Львова Е

Происшествие

Е.Львова

Происшествие

Роберт Кандалов шел в Спайсы. Он шел краем леса и молился. Как молятся, Роберт не знал, но слова ворошились в памяти.

"Борони мя. Господи!" - воззвал Роберт. Невидимый и неслышный молчал. Молчал и тощий лес. В рыжей воде плавали клочья тины. Дорожный знак без указателя направления торчал на бугорке. "Борони мя, Господи!" - взмолился Роберт в голос, благо дорога в Спайсы была пуста. Как всегда. "Борони... Как это "борони"? - спрашивал себя путник. Борону он видел раз. В музее. Рыжими зубьями вверх топорщилась она в прозрачном кристалле витрины... "Борони мя!" - повторил он, и словно бы ветерок зареял. "Вразуми мя и наставь!" - воззвал Роберт с силой. "Вразуми мя и наставь! На путь истинный", - ехидно отозвалось внутри голосом доктора Терентия Кайдалова. Роберт вспомнил, что Бог тоже отец и обращаться к нему надо бы по-сыновьи. Как - он не знал. "Папа..." - сказал он с сомнением. Отозвался, конечно, Терентий. Доброе лицо его с насмешкой глядело на сына, губы вздрагивали, но слов было не разобрать. "Атеист несчастный", - молвил Роберт, отгоняя отца. "Ну, скорее агностик", - возразил Терентий.

Роберт зажмурился. Пустое и скользкое небо, даже облака куда-то подевались.

Вместо сосредоточенного усилия молитвы мелкие беспокойства одолевали его. Он хлопнул себя по карману движением отца. Очки, пропуск, нитроглицерин были на месте. "Батя", - вспомнилось старинное слово. "Смилуйся, батя, борони и спаси мя!" Тут молитва опять застопорилась. Он не знал слов. Не знал, положено ли молить о чем-то или молить за кого-то. Он решил, что лучше сперва "за", а уж потом - с просьбами.

"Борони, батя, мя, борони Марьямку Степанян и сестру ее, Асмик". Тот молчал. "Борони тетку их, седую Лилит", - молился Роберт. Роберт молился, а батя молчал. Болотная вода шибала маслянистой зеленью. Бывает, по зеркалу болота бегают водомерки, долгоногие и деловитые. Но не было жуков. Вода стояла ровно, как темное стекло. Неподвижное. Непрозрачное. Стремительно темнело. "Смилуйся над Алешкой", - вдруг попросил он, хотя моление о сыне отложил было на потом. Тот откликнулся легким шелестом. Или это вздрогнул лес? "Смилуйся", - повторил он. Тот смолчал. Может, имя не то? Терентий рассказывал, что они звали отца "тятя". "Тятя", - молвил Роберт с опаской. Тут его качнуло к обочине, и он ухватился за осинку. Сизый ствол рассыпался в оранжевую пыль. "Надо жить!" - приказал себе Роберт. Он стоял, соображая, на что бы присесть. Поваленные стволы утоплены в воде, кора намокла и почернела. Под ней труха, влажная труха. Пни искрошились и ушли под воду. Тут Роберт заметил серебристый кругляш, плотный и крепкий. Обрубок дивного древа давних времен. Обрубок дал мощный лист. Глянцевитые листовые пластины, широкие, как у платана, перли прямо из ствола, прошибали кору, обходясь без веток. А что сделаешь, калеке тоже дышать надо, времени формировать крону у него нет. Роберт обошел обреченное это шелестенье и кущенье, он приметил поодаль такой же кругляш, но без листвы. Присел, отдышался, боль в сердце была легкой. Роберт вел руку по кожистым складкам коры и молил того, кто молчал: "Пусть эти обрубки дали бы не одни листья, но корни..." Тополь - дерево не лесное, помнилось Роберту. Тополя росли вдоль городских улиц. И в деревнях. Откуда обрубки тополей на болоте? Роберт не знал. Не всегда же здесь было болото... Остаток пути Роберт шел солдатским шагом, а туман слоился за ним, отставая, цепляясь за стволы. Когда дорога косо уперлась в арку ворот, Роберт леса не узнал. Серый клей тумана стоял ровно и густо. Торопясь, он протянул в окошко пропуск. Он волновался. Он не был здесь уже два месяца. Обычный вопрос: "Ну как мои?" Обычный ответ бывал: "Живут, чего им делается" или "О'кей, дэд" - это уж смотря, кто дежурил. Сейчас дежурила Настя, и - что за дела? - розовая заспанная Настя в сползающем на глаза кокошнике его как будто не узнала. Впрочем, Роберт был в зеркальных очках и против обыкновения небрит. Могла она его не узнать, вполне могла. Могла даже испугаться: он пришел со стороны леса. В Спайсы никто не ходил лесом. В Спайсы никто не ходил пешком. Родителей доставляли по канатке. В дни посещений. Для туристов окрестности были закрыты. А жить - здесь давно уже никто не жил.

