Роберт Лалэм

Близнецы-соперники

Книга первая

Пролог

9 декабря 1939 года

Салоники, Греция

Один за другим грузовики карабкались вверх по крутой дороге в предрассветных сумерках. На вершине они увеличивали скорость, торопясь снова погрузиться во мрак дороги, проложенной через лес.

Водителям пяти грузовиков нужно было все время быть начеку, чтобы случайно не снять ногу с тормоза или не нажать на акселератор слишком сильно. Им приходилось напряженно вглядываться во мрак, чтобы быть готовыми к любой неожиданно возникшей преграде или крутому повороту.

Кругом все было объято тьмой. Они ехали с незажженными фарами. Колонна грузовиков ползла в серой греческой ночи, и лишь слабый свет луны, пробивающийся сквозь низкие густые тучи, освещал им путь.

Это было испытание на дисциплинированность. Но ни шоферам, ни пассажирам бок о бок с ними было не привыкать к дисциплине.

Все они были отшельниками. Монахами Ксенопского ордена, самого сурового из всех, подчинявшихся Константинской патриархии. В этом ордене слепое повиновение уживалось с привычкой полагаться лишь на свои силы. Монахи не смели нарушить дисциплину до самой смерти.

В головном грузовике молодой бородач священник скинул сутану, под которой оказался простой костюм рабочего — грубая рубаха и груботканые штаны. Он свернул сутану и заткнул ее за сиденье — под старое тряпье и ветошь. Потом обратился к шоферу:

— Ну, теперь осталось не больше полумили. Участок железнодорожного полотна идет параллельно дороге на протяжении трехсот футов. Место открытое. Успеем.

— Поезд там? — спросил, пристально вглядываясь во тьму, шофер, крепко сбитый монах средних лет.

— Да. Четыре товарных вагона. И только один машинист. Ни кочегаров, никого.

— Значит, придется помахать лопатой? — спросил монах с усмешкой во взгляде.

— Да, придется помахать лопатой, — просто ответил молодой монах. — Где оружие?

— В «бардачке».

Священник в рабочей одежде наклонился вперед и повернул ручку на дверце «бардачка». Дверца раскрылась. Он сунул руку внутрь, пошарил и достал тяжелый крупнокалиберный пистолет. Священник ловко вытащил магазин из рукоятки, проверил патроны и вогнал магазин обратно. Металлический щелчок словно поставил точку.

— Мощная штука. Итальянский?

— Да, — ответил шофер. Больше он ничего не сказал, но в голосе его слышалась скорбь.

— Что ж, подходяще для такого дела. Просто благословение. — Молодой священник сунул пистолет за пазуху. — Ты сообщишь его семье?

— Мне так приказано... — Было ясно, что шофер хочет еще что-то сказать, но сдерживается. Он только крепче вцепился в баранку.

На мгновение из-за тяжелых туч показалась яркая луна и осветила вырубленную в лесу дорогу.

— В детстве я тут играл, — сказал молодой священник. — Бегал по лесу, купался в ручьях. Потом обсыхал в горных пещерах. И воображал, что мне являются видения. Я был счастлив среди этих гор. Господу было угодно, чтобы я увидел их снова. Бог милостив. И добр.

Луна исчезла. Снова навалилась тьма.

Начался крутой спуск. Лес поредел, и вдали, еще едва видные, показались одинокие телеграфные столбы — черные копья на фоне серой ночи. Дорога выровнялась, расширилась и слилась с вырубкой, полоса которой разделяла лесной массив. Плоская безжизненная равнина, внезапно возникшая посреди бесчисленных горных круч и лесных чащоб.

На вырубке, теряясь во тьме, стоял поезд. Неподвижно, но не безжизненно. Из трубы паровоза широкой спиралью вился дым, медленно уплывая в ночь.

— Когда-то, — сказал молодой священник, — фермеры пригоняли сюда овец, привозили урожай. Отец рассказывал, что у них вечно возникали ссоры — даже до драки доходило, когда начинали выяснять, кому что принадлежит. Такие тут забавные случаи бывали... Вот он!

В черноте ночи сверкнул луч фонарика. Он дважды описал круг и остановился: теперь тонкая ниточка света била прямо в последний вагон. Священник в рабочей одежде вытащил из кармана миниатюрный фонарик, вытянул руку и ровно на две секунды нажал на выключатель. Отраженный от лобового стекла луч на мгновение осветил маленькую кабину. Молодой бросил украдкой взгляд на лицо брата-монаха. Он увидел, что его товарищ закусил губу: струйка крови текла по губе и подбородку, теряясь в коротко остриженной седой бороде.

Молодой подумал, что лучше промолчать.

— Подъезжай к третьему вагону. Другие развернутся и начнут разгружаться.

— Знаю, — ответил шофер. Он медленно повернул руль вправо и подвел машину к третьему вагону. К грузовику подошел машинист в комбинезоне и кожаной кепке. Молодой монах открыл дверцу и спрыгнул на землю. Мужчины посмотрели друг на друга и обнялись.

— Без сутаны тебя и не узнать, Петрид. Я уж забыл, как ты выглядишь.

— Э, да перестань. Четыре года из двадцати семи — это разве срок?

— Мы тебя редко видим. Все у нас об этом говорят. Машинист убрал свои большие загрубевшие ладони с плеч монаха. Из-за туч снова показалась луна и осветила машиниста. У него было суровое, энергичное лицо скорее пятидесяти, чем сорокалетнего человека, изборожденное морщинами, как это бывает, когда кожу постоянно дубят ветер и солнце.

— Как мама, Аннаксас?

— Нормально. Слабеет, конечно, с каждым месяцем, но пока что держится.

— А твоя жена?

— Снова беременна и уже не смеется. Все ругает меня...

— И правильно. Так тебе и надо, похотливому козлу! Я могу только еще раз повторить: уж лучше служить церкви, — засмеялся священник.

— Я передам ей твои слова, — улыбнулся машинист. Оба помолчали, потом молодой произнес:

— Да-да. Обязательно передай.

Он включился в работу, закипавшую у товарных вагонов. Тяжелые двери сдвинули, внутрь повесили фонари, их тусклого света хватало на вагон, но снаружи он был невидим. Люди в сутанах быстро сновали взад и вперед, от грузовиков к вагонам и обратно, нося картонные коробки с деревянной обшивкой. На каждой ярко выделялись распятие и тернии: символ Ксенопского ордена.

— Продукты? — спросил машинист.

— Да, — ответил брат. — Фрукты, овощи, вяленое мясо, зерно. У пограничников это не вызовет подозрений.

— И где же? — спросил машинист. Ему не надо было уточнять вопрос.

— В этом грузовике. В глубине кузова, под коробками с табаком. Ты выставил дозорных?

— Да, вдоль полотна и вдоль дороги, в обоих направлениях на милю. Не беспокойся. В воскресенье утром, до рассвета, только у вас, священников да послушников, есть неотложные дела. Остальные спят.

Молодой священник взглянул на четвертый вагон. Работа спорилась: монахи быстро расставляли коробки. Долгие часы тренировок приносили благие плоды. Монах-водитель из его грузовика остановился перед дверью с коробкой в руках. Они обменялись взглядами, потом шофер вернулся к работе и забросил коробку в раскрытый вагон.

Отец Петрид обратился к своему старшему брату:

— Ты говорил с кем-нибудь до того, как пригнать сюда этот поезд?

— Только с диспетчером. А как же иначе? Мы с ним ведь чаевничали.

— И что он сказал?

— Да все больше слова, которыми я не хочу оскорблять твой слух. В накладных обозначено, что монахи Ксенопского ордена загрузят поезд на дальних складах. Он не задавал лишних вопросов.

Отец Петрид взглянул на второй вагон. Через несколько минут и его загрузят. И приступят к погрузке третьего.

— А кто готовил паровоз?

— Топливная бригада и механики. Вчера после обеда. В бумагах сказано, что паровоз был в ремонте. Это в порядке вещей. Оборудование, то и дело ломается. В Италии над нами все смеются... Ну, само собой, я все сам проверил несколько часов назад.

— А не захочет ли диспетчер позвонить на сортировочную станцию? Где, как он думает, мы производим погрузку?

— Да он уже спал или засыпал, когда я уходил от него. Утренняя смена начнется... — машинист посмотрел на ночное небо, — не раньше чем через час. Ему незачем звонить, если только он не получит телеграмму об аварии...

— Телеграфная связь прервана: в проводку попала вода, — тихо сказал священник, словно разговаривая сам с собой.

— Зачем?

— На случай, если бы у тебя возникли осложнения. Ты больше ни с кем не говорил?

— Нет. Даже ни с одним бродягой. Я проверил все вагоны, чтобы убедиться, не забрался ли кто туда.

— Ну, теперь тебе наш план известен. Что ты о нем думаешь?

Железнодорожник присвистнул, покачав головой:

— Я, знаешь, просто поражен, брат. Как это можно было... все так организовать?

— Об организации позаботились. А как у нас со временем? Это очень важно.

— Если нигде нет повреждений полотна, то можно поддерживать хорошую скорость. Пограничники-югославы в Битоле за взятку на все согласны, к тому же греческий товарняк в Баня-Луке ни у кого не вызовет подозрений. В Сараево или Загребе тоже проблем не будет. Они ловят рыбку покрупнее, и продукты для монахов их не интересуют.

— Я же говорю о времени, а не о взятках.

— Взятки и есть время. Пока сторгуешься.

— Только если будет подозрительно, что мы не торгуемся. Мы сможем добраться до Монфальконе за трое суток?

— При хорошей организации — да. Если где-то и потеряем время, то сможем нагнать днем.

— В самом крайнем случае. Будем двигаться только ночью.

— Ну вы и упрямы.

— Мы осторожны. — И священник снова глянул на поезд. Первый и второй вагоны уже были загружены. Четвертый заполнят в считанные секунды. Он повернулся к брату: — Наши думают, что ты ведешь товарняк к Коринфскому заливу?

— Да. В Нафпактос. В грузовой порт. Они знают, что меня не будет всю неделю.

— Там сейчас забастовки. Профсоюзы озверели. Так что если ты немного задержишься, они не будут волноваться.

Аннаксас внимательно посмотрел на брата. Он, похоже, изумился тому, что брат в курсе мирских событий, и ответил с сомнением:

— Да, не будут. Твоя невестка уж точно не будет.

— Ну и хорошо.

Монахи собрались у грузовика Петрида и смотрели на него, ожидая дальнейших указаний.

— Я быстро, — сказал Петрид брату.

— Ладно. — Машинист пошел к паровозу.

Отец Петрид вытащил из кармана фонарик, приблизился к монахам и стал искать своего шофера. Тот понял, кого он ищет, отделился от группы и подошел к Петриду.

— Это наш последний разговор, — сказал молодой священник.

— Да будет благословение Божие...

— Сейчас не время, — прервал его священник. — Запоминай каждый наш шаг, каждую деталь. Каждую! Все нужно повторять в точности.

— Не сомневайся. Тот же маршрут, те же грузовики, те же водители, те же бумаги для пограничников. Все точно так же. Только нас станет на одного меньше.

— Такова воля Господа. Во славу Его. Это милость, которой я недостоин.

На дверцах фургона висели два массивных замка. У Петрида был один ключ, у шофера — другой. Они одновременно вставили ключи. Замки с лязгом открылись. Петрид и шофер вытащили их из стальных ушек, сняли металлическую перекладину и раскрыли двери фургона. Внутри повесили фонарь.

