

В те дни к этому алтарю подходили процессии с почтением, голоса воспевали хвалу святому и возносились вверх вместе со сладким дымом курильниц фимиама и ладана, в свете факелов. Он почти видел все это.

Introitus ad altaria Deus… Я взойду на алтарь господа…

Вспыхнула молния, описав на небе дугу и осветив развалины алтаря.

Дункан улыбнулся и стал подниматься по его ступеням. Он возложил руки на святыню и задумался, сколько человек до него так же возлагали руки и стояли в благоговении. Своим мысленным взором он видел былую роскошь алтаря. Дункан склонил голову и встал на колени.

Раздался грохот грома. Дункан поднялся и пошел дальше, вспомним о своей задаче. Нужно найти Путь Перехода Дерини – вот самое главное. Найти магическое место в старых развалинах с надеждой, что оно еще функционирует, ведь прошло уже более двухсот лет.

Где бы он построил Путь Перехода, если бы был строителем этого монастыря? Мог ли он проследить мысли древних строителей? А вообще сколько таких переходов во всех Одиннадцати Королевствах? Кто-нибудь знает это? Дункан знал всего два. Один был в его кабинете. Он был выстроен очень давно для исповедника короля, который по стародавней традиции всегда был Дерини и пользовался этим путем, чтобы попасть в собор. Второй Путь находился в ризнице собора. Это простая металлическая пластина под ковриком на полу.

Он снова задумался. Где же мог быть Путь здесь, в Святом Неоте? Дункан посмотрел по сторонам, а затем инстинктивно повернул направо и пошел среди старых развалин. Аларик говорил, что где-то здесь алтарь, посвященный Святому Камберу. Может, там и есть Путь? Камбер был патроном магии Дерини. Где же еще установить Переход, основанный на этой магии?

От алтаря осталось совсем немного. Тяжелые удары разбили все, и надпись была почти неразличима. Однако Дункан смог в уме восстановить слова «Ubelantus Deus» в начале надписи и имя «Святой Камбер». Эта надпись находилась когда-то на полукруглой арке над нишей, в которой была установлена статуя Святого Камбера.

Пальцы Дункана ласково гладили мраморную плиту, а его глаза внимательно осматривали все вокруг. Затем он покачал головой. Здесь не должно быть Пути Перехода. Здесь все слишком открыто… Несмотря на то, что монастырь был построен во времена царствования Дерини, когда магия почиталась, строители Святого Неота не построили бы Путь здесь, где его могли видеть сотни непосвященных. Это не в обычаях Дерини. Нет, он должен быть где-то поблизости, чтобы Святой Камбер охранял его, но в укрытом месте. Где же тогда?

Дункан отошел от алтаря и стал рассматривать стены, отыскивая проходы в маленькую часовню или исповедальню. Он нашел, что искал. Дверной проем был завален досками и камнями, и Дункан, не теряя времени, очистил себе проход, чтобы пролезть туда. Он протиснулся в него и обнаружил, что находится в маленькой комнатке, которая могла быть только ризницей. Потолочные балки совсем просели, а когда пожар уничтожил монастырь, пол был засыпан обломками камней, гнилых досок, разбитого стекла. Но у дальней стены угадывались остатки алтаря, части ящиков, шкафов, обрывки церемониальных одежд.

Дункан окинул комнату внимательным взглядом. Темноту нарушали вспышки молний на черном небе. Где же древние строители монастыря сделали Путь? И мог ли он остаться действующим после долгих лет разрухи и пожаров?

Расшвыривая ногами обломки камней и двигаясь по комнате, Дункан закрыл глаза и приложил ладонь ко лбу, стараясь открыть свой разум остаткам мысленной энергии, которые могли сохраниться здесь от древних обитателей монастыря.

«Берегись, Дерини! Здесь опасность!»

Дункан вздрогнул, рука его наполовину выхватила меч из ножен.

Снова сверкнула молния, и в ее свете Дункан увидел призрачные тени, скачущие на полуразрушенных стенах, но кроме него в комнате никого не было. Медленно выпрямившись, он вложил меч в ножны и стал искать источник опасности.

Может, этот голос ему почудился? Нет. Тогда это мысленный голос оставленный древними хозяевами монастыря? Осторожно встав на прежнее место у алтаря, Дункан снова закрыл глаза и заставил себя напрячься. На этот раз он ожидал появления голоса и тот не застал его врасплох.

Да, голос звучал у него в мозгу.

«Берегись, Дерини! Здесь опасность! Из ста братьев остался я один, чтобы попытаться с помощью своих слабых сил разрушить Путь Перехода, который не должен быть осквернен. Друг, берегись, защищайся, Дерини. Люди убивают то, что не могут понять. Святой Камбер, защити нас от зла, порожденного страхом!»

Дункан открыл глаза, посмотрел вокруг, а затем снова попытался услышать голос.

«Берегись, Дерини! Здесь опасность! Из ста братьев…»

Дункан прервал контакт и вздохнул.

Да, это послание было оставлено последним Дерини, который охранял это место и перед смертью пытался разрушить Путь Перехода. Удалось ли ему это?

Опустившись на колени, Дункан внимательно начал изучать пол, затем вытащил кинжал и начал расчищать место от обломков. Так и есть!

На полу была видна слабая линия, ограничивающая площадку, примерно три на три фута. Как и в соборе, эта площадка была когда-то закрыта ковром, но ковер уничтожили много лет назад. А сам Путь Перехода?..

Вложив кинжал в ножны, Дункан положил руки на пол и сосредоточился. Он ждал, не почувствует ли легкого головокружения, которое всегда предшествует Переходу. Ничего. Он снова попытался, и на этот раз ощутил волну надвигающегося мрака, боли, первые слова послания, которое он уже слышал. И снова ничего. Путь был мертв. Последний Дерини выполнил свою задачу.

Со вздохом Дункан поднялся на ноги, оглядел комнату еще раз, вытирая руки о штаны. Теперь им придется пробиваться в Ремут самим. Путь разрушен, выбора у них нет. А может быть, им придется ехать в Кулди, так как Келсон собирался присутствовать на свадьбе Бронвин и Кевина.

Ну что же, делать нечего. Нужно идти будить Аларика. Пора уже двигаться дальше. Если им повезет и помех не будет, то уже следующей ночью они прибудут в Ремут, намного опередив преследователей.

Переливчатый звон колоколов призывал епископов в собор Святого Эндрью в Джассе. Ночь была ясная. Слабый морозец пронизывал все, и мелкие кристаллики льда кружились на ветру.

Епископы собирались. Два молодых священника вручали каждому входящему длинную свечу, зажигая ее от негасимого огня. Пламя трепетало при сильных порывах ветра, который врывался сквозь непрерывно открывающуюся дверь, причудливые тени, отбрасываемые входящими, плясали на стенах собора. Люди приходили в собор и занимали свои места на скамьях. Две ломаные линии безликих людей с огнем в руках.

Когда колокола смолкли, секретарь сосчитал всех присутствующих и громко объявил, что собрались все, кто обязан быть на этом ритуале. Он исчез в темноте зала, и послышался скрежет засова, когда он закрывал тяжелые двери. Затем он и два присоединившихся к нему молодых священника со свечами в руках сели на свои места на боковых скамьях.

Наступила пауза. В темноте слышались кашель, шарканье ног. Затем открылась боковая дверь и появился Лорис. Лорис был сегодня в полном облачении. Черно-серебряная сутана свободно свисала с его плеч, митра, усеянная драгоценностями, венчала его голову. В левой руке он держал серебряный крест. Он решительно прошел на трансепт и повернулся к присутствующим. Рядом с ним шли архиепископ Корриган и епископ Толливер. Замыкал шествие епископ Кардиель. Молодой служка шел перед ними с тяжелым распятием в руках.

Пройдя между двумя линиями духовенства, Лорис и его свита дошли до алтаря, остановились, почтительно поклонились алтарю и повернулись лицом к залу.

Кардиель подошел к монаху, взял у него четыре свечи и искоса взглянул на Арлиана. Лицо Кардиеля были угрюмо. Затем он вернулся на свое место рядом с Толливером и роздал горящие свечи Толливеру, Корригану и Лорису.

Со свечой в руке Лорис выступил вперед и выпрямился во весь рост. В его голубых глазах горел холодный огонь, когда он осматривал зал.

– Вот текст церемонии отлучения, – сказал он. – Слушайте внимательно:

«Так как Аларик Энтони Морган, герцог Корвина, господин Корота, Генерал Королевских армий, Чемпион Короля и монсеньор Дункан Говард Мак Лейн, священник, неоднократно нарушали и пренебрегали запретами Святой Церкви; и так как Аларик и Дункан убили сегодня невинных сынов Церкви и угрожали святотатственным убийством служителю Бога, принуждая его быть свидетелем еретической магии; и так как Аларик и Дункан осквернили часовню Святого Торина использованием своей проклятой магии и разрушили часовню, и в прошлом они неоднократно пользовались запрещенной магией; и так как эти Аларик и Дункан не выразили желания покаяться и отречься, и изменить образ жизни, исходя из всего этого я, Эдмунд Лорис, архиепископ Валорета и примас Гвинеда, объявляю перед всем духовенством Гвинеда, что предаю анафеме Аларика Энтони Моргана и Дункана Говарда Мак Лейна. Мы извергаем их из лона Святой Церкви Бога.

Пусть гнев Небесного Судьи обрушится на их головы. Пусть они всегда будут прокляты. Пусть Ворота Рая закроются перед ними и теми, кто поможет им.

Пусть ни один богобоязненный человек не примет их, не накормит их, не предоставит им крова.

Пусть ни один священнослужитель не общается с ними при жизни и не освятит их тела после смерти.

Пусть будут прокляты их жилища, их пища, их вода, все их владения.

Мы объявляем их отлученными от Церкви и брошенными во мрак к Люциферу и прочим падшим ангелам. Они теперь будут навеки прокляты без всякой надежды на спасение их душ. Да будет так!»

– Да будет так! – хором подхватили все присутствующие.

Вытянув горящую свечу перед собой, Лорис перевернул ее и бросил на пол, затоптав пламя. То же самое проделали собравшиеся епископы и их помощники. Раздались глухие стуки свечей, одна за другой падавших на пол.

Постепенно в соборе воцарилась тьма, все огни умерли, затоптанные ногами. Кроме одной свечи, которая спокойно горела в чьих-то руках. Ее одинокое пламя мужественно боролось с наступившим мраком. И никто не мог узнать и сказать, из чьих рук исходит это мужественное пламя.

Глава 16

– Поймай меня, если сможешь, – смеялась Бронвин.

Она игриво убегала по дорожке сада. Ее золотые волосы развевались по ветру, голубая туника соблазнительно облегала стройные ноги.

Когда она пробегала мимо, Кевин сделал неуклюжую попытку поймать ее, но промахнулся и пустился за ней со счастливым смехом. Меч его путался у него в ногах, угрожая зацепиться за что-нибудь и опрокинуть Кевина на землю. Но он не обращал на такую мелочь внимания. Он просто придерживал его рукой и бежал за Бронвин по свежей зеленой траве.

День был безоблачным, солнце – нежным и теплым. Бронвин и Кевин только что вернулись с утренней прогулки по зеленым холмам, окружавшим Кулди и теперь резвились, как пара шаловливых детей, бегая по саду между деревьями и статуями. Они играли почти четверть часа, причем Кевин изображал охотника, а Бронвин – его добычу.

Наконец, Кевин загнал Бронвин в ловушку у небольшого фонтана, где уставшая девушка, сделав несколько кругов и увидев, что сбежать ей вряд ли удастся, сдалась. Кевин бросился на нее, обхватил руками, увлек на землю и, придавив своим весом, припал к ее губам. Бронвин расслабилась в его руках и раскрыла ему губы, ответив на поцелуй. Кевин едва не потерял сознание от неописуемого блаженства, охватившего его.

И тут он услышал, что кто-то многозначительно покашливает сзади. Он застыл, открыл глаза, понял, что они не одни, и с усилием оторвался от любимых губ. Когда он отстранился от Бронвин, то увидел, что глаза ее расширились при виде стоящего сзади. Она хихикнула. Кевин оглянулся и встретился взглядом со своим отцом. Герцог Джаред, улыбаясь, смотрел на них.

– Я знал, что найду вас здесь, – сказал герцог, увидев глуповатую улыбку сына. – Встань и приветствуй своих гостей, Кевин.

Кевин поднялся на ноги и подал Бронвин руку, помогая ей. И только теперь заметил, что отец действительно не один. С ним были управитель замка лорд Девериль и архитектор Риммель. Девериль сдерживал улыбку, а Риммель, как всегда, был серьезен. Кроме того, рядом с отцом стояли Келсон в алой дорожной одежде, Дерри, рыжебородый герцог Эван, один из лордов Королевского Совета.

Келсон лукаво улыбнулся Кевину и Бронвин и отступил в сторону, чтобы показать еще одного гостя – маленького человечка со смуглой кожей, одетого в пышные розово-фиолетовые одежды. Это был не кто иной, как великий трубадур Гвидон. Пузатая лютня висела на золотом шнуре, перекинутом через плечо. Она была отполирована до блеска его руками. Черные глаза трубадура внимательно изучали влюбленную пару.