- Как мои? - спросил Роберт. Настена молчала. Он поспешил объяснить: "Кайдалова. Ирина Николаевна Кайдалова. С сыном. Алеша Кайдалов". Проще было, конечно, назвать диагноз ребенка, но Роберт старался не произносить этого вслух. "Триада, - сказал он, - триада". Так называлась в Спайсах группа, где были собраны дети... - их в просторечии называли "трехлапками". Звучит ласково, только вот выговорить "трехлапка" он не мог. И все повторял: "Ирина Николаевна и Алеша. Кайдаловы".

"Да проходите же, сударь, что встали столбом", - сердито сказали из будки. Ворота разъехались, и Роберта мягко втянуло внутрь. Он сунулся было к окошку, но оно оказалось закрыто. Он постучал. Не отворилось. А раньше эта самая Настя охотно с ним болтала. Он нравился девушкам. На свое несчастье. Огнеглазый, смуглый, узколицый, с ранней сединой. Он отбивался от них, как мог. Чего только не говорил! Даже правду. "Я трехлапого урода породил, я жить не хочу. Во мне витальной силы нету". Девушек это не отпугивало. Напротив. Не задались ли они целью наводнить Триады трехлапыми младенцами? Роберт менял тактику. Пускал о себе порочащие слухи, преумножал свои годы - тут и седина кстати пришлась, свои грехи, но все это было без толку. И прозрачные бабочки, и легкие осы, и ленивые сонные мошки летели на свою погибель. Правда, девушки и остывали быстро. Иногда он думал: может, и не стоит так отбиваться? Но он боялся случайности. Ведь и с Аришей они не собирались, он же и тогда уже понимал, что нездоров. Но Ариша - надо знать этот ее лучезарный фатализм - решила: так тому и быть! Э, да что теперь об этом... Девушки остывали, испарялись, истаивали. Не остывала только Марьям. Лет десять назад она предпочла несчастье с ним счастью с другим человеком. Но с тех пор ее юный азарт поиссяк, а в глазах остановилось терпеливое напряжение трудно скрываемой боли. Несчастье с ним длилось... длилось... длилось. Она устала. Он знал: выдать стареющую любовницу замуж считается низким поступком. Но почему? Почему? И по дороге в Спайсы он молил Бога послать жениха Марьям Степанян. Но невидимый и неслышный молчал. Не было у него ни корней для обрубков дерев, ни женихов для тридцатилетних невест. Тут Роберт вспомнил, что Марьям исполнилось тридцать четыре. Он хотел воззвать: "Борони Марьямку, батя", но в Спайсах слова застревали в горле. Трезвый воздух беды стоял здесь ровнее болотной глади.

Дети спали на террасе. Было холодно. Все были в спальных мешках. Ну и хорошо. Роберт не боялся ни трехруких, как Алешка, ни многоножек с паучьими лапками, ни даже тех... других... Никого он не боялся. Но он чувствовал себя таким виноватым, будто он породил их всех. "Спайсы - это не страшно. Спайсы - это гуманное учреждение. Это лесная школа для не вполне здоровых детей. Тут их готовят к операциям. Бережно. Постепенно. Уберут лишнее, нарастят недостающее. Методика хорошо отработана. Сбоев давно уже нет. Вот только эта перемычка... После операции каждому ребенку делают перемычку памяти. Ну, чтобы он не помнил, что раньше был уродом. Правда, избирательно перемкнуть память пока не удавалось, оздоровленные дети уезжали, забыв все, забыв и родителей, и Спайсы, и болотистый лес вокруг. А родители все продолжали любить своих уже не существующих уродов. И решительно некуда было деваться с этой никому не нужной любовью. Здоровым же детям как раз ее и не хватало в их новой счастливой жизни. "Пустовато, наверное, жить без воспоминаний, - подумалось Роберту, но он тут же себя одернул. - Какие такие у детворы воспоминания!" "Отче, отче наш! - проговорил он позабытое имя. - Так как же ты допустил до такого безобразия?"

"А вы где были?" - возразил Терентий Кандалов, и Роберт побрел по террасе, заглядывая в лица спящих. Алешки тут не было. Роберт побежал вверх по зеленому пандусу. Он раскачивал вьюны и распугивал стада золотых рыбок. Второй ярус террасы. Здесь дети постарше. Спят, но стоит ему пройти ряд кроваток, он слышит смешки, шелест и шорох. Удивляться нечему - Роберт помнит по собственному детству всю неуместность неподвижности мертвого часа средь бела дня. Смутило Роберта другое: детей вроде бы не стало меньше, но он не видел знакомых лиц, не было здесь ни Ванечки Ильясова, с надменной смешливостью объявившего себя человеком будущего, ни маленькой Вики Старк, что, как черепашка, тянула из своего панциря бледную слабую шейку.