В фургоне стояли коробки с символом ордена: распятие в терниях. Монахи начали вытаскивать их. Они двигались, как в танце — в призрачном свете развевались их темные сутаны. Они относили картонные коробки к третьему вагону. Двое запрыгнули внутрь и начали расставлять коробки у стены.

Через несколько минут кузов грузовика опустел. Посредине остался стоять лишь один ящик, покрытый черной тканью. Он был куда массивнее продуктовых коробок, иной формы и представлял собой правильный куб: три фута в длину, три — в высоту, три — в ширину.

Священники встали полукругом у раскрытых дверей фургона. Молочно-белые лучи лунного света сливались с бледно-желтым сиянием фонаря. Это странное освещение, и похожий на пещеру крытый кузов грузовика, и неподвижные фигуры в сутанах заставили отца Петрида невольно представить себе катакомбу глубоко под землей, где спрятаны реликвии Голгофы.

Действительность мало чем отличалась от этого видения. Только то, что хранил запечатанный ларец — ибо это был ларец, — имело куда большую ценность, чем окаменевшее дерево Креста Христова.

Кое-кто из монахов закрыл глаза и беззвучно молился, прочие стояли, зачарованно глядя на святыню, их мысль замерла, их вера подкреплялась тем, что, как они полагали, находилось внутри похожего на надгробие сундука, который и сам был саркофагом.

Петрид смотрел на монахов и не чувствовал себя одним из них — так оно и должно быть. Мысленно он обратился к событиям, которые, кажется, произошли лишь несколько часов назад, а на самом деле полтора месяца тому. Его отозвали с полевых работ и препроводили в белостенную келью отца настоятеля ксенопов. В келье находился еще один священник и прелат. И больше никого.

— Петрид Дакакос, — заговорил сидящий за массивным дубовым столом святой отец, — из всего братства на тебя пал выбор, тебе поручаем мы в высшей степени ответственное задание, которое может стать отныне смыслом твоего существования. Во славу Господа и ради сохранения покоя в христианском мире.

Ему представили второго священника. Это был аскетического вида старец, с пронзительными, глазами. Он медленно заговорил, тщательно подбирая каждое слово:

— Мы являемся хранителями ларца, саркофага, если угодно, который, запечатанный в течение пятнадцати веков, хранился глубоко под землей. В этом ларце находятся документы, способные взорвать весь христианский мир — столь разрушительной силы их содержание. Они являются уникальным доказательством истинности нашей веры, самых священных ее основ, и все же их обнародование может привести к тому, что церковь ополчится на церковь, секта на секту, один народ пойдет против другого народа. В священной войне... Германский конфликт разрастается. Ларец необходимо вывезти из Греции, о его существовании уже десятилетия ходят слухи. И искать его будут с особой тщательностью. Мы разработали план, чтобы переправить его туда, где найти его будет невозможно. Ты — последнее звено.

Ему рассказали о маршруте путешествия. И ознакомили с планом. Во всем его величии. И ужасе.

— Ты будешь связан только с одним человеком — с Савароне Фонтини-Кристи, крупным промышленником Северной Италии, который живет в обширном имений Кампо-ди-Фьори. Я лично навещал его и беседовал с ним. Это удивительный человек, обладающий несравненной честностью и всецело преданный идее освобождения людей.

— Он принадлежит римской католической церкви? — с сомнением произнес Петрид.

— Он не принадлежит никакой церкви — и вместе с тем принадлежит всем церквам. Он обладает огромным влиянием среди людей, которые стремятся мыслить свободно. Он друг Ксенопского ордена. Он и спрячет этот ларец. Ты и он. А потом ты... Но это мы еще обсудим. Тебе выпала величайшая миссия.

— Благодарю Господа моего.

— Так оно и должно быть, сын мой! — вступил в разговор отец настоятель ксенопов, пристально глядя на Петрида.

— Насколько нам известно, у тебя есть брат. Железнодорожник.

— Да.

— Ты ему доверяешь?

— Всецело. Он надежнейший из людей.

— Ты взглянешь в очи Господу, — продолжал старец, — и не уклонишься. В Его очах ты узришь безграничную милость.

— Благодарю Господа моего, — повторил Петрид.

Он встряхнул головой, закрыл глаза и усилием воли отогнал эти воспоминания. Священники, выстроившиеся около грузовика, все еще стояли неподвижно. Только из тьмы доносилось чуть слышное бормотание.

Но на молитвы и размышления времени уже не было. Время осталось только для того, чтобы как можно быстрее выполнить повеление Ксенопского ордена. Петрид мягко раздвинул монахов и вскочил в кузов грузовика. Он знал, почему выбор пал именно на него. Он один был способен на подобную жестокость. Ксенопский старец ясно дал ему это понять.

Настало время для таких, как он.

Господь да простит его.

— Помогите мне, — тихо приказал он стоящим внизу. — Кто-нибудь, поднимитесь сюда.

Монахи в нерешительности переглянулись, а потом один за другим пятеро залезли в кузов.

Петрид снял черное покрывало. Священный ларец был помещен в тяжелый картонный ящик, обшитый деревом, на котором виднелся символ ксенопов. Точь-в-точь ящик с продуктами, лишь размеры и форма другие. Но внешним видом все сходство и ограничивалось. Потребовалось шесть пар могучих рук, чтобы поднять его, с усилием подтолкнуть к краю кузова, а потом перенести в вагон.

Наконец ящик встал на нужное место. Петрид остался в вагоне, устанавливая коробки с продуктами таким образом, чтобы они погребли под собой святыню. Чтобы ничего не бросалось в глаза.

Вскоре вагон полностью загрузили. Петрид закрыл дверь и навесил стальной замок. Взглянул на фосфоресцирующий циферблат наручных часов. Вся операция заняла восемь минут и тридцать секунд.

Его собратья по ордену пали ниц. Этого следовало ожидать, подумал он и все-таки не смог подавить в себе раздражения. Молодой священник — моложе его, здоровенный серб, только-только посвященный в сан, не справился с чувствами. Слезы текли по его щекам, он запел никейский гимн. Его подхватили остальные. Петриду тоже пришлось опуститься на колени и слушать священные строки.

Но он их не произносил. Нет времени! Неужели они не могут этого понять?

Что же будет? Чтобы отвлечься от молитвенного шепота, он сунул руку за пазуху и нащупал под рубахой кожаный кошель, привязанный к груди. В этом плоском, больно давящем на грудь тайнике лежали предписания, которые помогут ему преодолеть сотни миль путешествия в неизвестность. Двадцать семь листов бумаги. Кошель был надежно прилажен: кожаные ремни врезались в кожу.

Молитва прочитана, священники-ксенопы поднялись с земли. Петрид стоял перед ними, а каждый подходил и с любовью заключал его в объятия. Последним подошел шофер, ближайший друг по братству. Слезы, наполнившие его глаза и заструившиеся по щекам, сказали все, что должно было быть сказано.

Монахи заспешили к грузовикам, а Петрид побежал вдоль поезда к паровозу и залез в кабину машиниста. Он кивнул брату, и тот стал крутить колесики и передвигать рычажки. В ночи раздался пронзительный скрежет металла.

В считанные минуты товарный состав набрал скорость. Путешествие началось. Путешествие во славу Единого Бога.

Петрид оперся б металлический поручень, выступавший из стены. Закрыл глаза и позволил сотрясавшей тело вибрации и встречному ветру заглушить свои мысли. Свой страх.

Потом открыл глаза — лишь на мгновение — и увидел, как брат стоит, чуть высунувшись из окна: мощная рука покоится на колесе тяги, взор устремлен во тьму впереди.

«Силач Аннаксас» — так его все называли.

Но Аннаксас был не только сильным, он был добрым. Когда умер отец, Аннаксас пошел в депо — тогда ему, мускулистому подростку, было всего тринадцать, и он мог работать без устали долгие часы, которые выматывали крепких взрослых мужчин. На деньги, которые Аннаксас приносил домой, жила вся семья, и его младшие братья и сестры получили образование, на которое могли рассчитывать. А один из братьев даже больше. Не ради семьи, а во славу Господа.

Всевышний испытывал людей. Как испытывал сейчас его.

Петрид склонил голову, его губы зашевелились, и в мозгу возникли слова безмолвной молитвы:

«Верую во Единаго Бога Отца, Вседержителя. Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во Единаго Господа Иисуса Христа сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного прежде все век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, не сотворенна, единосущна Отцу...»

Они добрались до эдесской ветки. Стрелку уже перевели незримые руки, и поезд из Салоник рванулся на север, во тьму ночи. Югославские пограничники столь же жадно ждали новостей из Греции, сколь взятки от греческих гостей. На севере стремительно разгоралось пламя войны. Говорили, что скоро падут Балканы. И экспансивные итальянцы собирались на городских площадях и слушали воинственные лозунги, изрыгаемые бесноватым Муссолини и его марширующими фашистами. Повсюду только и разговоров было что о неминуемом вторжении.

Югославы приняли несколько корзин с фруктами — ксенопские фрукты считались лучшими в Греции — и пожелали Аннаксасу счастливого пути и удачи, в которую сами не верили, потому что путь его лежал на север.

Во вторую ночь они добрались до Митровицы. Ксенопский орден отлично провел подготовительную работу: для них был расчищен железнодорожный путь, в это время не ожидался ни один состав. Поезд из Салоник миновал Сараево. Когда они стояли на разъезде, из тьмы вышел человек и обратился к Петриду:

— Через двенадцать минут передвинут стрелку. Вы поедете на север к Баня-Луке. Днем переждете на сортировочной. Там место оживленное, много составов. С вами свяжутся ближе к сумеркам.

На шумной сортировочной станции в Баня-Луке ровно в четверть седьмого вечера к ним подошел человек в рабочем комбинезоне.

— Все в порядке, — сообщил он Петриду. — В диспетчерских сводках вашего поезда нет, вас просто не существует.

В шесть тридцать пять им подали сигнал: передвинули еще одну стрелку, и поезд из Салоник попал на за-гребскую ветку.

В полночь на тихой сортировочной Загреба Петриду передали длинный коричневый конверт.

— Здесь бумаги, подписанные итальянским министром путей сообщения. В них сказано, что ваш товарный состав приписан к венецианскому экспрессу Ferrovia.

Это гордость Муссолини: никому не позволено останавливать составы, следующие из Венеции. Вы переждете в депо Сезаны и поедете экспрессом Ferrovia из Триеста. С пограничным патрулем в Монфальконе не должно возникнуть никаких осложнений.

Спустя три часа они стояли на путях близ Сезаны. Огромный локомотив тяжело пыхтел. Сидя на ступеньках, Петрид смотрел, как Аннаксас манипулирует рычагами и колесиками.

— Ты отлично справляешься, — сказал он не кривя душой.

— Да это дело нехитрое, — ответил Аннаксас. — Тут не надо образования — просто наловчился.

— А по-моему, очень хитрое. Я бы так не смог. Брат посмотрел на него, пламя, выбивавшееся из топки, освещало его суровое лицо с широко посаженными глазами. Крупное приветливое лицо. Это был могучий великан. И честный человек.

— Да тебе все под силу, — тихо возразил Аннаксас. — У тебя, брат, такая золотая голова, ты такие слова знаешь — куда уж мне!

— Ерунда! — рассмеялся Петрид. — Помнишь время, когда ты, бывало, хлопнешь меня по спине и скажешь: работай, не зевай, шевели мозгами!

— Это было давно. Ты корпел над книгами — помню, помню. Депо было не для тебя, и ты выбрался оттуда.