Кевин посмотрел на Келсона и улыбнулся ему:

– Добро пожаловать в Кулди, сэр, – сказал он, стряхивая с себя траву.

Затем он приветствовал остальных гостей.

– Благодарю вас за оказанную мне честь.

– Ошибаешься, это Гвидон оказал нам честь, – засмеялся Келсон. – И если ты представишь его своей молодой леди, то я уверен, что это вдохновит его и он нам доставит большое удовольствие своим выступлением.

Гвидон поклонился Келсону, а Кевин улыбнулся и взял руку Бронвин.

– Бронвин, я очень рад представить тебе несравненного Гвидона из Пленнета. О его искусстве пения и игры на лютне ты уже слышала. Мастер Гвидон, это леди Бронвин де Морган, моя невеста. Это она настаивала, чтобы я просил Аларика отпустить вас сюда.

– Моя леди, – проговорил Гвидон, снимая свою немыслимую розовую шляпу и низко кланяясь. Его длинные рукава коснулись травы. – Перед такой редкостной красотой я готов рискнуть вызвать гнев вашего жениха, – он снова поклонился и поцеловал ей руку. – Простите меня, но в вашем присутствии, прекрасная леди, у меня нет слов.

Бронвин счастливо улыбнулась, опустила глаза, легкая краска появилась на ее щеках.

– Мастер Гвидон, вы действительно хотите выступить сегодня перед нами? Мы так долго ждали вашего приезда.

Гвидон вспыхнул и снова поклонился.

– Я весь в вашем распоряжении, моя леди, – он горячо взмахнул рукой. – Этот сад так прекрасен и самим богом предназначен для прекрасных песен, разве можно противиться природе? Я буду петь здесь и сейчас.

– Ваше Величество? – спросила Бронвин.

– Он приехал сюда петь для тебя, моя леди, – ответил Келсон с улыбкой, он глядел на нее с восхищением. – Если ты хочешь, чтобы он пел здесь, он будет петь.

– О, да.

С коротким поклоном Гвидон пригласил всех сесть на траву, снял с плеча лютню и пристроился на краю фонтана. Кевин скинул свой плащ и расстелил его на траве. Бронвин устроилась на плаще и подогнула ноги. Дерри, Девериль и Эван тоже начали рассаживаться.

Кевин хотел сесть рядом с Бронвин, но, заметив взгляд Келсона, уступил свое место отцу.

Келсон и Кевин медленно удалились от группы. Гвидон настроил лютню и стал пощипывать струны, извлекая из инструмента божественные звуки. Все слушали его очень внимательно и наслаждались его приятным голосом и музыкой.

Келсон оглянулся, посмотрел на восторженную Бронвин, а затем снова повернулся к Кевину. Лицо юного короля посерьезнело.

– Ты получал известия от своего брата в последнее время, мой лорд?

Он произнес это как бы между прочим, но Кевин почувствовал, как все его тело напряглось, и с трудом заставил себя подавить волнение.

– Вы говорите это так, будто он не с вами, сэр, – ответил он ровным тоном.

– Нет, – ответил Келсон. – Десять дней назад мы получили сведения, что Дункана вызывают на церковный суд Ремута, чтобы лишить сана. Тут мы ничего не смогли сделать бы – это дело чисто церковное и касается только самого Дункана и его начальства. Но мы все – я, Дункан и Нигель, решили, что ему лучше уехать из Ремута.

Келсон остановился и стал внимательно изучать носки своих черных блестящих сапог, а затем он продолжил:

– Но в это же время мы получили и другие сведения – и гораздо более серьезные, чем лишение сана Дункана. Лорис и Корриган хотят наложить на Корвин Интердикт. Они хотят покончить с Морганом и со всеми Дерини в Одиннадцати Королевствах. И вот Дункан поехал к Моргану, чтобы рассказать об этих планах архиепископов и заодно уклониться от церковного суда. Лорд Дерри вернулся оттуда четыре дня тому назад и сообщил, что там все нормально, а Морган с Дунканом собираются ехать в Джассу, чтобы выступить перед Курией и убедить духовенство не накладывать Интердикт. С тех пор я о них ничего не слышал.

Кевин удивленно слушал.

– Лишение сана и Интердикт? Это случилось после того, как я уехал из Ремута?

Келсон криво усмехнулся.

– Раз уж ты спрашиваешь, то да. На севере возникло религиозное движение фанатиков, которые начали священную войну против Дерини. Этот Интердикт будет им очень на руку. И к тому же Венсит из Торента вот-вот нападет на нас и захватит Кардосу. Если не учитывать всего этого, все остальное великолепно… Твой драгоценный брат сказал, что я должен оставаться спокойным, не волноваться, пока он и Морган не приедут ко мне для того, чтобы руководить моими действиями. Он, конечно, прав. Несмотря на мое положение и могущество, я еще очень молод и неопытен. Я чересчур откровенен с тобой, Кевин. Но это так трудно – просто сидеть и ждать.

Кевин медленно кивнул. Затем оглянулся назад, на компанию, слушающую пение Гвидона. Он не мог разобрать слов, но мелодия, плывущая в теплом весеннем воздухе, была чистой, прозрачной и красивой. Он скрестил руки на груди и опустил глаза.

– Я полагаю, об этом никто больше не знает?

– Дерри известно все. И Гвидон что-то подозревает, но ничего конкретного не знает, а остальные не знают ничего. И я думаю, говорить им пока не стоит. От их волнения лучше не станет, а я не хочу, чтобы эти тревоги как-то нарушили ваши празднества.

Кевин улыбнулся.

– Благодарю за доверие, Ваше Величество. Я никому ни о чем не скажу. И если понадобится моя помощь, то мой меч, моя жизнь и все мое состояние в вашем распоряжении.

– Я не сказал бы тебе ничего, если бы не был уверен, что тебе можно доверять, – сказал Келсон. – Идем. Вернемся обратно и послушаем Гвидона. Ведь это, прежде всего, твой праздник.

Они вернулись и услышали последние слова Гвидона:

– Ах, моя леди! Лорд Аларик очень хвалит вашу игру на лютне.

Может, вы пошлете кого-нибудь за своим инструментом?

– Кевин?

Прежде чем Кевин ответил, со своего места у дерева вскочил Риммель и поклонился.

– Позвольте мне, моя леди, – сказал он, стараясь скрыть охватившее его волнение. – Лорд Кевин и так не слышал песню, пусть он послушает следующую.

– Ну, хорошо, – засмеялась Бронвин. – Риммель, Мэри Элизабет знает, где лежит моя лютня. Передай ей, что я прошу отдать ее вам.

– Хорошо, моя леди.

Гвидон снова ударил по струнам, перестроив лютню на минорный лад.

– Преданный слуга – это бесценное сокровище, – проговорил он, трогая струны и улыбаясь публике. – Ну, пока мы ждем, я хочу спеть еще одну песню, на этот раз любовную, и посвятить ее влюбленной паре.

Он взял несколько вступительных аккордов и запел.

Риммель спешил через двор в покои Бронвин, а звуки песни Гвидона стояли у него у ушах. Ему не хотелось оставлять Бронвин слушающей любовные песни вместе с Кевином, да к тому же ему редко удавалось долго находиться рядом с ней, смотреть на нее, не вызывая ни у кого подозрений. Но теперь ему представилась возможность положить в ее комнату амулет, который дала ему Бетана. Служанки Бронвин уже закончили работу в ее комнате и теперь первой, кто войдет туда будет сама Бронвин.

Поднявшись по ступеням на террасу, он приложил руку к груди и почувствовал бешеное биение сердца, но он ощутил и приятную выпуклость мешочка, полученного от Бетаны. Он едва мог поверить, что через несколько часов его мучения закончатся, и Бронвин будет принадлежать ему.

Он заколебался и оглянулся вокруг с опаской, прежде чем войти в комнату. Он ведь должен был переговорить с Мэри Элизабет. Однако никто его не видел. И в самой комнате никого не было. Он отыскал лютню Бронвин в небольшом шкафу за постелью, но сначала ему надо было найти место для кристалла. Его нужно положить туда, где Бронвин его не заметит до тех пор, пока не пройдет достаточное время, чтобы заклинание начало действовать.

Решив, что самое удобное место – это шкаф для одежды, он подошел к нему и достал мешочек. Конечно, как только Бронвин придет в комнату, она сразу же направится к шкафу, особенно после верховой езды. Но на верхней полке много всяких драгоценностей, и там кристалл будет менее всего заметен.

Риммель осторожно положил мешочек и начал развязывать шнурки на нем. Он помнил, что в его распоряжении всего несколько секунд, чтобы удалиться за пределы действия магического кристалла. Он взял лютню, повесил ее через плечо, снова вернулся к шкафу, открыл мешочек и вытряхнул оттуда кристалл, тут же загоревшийся холодным голубым светом, в котором четко выделялись кроваво-красные прожилки.

Затаив дыхание, Риммель быстро сунул мешочек в карман и бросился к двери. Он опомнился только после того, как захлопнул за собой дверь. Он снова заглянул в комнату, чтобы увидеть кристалл, но его невозможно было разглядеть среди драгоценностей.

Радостно насвистывая какой-то веселый мотив, Риммель вернулся на террасу и направился в сад с лютней на плече. По дороге он достал из складок туники медальон, открыл его и с обожанием посмотрел на портрет Бронвин. Затем он закрыл медальон с легким щелчком и, вздохнув, спрятал его. Войдя в сад, он услышал пение Гвидона.

Часом позже Бронвин стояла на пороге своей комнаты и улыбалась Кевину, который прижимал ее руку к губам.

– Через полчаса, – прошептала она.

– Через полчаса, – торжественно согласился он, – и если ты задержишься, я приду и одену тебя сам!

Бронвин сморщила нос и сделала гримасу.

– Не раньше, чем через два дня, Кевин Мак Лейн, – объявила она. – Ты можешь потерпеть.

– Могу, – пробормотал он, прижимая ее к себе и глядя на нее с вожделением.

Она хихикнула, оттолкнула его и проворно скрылась за дверью.

– Полчаса! – крикнула она. – И смотри, не опаздывай, а то я приду помочь тебе одеваться!

– Приходи! – с радостью подхватил Кевин, но дверь уже была закрыта.

Бронвин веселым мотыльком влетела в комнату, делая пируэты и прижимая лютню к груди. Она вся светилась от радости и переполняющей ее любви.

Она остановилась перед шкафом, напевая слова песни Гвидона, бросила взгляд на себя в зеркало и поправила прядь золотых волос, упавшую на лоб.

И тут начало действовать колдовство. Бронвин внезапно оступилась и ухватилась за шкаф, чтобы удержаться на ногах. Вдруг она ощутила второй удар. В своей безнадежной и отчаянной борьбе она выпустила лютню из рук, и инструмент со звоном упал на пол. Лютня треснула, струны полопались, издавая жалобные звуки.

Эти звуки пробудили ее чувства Дерини, заставили ее хладнокровно оценить ситуацию, хотя внешние части ее мозга были ослеплены. Глаза ее обшаривали комнату почти бессознательно. Она отыскивала то, что так внезапно обрушилось на нее. И увидела среди своих драгоценностей голубой кристалл.

«Магия!» – вскрикнул ее мозг.

«О, мой Бог! Кто сделал это?»

«Кевин! Кевин!» – посылала она отчаянные мысленные призывы.

Пересилив слабость, она смогла крикнуть вслух. Кевин не успел уйти далеко. Услышав пронзительный крик Бронвин, он бросился обратно и распахнул дверь. Она поддалась без всякого сопротивления, и Кевин застыл на пороге в ужасе от того, что увидел.

Бронвин стояла на коленях у шкафа, судорожно цепляясь за его полированную поверхность. Ее взгляд бы устремлен на странный голубой кристалл, пульсирующий светом среди драгоценностей и безделушек. Бронвин медленно двигалась к нему, как во сне. Ее губы шевелились, повторяя имя Кевина, хотя с них не срывалось ни звука.

Кевин, не размышляя и крикнув что-то неразборчивое, зная только то, что этот кристалл нужно убрать с глаз Бронвин, оттолкнул ее в сторону и схватил его обеими руками, намереваясь выбросить его в окно. Но этого не следовало делать, ибо заклинание уже действовало. Схватив кристалл, Кевин застыл. Выражение боли и страха исказило черты его лица.

Бронвин мгновенно поняла, что случилось. Она попыталась вырвать кристалл из рук Кевина, надеясь, что ее кровь Дерини поможет ей. Однако едва коснувшись кристалла, она тоже впала в транс. Кристалл, который теперь они держали оба, бешено пульсировал в такт их сердцам. Его свечение постепенно усиливалось, пока не превратилось в ослепительно яркое белое сияние, и из груди Бронвин и Кевина вырвался крик, который прокатился по всему дворцу.

Затем наступила тишина.

Охранники, вбежавшие в комнату, привлеченные этим криком безумия, в смятении остановились на пороге. Следом прибежал Келсон и тоже замер. За ними стоял Дерри и широко раскрытыми глазами смотрел через плечо короля.