Некоторые дети спали, уткнувшись лицом в подушки, но Роберт помнил рисунок рук каждого. Гриша Качалава с по-взрослому выступающим рельефом век умудрился украсить запястье срамной татуировкой. Где? Как? - не дознались. Анюта Крайц носила множество колечек. Роберт как-то привез ей из города два обруча, соединенные голубым сердечком. Не успел разглядеть обновку на ее руке, девчонка втиснула его мизинец в колючее медное кольцо и сказала: "Теперь мы обручены. Ужо я отсюда вырвусь!" Какова наглость! Роберт вразумлял ее, как маленькую, но это не помогло. Он вел ее в сад и стал говорить с ней, как со взрослой. Мучительные обязательства связывают его с Аришей, а уж когда мальчик уйдет от них навсегда... Этого они ждут... На это они надеются... Тогда...

- Тогда твоей жене будет легче управляться с тобой, если рядом найдется кто-то помоложе. Я не рвусь в жены. Я согласна быть любовницей...

Она согласна. Его согласия не спрашивали. Роберт давился злостью, надо бы отшлепать бесстыжую девчонку, но он боялся двинуть рукой - Анюта только и ждала неосторожного жеста. Он сказал ей, что любовница у него уже есть. Щелкнув медальоном, показал ей давнюю фотографию Марьям.

- Ничего, стройна, - девочка покрутила медальон в руке, - пусть живет!

И Роберт, слабый, ничтожный человек, связал себя неким полуобещанием. В конце концов, он знал, что после операции девчонка никогда не вспомнит ни собственную маму, ни его, ни болотистый лес в Спайсах. Бывали, правда, и несчастные случаи. Если ребенку удавалось протащить в радостное будущее хоть какой-нибудь предмет из грустного прошлого... Случалось, сломанная сережка, ключик или коробка из-под жвачки вытягивали - с трудом, медленно и долго, звено "и звеном - ненужные воспоминания. Дети изобретательны, а память коварна. И Роберт понял, зачем Гриша Качалава опоясал свое запястье стыдным узором. Там же еще и надпись была. Ну конечно, Роберт вспомнил нелепые слова: "Помни, Вася, милый Вася, нашу жаркую любовь"...

Когда дети радостно выкрикивали продолжение, им влетало... Но главным было именно это "Помни, Вася! Помни, Вася!" - тихонько выговорил Роберт. Смехом отозвались незнакомые голоса. Отозвались и затихли. Но он бы узнал своих - и вкрадчивый рокоток Анюты, и грубый смех Гриши, который тот старательно культивировал, и блеющее хихиканье кого-то из старших, что так успешно воспроизводил его Алешка.

Надо поискать взрослых. В этот час взрослые обитательницы лесного дома сидят обычно за большим врытым в землю столом. Играют в подкидного дурака или в пьяницу; иногда по маленькой в покер. Это не поощряется, но персонал закрывает глаза.

Когда Роберт подошел, карты тут же прикрыли листом ватмана. "Лесная сказка" прочитал он. Хоровод гномов окружал название, фон сверкал стеклянной пылью. "Кушанье не должно быть ни слишком горьким, ни слишком сладким", - подумал Роберт.

Но ведь дети проводили-проживали здесь свое единственное детство. Ясно же, что взрослым хотелось сделать все вокруг нарядным, радостным и светлым. Вот и Роберту оттягивал ноющие плечи рюкзак, набитый игрушками. Все те же дежурные медвежата, гномы да космонавты с принцессами. В Спайсах у самих детей больше ценились запрещенные игрушки. Здесь дорожили куклами-уродами, чьи увечья точно повторяли те, что привели детей в Спайсы. Роберт сам сменял латинскую грамматику на трехрукую куклу с порочным личиком. И вот ведь странность - стоило укрыть пелериной лишнюю руку, игрушка теряла свое очарование. Или это только казалось? И он все не решался ее кому-нибудь подарить. Да было и страшновато: проболтаются - и самим попадет, и у Роберта пропуск, пожалуй, отберут. Так и таскал ее с собой - ни подарить, ни выбросить.

- Салют, мамаши! - сказал Роберт, как всегда. Слишком бодро, слишком энергично. Но иначе здесь не получалось. "Шалеешь от форс-мажору", говорила Ариша. А без него завыть впору. Деланный мажор лучше искреннего воя. Или нет?

Они продолжали игру. Не узнают его, что ли? Ну небрит, ну пропылен, ну пришел в неурочное время... Но узнать-то его можно. Или нет?

Молча Роберт повернул к дому, пометался по аллее и не выдержал, побежал. Он бежал сначала легко, все время меняя темп, он искал тот единственно точный ритм бега, когда бег, пусть ненадолго, осмысляет жизнь... Да, бежал он недолго. Сердце прыгнуло и повисло на рвущейся нитке. Роберт остановился, сдерживая громкое дыхание. Пошел ровно и быстро и вдруг понял, что шумно дышит кто-то еще... Мальчишка. Сережа. Не то чтобы приятель Алеши, но, во всяком случае, мальчик знакомый. Из Триады тоже. Он бежал, низко пригнувшись, делал мощный прыжок и с трудом подволакивал за собой третью, увечную ногу. Сильно припадал на нее, снова взлетал вверх, чтобы снова тяжело осесть. Третья рука, да что там рука, кривая увечная ручка мельтешила в воздухе, не попадая в такт. Удивительно показалось это Роберту. Здесь, в Спайсах, все делали для того, чтобы отвлечь внимание детей от их, пусть и заметных, но временных недостатков. Придет пора, операция поставит все на свои места, а пока того, что есть, как бы и нет.