— Только благодаря тебе, брат.

— Отдыхай, Петрид. Нам надо отдохнуть. Между ними давно уже не было ничего общего, и все из-за доброты и великодушия Аннаксаса. Старший брат зарабатывал деньги для того, чтобы младший мог перерасти своего кормильца... оторваться так далеко, что не осталось ничего общего. Но хуже всего было то, что Силач Аннаксас осознавал, какая пропасть их разделяет. В Битоле и Баня-Луке он тоже настаивал, чтобы они спали, а не разговаривали. Как только они пересекут границу близ Монфальконе, спать придется совсем не много. А уж в Италии и вовсе будет не до сна. Господь испытывал его.

В молчании, в открытой всем ветрам кабине, между ночным небом и темной землей, под рев топки, в которой бился огонь, с гудением вырывающийся через трубу в черное небо, у Петрида появилось странное ощущение. Его мысли и чувства словно отделились от него. Будто он наблюдал за кем-то другим в подзорную трубу с одинокой вершины. И он стал размышлять о человеке, с которым скоро встретится в итальянских Альпах. Который подготовил для Ксенопского ордена сложный план движения через Северную Италию. Спираль, которая, закручиваясь, неуклонно, но неуловимо вела через швейцарскую границу.

Его имя было Савароне Фонтини-Кристи. Его имение называлось Кампо-ди-Фьори. Отец настоятель ордена сказал, что Фонтини-Кристи были самым влиятельным семейством в Северной Италии. И возможно, самым богатым. Доказательством их могущества и богатства служат двадцать семь листков бумаги в кожаном кошельке, который надежно прикручен к его груди. Только очень влиятельный человек мог достать их. Но как ксенопские старцы вышли на него? Какими путями? И почему некто по имени Фонтини-Кристи, по рождению принадлежавший римско-католической церкви, оказал столь большую услугу ксенопскому ордену?

Он был недостаточно осведомлен, чтобы ответить на эти вопросы, но они не давали ему покоя. Он знал, чтонаходится в железном ларце, спрятанном в третьем товарном вагоне: там было больше,чем могли представить себе братья монахи.

Значительно больше.

Старцы посвятили его в тайну. Теперь он мог без сомнений и колебаний взглянуть в очи Господу. Ему была необходима эта уверенность.

Бессознательным движением руки он нащупал кожаный кошелек под плотным полотном рубахи. Вокруг ремней образовалась сыпь, натертая кожа припухла и саднила. Наверное, скоро воспалится. Но не раньше, чем двадцать семь листов бумаги выполнят свое предназначение. А потом уж не важно...

Вдруг в полумиле впереди, на северной ветке, они увидели венецианский экспресс из Триеста. Связной из Сезаны выбежал из смотровой башенки и приказал им отправиться без промедления.

Аннаксас рванул рычаг, поставил на «полный», пыхтящий локомотив сорвался с места, и они устремились на север, по направлению к Монфальконе, стараясь не отставать от экспресса Ferrovia.

Пограничники взяли у них коричневый пакет и передали своему офицеру. Офицер гаркнул что есть мочи Аннаксасу, чтобы тот быстро раздувал пары. Пошел! Их товарняк, оказывается, идет в связке с венецианским экспрессом. Эй, машинист, не теряй времени!

Форменное безумие началось в Леньяго, когда Петрид передал диспетчеру первый из двадцати семи листков Фонтини-Кристи. Диспетчер побелел и тотчас преобразился в раболепнейшего слугу. Молодой священник заметил, как тот ищет его взгляда, пытаясь определить уровень государственной власти, которую представлял Петрид.

Ибо стратегический план, разработанный Фонтини-Кристи, был просто великолепен. Сила его состояла в простоте, власть над людьми основывалась на страхе — угрозе мгновенного возмездия со стороны государства.

Греческий товарный состав был теперь вовсе не греческим, а одним из сверхсекретнейших инспекционных поездов итальянского министерства путей сообщения, ревизовавшим итальянские железные дороги. Подобные составы катались по всей стране и были укомплектованы служащими, которым вменялось в обязанность выяснять и оценивать качество железнодорожного сообщения: они готовили отчеты, которые, как поговаривали, ложились на стол самому Муссолини.

Об образцовом порядке на железнодорожном транспорте, царившем при дуче, ходило множество анекдотов, но смех смехом, а уважение уважением. Итальянский железнодорожный транспорт считался лучшим в Европе. Успехи достигались с помощью испытанных временем методов фашистского государства: тайных проверок, осуществлявшихся неведомыми контролерами. Жалованье — или его отсутствие — у служащих зависело от оценки esaminatori — контролеров. Повышение-понижение по службе или увольнение часто были результатом нескольких секунд наблюдения. Потому неудивительно, что стоило esaminatori раскрыть свое инкогнито, и он мог рассчитывать на помощь работников железной дороги.

Товарный поезд из Салоник теперь был итальянским составом с тайным предписанием Рима, служившим для него прикрытием. Все его передвижения осуществлялись в соответствии с указаниями, содержащимися в бумагах, передаваемых диспетчерам. А указания эти были столь чудного свойства, что могли быть только плодом непостижимых замыслов самого дуче.

Началась гонка по спирали. Мимо пролетали города и деревни: Сан-Джорджо, Латизана, Мотта-ди-Левенца — их поезд следовал по пятам за итальянскими товарными и пассажирскими составами. Тревизо, Монте-беллуна и Вальдано, потом на запад к Мальчезине, что на берегу Лаго-ди-Гарда, потом по водной глади озера на неторопливом грузовом пароме и-на север, к Брено и Пассоделла-Презолана.

И везде они встречали лишь объединявший людей страх. Везде.

У Комо кружный путь кончился, начался бросок. Сначала устремились на север, потом резко повернули на юг, к Лугане, проследовали вдоль швейцарской границы к Санта-Мария-Маджоре, углубились в Швейцарию у Зас-Фе, где товарняк из Салоник вновь стал тем, чем был на самом деле. С одним маленьким изменением.

Его внесло двадцать второе предписание из кожаного кошелька Петрида. Фонтини-Кристи в очередной раз обеспечил простейшее объяснение: швейцарская Комиссия международной помощи, расквартированная в Женеве, разрешала Восточной церкви пересекать границу страны, чтобы доставлять провиант своим монахам в окрестностях Валь-де-Грессоне. Было понятно, что вскоре для подобных провиантских составов границы закроются. Война разгоралась, и скоро поездов ни с Балкан, ни из Греции уже не будет...

Из Зас-Фе товарный поезд устремился на юг и вскоре остановился на сортировочной станции в Церматте. Была ночь. Предстояло дождаться, пока закончатся все погрузочно-разгрузочные работы, тогда к ним подойдет человек и подтвердит, что перевели очередную стрелку. И тогда они перейдут на южную ветку и устремятся в глубь итальянских Альп, к Шамполюку.

Без десяти девять вдали показался железнодорожник: он быстрым шагом направлялся к ним от церматтских складов. Последние несколько ярдов он пробежал и еще издалека крикнул:

— Поторопитесь! Путь на Шамполюк свободен. Нельзя терять ни секунды. Стрелка подключена к центральной линии связи, и перевод могут засечь. Быстро уезжайте!

И в который уже раз Аннаксас принялся высвобождать могучую энергию давления, рожденного ревущим в топке огнем, и снова поезд рванулся во тьму.

Высоко в горах, около одного из альпийских перевалов, им должны подать сигнал. Никто не знал, где точно.

Знал только Савароне Фонтини-Кристи.

Легкий снег тонким покрывалом ложился на алебастровую поверхность земли, залитую лунным светом. Они проскочили горные туннели и, огибая подошву горы, помчались на запад, оставив угрожающе крутые обрывы справа. Стало холодно. Петрид этого не ожидал; о погоде он как-то не подумал. Снег и лед, рельсы на этом участке пути обледенели.

Каждая миля, которую они покрывали, казалась десятью, каждая минута — часом. Молодой священник смотрел вперед, через стекло видел падающий снег в луче паровозной фары. Он высунулся наружу, но разглядел только темные силуэты деревьев в кромешной тьме.

Где они? Где итальянский аристократ Фонтини-Кристи? Может быть, он передумал? О Боже милостивый, этого не может быть! Об этом даже думать нельзя. Содержимое ларца способно погрузить мир в хаос. "Итальянцу это хорошо известно, и патриархия полностью ему доверяет.

У Петрида застучало в висках. Он сел на ступеньки тендера. Надо взять себя в руки. Он взглянул на светящийся циферблат наручных часов. Боже всемогущий! Они проехали! Через полчаса горы вообще кончатся!

— Вон сигнал! — крикнул Аннаксас.

Петрид вскочил на ноги и высунулся из кабины. Сердце его бешено стучало, руки тряслись, он ухватился за поручни лестницы. Впереди, в четверти мили, медленно поднимался и опускался фонарь. Сквозь падающий снег его слабый свет едва пробивался.

Аннаксас стал тормозить. Паровая машина, урча, злобно запыхтела, точно исполинский огнедышащий зверь. Неподалеку, на заснеженном, залитом лунным сиянием поле, при свете фар локомотива, Петрид увидел человека. Он стоял на неширокой вырубке у железнодорожного полотна рядом со странной формы автомобилем. Человек был тепло одет — в пальто с меховым воротником и в меховой шапке. Автомобиль оказался грузовичком, но не совсем обычным. Его задние колеса были куда больше передних — как у трактора. А перед и вовсе странный — то ли грузовик, то ли трактор, подумал священник. Что-то он напоминал.

Что же?

Потом он понял и не смог сдержать улыбки. За последние трое суток он видел сотни подобных приспособлений. Перед капотом этого диковинного транспортного средства была укреплена платформа для приема груза.

Этот Фонтини-Кристи, оказывается, такой же предусмотрительный, как и братья из Ксенопского ордена. Впрочем, не о том ли свидетельствовал кожаный кошелек, привязанный к его груди?

— Вы из Ксенопа? — спросил Фонтини-Кристи: у него был низкий голос аристократа, привыкшего повелевать. Под его объемной альпийской одеждой угадывалась рослая сухощавая фигура. Огромные пронзительные глаза горели на резко очерченном лице с орлиным носом. И он оказался куда старше, чем Петрид себе его представлял.

— Да, синьор, — ответил Петрид, спрыгивая на снег.

— Вы так молоды! Святые отцы возложили на вас величайшую ответственность.

— Я говорю по-итальянски. И знаю, что делаю правое дело.

Фонтини-Кристи пристально взглянул на него:

— И не сомневаюсь. Что вам еще остается?

— Вы не верите в это? Фонтини-Кристи ответил смиренно:

— Я верю в одно, мой юный святой отец. Есть единственная война, в которой следует сражаться. Тех, кто борется с фашистами, ничто не должно разделять. Вот во что я верю! — Фонтини-Кристи бросил быстрый взгляд на поезд. — Ну, пошли. Нельзя терять время. Мы должны вернуться до рассвета. В тракторе для вас есть одежда. Наденьте. А я проинструктирую машиниста.

— Он не говорит по-итальянски.

— Я говорю по-гречески. Поторопитесь. Трактор подъехал вплотную к третьему вагону. Священный ковчег охватили невидимо управляемые цепи, и, застонав под тяжестью содержимого, железное вместилище в деревянной обшивке повисло над платформой. Спереди его страховали цепи, туго натянутые стропы, связанные над верхней крышкой.

Савароне Фонтини-Кристи проверил прочность пут и остался доволен. Потом отступил назад и фонариком осветил стенку ящика, на котором темнел символ монашеского братства.