– Назад! Все назад! – скомандовал Келсон. – Быстрее!

Здесь магия, колдовство!

Когда охранники попятились назад, Келсон осторожно вошел в комнату, шепча противодействующее заклинание. Когда он его закончил, яркий свет сконцентрировался в комнате, стал слабеть и постепенно исчез. Келсон прикусил губу и закрыл глаза, стараясь справиться с охватившим его волнением. Затем он заставил себя медленно двинуться вперед.

Кевин и Бронвин лежали у дверей открытых на террасу. Кевин на спине, Бронвин – головой на его груди. Ее золотые волосы были спутаны и закрывали лицо. Раскинутые в стороны руки Кевина были сожжены той ужасной энергией, которая таилась в кристалле. Он не подавал никаких признаков жизни.

Проглотив комок в горле, Келсон опустился на колени возле них и постарался притронуться к ним. Он вздрогнул, когда его пальцы коснулись черной руки Кевина, шелковых волос Бронвин. Потом он сел прямо на пол перед ними и печально опустил голову. Руки его беспомощно опустились. Для двух влюбленных уже ничего нельзя было сделать.

Увидев безнадежный жест Келсона, Дерри, охранники и лорд Девериль начали потихоньку проникать в комнату. При виде трагического зрелища они застывали в оцепенении. Лицо Девериля побелело, когда он увидел распростертые тела. Затем он бросился к дверям, расталкивая всех. Он хотел остановить герцога Джареда, чтобы тот не увидел это. Но он опоздал.

– Что случилось, Дев? – прошептал Джаред, стараясь заглянуть в комнату через его плечо. – Что-нибудь с Бронвин?

– Не входите, милорд, пожалуйста!

– Пусти меня, Дев. Я хочу знать, что произошло. О, Боже! Это мой сын! Боже, это же они оба!

Охранники расступились, пропуская Джареда, и тут же прибежал Риммель, заглянул в комнату, ахнул и зажал рот рукой, чтобы заглушить крик ужаса. Дрожь пробежала по его телу, его судорожно сжала медальон. Он боялся, что упадет без сознания. «О, мой бог, что я наделал?

Я не хотел этого! Не хотел! О, боже, это не может быть правдой!

Они мертвы! Леди Бронвин мертва!»

Все новые и новые и новые люди прибегали сюда. Риммель стоял бледный, как полотно. Он прижался спиной к стене и хотел бы слиться с ней. Он пытался отвести взгляд от жуткого зрелища, но не мог. Затем он рухнул на колени и забился в рыданиях. Он уже не думал о том, что держит в руках медальон, в руках, которые он горестно заламывал.

Вместе с Гвидоном прибежала леди Маргарет. Она побледнела, увидев тела, и была на грани обморока. Но вскоре она овладела собой и приблизилась к мужу, который стоял онемевший и неподвижный перед телами. Она обняла его, прильнула, не говоря ни слова, и мягко, но настойчиво повела его к двери, повернув так, чтобы он не видел мертвых. Она что-то нежно шептала ему на ухо.

Гвидон молча поднял лютню Бровин. Она была сломана, струны беспомощно висели. Колдовство не пощадило даже ни в чем неповинный инструмент. Гвидон подошел к молодому королю, который печально снял с себя алый плащ и бережно закрыл им тела влюбленных. Затем он рассеянно дернул оборванную струну лютни. В тишине раздался жалобный стон.

– Боюсь, что музыка разрушена навсегда, – проговорил тихо Гвидон, опуская лютню на тело Бронвин. – И она уже никогда не вернется.

Келсон опустил глаза, зная, что Гвидон имеет в виду не лютню. Трубадур нежно провел пальцами по сломанному инструменту и сложил руки на груди.

– Могу я узнать, как все это произошло, сэр?

Келсон пожал плечами:

– Кто-то положил в комнату кристалл Джерраман. Само по себе это не ужасно, ведь Джерраман можно использовать в самых разнообразных целях, и для свершения добрых дел тоже. Ты, наверное, часто встречал упоминания об этих кристаллах в своих балладах.

Голос его изменился.

– Но этот был предназначен не для добрых дел. Во всяком случае, для Кевина он оказался гибельным. Бронвин одна могла бы справиться с заклинанием, каково бы оно ни было. Ведь у нее было могущество. Но она, вероятно, вскрикнула, позвала на помощь, и Кевин услышал ее и прибежал. А двоих спасти у нее не хватило сил, они оба погибли.

– А она не…

Келсон оборвал разговор предупреждающим взглядом и поднялся на ноги.

К Джареду и Маргарет уже присоединился отец Ансельм в белой сутане. Он был очень стар, этот капеллан замка Кулди. Молодой король почтительно поклонился преподобному отцу и отступил в сторону, дав возможность безутешным родителям опуститься на колени рядом с телами. Он перекрестился, слушая, как Ансельм начал читать молитву, и медленно отступил назад, дав знак Гвидону следовать за ним.

– Гвидон, Дерри, нужно, чтобы лишние люди ушли отсюда. Родителям надо побыть одним со своими детьми.

Все подчинились его распоряжению, и хмурые солдаты и всхлипывающие женщины покинули комнату.

Дерри подошел к Риммелю. Тот стоял на коленях в дальнем углу и тихонько всхлипывал. Его белые волосы вздрагивали, а золотая цепь, свисающая из рук, раскачивалась взад и вперед. Когда Дерри коснулся его плеча, Риммель посмотрел на него мокрыми и покрасневшими глазами. Дерри, который не любил иметь дело с истеричными мужчинами, заметил золотую цепь и потянул за нее, приглашая Риммеля подняться и выйти из комнаты. Но тут он увидел медальон, который висел на цепи.

– Эй, что это, Риммель, что это у тебя в руках?

Дерри схватил его за руку, но Риммель стал отчаянно вырываться. Глаза его расширились, когда он встал на ноги. Его сопротивление только возбудило интерес Дерри, и он возобновил свои усилия, пытаясь раскрыть ладонь.

– Ну, давай, давай, Риммель. Я хочу посмотреть, что у тебя там, – говорил Дерри, постепенно раздражаясь сопротивлением Риммеля. – О, это же медальон. Ты где его…

В это время медальон выскочил из рук Риммеля, упал на пол, подпрыгнул и открылся. Дерри схватил его, бросил любопытный взгляд на портрет и уже хотел вернуть его, как вдруг осознал, что там портрет Бронвин.

– Черт возьми, это же госпожа!

Услышав проклятье Дерри, Келсон нахмурился и повернулся к нему, чтобы сделать выговор за столь неуместные в такое время слова. Он увидел изумленное лицо Дерри, подошел к нему, взял из его рук медальон и стал удивленно рассматривать портрет. Тут медальон увидела леди Маргарет. Она подбежала к Келсону и схватила его за руку.

– Где вы взяли этот медальон, сэр?

– Этот? – Келсон смутился. – Этот медальон мы взяли у Риммеля, а где он взял его, я не знаю.

Рука Маргарет дрожала, когда она взяла медальон из рук Келсона. Она закрыла на мгновение глаза, когда металл коснулся ее. Потом она взглянула на портрет и со стоном прижала медальон к груди.

– Где… – с трудом проговорила она. – Где ты взял его, Риммель?

– Моя леди, я…

– Бронвин подарила этот портрет Кевину в день их помолвки. Где ты взял его?

Со стоном отчаяния Риммель рухнул на колени и стал рвать на себе одежду. Затем он с мольбой схватил подол платья Маргарет. Его белая голова тряслась, когда он начал свои признания.

– О, моя дорогая леди, пожалуйста, поверьте, я не хотел того, что произошло! – кричал он. – Я так любил ее! Я только хотел, чтобы и она полюбила меня. Вы же можете понять меня!

Маргарет вскрикнула и вырвала подол платья из его рук. Она поняла ужасный смысл слов Риммеля.

Дерри и несколько охранников набросились на Риммеля и схватили его, оттащив от Маргарет.

Джаред смотрел на все происходящее непонимающими глазами. Его губы все время шептали имя сына.

– Ты! – вскричал Келсон, с трудом веря тому, что услышал. – Так это ты положил в комнату кристалл, Риммель?

– О, сэр, вы должны мне поверить, – молил Риммель, заламывая руки. – Это был только любовный амулет. Бетана сказала…

– Бетана? – рявкнул Келсон, схватив Риммеля за волосы и повернув его голову так, чтобы смотреть ему в глаза. – Я знаю это, потому что я нейтрализовал ее, к сожалению, уже после того, как она сделала свое дело. Ну, так кто же эта Бетана, о которой ты говоришь? Дерини?

– Я… я не знаю, Дерини она или нет, сэр, – всхлипнул Риммель. Голова его была запрокинута, Келсон все еще держал его за волосы. – Она живет в горах к северу от города. В пещере. Жители говорят, что она святая женщина, что она часто творит любовное колдовство за еду и золото, – он проглотил слюну и моргнул красными глазами. – Я только хотел, чтобы Бронвин полюбила меня. Это же простое любовное колдовство.

– Простое колдовство не убивает! – крикнул Келсон, отпустил волосы Риммеля и брезгливо вытер руки о штаны. – Ты виноват в их смерти, Риммель. Ты положил кристалл, который сжег их.

– Я убью его! – вскрикнул Джаред, кидаясь к солдату и хватая его меч. – Бог свидетель, Риммель должен умереть за убийство моих детей!

С быстротой молнии он бросился к Риммелю. Глаза его остекленели, в руке – обнаженный меч. Но Маргарет крикнула:

«Нет!» и бросилась между ними. Дерри и капитан охранников схватили руку с мечом и с трудом опустили ее, а Маргарет с рыданиями бросилась Джареду на грудь.

Но Джаред продолжал бороться, крича:

– Отпустите меня, идиоты! Я должен убить его!

Маргарет, он убил нашего сына! Не мешай мне!

– Джаред, нет! Разве мало двух смертей? Хотя бы подожди, пока ты придешь в себя и гнев не будет душить тебя. Сэр, не позволяйте ему делать это, я прошу вас!

– Прекратите все!

Слова Келсона оборвали шум и крики. Наступившая после его окрика тишина нарушалась только всхлипываниями Риммеля. Все глаза обратились к королю. Он обвел всех своим твердым взглядом. В нем было много отцовского, когда он обратился к Дерри:

– Отпусти Джареда.

– Сэр? – Дерри был удивлен.

Леди Маргарет с ужасом посмотрела на короля.

Келсон повторил:

– Отпусти Джареда, Дерри. Разве приказ не ясен?

Озадаченный Дерри кивнул, выпустил руку Джареда и отступил назад, мягко держа Маргарет за плечи, чтобы она не вмешалась во все происходящее. Маргарет со страхом смотрела, как Джаред поднял меч и медленно пошел к Риммелю.

– Сэр, я умоляю вас, не разрешайте Джареду убивать его!

Он…

– Нет, пусть он убьет меня! – закричал Риммель, опуская голову и закрывая глаза. – Я не заслуживаю милости. Я не достоин жизни. Убейте меня, Ваша Милость. Пусть я умру страшной смертью, я должен страдать!

Джаред остановился, взгляд его потух, плечи опустились, он медленно опустил меч, разглядывая шею Риммеля. Он оглянулся на Келсона, на встревоженное лицо Маргарет, а затем бросил меч на землю и отвернулся от Риммеля с отвращением.

– Лорд Фергюс, – позвал он кого-то, глядя через плечо в сад.

Крепкий мужчина появился на пороге и поклонился. По рисунку перевязи можно было понять, что он относится к младшему командному составу гарнизона замка.

Он бросил взгляд на Риммеля.

– Да, Ваша Милость.

– Этот человек – убийца. Я хочу видеть его голову на Воротах Предателя через час. Ясно?

Глаза Фергюса радостно блеснули, и он поклонился.

– Да, Ваша Милость.

– Отлично. Иди.

С коротким поклоном Фергюс повернулся и подозвал двух солдат, которые схватили Риммеля и потащили к выходу. Риммель продолжал бормотать:

– Я должен умереть, я убил ее, я должен умереть.

Фергюс вытащил широкий меч из ножен.

Джаред подождал, пока они выйдут, а затем снова приблизился к телам, опустился на колени рядом с ними, коснулся золотых волос Бронвин, которые закрывали лицо Кевина.

Маргарет тревожно посмотрела вслед солдатам, уводящим пленника, взглянула на мужа и отца Ансельма, стоящих на коленях возле мертвых, а затем протянула руки к Келсону:

– Сэр, вы не должны допустить этого! Этот человек, конечно, виновен. Никто этого не отрицает. Но хладнокровно отрубить ему голову…

– Таков приговор герцога Джареда, леди. Не просите, чтобы я вмешался.

– Но вы же король, сэр. Вы можете…

– Я здесь не король, а гость, приглашенный на свадьбу, – прервал ее Келсон, пристально глядя ей в глаза. – Я не должен присваивать права Джареда в его доме.

– Но, сэр…

– Я понимаю, какие чувства движут Джаредом, моя леди, – твердо сказал Келсон, глядя на коленопреклоненного герцога. – Он потерял сына. У меня пока нет детей, и пусть их никогда не будет, если мне будет суждено вот так же потерять их. Я знаю, что он сейчас чувствует. Я потерял отца. Я думаю, мое горе, которое я ощущал тогда, подобно горю отца, потерявшего сына.