- Сережа!

- Вали, откуда пришел.

Однако! Этот хоть огрызается, но узнает.

- Где Лешка? - Они стояли рядом, оба с трудом справляясь с дыханием и оттого особенно злые.

- Где? Где нас с тобой нет!

- Качалава и Крайц где?

- Справочная в корпусе. Третий ярус, вторая дверь налево.

- Благодарствую.

- Не стоит благодарности, - расшаркался Сережа.

- Драть тебя надо.

- Вали-вали.

Справку о состоянии ребенка Кайдалова Алексея Робертовича выдали мгновенно. Роберт пробежал стандартный текст и снова постучал в окошко. Мальчик, во всяком случае, жив. И Ариша. Ариша тоже.

- А где он сейчас?

Дежурный посмотрел на часы:

- В спальном корпусе.

- Но его там нет.

- Стало быть, в игровой.

- Там закрыто.

- Открыли уже.

Стеклянной галерейкой Роберт прошел в игровую. Сегодня здесь был альпийский луг. Обходя журчащие ручейки и заросли цветов, Роберт выискивал знакомых. "Где Лешка?" - все повторял он. Дети терялись от этого вопроса так, что Роберту стало жутко.

Наконец кто-то из младших, толстый, в тельняшке, объявил, что Лешка, мол, не здесь. Не здесь он.

- А Григорий?

Морячка оттерли, и Роберт не успел услышать ответ. Где-то просигналили, и дети ринулись наверх. С облегчением ринулись. Он схватил чью-то тонкую руку:

- Слышь, парень, где Леха с Гришкой?

- Я не парень, - хихикнули с лесенки.

- Папаша, оставьте ребенка в покое, - распорядился дежурный.

- Где Кайдалов Алексей, Качалава Григорий, Крайц Анна? - крикнул Роберт, но его крик потонул в пении флейты. Ее одинокий голос подхватили ударные. "Музыкальный час!" - сообразил Роберт. "Форсмажор!" Альпийский луг из-под ног проворно скатывался в рулон. Ему пришлось отступить в коридор. Дверь закрылась. Он вернулся в справочную.

- Где мой мальчик? - закричал он.

- Мальчик здесь, - ответили оттуда. А ведь он не назвал ни имени, ни диагноза. Стало быть, его узнали. Стало быть, от него шарахались именно потому, что узнали.

- Это где - здесь?

- Здесь, но не тут. Убытием не числится. Впрочем, спросите на проходной.

Окошко в проходной было закрыто. Роберт сделал шаг вперед, ворота открылись, мягко втянули его в проем и мягко вытолкнули. Он рванулся назад, ворота сомкнулись. Роберт постучал раз, другой, третий. Нажал на кнопку звонка. Все молчало. Сейчас он этой сонной Настене выдаст по первое число. Он сунулся к окошку справочной. Оно исчезло. Не захлопнулось, нет, гладкая серая стена была перед ним. С тусклыми разводами искусственного мрамора. А он помнил, что окошко справочной было украшено резным наличником, да и комнатенка внутри была "отделана под сказочную избушку, как и все наши служебные помещения". Путешествие каждого ребенка по корпусам Лесного дома было замаскировано под путешествие в страну сказок. Работники ворчали; обычная в детских учреждениях текучка у них усугубляется тем, что персоналу предписано вживаться в образы сказочных персонажей.

"Полдня зайцем проскачешь, так хоть волком вой... Гномы вообще на вторую неделю заявление швыряют. Ставка Белоснежки пустует второй год. Баба Яга уволилась. Леших бригаду пришлось разукомплектовать. Один остался. Лучше всего, мил человек, здесь в стеклянном гробу качаться. Не держится здесь персонал, не держится. С утра слоном труби, с ночи соловьем щелкай. Конечно, надбавки, стаж, коэффициент..." Дежурная сидела в справочной в нетрудной роли красавицы. Румянец свой, коса накладная, перевита жемчугом, сарафан парчовый, рубаха шелком шитая. И вот и окошко ее, и светелка, и сама она куда-то делись. Может, он не через те ворота выскочил? Роберт вгляделся. Арки ворот тоже не было. Узор серого мрамора расплывался, дробился, мельчал. Роберт пошел вдоль стены искать главный вход. Стена не кончалась. Лес вокруг изменился. Тумана как не бывало. Сушняк, белый выцветший мох, лишайник, жидкие сосенки да рыжие кусты можжевельника. Болото тоже исчезло, лесная подстилка была сухой и колкой. Слева - лес, справа - стена, не карабкаться же в самом деле на каменную стену.