— Итак, после пятнадцати веков заточения клад извлечен из-под земли на свет Божий. Чтобы вновь отправиться под землю, — тихо сказал Фонтини-Кристи. — Земля, огонь, море. Мне бы следовало выбрать две последние стихии, мой юный святой отец. Огонь или море.

— Но не такова воля Господа.

— Я рад, что вы сообщаетесь напрямую. Вы, священники, не перестаете поражать меня своей исключительной способностью познавать смысл абсолютного. — Фонтини-Кристи обратился к Аннаксасу по-гречески: — Подайте немного вперед, чтобы я смог очистить рельсы. На том конце леса есть тупичок. Мы вернемся до рассвета.

Аннаксас кивнул. В присутствии такого важного человека, как Фонтини-Кристи, ему было немного не по себе.

— Да, ваша светлость.

— Вовсе я не светлость. А вы отличный машинист.

— Спасибо. — Смущенный Аннаксас пошел к паровозу.

— Это ваш брат? — мягко спросил Фонтини-Кристи.

—Да.

— Он не знает?

Молодой священник покачал головой.

— Тогда вам не обойтись без вашего Бога. — Итальянец быстро повернулся и занял место за рулем. — Садитесь, святой отец. Нам предстоит большая работа. Эта машина специально сконструирована для преодоления снежных завалов. Она доставит ваш груз в такое место, куда его не смог бы перенести ни один человек.

Петрид забрался в кабину. Фонтини-Кристи запустил мощный двигатель и уверенно взялся за рукоятку. Платформа опустилась чуть ниже, — так, чтобы не загораживать переднее стекло. Машина рванулась вперед, перевалила через железнодорожное полотно и углубилась в альпийский лес.

Ксенопский священник откинулся на спинку сиденья и, закрыв глаза, погрузился в молитву. Фонтини-Кристи вел могучий вездеход сквозь лес к горным высям, в окрестностях Шамполюка.

— У меня два сына старше вас, — сказал Фонтини-Кристи после недолгого молчания. И добавил: — Я везу вас к еврейской могиле. Думаю, это уместно.

Они вернулись к вырубке, когда чёрное небо медленно начинало сереть. Фонтини-Кристи смотрел, как Петрид вылезает из кабины.

— Ну, теперь вы знаете, где я живу. Отныне мой дом — ваш дом.

— Все мы живем в доме Господа, синьор.

— До свидания, мой юный друг.

— До свидания. Да пребудет с вами Бог.

— Если Он того пожелает.

Итальянец дернул рычаг переключения скоростей, и странная машина помчалась в направлении едва виднеющейся вдали дороги. Теперь Фонтини-Кристи нельзя терять ни минуты. Каждый час его отсутствия в имении мог породить вопросы, на которые надо будет отвечать.

В Италии немало таких, кто считает семейство Фонтини-Кристи врагами нации.

За ними велось наблюдение. За каждым из них. Молодой священник побежал по свежему снегу к паровозу. К брату.

Над водами Лаго-Маджоре занялась заря. Они стояли на пароме: двадцать шестая бумажка из кошелька служила им пропуском. Интересно, что ожидает их в Милане, подумал Петрид, хотя понимал, что это уже не важно.

Теперь уже все не важно. Путешествие подходит к концу.

Святыня обрела покой в новом тайнике. Теперь многие годы она будет покоиться под землей. Может быть, даже тысячелетия. Кто знает...

Они мчались на юго-восток по центральной ветке через Варесе в Кастильоне. Они не стали дожидаться сумерек... теперь это не важно. Вблизи Варесе Петрид увидел дорожный указатель, освещенный ярким итальянским солнцем: «КАМПО-ДИ-ФЬОРИ, 20 KM».

Бог избрал человека из Кампо-ди-Фьори. Священная тайна теперь принадлежит Фонтини-Кристи.

Они мчались вперед, воздух был свежий, бодрящий и прохладный. Показался силуэт Милана. Дым от фабричных труб вторгался в Божьи небеса и стелился по горизонту, точно кусок брезента. Товарный состав замедлил ход и свернул на ветку, ведущую в депо. Они остановились на семафоре и стали ждать, пока равнодушный spedizioniere[1] в форменной куртке не махнул им, указывая на уходящую вбок колею, где зеленый диск перекрыл красный. Можно было въехать на миланскую сортировочную станцию.

— Приехали! — воскликнул Аннаксас. — Теперь день отдыха и домой! Скажу тебе, вы, ребята, просто потрясающе все это провернули!

Священник взглянул на брата. Шум сортировочной станции звучал дивной музыкой в ушах Аннаксаса. Он затянул греческую песню, раскачиваясь всем своим могучим торсом в такт быстрой мелодии.

Она была странной, эта песня, которую пел Аннаксас. Это была не железнодорожная песня, это была песня моря. Из тех, что любят распевать терманкосские рыбаки. Что ж, подумал Петрид, для такого момента песня самая подходящая.

Море — Божий источник жизни. Из моря Он сотворил землю.

«Верую во Единого Бога... Творца небу и земли...»

Ксенопский священник вытащил из-за пазухи большой итальянский пистолет. Он сделал два шага вперед, подошел к своему возлюбленному брату и поднял пистолет. Ствол остановился в нескольких дюймах от головы Аннаксаса.

«Видимым же всем и невидимым... И во Единого Господа Иисуса Христа... от Отца... рожденного...»

Он нажал на спусковой крючок.

Кабину сотряс выстрел. Кровь, клочья мяса и ошметки чего-то страшного разлетелись в воздухе и залепили стекло и металл.

«Единородного Света от Света... Бога истинна от Бога истинна...»

Ксенопский священник закрыл глаза и закричал в экстазе, приставив дуло пистолета к собственному виску:

— ...рожденна, несотворенна. Я взгляну в очи Господа и не уклонюсь.

И выстрелил.

Часть первая

Глава

29 декабря 1939

Милан, Италия

Савароне прошел мимо секретарши, вошел в кабинет сына и приблизился к окну, выходящему на большой двор заводского комплекса «Фонтини-Кристи». Витторио, разумеется, нигде нет. Его сын, его старший сын, редко появлялся в этом кабинете, да и в Милане тоже. Его первенец, наследник всего состояния Фонтини-Кристи, неисправим! Излишне самоуверен и занят лишь собственной персоной.

Правда, умен. Куда более талантлив, чем отец, давший ему блестящее образование. Это еще сильнее распаляло гнев Савароне: у столь одаренного человека и обязанностей должно быть больше, чем у прочих. Савароне никогда не довольствовался тем, что само шло в руки. Он не кутил, не бегал по девкам, не играл в рулетку или в баккара, не проводил ночи напролет с обнаженными чадами Средиземноморья. И не закрывал глаза на события, терзающие его родину, ввергающие ее в хаос.

Савароне услышал за спиной чуть слышное покашливание и обернулся. В кабинет вошла секретарша Витторио.

— Я оставила сообщение для вашего сына на бирже. Мне кажется, он отправился на встречу со своим брокером.

— Вам, конечно, может казаться что угодно, но я очень сомневаюсь, что эта встреча у него была запланирована! — Савароне увидел, что девушка покраснела. — Простите. Вы не можете отвечать за моего сына. Хотя вы уже, очевидно, это сделали и без моей просьбы, но все же я прошу вас снова позвонить по всем известным вам телефонам. А я пока подожду здесь. Кабинет мне вполне знаком.

Он снял пальто из верблюжьей шерсти и шляпу из тирольского зеленого фетра. Бросил на стоящее у стола кресло.

— Слушаюсь, синьор, — сказала девушка и вышла.

Да, кабинет и в самом деле был ему знаком, хотя секретарше пришлось напоминать об этом. Еще два года назад он был его хозяином. Теперь же от него почти ничего не осталось, только темные деревянные панели на стенах. Даже мебель другая. Витторио унаследовал от него лишь стены. Ничего больше.

Савароне опустился в большое кожаное кресло со спинкой на шарнирах. Ему не нравились такие кресла: он уже слишком стар для того, чтобы сражаться с этим чудовищем, чья спинка автоматически изменяет угол наклона с помощью невидимых пружин и шарикоподшипников. Он сунул руку в карман и извлек оттуда телеграмму, заставившую его приехать в Милан из Кампо-ди-Фьори, — телеграмму из Рима, в которой говорилось, что за семейством Фонтини-Кристи установлена слежка.

Зачем? Кем? По чьему приказу?

Подобные вопросы невозможно задать по телефону, ибо телефон — орудие государства. Государство. Вечно это государство. Видимое и невидимое. Наблюдают, следят, слушают, подглядывают. Телефонами пользоваться нельзя. А никаких объяснений информатор из Рима, который применил простейший код, не дал.

МЫ НЕ ПОЛУЧИЛИ НИКАКОГО ОТВЕТА ИЗ МИЛАНА ПОЭТОМУ РЕШИЛИ ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ ВАМ ЛИЧНО. ПЯТЬ КОНТЕЙНЕРОВ ПОРШНЕЙ АВИАЦИОННЫМ ДВИГАТЕЛЯМ ДЕФЕКТОМ. РИМ НАСТАИВАЕТ НЕМЕДЛЕННОЙ ЗАМЕНЕ. ПОВТОРЯЮ: НЕМЕДЛЕННОЙ. ПОЖАЛУЙСТА ПОДТВЕРДИТЕ ТЕЛЕФОНОМ ПОЛУЧЕНИЕ ДО КОНЦА ДНЯ.

Число «пять» означало семейство Фонтини-Кристи, ибо их было пятеро — отец и четверо сыновей. Любое упоминание слова «поршень» означало внезапно возникшую опасность. Повтор слова «немедленно» не требовал расшифровки: необходимо было тотчас же подтвердить получение телеграммы, позвонив по телефону в Рим. Тогда сразу связались бы с нужными людьми, обдумали план действий. Но теперь было слишком поздно.

Телеграмма была послана Савароне днем. Витторио должен был получить свою около одиннадцати. И тем не менее сын не позвонил в Рим и не связался с ним в Кампо-ди-Фьори. Скоро конец дня. Поздно!

Непростительно! Люди каждый день рискуют собственной жизнью и жизнью своих близких, ведя борьбу с Муссолини.

Не всегда так было, думал Савароне, глядя на дверь кабинета в надежде, что в любую секунду войдет секретарша и сообщит ему, где Витторио. Когда-то все было совсем по-другому. Сначала Фонтини-Кристи поддерживали дуче. Слабовольный, нерешительный Иммануил бросил Италию на произвол судьбы. Бенито Муссолини выгодно от него отличался. Он сам прибыл в Кампо-ди-Фьори, чтобы встретиться с патриархом рода Фонтини-Кристи, ища его поддержки, — так Макиавелли некогда искал поддержки у князей — тогда Муссолини был полон энергии и планов, обещал Италии великое будущее.

Это было шестнадцать лет назад. С тех пор Муссолини пожал плоды своего красноречия. Он украл у нации право думать, у человека — право выбора, он обманул аристократию — использовал ее в своих интересах и отрекся от их общих целей. Он вверг страну в совершенно бессмысленную африканскую войну. И все ради личной славы. Он осквернил самый дух Италии, и Савароне поклялся остановить его. Фонтини-Кристи собрал северных «князей» и возглавил тайный мятеж.