– Но…

Снаружи послышался чей-то сдавленный крик, глухой звук, звон стали, и лицо Маргарет побелело.

К дверям стали приближаться тяжелые размеренные шаги, и вот на пороге появился лорд Фергюс, державший какой-то окровавленный предмет за белые волосы…

Это была голова Риммеля.

Джаред спокойно посмотрел на Фергюса, поднявшего голову казненного. Только руки, сжимавшие и разжимавшие край малинового плаща, выдавали его волнение. Затем его лицо просветлело и он кивнул, разрешая Фергюсу удалиться. Фергюс поклонился и пошел прочь. Кровь хлестала из шеи Риммеля, обильно орошая каменные плиты. Джаред опустил глаза только тогда, когда Фергюс со своей жуткой ношей скрылся за углом.

– Мой сын, моя любимая дочь. О, я не мог даже предположить, что гробница будет вашей свадебной постелью. Вы сейчас спите вместе, как давно уже мечтали.

Голос его оборвался, и он начал плакать. Горькие рыдания сотрясали его тело. Со сдавленным криком Маргарет подбежала к нему, опустилась рядом с ним на колени, прижала его голову к своей груди и зарыдала вместе с ним.

Келсон смотрел на них, разделяя их горе и отчаяние, а затем сделал знак Дерри подойти к нему.

– Есть кое-что еще, что должно быть сделано, и сделано мной, – прошептал Келсон. – Но я не могу сейчас оставить лорда Джареда одного. Ты выполнишь мою просьбу, Дерри?

– Не сомневайтесь, сэр. Что я должен сделать?

– Иди в горы и отыщи эту Бетану. И если она Дерини, то это может быть опасно. Но я знаю, что ты не боишься магии. Здесь ты единственный, кому я могу доверять.

Дерри поклонился:

– Вы оказываете мне большую честь, сэр.

Келсон осмотрел комнату, а затем двинулся в угол и позвал за собой Дерри. Солдаты и служанки вышли, и теперь в комнате оставались только Гвидон и лорд Девериль.

В тишине слышались молитвы Ансельма. Келсон посмотрел Дерри в глаза.

– Я хочу спросить тебя как друг, а не как король, – тихо сказал он. – Я прошу тебя, как просил бы Моргана, и оставляю тебе полную свободу отказаться.

– Спрашивай, Келсон, – мягко ответил Дерри, посмотрев Келсону прямо в глаза.

Келсон кивнул:

– Ты позволишь мне установить вокруг тебя магическую защиту, когда ты отправишься на поиски Бетаны? Я боюсь посылать тебя без нее.

Дери опустил галаз. Его правая рука потянулась к груди, где висел медальон Моргана с изображением Камбера, он достал медальон и положил его на ладонь.

– Я немного посвящен в искусство магии, сэр. Это медальон Моргана. Святой Камбер обеспечивает защиту и людям, не правда ли?

Келсон взглянул на медальон, а затем на Дерри.

– Можно я дотронусь до него? Может, мое могущество увеличит его силу.

Дерри кивнул, и Келсон взял медальон в руки. Он смотрел на него, сосредоточиваясь, а затем положил руку на плечо застывшего Дерри. Его левая рука все еще сжимала медальон.

– Расслабься и закрой глаза, как тебя учил Морган.

Открой свой мозг мне, – скомандовал Келсон.

Дерри повиновался, и Келсон, облизнув губы, стал собирать свою волю. Вокруг медальона образовалось алое свечение. Келсон шептал заклинание, и алое свечение перемешивалось с зеленым по мере того, как заклинание Келсона смешивалось с заклинанием Моргана. Затем свечение погасло, Келсон опустил руки и вздохнул. Медальон отливал серебром на фоне серой туники Дерри.

– Ну вот, это должно тебе помочь, – едва заметно улыбнулся Келсон, взглянув на медальон. – А ты уверен, что в тебе нет крови Дерини, Дерри?

– Да, сэр. Я думаю, Моргана тоже занимает этот вопрос, – он улыбнулся, опустил глаза и помрачнел. – А что с Морганом, сэр? Ведь не может же быть, чтобы он не доложил вам о том, что случилось?

Келсон покачал головой.

– Не знаю. Скорее всего, он уже скачет сюда – прямо на место трагедии, как и в случае с моим отцом. Но, во всяком случае, он не знает этого, пока.

– Да, сэр. А если я найду эту Бетану и захвачу ее, то привезти ее сюда?

– Да. Я хочу знать, какова ее доля участия в этом деле.

Но будь внимателен. Она ошиблась в своей магии. Не знаю, случайно или намеренно. Я предпочитаю, чтобы лучше ты остался жив, так что если придется делать выбор между тобой и ею, то убей ее.

– Я позабочусь о себе, – засмеялся Дерри.

– Хорошо, – ответил Келсон. Теплая улыбка пробежала по его лицу. – Ну, иди.

– Хорошо, сэр.

Когда Дерри исчез, отправившись выполнять поручение своего короля, Келсон повернулся, чтобы посмотреть на сцену оплакивания.

Отец Ансельм, лорд и леди, приближенные слуги стояли на коленях возле тел. Голос Ансельма слышался в тишине. Он нараспев читал литанию. Келсон тоже опустился на колени и слушал знакомые слова, вспоминая, как стоял и слушал их у тела своего отца в полях Кандор Ри. Его отец, король Брион, пал жертвой злой магии. И сейчас он ощущал то же самое – потерю близких ему людей.

Пусть они пребывают в вечном покое, о Боже.

И пусть вечный свет сияет над ними…

Келсон с трудом сдержал печальный вздох и поднялся на ноги.

Он вышел из комнаты, не в силах больше выносить этого шепота смерти.

Келсон подумал, сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к этим словам и спокойно слушать их?

Глава 17

Уже близился вечер этого рокового дня, когда Келсон оплакивал погибших, а Морган и Дункан скакали к месту гибели своих близких – а Гвинедская Курия в Джассе все еще заседала.

Лорис собрал епископов в большом холле епископского дворца, недалеко от того места, где прошлой ночью они собирались на церемонию отлучения. И хотя заседание началось утром и продолжалось весь день с небольшими перерывами, дискуссия все еще продолжалась, и епископы были не ближе к принятию решения, чем в момент открытия совещания.

Главную роль во всем этом играли два человека: Ральф Толливер и Вальфрам де Блент, один из двенадцати гвинедских епископов, не имеющих собственной епархии. Толливер сразу же после открытия заседания выразил свое несогласие – ведь это его пастве угрожал Интердикт. И затем его решительно поддержал Вальфрам.

Грубый старый прелат прибыл на это заседание днем вместе с семью другими епископами, и был очень удивлен, узнав, что вопрос об Интердикте рассматривается серьезно. Он вошел в холл с шумом и грохотом и тут же заявил, что в корне не согласен с предложенными Лорисом санкциями против Корвина. Герцог Корвина несомненно заслуживает наказания за свои действия в Святом Торине, его кузен-Дерини тоже – за то, что он столько лет скрывал свое происхождение, изображая доброго слугу Церкви. Но наказывать целый народ за грехи его господина, особенно после того, как господин уже наказан – это просто глупо и бессмысленно.

И после этого разгорелись споры.

Кардиель и Арлиан надеялись что-нибудь выиграть и держались очень осторожно во время дискуссии, стараясь раньше времени не сказать что-нибудь лишнее, что могло бы выдать их намерения. Они оба понимали, что старый желчный Вальфрам всегда возбуждает все споры, и теперь они выжидали и слушали, что говорят другие.

Арлиан сцепил свои тонкие пальцы, положил руки на стол и рассматривал присутствующих. А в это время старый епископ Карстон бубнил о некоторых темных сторонах этого дела и о том, как все это соотнести с церковными канонами.

Вальфрам, несомненно, поддержит любого, кто выступит против Интердикта. Так что его можно спокойно считать в числе тех, кто последует за Кардиелем, когда придет время. Из семи товарищей Вальфрама Эквард и туповатый Джильберт поддержат его. Следующие трое явно на стороне Лориса, а оставшиеся двое еще не решили, кого им поддерживать. Из старых епископов двое – Браден и Ифор – останутся нейтральными – это можно прочесть по их лицам: они с такой скукой слушают споры! Но вот Лейси и Креода поддержат Лориса и этот старый зануда Карстон – тоже. Корриган, конечно, человек Лориса с самого начала. Значит, среди старых епископов остается только Толливер, который выступает против Интердикта. К счастью, уж в нем-то можно не сомневаться.

Итого: восемь за Интердикт, четыре нейтральны и шесть против. Но эти четверо нейтральных тоже могут изменить свое мнение – вряд ли у кого-нибудь из них хватит мужества остаться действительно нейтральным и порвать с Курией. И, значит, в худшем случае будет двенадцать против шести. Эти шестеро могут сплотиться и отделиться от Церкви – самоотлучение – может, и к лучшему.

Арлиан снова осмотрел всех сидящих за огромным, в форме подковы, столом, во главе которого сидел Лорис. Он заметил взгляд Кардиеля, который кивнул ему почти незаметно. Потом он снова стал слушать старого Карстено. Когда тот закончил и сел на место, встал Кардиель. Пора было начинать.

– Мой лорд архиепископ?

Тихий голос Кардиеля тем не менее был услышан всеми, кто шепотом обсуждал предыдущее сообщение, и все головы повернулись к нему. Кардиель спокойно ждал, пока все спорящие займут свои места и успокоятся. Его руки лежали на столе. Затем он повернулся к Лорису:

– Могу я сказать, Ваше Сиятельство?

– Конечно.

Кардиель поклонился ему:

– Благодарю. Я выслушал все доводы моих братьев христиан и как хозяин этого собрания хочу сделать заявление.

Лорис нахмурился:

– Мы слушаем тебя, епископ Кардиель, – в его голосе послышались раздражение и подозрение.

Кардиель сдержал улыбку и пробежал взглядом по лицам епископов, заметив места, где сидят его будущие мишени, встретился глазами с Арлианом и Толливером.

Секретарь Корригана отец Хью поднял голову от блокнота с записями, ожидая речи Кардиеля, и снова склонился над ними, когда увидел, что тот приготовился говорить.

– Лорды, епископы, братья, – начал Кардиель спокойно, – сегодня я говорю с вами как брат, как друг, но также и как хозяин нынешней Курии. Я весь день молчал, так как епископ Джассы по традиции должен оставаться нейтральным, но дело зашло так далеко, что я не могу больше молчать. Я должен сказать, ибо в противном случае, если я промолчу, я не выполню все обеты, которые давал, принимая сан епископа.

Он замолчал, глядя на епископов, и почувствовал, как подозрительный взгляд Лориса прямо сверлит его.

Хью что-то яростно строчил в свой блокнот. Прядь жидких волос упала на глаза, и он, не отрываясь от работы, поправил ее. Но все остальные глаза были устремлены на Кардиеля. Одни с надеждой, другие с подозрением.

– Позвольте мне заявить официально, и я надеюсь, что наш брат Хью аккуратно запишет это в протокол, что я тоже против Интердикта, который наш брат из Валорета предлагает наложить на Корвин.

– Что?

– Ты с ума сошел, Кардиель!

– Он сумасшедший!

Кардиель терпеливо ждал, пока все возмущенные епископы не утихнут и не займут свои места. Пальцы Лориса судорожно сжали ручки кресла, хотя выражение его лица почти не изменилось. Кардиель поднял руки, прося тишины, дождался ее и снова окинул всех взглядом. После этого он продолжил:

– Это решение я принял не легко, братья. Я размышлял и молился много дней с тех пор, как впервые услышал, что предлагает Лорис. И теперешнее обсуждение только укрепило меня в моем решении. Наложение Интердикта неправильное. Тот, кого вы собираетесь наказать с помощью Интердикта, уже наказан. Вы это сделали прошлой ночью, отлучив его и его родственников от Церкви.

– Вы поддержали отлучение, Кардиель, – прервал его Корриган. – Насколько я помню, вы были на церемонии и тем самым одобрили решение. И епископ Корвина Толливер тоже.

– Да, – ответил Кардиель ровным тоном. – По всем законам Морган и Мак Лейн осуждены справедливо и будут оставаться вне Церкви до тех пор, пока не докажут, что они не виноваты в тех преступлениях, в которых их обвиняют. Так что отлучение не окончательное.

– Как же не окончательное, Кардиель? Если вы сами согласились, что они виноваты и…

– Я не могу судить о том, виноваты они или нет, мой лорд.

Действительно, они сделали то, в чем их обвиняют. Но мы хотим обвинить в этом же многие тысячи людей, которые совершенно невиновны ни в чем и не могут быть отсечены от тела Святой Церкви за действия их герцога.

– Это справедливо… – начал Лорис.

– Нет! – крикнул Кардиель и стукнул кулаком по столу, чтобы подчеркнуть свою решительность. – Я не поддержу это решение. И более того, если вы будете настаивать на этом, то я выхожу из этого собрания!