Роберт провел рукой по холодной поверхности. Легко прощупывались швы между плитками, но ни выемки, ни зазубрины, ни впадины. Он постучал, крикнул, снова постучал по камню, но звуки как-то уходили в стену. А раньше тут было такое эхо! Уходя он еще долго слышал Алешкин смех, и голос Ариши, и еще чьи-то голоса... Роберт побрел по лесу. Спешить ему было некуда. Семья неизвестно где, а Спайсы отторгли его со всей бесстрастностью казенного учреждения. Казенный дом и есть казенный дом. Что теперь? Идти по лесу или броситься на стену, пытаясь разбить голову? "Ох, грех, - выдохнул внутри тот, кто пытался молиться. - Отче, смилуйся и спаси! - попросил Роберт. - Дай насущный урок мне днесь. Укажи путь, сжалобись и наставь!" Легкий ветер осушил взмокший лоб. Он сделал неуверенный шаг и чуть не раздавил кустик земляники. Роберт нагнулся и смиренно принял этот дар. Несвязная молитва настроила его жить. Он давно хотел уйти, уйти ото всего, что было его жизнью, неудавшейся жизнью. И вот бездомный, отброшенный стеной, отгороженный от семьи, он мог стать теперь отшельником или вольным лесным братом. Он предавался мечтам и все набредал на кустики ягод. Грибы здесь тоже были. Поганые грибы. Осклизлые, на бледных ножках и вовсе без ножек, черно-белыми конусами рвущиеся из земли, опутанные бахромой лопнувшей кожи. "Отравиться всегда успею", - подумал Роберт легко. Но голос внутри сказал: "Ох, грех!" "Ох, грех!" - повторяли рядом, и тут Роберт ее и увидел. Махонькая кривобокая такая старушонка, она стояла плотно, как грибок, а большая ее корзина была укрыта белым платком. Голова же обмотана зеленой тканью - Роберт поначалу принял косынку за лопух, да я платье ее сборчатое было лопушиного цвета. Он потянулся за очками. Их не было. Очки, пропуск, нитроглицерин - все осталось за стеной.

- А чего меня разглядывать? И нечего меня разглядывать. Молоденьких себе выглядывай, а мое времечко ушло, - пропела она, шустро нагнулась и у самых ног Роберта срезала большой поганый гриб.

- А боровиков и нету тут, боровик, он дубраву любит, а здесь сам видишь, какие дубы. А мне этих боровиков не больно-то и хотелось. Мы люди простые. А ты откуда взялся? Охотник?

- Меня оттуда выперли, - Роберт показал в сторону Спайсов.

- Это они могут. Стеной загородились или туманом занавесились?

- Стеной, - пожаловался Роберт.

- Свободно могут. Госучреждение. Что хотят, то и воротят. А стена эта одна видимость, называется "средство визуальной защиты". Стало быть, средство визуальной от тебя применили. А чего, шибко скандалил?

- Я не скандалил... Я сына искал. А стена настоящая, облицована под мрамор. Я ее трогал.

- Тактильный эффект учитывают, не осуди за худое слово, сволочи. А ты, стало быть, папаша, я-то думала, может, рыцарь какой ошалелый из их персоналу.

- Я сына повидать приехал. Какой я рыцарь.

- А чего, наружность вполне рыцарская. Рюкзакевич только подкачал. Что с парнем-то твоим?

- Болен.

- Здоровых тут не держат. А что у него?

- В Триаде он. С рождения.

- Трехлапка, значит...

- Ну... Слыхала, так и не спрашивай.

- Слыхала. У Степаниды они. У Кривули. Все трехлапки там. Дорога простая. Пойдешь напрямки. До горелого места. Самую гарь обойди, по праву руку будет рябинка полуживая, из горелого ствола свежой прет. Там постой малость и дуй дальше. Увидишь ветлу, посередь ствола у ней молния попала, прожгло дыру наподобие буквы О. Там свороти направо и дальше двигай. На поляне из кроватной сетке увидишь такой загончик выстроен, дверца как раз под твой рост. Взойдешь, там бочка, там и лейка - росточки полей и дальше при, назад только не оглядывайся. Если кто звать будет, не озирайся. Это все кажимость, сущность дальше пойдет. Сандалик красный увидишь - обойди, по правому борту держись, а там будет ванна стоять, совсем хорошая еще ванна, эмаль только малость пообита, да ржавая. В ванне яблок полно. Отдохнешь, яблоко съешь. С собой маленько прихвати, а тут выйдешь к оврагу, вниз спускайся - через ручей по бревну перейдешь, тальник будет, а там и Степанидин дом - первый с краю, последний с краю. Все трехлапки в том дому, и твой малый с ними. Покричи сперва, они чужих стерегутся, от Мананы, мол. Хоть палку сломай на дорогу, устанешь.

Хилые сосны, зябкий можжевельник. Лишайники и труха. Поодаль орешник. Роберт пригнул было послушный стволик, да жалко ломать. Смотрит - старухи уже нет. Сыроежка только краснеет с налипшей хвоей.

- Манана! - крикнул он.

- На-на! - отозвался лес. Эхо вернулось. Лихорадка действия затрясла его. Откликнулась одинокая птица. Она жалобно перебирала свой небогатый словарь, искала забытое слово.