Муссолини не мог решиться на открытый разрыв с Фонтини-Кристи. Разве только обвинение в государственной измене будет доказано с такой неопровержимостью, что даже самые горячие сторонники семьи вынуждены будут признать, что Фонтини-Кристи по меньшей мере поступил неосторожно. Италия неумолимо сползала к вступлению в войну. Муссолини приходилось осторожничать. Эта война не пользовалась в стране поддержкой, немцы — тем более.

Кампо-ди-Фьори стало местом тайных встреч недовольных. Необъятные просторы пашен и лесов, холмов и полей были словно специально предназначены для тайных собраний, которые обыкновенно проходили в ночное время. Но не всегда. Бывали встречи, которые требовали дневного света, когда молодые перенимали у других, более опытных, хитрости искусства ведения новой и странной войны. Нож, веревка, цепь, крюк. Они даже имя себе придумали: partigiani.

Партизаны. Слово, которое переходило из языка в язык.

Итальянские игры, думал Савароне. «Итальянские игры» — так называл эти занятия его сын с презрительной усмешкой самовлюбленного аристократа, который всерьез относился лишь к собственным удовольствиям... Хотя надо быть справедливым: Витторио серьезно относился и к делам предприятий Фонтини-Кристи — настолько, насколько потребности коммерции сообразовывались с его собственными планами. А он их сообразовывал. Он использовал все свое финансовое могущество, весь опыт — опыт, нажитый рядом с отцом, — с хладнокровной, безжалостной решительностью.

Зазвонил телефон. У Савароне возникло искушение поднять трубку, но он не стал этого делать. Это же кабинет его сына, и телефон его. Вместо этого он встал с ужасного кресла и подошел к двери. Открыл. Секретарша повторила имя:

— Синьор Теска? Савароне прервал ее:

— Это Альфредо Теска? Девушка кивнула.

— Пусть не вешает трубку. Я сейчас с ним поговорю. Савароне поспешно подошел к письменному столу и взял телефонную трубку. Альфредо Теска был десятником на одной из фабрик. И еще он был partigiano.

— Это Фонтини-Кристи, — сказал Савароне.

— Хозяин? Хорошо, что это вы. Это чистая линия, мы проверяем ее каждый день.

— Никаких перемен. Все только усугубляется.

— Да, хозяин. Срочное дело. Прибыл человек из Рима. Он должен встретиться с кем-нибудь из вашей семьи.

—Где?

— В доме на Олоне.

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

Савароне взглянул на пальто и шляпу.

— Теска, помнишь два года назад встречу на квартире около собора?

— Да, хозяин. Скоро шесть. Я буду вас ждать. Савароне положил трубку и взял пальто и шляпу. Он оделся и посмотрел на часы. Без четверти шесть. Надо подождать несколько минут. Пройти через двор к заводу — недалеко. Надо подгадать так, чтобы войти в здание, смешавшись с толпой, когда дневная смена будет уходить, а ночная придет на работу.

Его сын вовсю эксплуатировал военную машину дуче. Компания «Фонтини-Кристи» работала круглосуточно. Когда отец укорил сына за это, тот ответил:

— Мы же не вооружение выпускаем. У нас для этого нет оборудования. А конверсия слишком дорого стоит. Мы работаем только ради собственной прибыли, отец.

Его сын. У самого талантливого из них оказалось пустое сердце.

Взгляд Савароне упал на фотографию в серебряной рамке. То, что она стоит здесь, на столе Витторио, уже было жестокой шуткой над самим собой. Фотография запечатлела лицо женщины, красивой по общепринятым понятиям. Испорченная девочка, превратившаяся в испорченную женщину. Она была женой Витторио. Десять лет назад.

Брак оказался неудачным. Скорее это был деловой альянс между двумя чрезвычайно богатыми семьями. Жена не способствовала укреплению этого союза: она была капризная, своевольная девица, чьи взгляды на жизнь определялись состоянием.

Она погибла в автокатастрофе неподалеку от Монте-Карло, ранним утром, когда закрылись все казино. Витторио никогда не вспоминал об этом. Его тогда не было с ней. С ней был другой.

Его сын прожил четыре суматошных, несчастливых года с женой, которую терпеть не мог, и тем не менее ее фотография стоит у него на столе. Даже десять лет спустя. Савароне как-то спросил у него почему.

— Роль вдовца придает некую респектабельность моему образу жизни...

Без семи минут шесть. Пора. Савароне вышел из кабинета и обратился к секретарше:

— Пожалуйста, позвоните на проходную и попросите шофера подогнать мою машину к западному входу. Передайте ему, что у меня встреча в соборе.

— Слушаюсь, синьор... Вы не хотите оставить номер телефона, по которому с вами может связаться сын?

— Кампо-ди-Фьори. Но полагаю, когда он соберется мне позвонить, я уже буду спать.

Савароне воспользовался личным лифтом сына, спустился на первый этаж и вышел через служебный выход на заводской двор. Ярдах в тридцати от него стоял лимузин с гербом Фонтини-Кристи на передней двери. Он обменялся с шофером взглядами. Тот чуть заметно кивнул: он знал, что делать. Он был partigiano.

Савароне пересек двор, чувствуя на себе взгляды. Хорошо, что его заметили, — точно так же было и два года назад, когда агенты тайной полиции дуче следили за каждым его шагом, пытаясь напасть на след антифашистской ячейки. Заголосили заводские гудки. Кончилась дневная смена — через несколько секунд двор и все коридоры будут полны людей. У западных ворот уже толпились рабочие: ночная смена должна занять места в шесть пятнадцать.

Он поднялся по ступенькам на крыльцо главного входа и попал в шумную толчею коридора, успев в суматохе снять пальто и шляпу. Теска стоял у стены, рядом с дверью в гардероб. Он был высок и худощав, чем-то похож на Савароне. Теска взял у Савароне пальто и шляпу и помог ему надеть свой короткий потрепанный дождевик с газетой в кармане. Потом передал Савароне большую матерчатую кепку. Обмен в толпе совершился безмолвно, в мгновение ока. Савароне помог Теске надеть верблюжье пальто: хозяин отметил про себя, что, как и два года назад, рабочий неуютно чувствовал себя в чистой дорогой одежде. Теска слился с людским потоком и двинулся к выходу. Савароне шел на небольшом расстоянии, а затем остановился у то и дело открывающихся дверей, сделав вид, что читает газету.

Он увидел то, что хотел увидеть. Пальто из верблюжьей шерсти и тирольская фетровая шляпа резко выделялись среди поношенных кожаных пиджаков и потертых рабочих курток. Двое мужчин, стоявших чуть в стороне от дверей, кивнули друг другу и начали наблюдение, стараясь не потерять в толпе преследуемого. Савароне смешался с толпой рабочих и оказался у двери как раз вовремя: он увидел, как закрылась дверь лимузина Фонтини-Кристи и огромный автомобиль плавно выехал на виа ди Семпионе. Оба преследователя стояли на тротуаре. Подъехал серый «фиат», они вскочили в него.

«Фиат» рванулся за лимузином. Савароне зашагал к северным воротам и, выйдя с территории завода, устремился к автобусной остановке.

Дом на берегу реки был давно заброшен. Некогда, лет десять назад, его побелили. Снаружи дом казался обветшалым, но небольшие комнаты привели в порядок и приспособили для работы. Тут располагался антифашистский штаб.

Савароне вошел в комнату, окна которой выходили на мрачные воды Олоны, черные в ночной мгле. Трое людей тотчас встали из-за круглого стола и приветствовали его тепло и уважительно. Двоих он знал. Третий, как он догадался, был человеком из Рима.

— Сегодня утром я получил шифровку, — сказал Савароне. — Как это понимать?

— Вы получили телеграмму? — недоверчиво спросил человек из Рима. — Все телеграммы для Фонтини-Кристи, посланные в Милан, были перехвачены. Вот почему я здесь. Связь с вашими заводами прервана.

— Я получил телеграмму в Кампо-ди-Фьори. Наша телеграфная станция расположена в Варесе, а не в Милане. — У Савароне немного отлегло от души, когда он понял, что сын все-таки не ослушался приказа. — У вас есть информация?

— Неполная, синьор, — ответил посланник, — но достаточная, чтобы считать дело чрезвычайно серьезным. И опасным. Внимание военных внезапно привлекло наше движение на Севере. Генералы хотят его разгромить. Они намереваются разоблачить вашу семью.

— Как кого?

— Как врагов новой Италии.

— На каком основании?

— За организацию встреч изменнического характера в Кампо-ди-Фьори. За распространение враждебных измышлений и клеветы на государство. За попытку помешать внешнеполитическим целям Рима и за подрыв индустриальной мощи страны.

— Это пустые слова.

— Тем не менее, они хотят устроить показательный процесс. Им это необходимо.

— Ерунда. Рим не посмеет возбудить, против нас дело на столь шатких основаниях.

— В том-то и дело, синьор, — сказал человек нерешительно. — Это не Рим. Это Берлин.

— Как?

— Немцы проникли всюду. Они всем заправляют. Ходят слухи, что Берлин хочет лишить Фонтини-Кристи влияния.

— Они уже смотрят в будущее! — заметил один из двоих, старый partigiano.

— И как они собираются это осуществить? — спросил Фонтини-Кристи.

— Они хотят накрыть тайную встречу в Кампо-ди-Фьори. И заставить всех участников свидетельствовать против Фонтини-Кристи как государственных изменников. Это не так трудно сделать, как вам кажется.

— Согласен. Вот почему мы до сих пор действовали с такой осторожностью... Когда это может произойти? Что вы об этом думаете?

— Я вылетел из Рима в полдень. Могу лишь предположить, что кодовое слово «поршень» было использовано не случайно.

— Собрание назначено на сегодняшний вечер.

— Значит, «поршень» использован очень своевременно. Отмените собрание, синьор. Явно просочилась информация.

— Мне понадобится ваша помощь. Я дам вам список имен... наши телефоны прослушиваются. — Фонтини-Кристи стал писать на листке карандашом, который передал ему третий partigiano.

— Когда должна состояться эта встреча?

— В половине одиннадцатого. Времени еще достаточно, — ответил Савароне.

— Надеюсь. В Берлине основательно взялись за дело. Фонтини-Кристи перестал писать и взглянул на связного.

— Мне это странно слышать. Немцы могут отдавать свои приказы в Кампидольо, но в Милане их нет.

Трое партизан переглянулись. Савароне понял, что услышал еще не все. Наконец человек из Рима заговорил:

— Как я сказал, мы располагаем неполной информацией. Но нам известно кое-что вполне определенное. Например, мы знаем, насколько Берлин заинтересован в этом. Германское командование требует, чтобы Италия открыто вступила в войну. Муссолини пока колеблется. По разным причинам, не в последнюю очередь и учитывая оппозицию со стороны столь влиятельных людей, как вы. — Он замолк в нерешительности. Не оттого, что сомневался в достоверности сведений, просто не знал, как их сообщить.

— К чему вы клоните?

— Говорят, что внимание Берлина к Фонтини-Кристи подогревается гестапо. Именно нацисты требуют от Муссолини показательного разоблачения, нацисты намереваются сокрушить оппозицию режиму дуче.

— Понял. Дальше?

— Они не доверяют Риму и еще менее — местным властям в провинциях. Карательная операция будет осуществлена немцами.

— Немецкая карательная экспедиция прибудет из Милана?

Связник кивнул.

Савароне положил карандаш на стол и воззрился на человека из Рима. Но думал он сейчас не об этом человеке, а о греческом товарном составе из Салоник, который он встретил в горах близ Шамполюка. О грузе, который доставил этот состав. О ларце Константинской патриархии, что ныне покоится в недрах промерзлой земли высоко в горах.