– Можете выходить! – сказал Лорис, поднимаясь со своего места. Лицо его покраснело от гнева. – Вы думаете, что напугаете меня своими угрозами лишить Курию своей поддержки? Вы ошибаетесь! Джасса – не единственный город в Одиннадцати Королевствах. Если Курия не вынесет решения здесь, то она сделает это в другом городе. А кроме того, Джасса скоро получит нового епископа.

– Может, Валорет нуждается в новом епископе! – крикнул Вальфрам, вскакивая на ноги и в упор глядя на Лориса. – У меня нет епархии, так что вы не можете угрожать мне ее лишением. Пока я жив, я останусь епископом! И ни вы, ни кто другой не можете меня лишить того, что мне дано Богом! Кардиель, я с тобой!

– Они сумасшедшие! – крикнул Лорис. – Неужели вы думаете, что можете вдвоем выступить против Курии?

– Нас больше, чем двое, – сказал Арлиан, поднимаясь и вместе с Толливером направляясь к Кардиелю.

Корриган заломил руки, поднимая их к небу:

– О, боже, избавь нас он людей без рассудка! Теперь нас уже учат младшие епископы!

– Я старше, чем был наш господь, когда творил свое учение и боролся с фарисеями, – холодно ответил Арлиан. – Эквард? Джильберт? Вы с нами или с Лорисом?

Эти двое переглянулись, посмотрели на Вальфрама, а затем встали.

– С вами, лорд, – ответил Эквард. – Нам не по душе это решение о наказании невиновных.

– Значит, вы предпочитаете неповиновение? – прошипел Лорис. – Вы понимаете, что за это я могу отлучить вас…

– За неповиновение? – фыркнул Арлиан. – Я не думаю, что мы заслуживает этого, архиепископ. Мы продолжаем выступать против Интердикта и мы будем работать по-прежнему среди людей, которые в нас нуждаются.

– Это безумие! – прошептал старый Карстон, обводя всех налитыми кровью глазами. – Чего вы надеетесь добиться этим?

– Мы пытаемся защитить народ, который доверен нам Богом, – ответил Толливер. – Мы не хотим, чтобы целый народ страдал из-за прегрешений двух человек.

– Вы получите Интердикт прямо здесь и сейчас! – рявкнул Лорис. – Отец Хью, документ готов для подписания?

Лицо Хью побелело. Он посмотрел на Лориса – он давно уже перестал делать заметки в блокноте – достал из-под кипы документов пергамент и нерешительно протянул его Лорису.

– Ну, вот, – сказал Лорис, взял перо от Хью и начертал на листе свое имя. – Я объявляю герцогство Корвин со всеми его жителями, городами и селениями под действием Интердикта до тех пор, пока герцог Аларик Морган и его родственник-Дерини лорд Дункан Мак Лейн не явятся на заседание Курии для вынесения им приговора. Кто подпишет вместе со мной?

– Я, – сказал Корриган, подошел к Лорису и взял перо.

– И я, – отозвался Лейси.

Кардиель молча смотрел, как Корриган ставит свою подпись.

– А вы думали о том, что скажет король, когда узнает о ваших действиях? – спросил он.

– Король – это беспомощное дитя! – возразил Лорис. – Он не будет сопротивляться решению Гвинедской Курии. А особенно потому, что он сам находится под подозрением. Он, конечно, подчинится Интердикту.

– Вы думаете? – спросил Арлиан, наклоняясь над столом. – Он не был беспомощен, когда взял управление Советом в свои руки, освободил Моргана и ввел в Совет лорда Дерри, несмотря на все протесты. Он не был беспомощен, когда нанес поражение колдунье Чариссе, которая хотела захватить трон. Насколько я помню, тогда были беспомощны именно вы, мой лорд!

Лорис покраснел, грозно взглянул на Лейси, который замер над пергаментом, услышав слова Арлиана.

– Подписывайте, Лейси, – прошипел он, снова посмотрев на Арлиана. – Ну, мы еще посмотрим, кто поддержит этого молодого короля и кто станет на сторону истины.

Когда Лейси подписал, поднялись восемь остальных епископов, которые прошли к Лейси и поставили свои подписи. Когда они закончили, остался только один Браден.

Лорис, нахмурившись, посмотрел на него, а затем заулыбался, когда увидел, что Браден встал с места.

– Я встал, архиепископ, – спокойно сказал он, – но я не буду подписывать этот документ.

Кардиель и Арлиан удивленно переглянулись. Неужели великий ученый из Грекоты хочет присоединиться к ним?

– Но я и не присоединяюсь к этим господам справа от меня, – продолжал Браден. – Я не поддерживаю Интердикт по своим собственным соображениям, но я не могу и войти в союз с людьми, которые хотят порвать с Курией и разрушить ее – а это случится обязательно, если епископ Кардиель и его единомышленники выполнят свою угрозу и выйдут из Курии.

Толливер спросил:

– Что же вы предлагаете, дорогой лорд?

Браден пожал плечами:

– Я воздержусь. Так как моя позиция не приносит ни пользы, ни вреда ни одной из двух сторон, то я спокойно удалюсь в Грекоту и буду молиться за всех вас.

– Браден… – начал Лорис.

– Нет, меня вам не переубедить. Не беспокойтесь, я мешать вам не буду.

Все смотрели с удивлением, как старый ученый встал, поклонился тем и другим и спокойно вышел из зала. Когда за ним захлопнулась дверь, Лорис повернулся к Кардиелю, его челюсти были сжаты: желваки ходили на скулах, ярость душила его. Он начал медленно двигаться по направлению к шести непокорным епископам.

– Я отлучу вас всех, как только соберу все подписи, Кардиель! Я не допущу, чтобы ваша непокорность осталась ненаказанной!

– Подписывайте свои бумаги, Лорис! – крикнул ему Кардиель, смело встретившись с ним взглядом. – Пока не будет подписи большинства членов Курии, ни Интердикт, ни наше отлучение не имеют никакой силы. Они просто бумага.

– Одиннадцать епископов… – начал Лорис.

– Одиннадцать из двадцати двух – это не большинство, – ответил Арлиан. А из тех одиннадцати, кто еще не подписал, шестеро никогда не подпишут, один отказался играть в вашу игру, а остальные четверо не имеют епархии – они странствуют. Так что вам понадобится не одна неделя, чтобы найти хотя бы одного из них, и еще больше, чтобы убедить их подписать документы.

– Это меня не беспокоит, одиннадцать или двенадцать – разница не велика, – прошептал Лорис. – Главное, что решение Курии записано, и теперь весь народ Корвина будет стараться схватить Моргана и представить его на наш суд как можно быстрее, чтобы прекратить действие Интердикта. А мы только этого и добиваемся.

– А вы уверены, что при этом не начнется новая война на религиозной почве, Лорис? – спросил Толливер. – Вы можете это отрицать, но вы же великолепно знаете, что Варин де Грей только и дожидается Интердикта. Как только он получит подтверждение, он начнет самую кровавую войну против Дерини, какую только знали в наших королевствах за двести лет. И в этом виноваты будете вы!

– Вы сошли с ума, если верите в эту чушь!

– Да? – возразил Толливер. – Разве вы не говорили нам, что встречались с Варином и дали ему разрешение расправиться с Морганом? Разве не…

– Здесь совсем другое! Варин – это…

– Варин фанатически ненавидит Дерини, как и вы, – прервал его Арлиан. – И его так же, как и вас, бесит то, что Корвин стал местом, куда бегут Дерини, подвергающиеся вашим преследованиям в Валорете. И тут, под правлением герцога Моргана, они находят себе убежище и живут мирно и спокойно. И я не думаю, что они будут сидеть и ждать, пока вы их зарежете, Лорис.

– Я не мясник! – гневно закричал Лорис. – И я не наказываю без причин. Но Варин прав. Всех этих проклятых Дерини надо стереть с лица земли. Мы не хотим их крови, но их проклятое могущество должно исчезнуть и вернуться в те глубины мрака, откуда оно появилось. Они должны отречься от своего могущества и сделать себя неспособными пользоваться им.

– Как могут простые люди отличить одного Дерини от другого? – коварно спросил Кардиель. – Варин скажет ему:

«Убей» – и он убьет. Он же не будет отличать Дерини, которые отреклись от использования своих сил, от Дерини, которые отказались сделать это.

– До этого не дойдет, – запротестовал Лорис. – Варин будет подчиняться мне и…

– Пошел прочь! – приказал Кардиель. – Пошел прочь, пока я не забыл, что я священник, и не сделал того, о чем я буду сожалеть! Ты раздражаешь меня, Лорис!

– Ты осмеливаешься…

– Я сказал, пошел прочь!

Лорис медленно кивнул, глаза его горели, как угли, на мертвенно-бледном лице.

– Значит, война, – прошептал он. – И те, кто встанет на сторону врага, тоже становятся врагами. Другого пути нет.

– Толливер, вы, Вальфрам, Эквард и Джильберт, они уезжают.

Передайте охранникам, что я хочу, чтобы они уехали не позднее, чем в полночь. И следите за ними.

– С удовольствием! – крикнул Вальфрам.

С лицом, искаженным гневом, Лорис поднялся, повернулся и направился к выходу. За ним последовали его верные епископы и четыре епископа Кардиеля. Когда двери за ними закрылись, в холле остались только Кардиель, Арлиан и отец Хью.

Хью сидел в своем кресле, которое он не покидал в течение всей ссоры. Голова его низко склонилась над столом. Он явно боялся. Арлиан заметил его и, подозвав Кардиеля, подошел к нему.

– Вы остались, чтобы шпионить за нами, Хью? – спросил он спокойно, беря его за руку и поднимая со стула.

Глаза Хью смотрели вниз, руки нервно крутили край сутаны.

– Я не шпион, мой лорд, – тихо сказал он. – Я… я хочу присоединиться к вам.

Арлиан посмотрел на Кардиеля. Кардиель сложил руки на груди.

– Что же заставило тебя изменить свои мысли, отец Хью? Ведь ты же был секретарем архиепископа Корригана так много лет?

– Я уже давно не согласен с решениями архиепископов. На прошлой неделе, когда я узнал, что они обдумывают план Интердикта, я предупредил об этом Его Величество. Я пообещал ему, что останусь секретарем, чтобы и в дальнейшем следить за ними. Но больше я не могу оставаться там.

– Я понял, – засмеялся Кардиель. – Денис, как ты думаешь, ему можно верить?

Арлиан улыбнулся:

– Я ему верю.

– Хорошо, – Кардиель взял руку Хью. – Приветствую тебя в наших рядах, Хью. Нас мало, но наша вера сильна. Возможно, ты разъяснишь нам, что замышляют дальше Лорис и Корриган. Твоя помощь мне очень нужна.

– Я постараюсь сделать все, чтобы помочь вам, – прошептал Хью, наклоняясь, чтобы поцеловать перстень епископа. – Я благодарю вас.

– Давай без церемоний, – засмеялся Кардиель. – У нас есть более важные дела. Пойди и найди моего секретаря отца Эванса, вы оба будете нужны через четверть часа. У нас накопилось много бумаг, которые нужно оформить и отправить.

– Хорошо, Ваше Сиятельство, – Хью радостно улыбнулся, поклонился и вышел.

Кардиель вздохнул, опустился в свободное кресло, закрыл глаза и устало потер рукой лоб. Затем он взглянул на Арлиана. Тот пристроился на краю стола и улыбался Кардиелю.

– Ну, вот и все, мой друг. Мы раскололи Церковь пополам перед самой войной.

Кардиель хмыкнул и устало улыбнулся.

– Войной с Венситом из Торента и гражданской войной. Нам предстоит много работы.

Арлиан пожал плечами.

– Этого не избежать. Мне жаль Келсона. Следующей жертвой Лориса будет он. Он же полу-Дерини, как и Морган, а кроме того, обладает могуществом своего отца.

– Да, Келсон – пример того, что могущество Дерини может быть чистым и использоваться для добрых дел. – Кардиель вздохнул, заложил руки за голову и посмотрел на потолок. – А что ты думаешь о Дерини, Денис? Ты думаешь, что они действительно прокляты, как утверждает Лорис?

Арлиан улыбнулся.

– Я думаю, что есть Дерини и злые, есть и добрые, как и среди людей. Я не верю, что Келсон, Морган, Дункан служат дьяволу, ты ведь об этом спрашиваешь?

– Хм-м. Я просто интересуюсь твоим мнением. Ведь я впервые спросил тебя об этом. И если бы я тебя не знал, я бы мог поклясться, что ты тоже Дерини.

Арлиан захохотал и хлопнул Кардиеля по плечу.

– Странными путями идут твои мысли, Томас. Идем! Нам нужно много поработать, а то настоящие Дерини будут ломиться в наши двери.

Кардиель покачал головой и поднялся.

– Господь не допустит.

Глава 18

Утром второго дня Морган и Дункан увидели вдали стены Кулди. Они ехали почти двадцать часов, сделав только короткую остановку в Ремуте, чтобы удостовериться, что Келсон уже выехал оттуда.