А раньше птиц тут не было, так говорили. Хотелось есть. Роберт потянулся сорвать сыроежку, но она пропала. Вытащил из кармана рюкзака фляжку. Фляжка выскочила с каким-то свертком. Ломоть серого хлеба, белый ноздреватый сыр. Это был армянский "лори". Марьям, наверное, сунула. Он не сказал ей, что едет в Спайсы. Она и так догадалась. Она всегда догадывалась. Стоило подождать два дня, и можно было бы лететь вертолетом, а там - со всеми, по канатке.

Его сорвала с места режущая тревога. Словно консервная банка с острыми краями поворачивалась внутри, а тут еще связь со Спайсами прервалась. И он уехал, никого не предупреждая. До развилки рейсовым автобусом, а дальше пешком. Марьям бродит теперь по пустой квартире. С утра начнут звонить со студии, и Марьям придется выкручиваться. И ведь все равно ей никто не поверит, что она не знает, где он. Детским от неловкости голосом будет объяснять, что Роберт Терентьевич, по-видимому, уехал повидать семью. Да, по-видимому, - точно она не знает. Заложницей своего несчастья сделал он эту стремительно стареющую девочку.

Птица вдалеке горячо, сбивчиво возражала. Хлеб был не похож на хлеб. В корке запеклись травы и зерна. Роберт присел на корягу и отломил кусок. Хлеб был горячий. Ему стало жутко. Птица забормотала свою жалобу-молитву. "И спасибо не сказал", - укорил Кайдалов-старший. Терентий все время был рядом, только увидеть его Роберт никак не мог. "Хлеб наш насущный", произнес Роберт неуверенно. "Даждь нам днесь", - отозвалось внутри. Роберт повторил. Птица откликнулась суетливо и настороженно. Хлеб крошился. Роберт не спешил. Он не знал, далека ли будет его дорога.

На горелое место вышел сразу. Обогнул справа, удивясь ровной правильности недавнего, видно, пожарища. Сбоку расколотый пополам ствол удерживал, оберегая, в обгорелых корявых лапах легкий стволик молодого деревца со свежей кроной. И такое обилие ягод - рыже-красных. Сорвал одну. Горький вкус терпения был ему уже знаком. Сбоку зашелестело, но он не обернулся. Он шел все тише. Сизо-голубая птица карабкалась по стволу, цепляясь коготками и глухо тукая клювом.

Роберт поднес ей на ладони крошку хлеба. Не взяла. Не улетела. "Хозяин - барин", - будто обиделся Роберт. Птица свистнула протяжно и тонко.

- Слушай, ты, крылатый. Адрес такой: Малая Ямская, дом одиннадцать дробь три, угловой. Третий этаж. Квартира шестнадцать. Марьям Аршаковна Степанян. Кланяйся, проси простить.

Голубой свистнул. Роберт настаивал. Лес зашумел. Надо бы идти. Ветла согнулась до земли. Обошел. Другая, пробитая молнией, сияла ровным овалом. "О", - сказал Роберт, обходя дерево. Замусоренная поляна открылась взгляду. Проволочная клетка зазвенела, когда он отворял дверцу. Бочка была почти полной. Роберт заглянул. Водомерка суетливо стрекала по воде. Он поймал свое отражение, но оно тут же разбилось. Сыскал лейку, зачерпнул и полил пересохшие ростки какого-то бобового растения. Они, хрустя, распрямились. Кто-то громко хихикнул сзади. Роберт не обернулся. Вылез из клетки, задвинул качнувшуюся дверцу. Старые ветлы шли под уклон. Одна ветка сильно качалась. Ветра не было.

"Манана!" - укорил Роберт. "Ана!" - откликнулся лес.

"Марьям, прости!" - крикнул он, скользя по мокрой глине. А только что тут был песок.

"Ости, Арьям!" - отозвался лес, переставляя слова. Это не эхо. Эхо не путает порядка слов. Роберт пожал плечами и, цепляясь за ветки, двинулся дальше. Тропка шла вниз. А вот и ржавая ванна. Стоит себе и стоит. Мелкие яблоки - почти до краев. Роберт опустился на бортик. Ванна качнулась, но устояла. Он взял яблоко. За плечом хихикнули. Не оборачиваться делалось все труднее. За ним шли. За ним следили. Над ним смеялись. Роберт достал часы. Они остановились. От земли тянуло холодом, а вечер все не наступал. Роберт подумал о ночлеге. Если дно ванны устелить лапником... Лапника не было. И яблоки куда? Яблоко было медовой сладости, прозрачное. Как будто светилось. Он распихал яблоки по карманам. "Детям". Откуда взялась эта уверенность, что он увидит детей? Тропинка оборвалась, и он, путаясь в ивняке, спустился на дно оврага. Ржавый ручей. Голубая глина. Кривое бревно перекинуто над водой. Перебрался. Взял некрутой подъем. Его легонько ударили по плечу - не обернулся. Свистнули. Смолчал. Он подумал, что вот так же надоедал сегодня усталому, замученному Богу. "Прости, Отче", - извинился он. "Чего уж там, не тушуйся", - молвила птица. Или ему показалось? И тут он увидел в просвете дом. "Свои! - заорал Роберт. - От Мананы я, Кайдалов!"