Это казалось невероятным, но невероятное стало обычным в это безумное время. Неужели в Берлине известно об этом товарном составе из Салоник? Неужели немцы знают о тайне ларца? Матерь Божья! Нельзя, чтобы он попал к ним в руки! Или в руки им подобных.

— Вы уверены в достоверности, этой информации?

— Уверены.

С Римом можно справиться, подумал Савароне. Италии нужны заводы Фонтини-Кристи. Но если вмешательство немцев как-то связано с ларцом из Константины, Берлин не станет считаться с интересами Рима. Обладание ларцом — вот что самое главное...

И посему сохранность ларца важнее жизни. Тайна не должна попасть в чужие руки. Не сейчас. Возможно, никогда, но уж точно не сейчас.

Теперь дело в Витторио. Всегда Витторио, самый способный из всех. Ибо каким бы он ни был, он в первую очередь Фонтини-Кристи. Он поддержит честь семьи, для Берлина он — достойный соперник. Пришло время рассказать ему о поезде из Салоник. И раскрыть детали договора семьи с Ксенопским монашеским орденом. Успели вовремя, сделали все правильно.

Дата, высеченная на камне на века, — лишь намек, ключ к разгадке, если вдруг остановится сердце, настигнет внезапно естественная или насильственная смерть. Но этого недостаточно.

Надо сказать Витторио, возложить на него эту огромную ответственность. В сравнении с важностью константинских документов все бледнеет.

Савароне взглянул на своих собеседников:

— Я отменю сегодняшнюю встречу. Карательная экспедиция обнаружит лишь большой семейный сбор. Праздничный ужин. Мои, дети и внуки. Однако чтобы сбор был полный, мой старший сын должен прибыть в Кампо-ди-Фьори. Сегодня я пытался ему дозвониться весь день. Теперь вы попробуйте его разыскать. Обзвоните всех, кого знаете в Милане, но найдите его непременно. Скажите ему, чтобы он воспользовался дорогой к конюшне, если приедет поздно. Негоже ему появляться в доме вместе с карателями.

Глава 2

29 декабря 1939 года

Озеро Комо, Италия

Белая двенадцатицилиндровая «испано-сюиза» с наполовину откинутым верхом на большой скорости зашла на длинный вираж. Внизу, слева от дороги, виднелись по-зимнему темно-синие воды озера Комо, справа — вершины ломбардских гор.

— Витторио! — закричала молодая женщина рядом с водителем, одной рукой придерживая бьющиеся на ветру белокурые волосы, а другой — воротник кожаного пальто. — С меня сейчас всю одежду сдует, мой мальчик!

Водитель улыбнулся. Прищурившись, он смотрел на освещенную солнцем ленту шоссе, а его руки уверенно, почти нежно внимали игре руля из слоновой кости.

— "Сюиза" — отличная машина, куда лучше «альфа-ромео». А уж британский «роллс» вообще с ней не сравнится...

— Тебе не надо мне это доказывать, милый. Боже, я не могу смотреть на спидометр! И на кого я буду похожа?

— Ну и хорошо. Если твой муж в Белладжо, он тебя не узнает. Я представлю тебя как свою очаровательную кузину из Вероны.

Пассажирка расхохоталась:

— Если мой муж в Белладжо, он представит нам с тобой своюочаровательную кузину!

Оба рассмеялись. Поворот кончился, и дорога побежала прямо. Девушка придвинулась к водителю. Она просунула ладонь под его локоть — рукав коричневого замшевого пиджака разбух от толстого белого шерстяного свитера — и на мгновение прижалась лицом к его плечу.

— Как мило, что ты позвонил. Мне и впрямь надо было вырваться оттуда.

— А я знал. Я прочитал это в твоих глазах вчера вечером. Ты умирала от скуки.

— А ты разве нет? Тоска зеленая, а не ужин! Говорят, говорят, говорят. Война то, война се. Рим — да. Рим — нет, и вечно — Бенито. Меня просто тошнит! Гштад закрыт. В Сент-Морице полно евреев, которые швыряют деньгами направо и налево. Монте-Карло — это просто беда! Одно за другим закрываются казино, ты знаешь? Все говорят. Занудство какое!

Водитель снял правую руку с руля и дотянулся до края ее пальто. Раздвинул меховые полы и стал ласкать ее бедро, столь же уверенно, как только что сжимал костяной обод руля. Она застонала от удовольствия и, выгнув шею, дотронулась губами до его уха, жаля язычком.

— Если ты не перестанешь, мы упадем в воду. Подозреваю, что она довольно холодная.

— Ты сам начал, милый Витторио!

— Больше не буду, — сказал он, улыбаясь, и снова положил руку на руль. — Я теперь не скоро смогу купить такую же машину. Сегодня все помешаны на танках. Но танки приносят куда меньше прибыли.

— Прошу тебя! Хватит разговоров о войне!

— Все, умолкаю! — сказал Фонтини-Кристи, засмеявшись. — Если только ты сама не захочешь обсуждать со мной закупки для Рима. Я готов продать тебе все что угодно, начиная от конвейерных лент до мотоциклов и военного обмундирования, — если хочешь.

— Вы же не производите обмундирование!

— Мы владеем компанией, которая производит.

— Ах, я и забыла. Фонтини-Кристи владеют всем к северу от Пармы и к западу от Падуи. По крайней мере, так говорит мой муж. Разумеется, умирая от зависти.

— Твой муж, этот вечно сонный граф, никудышный бизнесмен.

— Он и не притворяется бизнесменом.

Витторио Фонтини-Кристи улыбнулся, притормозив перед длинным крутым спуском к озеру. На полпути к берегу, на мысе, называвшемся Белладжо, располагалось роскошное имение «Вилла Ларио» — названное в честь древнего поэта из Комо. Это был пансионат, известный бесподобной красотой и фешенебельностью.

Когда члены аристократических кланов ездили на север, они обычно останавливались на «Вилла Ларио». Они были вхожи сюда благодаря своим деньгам и громким именам. Служащие пансионата были учтивы и невозмутимы, посвящены в тайные склонности своих клиентов и тщательно составляли расписание посещений. Тут не случалось, чтобы чьего-то мужа или жену, любовника или любовницу внезапно предупреждали о возникшей опасности и просили срочно уехать.

«Испано-сюиза» свернула на стоянку, вымощенную голубым кирпичом. Из сторожки сразу же выбежали двое служащих в форме, открыли дверцы машины и поклонились.

Служащий, открывший левую дверцу, сказал Витторио:

— Добро пожаловать на «Вилла Ларио», синьор. Они никогда не говорили «рады снова видеть вас здесь». Никогда.

— Спасибо. У нас нет багажа. Мы только на один день. Проверьте бензин и масло. Механик здесь?

— Да, синьор.

— Пусть проверит центровку осей. Что-то там стучит.

— Конечно, синьор.

Фонтини-Кристи вышел из машины. Он был высок — более шести футов. Прямые темно-каштановые волосы падали на лоб. Черты лица резкие — у него был такой же, как у отца, орлиный профиль, — и глаза, щурящиеся на ярком солнце, смотрели одновременно равнодушно и внимательно. Он прошел вдоль белого капота, рассеянно провел ладонью по радиатору и улыбнулся своей подруге, графине д`Авенцо. Они прошли к каменным ступенькам, которые вели к входу в «Вилла Ларио».

— Что ты сказала слугам, когда уезжала? — спросил Фонтини-Кристи.

— Что еду в Тревильо. А ты — лошадник, который собирается предложить мне арабского жеребца.

— Напомни мне, чтобы я тебе его купил.

— А ты? Что ты сказал своей секретарше?

— Да ничего. Меня могут искать только мои братья. Прочие терпеливо ждут.

— Но не братья, — улыбнулась графиня д`Авенцо. — Мне это нравится. Важного Витторио братья заставляют работать!

— Ой, едва ли! У моих младших братьев столько забот: три жены и одиннадцать детей! Их беспокоят исключительно домашние проблемы. Иногда мне кажется, что я у них вроде арбитра. И это замечательно. Они вечно заняты и не суют свой нос в мои дела.

Они стояли на террасе перед застекленной дверью в холл «Вилла Ларио», смотрели на безбрежное озеро и на горы вдали.

— Как красиво! — сказала графиня. — Ты заказал номер?

— Люкс. Пентхаус. Вид оттуда потрясающий.

— Я слышала об этих апартаментах, но еще ни разу здесь не останавливалась.

— Здесь не многие останавливаются.

— А ты небось снимаешь этот номер помесячно?

— В этом нет необходимости, — сказал Фонтини-Кристи, поворачиваясь к огромной стеклянной двери. — Дело в том, что «Вилла Ларио» принадлежит мне.

Графиня д`Авенцо засмеялась и вошла в вестибюль.

— Ты просто невозможный, аморальный тип! Ты наживаешься на себе подобных! Боже, да ты бы мог шантажировать пол Италии!

— Только нашейИталии, дорогая!

— И этого вполне достаточно.

— Вряд ли. Но мне в том нет нужды, если тебе от этого легче. Я просто гость. Подожди здесь, пожалуйста.

Пентхаус— квартира или гостиничный номер, занимающие весь верхний этаж здания или расположенные на его крыше.

Витторио подошел к портье. Портье за мраморной стойкой был одет в смокинг.

— Мы очень рады, что вы к нам приехали, синьор Фонтини-Кристи.

— Как идут дела?

— Замечательно. Вы не хотите...

— Нет, — прервал его Витторио. — Полагаю, мой номер готов?

— Разумеется, синьор. Как вы и просили, для вас приготовлен ранний завтрак. Иранская икра, рулет из дичи и «Вдова Клико» двадцать восьмого года.

— И?

— Естественно, цветы. А массажист готов отменить все сегодняшние заказы.

— И?

— Графиня д`Авенцо не окажется в затруднительном положении, — поспешно добавил портье. — Здесь сейчас нет никого из ее окружения.

— Благодарю вас.

Фонтини-Кристи повернулся, но его тут же окликнул портье:

— Синьор!

—Да?

— Я знаю, что вы не любите, когда вас беспокоят — за исключением экстренных случаев. Но вам звонили из вашей приемной.

— Секретарша сказала, что это экстренное дело?

— Она сказала, что вас разыскивает отец.

— Это не экстренное дело. Это прихоть.

— Пожалуй, ты и есть тот самый арабский жеребец, мой дорогой, — задумчиво произнесла графиня, лежа рядом с Витторио на пуховой перине. Она прикрылась гагачьим одеялом до талии. — Ты великолепен. И так терпелив.

— Но все же не слишком терпелив, — ответил Фонтини-Кристи. Он сидел подоткнув подушку под спину и смотрел на подругу.

— Не слишком, — согласилась графиня д`Авенцо, улыбаясь ему. — Почему бы тебе не отложить сигарету?

— Скоро отложу. Не сомневайся. Вина? — Он протянул руку к серебряному ведру на треноге. Откупоренная бутылка. Обернутая белым полотенцем, утопала в груде колотого льда.

Графиня глядела на него, дыхание у нее занялось.

— Налей себе, а я выпью своего вина.

Быстрым ловким движением она запустила обе руки под одеяло, и ее пальцы, миновав живот Витторио, устремились ниже. Потом подняла одеяло и склонилась к любовнику. Одеяло упало, накрыв ее голову. Она застонала и забилась.

Официанты убрали тарелки, выкатили столик, а дворецкий развел в камине огонь и разлил бренди.