Нигель, который заправлял всеми делами в Ремуте в отсутствие Келсона, был потрясен рассказом Дункана о том, что произошло в Джассе, и согласился, что единственное, что нужно сделать, это немедленно сообщить Келсону обо всем. Ведь если Келсон получит официальное сообщение о происшествии в Святом Торине и об отлучении Моргана и Дункана, то принять двух опальных Дерини у себя будет для него очень большим риском.

Тем временем Нигель займется подготовкой армии для предстоящей войны. А если кризис внутри страны будет углубляться, то эта армия понадобится для того, чтобы навести порядок в стране. Обстановка такова, что в Гвинеде может разразиться гражданская война.

Так что теперь Дункан и Морган скакали в город, совсем не подозревая, что там их ждет еще нечто, кроме встревоженного юного короля. Вскоре они остановились у городских ворот.

Горящие факелы освещали пространство перед воротами, разгоняя предутренний мрак. Стражник у ворот открыл глазок и подозрительно рассматривал приезжих. После трех дней бешенной скачки эти двое вовсе не производили впечатление людей, которых нужно поскорее пустить в город, да к тому же еще и в такой ранний час.

Стражник сердито спросил их:

– Кто это хочет попасть в город еще до восхода солнца? Поскорее назовите-ка себя и тех, кого вы собираетесь видеть в городе.

Дункан выпрямился в седле.

– Герцог Аларик Морган и Дункан Мак Лейн к королю, – сказал он тихо. – Откройте поскорее, пожалуйста, мы торопимся.

Стражник шепотом посовещался с кем-то, кого Дункан не мог видеть, а затем снова открыл глазок и кивнул:

– Отойдите, пожалуйста, милорды. Сейчас придет капитан.

Морган и Дункан отъехали на несколько шагов и, не слезая с седел, стали ждать. Морган посмотрел на развевающиеся вымпелы и вдруг заметил на пике над воротами чью-то голову с белыми волосами. Он нахмурился, толкнул Дункана и кивком головы показал ему на голову. Дункан взглянул на нее…

– Это наказание для предателей, – сказал Морган с любопытством рассматривая голову. – Это случилось не так давно. Не больше, чем несколько дней назад.

Дункан пожал плечами.

– Я не знаю его. Он выглядит совсем молодым, несмотря на белые волосы. Интересно, что он сделал?

Послышался скрежет открываемого засова, скрип стальных петель, звяканье цепей и, наконец, открылась правая половина огромных ворот. Могущество Моргана вернулось к нему, и он смог определить, что за воротами их не ожидала опасность.

Дункан направил свою лошадь в ворота и въехал в небольшой двор. За ним последовал Морган. Во дворе их поджидали двое конных стражников в темной одежде. Они держали факелы. Появился капитан охраны со значком, показывающим его принадлежность к привилегированному отряду Келсона. Он подошел к Моргану и взял поводья его лошади.

– Добро пожаловать в Кулди, Ваша Милость, монсеньор Мак Лейн, – сказал он, поклонившись, однако был очень осторожен. – Эти люди проводят вас дальше.

Капитан отпустил поводья лошади Моргана, отступил в сторону и дал знак людям, чтобы они ехали вперед.

Морган опять нахмурился. Во дворе было темно, несмотря на факелы, но Моргану показалось, что на рукаве капитана он заметил черную креповую повязку. Это очень странно, что кто-то из охраны самого Келсона находится в публичном трауре. Кто же умер?

Конный эскорт ехал впереди, освещая факелами дорогу. Морган с Дунканом на своих усталых лошадях еле поспевали за ними. В этот час улицы Кулди были пусты, и звон конских копыт на булыжных мостовых отражался от домов, стоящих по обеим сторонам извилистых городских улиц. Вскоре они подъехали к дворцу, где их немедленно приняли, так как охрана уже была предупреждена.

Морган и Дункан посмотрели на окна покоев, где обычно останавливался Келсон со своей свитой во время своих приездов сюда, и крайне удивились, увидев, что в такой ранний час там горит свет.

Все это было очень странно. Что же могло поднять короля в такую рань? И Морган, и Дункан знали, что молодой король любит поспать, и по доброй воле он бы не поднялся так рано. Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. Что же?

Они соскочили с лошадей. Слева он них прошел грум, ведя за собой взмыленную загнанную лошадь. Грум что-то очень недовольно ворчал, изредка похлопывая лошадь по холке. Лошадь чуть не валилась с ног от усталости.

«Должно быть, на этой лошади прибыл посыльный, – подумал Морган. – Посыльный с новостями, которых Келсон не ждал. Вот поэтому в окнах Келсона в такой ранний час горят свечи».

Они пошли к главному входу и, взглянув на кузена, Морган понял, что Дункан подумал то же, что и он.

Старый привратник, которого оба помнили с детства, впустил их с поклоном и приказал двум пажам сопровождать господ и освещать им путь на верхний этаж. Он был человеком Джареда – преданным слугой их семьи всю жизнь. Он прятал глаза от Моргана и Дункана и ничего не говорил. И на его рукаве тоже была траурная повязка.

«Кто же умер? – спрашивал себя Морган. Внезапное подозрение дрожью охватило его тело. – Только не король!»

Бросив встревоженный взгляд на Дункана, Морган бросился наверх, прыгая сразу через три ступеньки. Дункан не отставал от него. Они оба знали, куда идти. Ведь замок Кулди был хорошо им знаком с детства. Морган первым оказался у двери и стал открывать ее. Но дверь оказалась незапертой. Она с треском распахнулась.

Келсон сидел одетый у письменного стола. У него был угрюмый вид, волосы были растрепаны.

На столе горело множество свечей, пламя которых заплясало, когда дверь распахнулась. Но Келсон не обратил внимания, он что-то записывал на куске бумаги, внимательно изучая, лежащие перед ним на столе, пергаменты.

Позади него и чуть левее стоял Дерри в наспех наброшенной голубой тунике. Он склонился над плечом Келсона и что-то показывал ему в документе.

Возле зажженного камина бессильно сидел молодой рыцарь. Он тупо смотрел в огонь, изредка отхлебывая горячее вино. На нем был наброшен один из малиновых плащей Келсона. Два пажа старались снять с него сапоги.

Келсон поднял голову, и его глаза расширились от удивления, когда он увидел в дверях Моргана и Дункана. Он вскочил и уронил перо. Дерри отступил назад и спокойно смотрел на них. Даже при тусклом свете свечей можно было с уверенностью сказать, что произошло что-то плохое.

Келсон подал знак, чтобы пажи и рыцарь удалились, и не двинулся с места, пока за ними не закрылась дверь. Только затем он вышел из-за стола, держась за него. Он не говорил ни слова.

Морган посмотрел сначала на Дерри, а затем на Келсона.

– Что случилось, Келсон?

Келсон смотрел на носки своих сапог, боясь встретиться глазами с Морганом и Дунканом.

– Мне трудно говорить, Аларик, отец Дункан. Вы лучше сядьте.

Дерри принес им стулья.

Морган обменялся с Дунканом тревожным взглядом и они сели. Дерри вернулся на свое место за креслом Келсона. Лицо его было непроницаемо.

Морган снова посмотрел на Келсона, и тот вздохнул.

– Прежде всего, вот это, – сказал он и жестом показал на стол, где лежал пергамент. – Я не знаю, что произошло в Святом Торине, отец Хью не сообщает деталей, но я думаю, что не зря вас обоих отлучили от Церкви.

Морган и Дункан посмотрели друг на друга, и Дункан кивнул.

– Лорис?

– Вся Курия Гвинеда.

Дункан сел и вздохнул.

– Нет, это нас не удивило. Горони, должно быть, столько им наговорил. Я полагаю, что они там упомянули о том, что я Дерини?

– Там все есть, и это тоже, – Келсон кивком головы показал на пергамент.

Морган нахмурился и выпрямился в кресле, внимательно изучая Келсона.

– Ты не все сообщил, Келсон. О чем-то, что произошло еще до того, как ты получил это послание. Что случилось? Почему люди в трауре? И чья это голова на воротах?

– Имя это человека Риммель, – сказал Келсон, избегая взгляда Моргана. – Вы, может, помните его, отец Дункан?

– Архитектор моего отца? – Дункан кивнул. – Но что он сделал? Обезглавливают обычно предателей?

– Он любил твою сестру, Морган, – прошептал Келсон. – Он нашел какую-то старую ведьму в горах, и она дала ему любовный амулет. Но только этот амулет был неправильно сделан. И вместо того, чтобы дать любовь Риммелю, он убил.

– Бронвин?

Келсон кивнул удрученно.

– И Кевина. Обоих.

– О, боже, – пробормотал Дункан.

Голос его сорвался. Он спрятал лицо в ладонях.

Морган, пораженный, ухватился за плечо Дункана.

– Бронвин мертва? Бронвин убита магией?

– Кристалл Джерраман, – тихо ответил Келсон. – Одна она смогла бы пересилить заклинание. Оно было слабым. Но тут вмешался Кевин. Это произошло два дня назад. Похороны будут сегодня. Я должен был бы послать вам сообщение, но я был уверен, что вы уже на пути сюда.

Морган покачал головой, как бы не в силах поверить услышанному.

– Это же невозможно. Она не могла… Кто эта ведьма? Дерини?

Дерри вышел вперед и поклонился.

– Этого мы точно не знаем, Ваша Милость. Гвидон и я провели тридцать часов в горах, разыскивая ее там. Но мы ее не нашли.

– Это моя ошибка, – добавил Келсон. – Мне следовало бы подробнее допросить Риммеля. Проникнуть в его мозг. Но я этого не сделал и…

Послышался стук в дверь, и Келсон поднял голову:

– Кто?

– Джаред, сэр.

Келсон взглянул на Моргана и Дункана, а затем пошел к дверям, чтобы пригласить Джареда.

Морган поднялся и медленно пошел к окну за столом Келсона. Он встал там и начал задумчиво смотреть сквозь стекло на светлеющее восточное небо.

Дункан безвольно сидел на стуле, голова опущена, руки повисли между колен. Он услышал голос отца, постарался собраться, поднялся и повернулся к двери, чтобы увидеть его.

За эти два дня Джаред состарился на несколько лет. Его обычно аккуратно причесанные волосы были растрепаны, в них появилось много седины. Тяжелая коричневая бархатная одежда только подчеркивала новые морщины, которые появились на его лице. Казалось, что его сгорбленное тело старика уже не способно носить на себе тяжелый бархат. Он встретился взглядом с Дунканом и отвел глаза в сторону, чтобы тот не видел его слез. Руки он спрятал в длинные, отороченные мехом рукава.

– Я… я был с ним, когда мне сказали о твоем прибытии, Дункан.

Я не мог спать.

– Я знаю, – прошептал Дункан. – Я бы тоже не мог.

Келсон подошел к своему письменному столу и встал рядом с Морганом.

Джаред посмотрел на них перед тем, как повернуться к сыну.

– Могу я просить тебя об одолжении, Дункан?

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Ты не отслужишь заупокойную мессу по своему брату сегодня утром?

Дункан опустил глаза и отступил назад, услышав эту просьбу. Очевидно, Джаред еще ничего не знал об отлучении, иначе он не просил бы. Отлученный священник не имеет права служить мессу, так как все его молитвы не имеют силы.

Он посмотрел на Келсона, чтобы убедиться, что Джаред ничего не знает. Келсон многозначительно покачал головой и повернул пергамент лицевой стороной вниз. Так, Джаред ничего не знает. Очевидно, в Кулди об этом еще никто ничего не знает, кроме тех, кто сейчас находится здесь.

Но сам-то Дункан знал. Конечно, пока не придет официальная бумага из Джассы, все это будут просто слухи и, следовательно, они не имеют силы. Но Дункан-то знал. Он долго размышлял и, наконец, решился. В конце концов, все это касается только его и его бога, перед которым он ни в чем неповинен.

Дункан проглотил слюну, посмотрел на отца, а затем положил руку ему на плечо.

– Конечно, отец, – сказал он спокойно. – Ну, а теперь проводи меня к Кевину.

Джаред кивнул и заморгал, чтобы скрыть слезы. Дункан посмотрел на Келсона и Моргана. Келсон кивнул ему, и Дункан, наклонив голову, направился к двери.

Дерри поймал взгляд Келсона и жестом спросил его, не уйти ли ему тоже. Келсон разрешил. Дерри пошел за Дунканом и Джаредом. Он мягко закрыл за собой дверь, и Морган с Келсоном остались одни. Некоторое время Келсон смотрел на Моргана, а затем наклонился над столом, чтобы погасить свечи. Небо постепенно светлело по мере того, как приближалось утро. Света уже стало вполне достаточно, чтобы различать предметы в комнате.

Келсон стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на город. Он не мог найти слов, чтобы говорить о Бронвин.

– У нас есть еще несколько часов. Почему бы тебе не отдохнуть, Аларик?

Морган, казалось, не слышал.

– Все это как жуткий сон. Все последние дни. Я все время ждал, когда же я проснусь. Ведь не может же быть еще хуже – но оказалось, что может.

Келсон начал было говорить. Он не мог вынести того, что человек, перед которым он преклонялся, находится в таком состоянии. Но Морган как будто не замечал Келсона.