- Проходи и не ори, - сказали с дерева.

Сделалось темно. Он заторопился к дому. Кровельные скаты свисали до земли и были подперты - где бревном, где ящиком, где бочкой. Шаткое крыльцо притянуто к дому канатом. Кое-какое бельишко трепыхалось. Роберт распознал малиновую майку сына и Аришину пеструю шаль. Пришел, стало быть.

"Свои!" - крикнул он тише.

Дверь отворилась, цепкая ручонка поманила в сени. Там было серо и холодно. Он разглядел ведра на лавке, ватник на гвозде, плошку у двери. Маленький кулачок подталкивал в спину. Он помедлил и вошел. Тусклый свет лежал на столе ровным кругом, высвечивая руки и миски с едой. Густо дымилась картошка, оглушая теплым сытным духом, а другой запах, острее и тоньше, расплывался поверху. "Лапша", - вспомнил Роберт давнишнее слово. И другое, совсем забытое - "грибница", так называли эту похлебку дома. Все это застолье в полутьме словно он уже видел раньше. Узкие руки детей тянулись за хлебом, загораживали лампу и делались прозрачны и светлы в густеющей тьме вокруг. По углам темнота чернела бархатными глыбами. И тут он наткнулся на уклончивый взгляд Алешки. Сидел себе посередине и словно не желал узнавать отца. Или в самом деле не узнал?

- Леха! - Роберт звал осторожно. - Подваливай, Леха!

Сын подошел, и Роберт спустил с плеч рюкзак. Игрушки посыпались на пол, и дети зарылись в пеструю эту гору. Роберт присел на какой-то ящик. Все дети были не в обычной форме, а в чем ни попадя. Спайсы разработали универсальную модель одежды, скрывающую любое увечье. Легкие пелеринки в любую минуту позволяли спрятаться за щит струящихся складок. А сейчас все они мало того, что одеты в старое, но все эти свитерки и куртки беспощадно выставляют напоказ сухие ручонки, калечные ноги и панцири. Роберт рассеянно опустил руку на чье-то пробивающееся крыло. В Спайсах любой бы Шарахнулся от такой бестактности, а этот преспокойно повел себе крылом, не отрываясь от жвачки. Совсем другие стали дети! Алешка вертелся у него на коленях, молотя его двумя руками по плечу, а третьей дергая за воротник:

- Нет, ты как нас нашел? Ты как нашел? Мы ото всех схоронились!

Гришка теребил его за рукав:

- Сюда же не пройдешь! Мы же болотами отрезаны! Вы как проперлись-то, папаня?

- Убирать со стола прикажете? - сердито крикнули из-за стола, и дети ринулись обратно. "Не больно-то сытно им тут", - подумал Роберт и стал доставать яблоки. Он было опустошил карманы, но за подкладку завалилось одно, второе, третье яблоко. Он вытащил эти и обнаружил новые.

- Золотой налив, - похвалил густой певучий голос. Незнакомая седая толстунья раздавала шлепки и подбирала яблоки. Дети уворачивались, и тут, он не заметил откуда, выскользнула Ариша.

- Ну нашел, ну молодец, - она схватила его за руку и потащила за занавеску.

Ему показалось, что она и не рада вовсе. Все этот свет странный виноват. Он и не освещает даже. Только круг перебегает по столу, и лица в этом круге вдруг застывают, как на старой фотографии. "Какие красивые дети! - подумалось ему. - Здесь хоть птицей летай, хоть черепахой ползай ты в своем праве. Отчего бы это?" Роберт искал в памяти благодарственную молитву, но память молчала.

- Ну спасибо, батя, - сказал он.

- А батьки в лесу ходят, - не поняла Ариша.

В щели корябался ветерок, лампа метала клочья света.

- Господь услышал мои молитвы, - выговорил Роберт.

- Ну ты даешь! - засмеялась Ариша. Они сидели на лавке, занавеска просвечивала, дети работали ложками, а Ариша шепотом рассказывала.

- В прошлый понедельник все и началось. Ну обход, как обычно, а потом из наших вызвали на профилактику пятерых. А Аленка Рыбченкова, - Ариша шептала теперь в самое ухо, - с вечера еще чумная какая-то сделалась. С Алешкой и Гришкой по углам шепталась. Вика за ней хвостом, ну мы ничего... Флирт там, думали, ладно, много у них радости, что ли... Ну Рыбченкову вызвали и еще, значит, четверых девчонок. А на нее, на Рыбченкову Алену, комиссию из Центра пригласили специальную. Она же трехгрудая у нас, одна на все Спайсы. А девка в дверях уперлась, коленки и локти в стороны и орет: "Не пойду!" Психиатр прибежал. Думали, стесняется девчонка комиссии. Но нет, стеснение тут ни при чем, напротив. "Я, говорит, уродом трехгрудым родилась, уродом помру. И замуж уродом выйду". Стали вразумлять, согласно методике: кто, мол, тебя такую возьмет? А она: "Найдутся!" Тут Гришка Качалава выворачивается: очень, мол, говорит, я не прочь. Да еще этот "Человек будущего" тоже вылезает: "Могу, говорит, жениться свободно. Я хочу свой собственный генотип воспроизвести".