— Это был чудесный день! — сказала, графиня д`Авенцо. — Мы сможем тут часто бывать?

— Полагаю, мы должны составить расписание. На основе твоего календаря, конечно!

— Ну конечно! — Она хрипло рассмеялась. — Ты очень практичен.

— А почему нет? Так гораздо легче.

Зазвонил телефон. Витторио недовольно посмотрел на него, поднялся из кресла перед камином и подошел к тумбочке у кровати. Сняв трубку, он резко сказал:

— Да?

Голос на другом конце провода он, кажется, слышал раньше.

— Это Теска. Альфредо Теска.

— Кто-кто?

— Десятник с миланского завода.

— Кто? Да как вы смеете сюда звонить? Откуда у вас этот номер?

Теска ответил не сразу:

— Я пригрозил, что убью вашу секретаршу, молодой хозяин. И я бы ее убил, если бы она не дала мне этот номер. Можете завтра же меня уволить. Я ваш рабочий, но в первую очередь я партизан.

— Вы уволены. С этой минуты.

— Что ж, пусть так, синьор.

— Я не желаю...

— Хватит! — заорал Теска. — Сейчас нет времени! Все вас ищут! Хозяин в опасности. Вся ваша семья в опасности. Немедленно поезжайте в Кампо-ди-Фьори. Отец велел вам воспользоваться дорогой к конюшне.

И повесил трубку.

Савароне прошел через большой холл в просторную столовую имения. Все было готово. Собрались, его сыновья и дочери, зятья и невестки и шумный гомонящий выводок внуков. Слуги разносили горячее на серебряных блюдах. В углу у стены стояла высокая, до потолка, сосна — рождественское дерево, — украшенная мириадами огоньков и яркими игрушками, разноцветные блики от которых сверкали на гобеленах и полированной мебели.

Возле дома на полукруглой площадке перед мраморными ступеньками крыльца застыли четыре автомобиля. Их освещали прожекторы, установленные на крыше. Машины можно было вполне принять за чужие, а этого Савароне как раз и добивался. Так что, когда сюда нагрянут карателя, они обнаружат лишь невинный семейный сбор. Праздничный ужин. И больше ничего. Не считая преисполнившегося царственным гневом патриарха одного из могущественных итальянских кланов. Главы семейства Фонтини-Кристи, который потребует ответить, кто повинен в столь бесцеремонном вторжении в его дом.

Только Витторио нет. А его присутствие необходимо. Возникнут вопросы, которые породят другие вопросы. Неуступчивый Витторио, презирающий их тайное дело, может стать мишенью для неоправданных подозрений. Что же это за праздничный семейный ужин без старшего сына, главного наследника? К тому же если Витторио появится здесь после прибытия карательной экспедиции и надменно откажется — как это ему свойственно — давать объяснения по поводу своего отсутствия, могут возникнуть неприятности. Его сын не признает этого, но Рим и в самом деле находится под пятой Берлина.

Савароне подозвал второго по старшинству сына, серьезного Антонио, — тот стоял рядом с женой, которая что-то выговаривала их сынишке.

— Что, отец?

— Сходи на конюшню. Найди Барцини. Скажи ему, что, если Витторио приедет, когда здесь уже будут фашисты, пусть он объяснит свое опоздание делами на заводе.

— Я могу позвонить на конюшню.

— Her. Барцини стареет. Он делает вид, что это не так, но он глохнет. Надо, чтобы он все точно уяснил. Средний сын послушно кивнул:

— Конечно, отец. Как тебе будет угодно.

Да что же, во имя всего святого, совершил его отец? Что мог сделать такого, отчего Рим посмел подняться на Фонтини-Кристи?

«Вся ваша семья в опасности!»

Бред!

Муссолини заигрывает с промышленниками Севера, они ему нужны. Он знал, что многие из них уже старики, что их уже ничем не прошибешь, и понимал, что может добиться от них большего пряником, чем кнутом. Не все ли ему равно, как какие-то Савароне обделывают свои мелкие делишки? Их время уже прошло.

Но Савароне был один. Всегда в стороне от других. Обрел, вероятно, эту ужасную роль, роль символа. Со своими дурацкими — будь они прокляты — партизанами. Безмозглые дураки, безумцы, которые рыщут по лесам и полям Кампо-ди-Фьори, словно кровожадные дикари, охотящиеся на тигров и львов.

Боже! Детские забавы! Бирюльки!

Этому надо положить конец! Если отец зашел слишком далеко и чем-то рассердил дуче, он вмешается. Два года назад Витторио прямо заявил Савароне, что, раз он взял в свои руки бразды правления в индустриальной империи Фонтини-Кристи, вся власть перейдет к нему.

И вдруг Витторио вспомнил. Две недели назад Савароне ездил на несколько дней в Цюрих. Во всяком случае, сказал, что едет в Цюрих. Кажется, так — он, Витторио, слушал вполуха. Именно в те дни возникла необходимость получить подпись отца на нескольких контрактах. Дело было настолько срочное, что он обзвонил все отели Цюриха, пытаясь отыскать Савароне. Но не нашел его. Никто его там не видел, а ведь Фонтини — заметная фигура...

Вернувшись в Кампо-ди-Фьори, отец никому не сказал, где был. Он выводил сына из себя своими секретами, твердя, что объяснит все через несколько дней. В Монфальконе должно кое-что произойти, и когда это произойдет, Витторио все узнает. Витторио должен знать.

Что же имел в виду отец? Что должно было произойти в Монфальконе? Почему происходящее в Монфальконе должно иметь к ним отношение?

Бред!

Но Цюрих вовсе не был бредом. В Цюрихе банки. Может быть, Савароне занимался какими-то спекуляциями в Цюрихе? Может быть, он перевел из Италии в Швейцарию крупные суммы денег? А теперь это запрещено законом: Муссолини считает каждую лиру. Бог свидетель: у семьи и так большие вклады в банках Берна и Женевы, в Швейцарии хватает капиталов Фонтини-Кристи.

Что бы ни совершил Савароне, это будет его последний фортель. Если уж отец полез в политику, пускай отправляется куда-нибудь подальше проповедовать свои идеи. Хоть в Америку.

Витторио медленно покачал головой, смирившись. Он вывел свою роскошную «испано-сюизу» на шоссе. О чем он думает! Савароне — всегда Савароне! Глава дома Фонтини-Кристи. Будь его сын хоть семи пядей во лбу, все равно «хозяин» — Савароне!

«Воспользуйтесь дорогой к конюшне».

Интересно зачем? Дорога к конюшне начиналась у северной границы имения в трех милях к востоку от главных ворот. Ладно, он поедет по этой дороге. Должно же у отца быть основание для такого распоряжения. Без сомнения, столь же идиотское, как и те дурацкие игры, в которые он играет. Ну да ладно: хотя бы внешне следует выказать сыновнее послушание. Ибо сын собирался решительно поговорить с отцом.

Так что же случилось в Цюрихе?

Он миновал главные ворота Кампо-ди-Фьори и доехал до развилки. Там свернул налево и, проехав еще около двух миль к северным воротам, снова свернул налево, к имению. Конюшня находилась в трех четвертях мили от ворот, туда вела грунтовая дорога. Тут легче проехать верхом, этим путем пользовались всадники, направляясь в поля и к тропинкам, огибающим с севера и запада лес, в центре родового поместья Фонтини-Кристи. Лес позади главной усадьбы, который делился надвое ручьем, струящимся с северных гор.

В ярком свете фар он увидел знакомую фигуру Гвидо Барцини, старик махал рукой, прося остановиться. Этот Барцини тот еще фрукт. Старожил Кампо-ди-Фьори, всю жизнь проработал на конюшне.

— Быстрее, синьор Витторио! — сказал Барцини, наклонившись к открытому окну. — Оставьте машину здесь. Уже нет времени.

— Нет времени? Для чего?

— Хозяин разговаривал со мной минут пять назад. Он сказал, чтобы вы, как только появитесь, позвонили ему из конюшни, прежде чем направиться в дом.

Витторио посмотрел на часы в приборном щитке. Они показывали двадцать восемь минут одиннадцатого.

— Торопитесь, синьор! Фашисты!

— Какие фашисты?

— Хозяин. Он вам все расскажет.

Фонтини-Кристи вышел из машины и пошел за Барцини по мощенной камешками тропинке, ведущей к входу в конюшню. Они зашли в мастерскую, где аккуратно развешанные сбруи, подпруги, вожжи обрамляли бесчисленные грамоты и почетные ленты — свидетельства превосходства герба Фонтини-Кристи. На стене висел телефон, связанный с господским домом.

— Что происходит, отец? Ты не знаешь, кто мне звонил в Белладжо?

— Молчи! — закричал Савароне. — Они будут здесь с минуты на минуту. Немецкие каратели.

— Немецкие?

— Да. В Риме надеются застать здесь тайную встречу партизан. Не застанут, конечно. Нарушат тихий семейный ужин. Запомни! У тебя на сегодня был запланирован семейный ужин. Ты просто задержался в Милане.

— Но какие дела у немцев с Римом?

— Позже объясню. Только запомни...

И вдруг Витторио услышал в трубке отдаленный визг шин и урчание мощных моторов. От восточных ворот к дому мчалась колонна автомобилей.

— Отец! — закричал Витторио. — Это имеет какое-нибудь отношение к твоей поездке в Цюрих?

На том конце провода молчали. Наконец Савароне заговорил:

— Возможно. Оставайся там!

— Что случилось? Что произошло в Цюрихе?

— Не в Цюрихе. В Шамполюке.

— Где?

— Потом! Мне надо вернуться к остальным. Оставайся там! Не показывайся им на глаза. Мы поговорим, когда они уберутся.

Раздался щелчок. Витторио обернулся к Барцини. Старый конюх копался в ящиках древнего комода, набитого уздечками и вожжами. Наконец он нашел то, что искал:

пистолет и бинокль. Он вытащил их из ящика и передал Витторио.

— Пойдемте! — сказал он гневно. — Посмотрим. Сейчас хозяин задаст им жару.

Они поспешили к дому, стоящему посреди сада. Когда грунтовое покрытие сменилось мощеным, они резко взяли влево и забрались на крутую насыпь, возвышающуюся над кольцом подъездной дороги. Они остались в темноте, внизу все было залито ярким светом прожекторов.

От восточных ворот мчались три автомобиля — большие мощные черные машины. Свет их фар, прорезавший ночной мрак, поглотило ослепительное сияние прожекторов. Машины подъехали к дому, резко затормозили и остановились на одинаковом расстоянии друг от друга перед мраморными ступеньками, ведущими к дубовым входным дверям.

Из машин выскочили люди. Все они были одеты в одинаковые черные плащи и вооружены.

Вооружены!

Витторио не отрываясь смотрел, как эти люди — семь, восемь, девять человек — взбежали по ступенькам к дверям. Высокий человек впереди — командир — поднял руку и жестом приказал блокировать двери. С обеих сторон встали по четыре человека. Он дернул за цепь звонка левой рукой, правой сжимая пистолет.

Витторио поднес бинокль к глазам. Лица он не разглядел, оно было обращено к двери, но пистолет оказался в фокусе: немецкий «люгер». Витторио перевел бинокль на стоящих рядом. У них тоже было немецкое оружие. Четыре «люгера» и четыре автомата «бергман» 38-го калибра.

У Витторио вдруг свело желудок, кровь ударила в голову. Он не верил своим глазам. Рим позволил такое? Невероятно!

Он навел бинокль на автомобили. Их водители были в тени. Витторио стал всматриваться в того, кто сидел в последней машине.