– Как только придет официальное уведомление о нашем отлучении, ты, Келсон, не должен принимать нас под страхом самому быть отлученным: ни помогать, ни принимать. А если на Корвин будет наложен Интердикт, а я в этом почти уверен, то я не могу тебе обещать помощи моих людей. Ты лицом к лицу столкнешься с гражданской войной. Я не знаю, что тебе посоветовать.

Келсон отошел от окна, притронулся к руке Моргана и показал ему на постель в дальнем конце комнаты.

– Не думай об этом сейчас. Ты вымотался и нуждаешься в отдыхе.

Почему бы тебе не лечь? Я разбужу тебя, когда придет время. Мы все обсудим позднее.

Морган кивнул и позволил подвести себя к постели. Он отстегнул меч, и тот со стуком упал на пол.

Морган присел на край постели и заговорил о Бронвин:

– Она была так молода, Келсон, – прошептал он в то время, как Келсон отстегивал и снимал его плащ. – И Кевин – он даже не был Дерини и все же погиб. И все это из-за слепой ненависти, из-за этой разницы между нами.

Он лег и смотрел измученными глазами на балдахин над головой.

– Мрак становится все сильнее с каждым днем, Келсон, – прошептал он, стараясь расслабиться. – Он надвигается со всех сторон одновременно. И единственное, что еще держит меня, это Дункан и ты, Келсон…

Когда Морган заснул, Келсон долго смотрел на него, а затем, убедившись, что тот крепко спит, осторожно сел на край постели рядом со своим другом. Он внимательно смотрел в лицо своего генерала, а затем расстегнул грязный камзол на его груди и осторожно положил руку на его лоб. Очистив свой мозг, он закрыл глаза и проник в мозг Моргана.

– Усталость… тревога… боль… все это началось с приезда Дункана в Корот с плохими вестями… опасность Интердикта, мысли о народе Корвина, поездка Дерри, попытка убийства и сожаление по поводу смерти Ричарда Фиц Вильяма… сообщение Дерри о Варине и о чуде исцеления… воспоминания о Брионе, о гордости, с которой его отец воспринял весть о рождении сына, Келсона, поиски в развалинах, не приведшие ни к чему…

Святой Торин… предательство, крутящийся хаос и мрак, все это едва запечатлелось в памяти… ужас пробуждения, ощущение полной беспомощности, осознание отравления марашей, ужас при виде Варина, того самого, который поклялся убить всех Дерини…

Бегство, долгая скачка, в основном, в полубессознательном состоянии, что и спасло его, так как в полном сознании он не вынес бы такого напряжения после того, что с ним произошло…

Возвращение могущества… а затем снова боль, мучительная боль, скорбь от потери любимой сестры и кузена…

И сон, милосердное забытье, хоть и на несколько часов… безопасность…

Содрогнувшись, Келсон прервал контакт, открыл глаза и убрал руку со лба.

Морган спал спокойно, раскинувшись на широкой королевской постели, забыв обо всем. Келсон встал, снял с себя плащ и укрыл им спящего Моргана, а затем погасил свечи у постели и вернулся к столу.

Следующие несколько часов будут очень трудными для всех – и особенно для Моргана и Дункана. Но тем не менее, надо думать, как сохранить порядок в государстве и не допустить хаоса. Он теперь должен быть сильным, как Морган, так как Морган ни в чем не может помочь ему.

Еще раз взглянув на спящего Моргана, Келсон сел за стол, положил перед собой пергамент, поднял перо и вновь стал работать над бумагой – продолжать свое занятие, от которого его оторвало прибытие Моргана и Дункана.

Нужно обо всем сообщить Нигелю. Обо всех печальных событиях: о смерти Бронвин и Кевина, об отлучении, о возможной войне на два фронта, если Интердикт будет наложен.

Венсит из Торента не будет ждать, когда в Гвинеде разберутся со своими внутренними делами. Этот правитель Дерини постарается извлечь пользу из этих обстоятельств.

Келсон вздохнул и перечитал письмо. Новости были плохими, как их ни рассматривай.

Дункан один стоял на коленях в небольшой часовне, примыкающей к собору Святого Телоса, и смотрел на неугасимую лампаду, горящую у алтаря. Он воспользовался методами Дерини, чтобы снять с себя накопившуюся усталость. Он умылся, побрился и почувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Однако он не мог решиться надеть на себя одежду священника, которая была приготовлена для него. Он не чувствовал себя вправе облачиться в черную шелковую сутану и другие священные одеяния, в которых он должен был служить мессу.

– Служить, – с иронией подумал он.

Он не хотел делать этого по многим причинам. И он знал, что эта месса будет последней, так как ему больше не позволят совершать таинства Святой Церкви, делать дело, которому он отдал все двадцать девять лет своей жизни.

Он склонил голову и попытался молиться, но слова не шли ему в голову. Или вернее, слова приходили к нему, но они прокатывались через его мозг, не задевая сокровенных струн, как ничего не значащие, бессмысленные фразы, не приносящие успокоения.

Кто бы мог предвидеть, что они торопятся сюда, чтобы предать земле тела его брата и сестры Моргана? Кто мог предвидеть, что их здесь ждет?

Он услышал скрип открывающейся двери и обернулся. На пороге в сутане и белой накидке стоял отец Ансельм. Он наклонил голову, как бы извиняясь, что побеспокоил Дункана. Он бросил взгляд на разложенные одежды, на висящую черную сутану, а затем посмотрел на Дункана.

– Мне не хочется беспокоить вас, монсеньор, но уже пора. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Дункан покачал головой и снова повернулся к алтарю.

– Все готово к началу?

– Родные уже на месте, процессия собирается. У нас еще есть несколько минут.

Дункан опустил голову и закрыл глаза.

– Хорошо, я сейчас буду.

Он услышал стук закрывавшейся двери и поднял голову.

Фигура над алтарем изображала доброго, любящего, милостивого бога. Этот бог понимал, что Дункан должен пренебречь решением церковного суда. Конечно же, он не будет строго судить его.

Дункан поднялся со вздохом, взял черный шелковый шарф, притронулся к нему губами и надел на шею. Спустившиеся концы он закрепил на поясе. Потом он накинул рясу и расправил складки, постоял неподвижно, расправил на груди крест, вышитый серебром, четко выделяющийся на черном шелке. Затем поклонился алтарю и направился к выходу, чтобы присоединиться к процессии.

Все должно быть по правилам, никаких отклонений от этикета, все условия должны быть соблюдены во время этой службы, которая, наверняка, будет последней в его жизни.

Морган безмолвно сидел на скамье у гробов. Келсон справа от него, Джаред и леди Маргарет – слева. Все в черном. За ними сидели Дерри, Гвидон, советники и помощники Джареда, доверенные слуги. Сзади толпились жители Кулди, те, кто смог поместиться в маленькой церкви. Бронвин и Кевина очень любили в Кулди, и теперь все горько оплакивали их смерть.

Утро было солнечным, но холодным, в низинах все еще стоял туман.

Чувствовалось, что весна еще не полностью завладела землей.

В церкви Святого Телоса было сумрачно и торжественно. Вместо веселых свадебных свечей горели свечи погребальные. Один вид их приводил в мрачное расположение духа. Тяжелые подсвечники с горящими свечами были установлены по обеим сторонам гробов, которые стояли в центре трансепта.

Сами гробы были задрапированы черным бархатом. На крышках гробов лежали щиты с гербами двух семейств.

Морган смотрел на эти гробы и представлял каждого, кто лежит в них.

Герб Мак Лейнов: серебряный спящий лев, три алые розы на голубом поле, по окружности серебряные трилистники.

Герб Морганов (горло Моргана перехватил спазм, но он усилием воли овладел собой): меч, зеленый грифон на черном поле внутри венка из виноградной лозы.

Глаза Моргана затуманились, и он с трудом заставил себя посмотреть дальше, за гробы, туда, где у алтаря горели свечи. Их мерцающее пламя отражалось от золота и серебра подсвечников и алтаря. Но сам алтарь был задрапирован черной тканью, фигуры возле него тоже были в черных мантиях. И когда хор начал петь погребальную вступительную молитву, Морган, наконец, осознал, что это похороны.

Двинулась процессия. Впереди одетый в мантию с белой накидкой священник, размахивающий кадилом, за ним монах, несущий большой крест, задрапированный черным, и следом за ними мальчики со свечами в серебряных подсвечниках. Далее шли монахи ордена Святого Телоса в своих традиционных одеждах и с траурными шелковыми повязками. Следом за ними – Дункан, который должен был служить мессу. Он был особенно бледным, и эту бледность подчеркивали его черные и серебряные одежды.

Процессия вошла в церковь, и все расступились, пропуская Дункана к алтарю, чтобы он мог начать мессу.

Морган тупо смотрел на все это, бездумно повторяя знакомые слова:

– …Я взойду на алтарь Господа…

Морган опустился на колени и уткнулся лицом в ладони, не желая смотреть на этот ритуал, с помощью которого те, кого он любил, отправляются туда, откуда нет возврата.

Всего несколько недель назад Бронвин была жива. Радость от предстоящей свадьбы с Кевином переполняла ее. И теперь она вырвана из жизни, из молодости. И вырвала ее старуха, такая же Дерини, как и она.

Сейчас Морган ненавидел себя. Он ненавидел Дерини, ненавидел свое могущество. Ему причиняла боль мысль о том, что половина крови, текущей в его жилах, принадлежит этой проклятой расе. Почему все происходит именно так? Почему принадлежность к Дерини надо скрывать, надо стыдиться своего могущества, прятать его? Причем так происходит уже в течение нескольких поколений, многие уже разучились пользоваться могуществом, хотя оно еще сохранилось у некоторых. Могущество иногда проявляется у неумелых, случайных людей, применяющих его в корыстных целях, даже не подозревая, что они унаследовали его от древних и благородных людей, людей-Дерини.

И вот одна древняя старуха-Дерини много лет назад ощутила в себе это могущество, научилась простейшим приемам магии, в основном, любовными заклинаниями – и вместо любви она принесла смерть.

Но самое плохое не в этом. Из всех проблем, которые стояли или стоят перед ними, главная – вопрос Дерини. Церковь уже триста лет воюет с Дерини, проклиная их магию, и теперь дело зашло так далеко, что государство находится на грани священной войны.

Могущества Дерини боятся и ненавидят простые люди, которых сплотил под свои знамена Варин де Грей, объявивший, что он послан богами избавить землю от Дерини и, в первую очередь, от Моргана. Именно это и стало причиной всего, случившегося в Святом Торине и последующего отлучения его и Дункана.

Эта проблема Дерини была главной причиной того, что произошло во время коронации Келсона, когда колдунья Чарисса хотела захватить трон, который, как она считала, по праву принадлежит ее отцу. С помощью могущества Дерини, полученного от Бриона, Келсон смог победить ее. Мать Келсона, яростная фанатичка, давно отрекшаяся от своего происхождения, забыла все заветы Церкви и бросилась в пучины греха, пытаясь защитить своим запретным могуществом сына.

А кто мог сказать с уверенностью, что надвигающаяся война с Винсентом из Торента тоже не связана с Дерини? Разве сам Винсент – не чистокровный Дерини, родившийся в стране, где эта магия признана всеми законами? И разве не ходят слухи, что он вошел в союз с Дерини Гвинеда?

И, может, простой люд справедливо боится возвышения расы Дерини, которое может привести к диктаторству Дерини, подобному тому, что было триста лет назад, и к уничтожению людей? Во всяком случае, сейчас для Дерини наступили трудные времена, трудные для тех, кто считает себя представителем этой оккультной расы.

Если бы у Моргана был выбор, то он сейчас же бы отрезал у себя ту часть, которая принадлежит Дерини, остался бы просто человеком, отрекся бы от своего могущества, как требовал от него Лорис.

Морган поднял голову и постарался овладеть собой, заставил себя видеть и слышать Дункана, продолжающего петь литургию.

Морган оказался большим эгоистом в последние несколько минут. Ведь он же здесь не единственный Дерини, душа которого страдает. А Дункан? Какую борьбу с собой он выдержал прежде, чем согласился выполнить обязанности священника, будучи отлученным!

Морган был далек от мысли проникать в мозг Дункана сейчас, во время богослужения. Он был уверен, что найдет там боль, сомнения и страдание. Морган знал, что должен переживать сейчас Дункан. Церковь была его жизнью. Теперь она отторгла его и, хотя об этом знали только Морган, Келсон и Дерри, он, несмотря на все свои мучения, решился оказать последние почести любимому брату и почти сестре. Дункану тоже трудно быть Дерини.

Дункан нараспев произносил слова литургии:

– Agnus Deus, cum tollis poccatus, miserera nubis…

Морган склонил голову и произносил знакомые слова, но они не давали успокоения его душе.

Теперь пройдет много времени, прежде чем он помирится с тем, что произошло здесь два дня назад по воле Бога. И пройдет много времени прежде, чем он снова уверит себя, что его могущество не несет зла человечеству, что с его помощью можно сделать много добрых дел. А сейчас он ощущал на себе тяжкий груз ответственности за то, что случилось с Бронвин и Кевином.