Ну и эти, дураки старшие, малышей взбунтовали. Те обезьянничают, орут: "Генотип, генотип!" Все свое увечье обнаруживают и все про конституцию кричат.

- Какую еще конституцию?

- Есть, вообрази, в конституции нашей пункт - право на аномалию, на уродство там записано. Предусмотрели мудрецы. Никто этих прав, конечно, никогда не качал, чтобы горбатым быть или на одной ноге скакать, а нашим понадобилось вдруг. Ну сорвали они профилактический осмотр, мы всех растащили по дортуарам. Директору выговор, главврач там теперь на волоске висит. А нас просили утихомирить детей до официального решения. Они могли, конечно, утихомирить их лекарствами, но вот не стали.

Один мальчишка пропал, дети говорят, что он бумагу в Центр понес насчет прав. Лес три раза прочесывали, но не нашли. Ночью дети занавески посрывали, форму свою топтать начали, ну Зеленина Александра и отомкнула нам ворота: идите, мол, со своими детьми, кто не боится, на все четыре стороны, пока в остальных группах у нас относительный порядок, дисциплина и покой.

Тринадцать человек всего нас и ушло. Мамаш пятеро и трое отцов. Ты вот четвертый. Нам кое-что в Спайсах на дорогу собрали, и пошли мы лесом, через сушняк да за горелое место. Манану встретили: надо вам бобылиху Степаниду сыскать. А ее уж лет десять никто и не видел, говорит. И рассказывает: "На горелом месте раньше богатое село было, а Степанида эта не уродилась как-то - то ли собой не вышла, то ли характером, и по болотам стала вечерами гулять. Кто-то подглядел, что она по самой топи, как водомерка, ногами стрижет и не проваливается. А тут пропажи всякие начались в селе. То белье с веревки снимут, то горшок разобьют, ну на нее и подумали. Да в лесу еще ее кто-то с парнем видал, а в селе все женихи наперечет, а чужих и пришлых вовсе не было. Пошли разговоры: болотный-де человек, да и сама она, мол, из этих..."

- Из каких "этих"?

- Ну из тех, из других. Знать толком никто не знает ничего, а уже ославили девку. Она мыкалась, мыкалась да ушла.

Роберт зевнул. Аришин рассказ сбивался на сказку. Тут уж болота лет тридцать стоят, а чтоб богатое село да женихи... Когда ж это было!

Ариша не знает, когда. Давно. Роберт встряхнулся, отгоняя сон, и стал спрашивать: долго ли шли лесом, да чем кормили детей? Но вот странность какая: что с бобылихой лет сто назад было, Ариша вроде бы в подробностях помнит, а когда и как добрались они сюда, - рассказать толком не может. А встретила их сама бобылиха. "Маленькая старушонка", - подумал Роберт.

- И ничего не махонькая. Очень рослая, а по возрасту не сказать, что молодая, а лет сорок. Румянец во всю щеку, а голосище, что у Соловья-Разбойника. По плечам белки скачут, два пса при ней и коровенка есть. Нас приютила, а сама в болота ушла. И дети видели: по болоту, как посуху, ногами стрижет, а навстречу ей болотный человек дует.

- Врут дети, фантазируют.

- Может, и врут. А уйти - ушла. Ключи нам оставила, мужикам - ружьишко, детям - дудку. Болотную тропу показала. Если уж очень прижмет, говорит, пойдете по одному. А уж выведет - не выведет, не знаю. Двое наших уже ушли.

Роберт совсем Аришу не узнавал. Она всегда старалась думать вперед, предусматривать возможное и невозможное. А тут поселилась невесть где, сказки рассказывает и на болотную тропу уповает.

Лапша остыла, но он просил не греть, так и хлебал холодную. Слушал, как пересвистываются мужики, обходя дом и подворье, да гремят посудой их жены. Дети бормотали свое про независимость генотипа и святость данного Богом уродства. Так и засыпали один за другим. Роберт примостился на полу и слышал в полусне, как через него переступали чьи-то ноги, кто-то впотьмах брякал ложкой о миску. Засыпая, все слышал: "Генотип свое возьмет. Генотип себя покажет. Без генотипа я человек, что ль? Полчеловека".

"Соображают", - подумал Роберт. Но встать было лень. Он призвал Господа, и кто-то укрыл его, то ли Терентий, то ли болотный человек, то ли Гришка Качалава. Уснул.

Ночью налетел ветер. Дом стонал и жаловался, связанное веревками крыльцо отходило и пело, крышу, казалось, сорвет. Но устоял. И наступило утро.

Content

Львова Е
Происшествие