– Dominus, nomen cum dignus…

Месса все продолжалась, но Морган почти не слушал. Усталость, отчаяние, тупая боль овладели им, и он очень удивился, обнаружив, что находится вместе со всеми остальными у ворот Святого Телоса. Он понял, что эти ворота закрылись за Бронвин и Кевином навсегда.

Морган осмотрелся и увидел, что все расходятся небольшими группами, переговариваясь шепотом между собой. Келсон был вместе с Джаредом и леди Маргарет. Дерри стоял рядом с Морганом. Он участливо кивнул, когда увидел, что Морган смотрит на него.

– Может, вам следует отдохнуть, сэр? Ведь скоро наступит время, когда отдыхать будет некогда.

Морган закрыл глаза, потер лоб, как бы желая стереть все тревоги и печали прошлых недель, а затем покачал головой:

– Прости, Дерри. Я хочу немного побыть один.

– Конечно, сэр.

Дерри смотрел ему вслед, а Морган выскользнул из толпы и исчез в саду, примыкающем к церкви. Пройдя никем незамеченный по дорожке сада, он, наконец, очутился у часовни, где была похоронена его мать, и прошел в тяжелые дубовые ворота.

Он давно уже здесь не был – так давно, что он даже не мог припомнить, когда это было в последний раз – но сразу вспомнил эту комнату, полную света и воздуха. Кто-то открыл окно с цветными стеклами, и теперь солнечный свет играл в золоте и серебре усыпальницы, наполняя жизнью изображение его матери.

Все это пробудило в Моргане счастливое воспоминание. Ведь в детстве он любил приходить сюда с Бронвин и леди Верой. Они приносили цветы на гроб и слушали чудесные рассказы леди Веры о том, какой замечательной женщиной была леди Алиса де Корвин де Морган. У него появлялось чувство, что их мать никогда не оставляла их, что она всегда незримо рядом с ними.

Он вспомнил эти счастливые времена, сидя один в часовне, когда мир вне ее стал невыносимым. Затем он лег на спину в бассейне света, который создавали на мраморном полу солнечные лучи, проникающие сквозь открытое окно. Он прислушался к звукам своего дыхания, к шелесту листвы деревьев, к спокойствию своей души. Память каким-то образом успокоила его душу. Внезапно он подумал, а что если бы его мать сейчас узнала, что ее единственная дочь лежит в каменной гробнице совсем недалеко отсюда.

Тяжелые медные цепи окружали саркофаг. Они сверкали на солнце. Морган подошел к ним и долго стоял, опустив печально голову и взявшись за цепь. Потом он откинул крюк и вошел внутрь, положив свободный конец цепи на мраморный пол. Он пробежал пальцами по высеченной из камня руке матери и вдруг услышал какие-то ритмические звуки в саду.

Это была знакомая мелодия – одна из самых известных песен Гвидона – но когда Морган закрыл глаза, приготовившись слушать, зазвучали совсем иные слова, которые он раньше никогда не слышал. Пел Гвидон – его голос невозможно было спутать ни с чьим. Он смешивался с красивыми аккордами лютни, создавая впечатление нечто невыразимо прекрасного. Но в его голосе было что-то необычное. И Моргану потребовалось время, чтобы понять, что Гвидон плачет.

Морган не мог разобрать слов. Слова терялись во всхлипываниях певца, но чуткие пальцы заполняли места, где голос певца пропадал, чудными аккордами. Их выразительность была такой, что можно было без труда разобраться, какие чувства владеют певцом.

Он пел о весне и пел о войне. Он пел о золотоволосой девушке, которая похитила его сердце, о молодом прекрасном дворянине, который любил девушку и умер вместе с ней. Он пел о том, что война слепа, что она поражает как тех, кто воюет, так и невинных. И если смерть приходит, то люди должны оплакивать потерю своих близких. Ибо только печаль и горе придают смерти смысл, зовут к отмщению, к победе.

У Моргана перехватило дыхание от звуков песни. Он опустил голову на гробницу матери. Трубадур прав. Они ведут войну, и многие погибнут прежде, чем она закончится. Это необходимо для того, чтобы Свет восторжествовал над Тьмой. Но сражающиеся не должны забывать ни на миг, какой ценой они победили Тьму, сколько слез пролито над погибшими во имя победы. И слезы тоже необходимы. Они смывают боль и вину, освобождают сердца от тяжести и тревоги.

Он открыл глаза и посмотрел на солнце, вдруг ощутив, как щемящая пустота заполнила его, почувствовал, как у него перехватило горло, когда он вновь испытал горечь потерь. Бронвин, Кевин, Брион, юный Ричард Фиц Вильям – их уже нет. Они пали жертвами этой жестокой войны.

Золотой свет поплыл перед глазами и глаза затуманились. На этот раз он не стал сдерживать себя, и слезы хлынули бурным потоком. Вскоре Морган понял, что певец замолк, и на гравиевой дорожке послышались шаги.

Он услышал их задолго до того, как они приблизились к двери. Он понял, ищут его. К тому времени, как дверь стала медленно открываться, он уже почти взял себя в руки и вернул лицу обычное выражение.

Морган глубоко вздохнул и повернулся к двери. В проеме на фоне яркого солнечного дня виднелся темный силуэт Келсона. Рядом с ним стоял грязный курьер в красной тунике. Джаред, Эван, Дерри и несколько других военных советников сопровождали Келсона. Но они держались на почтительном расстоянии от своего юного короля, который вошел в часовню.

Свиток пергамента с множеством печатей был у Келсона в руке.

– Курия в Джассе рассмотрела вопрос об Интердикте, Морган, – сказал Келсон. Его серые глаза внимательно смотрели на Моргана. – Епископы Кардиель, Арлиан, Толливер и трое других порвали с Лорисом в знак несогласия с его решением. Они готовы встретить нас в Джассе через неделю. Арлиан уверен, что они соберут к концу месяца пятитысячную армию.

Морган опустил глаза, отвел их в сторону и стал нервно теребить перчатки.

– Это хорошо, мой король.

– Да, хорошо, – сказал Келсон, удивившись краткости ответа.

Он подошел к Моргану. – Ты думаешь, им следует выступить против Варина? А если так, то смогут ли Джаред и Эван сдержать натиск Венсита на севере, пока мы помогаем восставшим епископам?

– Не знаю, мой король, – тихо сказал Морган. Он поднял голову и рассеянно посмотрел в открытое окно. – Я думаю, что Арлиану не следует вести войну против Варина. Ведь сделать так, значит признать, что позиция Церкви относительно магии целых двести лет была ошибочной, что крестовый поход Варина против Дерини неправилен. Я не уверен, что епископы захотят заходить так далеко, даже Арлиан.

Келсон помолчал, думая, что Морган добавит еще что-нибудь, но тот, казалось, закончил.

– Ну, так что же ты предлагаешь? – спросил Келсон нетерпеливо. – Фракция Арлиана предлагает нам свою помощь, а у нас не такое блестящее положение, чтобы он нее отказываться.

Морган опустил глаза. Ему очень не хотелось напоминать Келсону о причинах своих колебаний. Если молодой король будет поддерживать его и Дункана, то отлучение и Интердикт обрушатся на весь Гвинед, тогда и восставшие епископы не смогут помочь ему. Он не может…

– Морган, я жду…

– Простите меня, сэр, но вам не следует спрашивать у меня совета по этому вопросу. Я не могу допустить, чтобы вы рисковали своим положением, общаясь с теми, кто…

– Прекрати! – прошипел Келсон, хватая Моргана за руку и глядя ему в глаза. – Мы еще не получили от Курии официального уведомления о твоем отлучении. И пока не получим – и даже, если получим – я не желаю лишаться такого слуги, как ты из-за глупости архиепископов. Ну, Морган, черт побери! Ты должен делать то, что я тебе скажу! Ты мне нужен!

Морган удивленно замолчал при такой вспышке гнева молодого короля. Ему на мгновение показалось, что перед ним Брион – король, распекающий непослушного пажа.

Он проглотил слюну и опустил глаза.

Морган внезапно понял, что в своем эгоизме, приступе жалости к себе он чуть не оставил Келсона на произвол судьбы, лицом к лицу со страшной опасностью. Он также понял, что Келсон хорошо видит надвигающуюся опасность и готов встретить ее.

Он взглянул в гневные серые глаза и увидел там знакомую решительность, которую раньше у Келсона никогда не замечал. Такие глаза были у Бриона. И Морган понял, что Келсон перестал быть мальчиком.

– Ты настоящий сын своего отца, мой король. Прости меня, что я на мгновение забылся. Я… – он помолчал. – Ты понимаешь, что означает, твое решение?

Келсон кивнул:

– Это означает, что я доверяю тебе полностью, несмотря на осуждение архиепископов. Это означает, что мы – Дерини – должны держаться вместе, ты и я, так же, как это было у вас с моим отцом. Ты останешься, Аларик? Ты поскачешь вместе со мной навстречу буре?

Морган медленно улыбнулся:

– Хорошо, мой король. Вот мои советы: пошли войска Арлиана на северные границы Корвина, чтобы защитить их от Венсита. Там опасность весьма реальна. И к тому же, им не придется принимать компромиссные решения в вопросе относительно Дерини.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем продолжил ровным, спокойным голосом:

– В самом Корвине против Варина, если там возникнет столкновение, используй армию Нигеля. Нигеля любят и уважают во всех Одиннадцати Королевствах. Его имя ничем не запятнано. Ну, а что касается севера, – он с доверительной улыбкой посмотрел на Джареда и Эвана, – то я уверен, что герцоги Джаред и Эван защитят свои границы. Граф Марли тоже к ним присоединится. Так что войска Халдана останутся в резерве и могут быть брошены на тот участок, где возникнет нужда. Как вы думаете, мой король?

Келсон улыбнулся, выпустил руку Моргана и с воодушевлением хлопнул его по плечу.

– Вот это я и хотел слышать. Джаред, Дерри, Девериль, подойдите сюда. Нам нужно немедленно послать курьера к Нигелю и к восставшим епископам. Морган, ты идешь с нами?

– Немного погодя, мой король. Я хочу подождать Дункана.

– Ясно. Приходи сразу же, как будешь готов.

Когда Келсон и все остальные ушли, Морган снова вошел в собор Святого Телоса. Мягко ступая, чтобы не побеспокоить тех, кто еще молится здесь, он прошел дальше, пока не добрался до ризницы, где, как он был уверен, находился Дункан. Постояв немного у дверей, он заглянул туда.

Дункан был одни. Он уже снял и отложил в сторону свое одеяние священника и натягивал на себя кожаный камзол. После этого он протянул руку за поясом с мечом, которые лежали на маленьком столе. При этом он нечаянно столкнул ризу на пол. Черный шелковый шарф тоже упал. Дункан потянулся за шарфом.

Он выпрямился, поднял его и постоял несколько секунд неподвижно, стиснув его в пальцах. Потом он поцеловал его и положил на место.

Морган спокойно вошел в комнату и прислонился к двери.

– Я смотрю, все это беспокоит тебя больше, чем ты предполагал, – сказал тихо Морган.

Дункан замер на мгновение, а затем склонил голову.

– Я не знаю, что думаю, Аларик. Я, возможно, думал, что ответ сам придет ко мне и облегчит мне отторжение от Святой Церкви. Но так не произошло.

– Так и должно было быть.

Дункан вздохнул, посмотрел на Моргана, взял пояс с мечом и начал пристегивать его.

– Ну, так что теперь? – спросил он. – Мы с тобой Дерини, отлученные от Церкви, удалены от своего короля, куда нам теперь?

– А кто сказал, что мы удалены от короля?

Дункан взял плащ, накинул его на плечи, наморщил лоб и начал возиться с пряжкой.

– Морган, посуди трезво. Он не сказал этого пока? Но мы оба знаем, что он не может оставить нас при себе, если мы отлучены от Церкви. Если об этом узнают архиепископы, они отлучат и его, – пряжка щелкнула, закрывшись, а Морган засмеялся.

– Они, конечно, могут так сделать. Но при нынешних обстоятельствах он не много потеряет от этого.

– Не много потеряет… – Дункан с изумлением оборвал себя на полуслове и, наконец, понял, о чем говорит Морган. – Он уже решил рискнуть? – спросил он, испытующе глядя на своего кузена.

Морган кивнул.

– И он не боится? – Дункан все еще не мог поверить тому, что услышал.

Морган засмеялся:

– Боится. Но он видит и преимущества тоже, Дункан. И решил пойти на риск. Он хочет, чтобы мы остались.

Дункан долго смотрел на Моргана, а затем медленно кивнул.

– Нам придется вести борьбу с жестоким и безжалостным врагом – ты знаешь это?

– Мы Дерини. И нам к этому не привыкать.

Дункан последний раз окинул взглядом ризницу, нежно и с грустью посмотрел на алтарь, на священные одежды, висящие на своих местах, а затем медленно пошел к Моргану, все еще стоявшему в дверях.

– Я готов, – сказал он, больше не оглядываясь назад.

– Тогда пойдем к Келсону, – проговорил с улыбкой Морган. – Наш король Дерини нуждается в нас.

Content

Кэтрин Куртц
Шахматная партия Дерини

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть III

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18