Человек обернулся через правое плечо, свет прожектора осветил его. Короткая стрижка, черные волосы с совершенно седой прядью, взбегающей вверх ото лба. Что-то в этом человеке показалось Витторио знакомым: форма головы, эта седая прядь... Но Витторио так и не вспомнил.

Дверь отворилась. В дверном проеме показалась горничная и испуганно уставилась на высокого мужчину с пистолетом. Витторио в ярости смотрел на то, что происходит внизу. Рим заплатит за это оскорбление! Высокий оттолкнул горничную и ворвался в дом, за ним последовали восемь других с оружием наперевес. Горничная исчезла.

Рим дорого заплатит!

В доме послышались крики. Витторио услышал грозный голос отца, а затем и гневные возражения братьев.

Раздался страшный грохот, звон стекла. Витторио схватился за пистолет в кармане. Но почувствовал сильную руку на запястье.

Старик Барцини. Старый конюх крепко сжал руку Витторио, но взгляд его был устремлен в сторону дома.

— Там слишком много оружия. Вы ничего не сумеете сделать, — сказал он тихо.

Со стороны дома снова раздался страшный грохот — теперь ближе. Левая створка огромной дубовой двери распахнулась, и на крыльцо выбежали люди. Сначала дети — перепуганные, плачущие. Потом женщины — его сестры и жены его братьев. Потом мать, с гордо поднятой головой. На руках у нее был самый маленький ребенок. Отец и братья вышли последними — их подгоняли тычками стволов одетые в черное люди.

Всех собрали на освещенной круглой площадке перед домом. Голос отца, требующего объяснить, кто несет ответственность за это бесцеремонное вторжение, перекрывал шум.

Но настоящий кошмар был впереди.

Когда это началось, Витторио Фонтини-Кристи подумал, что сойдет с ума. Его оглушил треск автоматов, его ослепили вспышки выстрелов. Он рванулся вперед, изо всех сил стараясь вырваться из объятий Барцини, извивался всем телом, пытаясь высвободить шею и рот от мертвой хватки старика.

Одетые в черное люди открыли огонь из всех стволов. Женщины бросались на детей, прикрывая их своими телами, а его братья грудью ложились на выстрелы, сотрясающие ночь. Вопль ужаса, боли и ярости нарастал в слепящем свете, заливавшем место казни. Курился дым; тела замирали в окровавленных одеждах. Детей перерезало пополам, пули разрывали рты и глазницы. Лохмотья мяса, внутренностей, осколки черепов пронзали клубящееся марево. Тело ребенка лопнуло на руках матери. А Фонтини-Кристи так и не смог высвободиться из крепких рук Барцини, не смог соединиться со своими родными.

Он чувствовал, как огромная тяжесть прижимает его к земле, давит, стискивает нижнюю челюсть, не давая ни единому звуку сорваться с его губ.

И вдруг сквозь какофонию стрельбы и криков прорезались слова. Голос был громовым, он заглушил автоматные очереди, но не остановил их.

Это кричал отец. Он взывал к нему из бездны смерти:

— Шамполюк... Цюрих — это Шамполюк!.. Цюрих — это река... Шамполю-ю-ю-ю-юк!

Витторио впился зубами в пальцы, зажимавшие ему рот, ломавшие челюсти. На какое-то мгновение ему удалось высвободить руку — руку с пистолетом, — он попытался поднять ее и выстрелить.

Но не смог. На него вновь навалилась страшная тяжесть, ему до боли вывернули запястье, пистолет выпал из пальцев. Исполинская рука пригибала его голову к холодной земле. Он ощутил на губах привкус крови, она мешалась с грязью.

Из смертельной бездны вновь полетел громовой крик:

— Шамполюк! И все затихло.

Глава 3

30 декабря 1939 года

«Шамполюк... Цюрих — это Шамполюк... Цюрих — это река...»

Слова утонули в криках и стрельбе. Перед его мысленным взором сиял белый свет прожекторов, клубился пороховой дым, текли красные реки крови, в ушах стояли вопли ужаса и невыносимой боли.

Он стал свидетелем казни. Сильных мужчин, дрожащих от страха детей, жен и матерей. Его родных.

О Боже!

Витторио обхватил руками голову и уткнулся лицом в грубое домотканое покрывало крестьянской кровати, слезы заструились у него по щекам. Это была ткань, не дорожная грязь; его куда-то перенесли. Последнее, что он помнил, — как его лицо вжали в глинистую почву. Притиснули, не давая пошевелиться, и он лежал ослепленный, чувствуя во рту теплую кровь и холодную землю...

Лишь слух его был свидетелем катастрофы.

— Шамполюк!

Матерь Божья...

Все семейство Фонтини-Кристи уничтожили в свете прожекторов Кампо-ди-Фьори. Всех Фонтини-Кристи, кроме одного. И он отомстит Риму. Последний из Фонтини-Кристи сдерет мясо, слой за слоем, с лица дуче, оставив напоследок глаза, куда он медленно вонзит лезвие ножа.

— Витторио, Витторио...

Он слышал свое имя и все же не слышал его. Это был шепот, тревожный шепот, грезы страдания.

— Витторио! — Кто-то сжал ему руку. Шепот донесся откуда-то сверху, из темноты. В нескольких дюймах от своего лица он увидел глаза и губы Гвидо Барцини. Печальные глаза конюха поблескивали в полумраке.

— Барцини! — только и мог он вымолвить.

— Простите меня. У меня не было выбора. Вас бы убили вместе с остальными.

— Да, знаю. Казнили бы. Но за что? Во имя всего святого, за что?

— Немцы. Это все, что нам пока известно. Немцы хотели уничтожить Фонтини-Кристи. Они хотят убить и вас. Все порты, аэродромы и дороги в Северной Италии блокированы.

— Рим позволил это сделать! — Витторио еще ощущал на языке вкус крови, еще чувствовал боль в челюсти.

— Рим затаился, — тихо сказал Барцини. — Лишь немногие нарушают молчание.

— Что они говорят?

— То, что им приказали говорить, немцы. Что Фонтини-Кристи были предателями и что их убили итальянцы. Что семья помогала французам, посылая деньги и оружие через границу.

— Бред!

— А в Риме сплошной бред. И полно трусов. Поймали осведомителя. Он висит вниз головой на пьяцца дель-Дуомо. Его тело изрешечено пулями, а язык прибит гвоздем к черепу. На шею партизаны повесили табличку: «Этот гад предал Италию, его кровь течет из стигматов Фонтини-Кристи».

Витторио отвернулся. Воспоминания жгли: пороховой дым в белом свете прожекторов, трупы, распростертые на земле, густо-красные пятна, казнь детей...

— Шамполюк, — прошептал Витторио.

— Прошу прощения?

— Мой отец. Умирая под выстрелами, он прокричал название: Шамполюк. Что-то произошло в Шамполюке.

— Что это значит?

— Не знаю. Шамполюк находится в Альпах, высоко в горах. «Цюрих — это Шамполюк. Цюрих — это река». Так отец кричал перед смертью. Но в Шамполюке нет реки.

— Ничем не могу вам помочь, — сказал Барцини. Он выпрямился, встревоженно глядя на Витторио и взволнованно потирая руки. — Теперь у нас нет времени думать об этом. Не теперь.

Витторио взглянул на смущенного работника, сидевшего на краю кровати. В комнате были грубые дощатые стены. В десяти — пятнадцати шагах от кровати — приоткрытая дверь, но ни одного окна. Стояло еще несколько кроватей — он не мог их сосчитать. Это был барак.

— Где мы?

— К югу от Бавено. На козьей ферме.

— Как мы сюда попали?

— Лучше и не спрашивайте. Ребята с реки привезли нас сюда. Они встречали нас с машиной на дороге от Кампо-ди-Фьори. Партизан из Рима кумекает в лекарствах. Он сделал вам усыпляющий укол.

— Ты перенес меня с насыпи к западной дороге?

—Да.

— Но это же больше мили.

— Может быть. Вы большой, но не тяжелый. — Барцини встал.

— Ты спас мне жизнь. — Витторио уперся руками в грубое одеяло и сел на кровати, прислонившись спиной к стене.

— Своей смертью не отомстишь.

— Я понимаю.

— Нам надо уходить. Вам уезжать из Италии, мне возвращаться в Кампо-ди-Фьори.

— Ты возвращаешься?

— Там я могу сделать больше. Принести им больше вреда.

Фонтини-Кристи некоторое время смотрел на Барцини. Как быстро невообразимое стало жизнью. Как быстро люди отвечают зверством на зверство, и как необходим такой ответ. Но времени теперь нет. Барцини прав: думать придется потом.

— Я могу каким-то образом выбраться из страны? Ты сказал, что вся Северная Италия блокирована.

— Да, обычные пути перекрыты. На вас охотится Рим под руководством Берлина. Но есть иные-пути. Говорят, англичане помогут.

— Англичане?

— Так говорят. Партизаны всю ночь ловили их по рации.

— Англичане. Не понимаю.

Они ехали в старом грузовике-развалюхе без тормозов, с разболтанным переключателем скоростей, но вполне еще пригодном для разбитых дорог. Конечно, по быстроходности ему нельзя было тягаться ни с мотоциклами, ни с государственными автомобилями, зато ничего лучше не придумаешь для сельской местности — обычный грузовичок, в непокрытом кузове которого уныло трясутся несколько коз.

Витторио, как и шофер, был одет в замызганную, перепачканную навозом и пропотевшую крестьянскую одежду. Ему вручили потрепанное удостоверение личности — теперь он был Альдо Равена, бывший рядовой итальянской армии. Само собой разумеется, что он полуграмотный крестьянин; разговаривать с полицейскими, если придется, он должен был просто, грубовато и, может, чуть-чуть враждебно.

Они ехали с самого рассвета к юго-западу по Туринскому шоссе и, не доезжая Турина, свернули к юго-востоку, на Альбу. Если в дороге ничего не случится, они доберутся до Альбы к ночи.

В баре на главной площади Альбы — пьяцца Сан-Джорно — они должны встретиться с англичанами — двумя оперативниками из МИ-6. Те доставят Фонтини-Кристи к побережью и помогут миновать военные посты, стоящие через каждую милю вдоль всего побережья от Генуи до Сан-Ремо. «Это итальянские солдаты, действующие с немецкой дотошностью», — так сказали Витторио.

Этот участок побережья Генуэзского залива считался наиболее подходящим для перехода через границу. На протяжении многих лет он служил основным «окном» для корсиканских контрабандистов. Корсиканцы утверждали, что безраздельно господствуют на пляжах здешнего скалистого побережья. Они называли этот берег мягким подбрюшьем Европы и знали каждый его дюйм.

Англичанам это было на руку. Они нанимали корсиканцев, чьи услуги оплачивались по высшей ставке. Сейчас они помогут Лондону провести Фонтини-Кристи через контрольно-пропускные пункты, посадят в лодку и выйдут в открытое море, где в заранее намеченный час к северу от Рольяно близ корсиканского берега всплывет на поверхность подводная лодка Британского королевского флота и заберет беглеца на борт.

Вот что сообщили Витторио те самые «безмозглые дураки», которых он презрительно называл малыми детьми, играющими в бирюльки. Эти «дикари», заключившие странный союз с его отцом, спасли ему жизнь. Вернее, спасают крестьяне, которые имеют прямую связь с далекими англичанами, далекими, но не слишком. Не дальше Альбы.

Но как? Почему? Что — Бога ради — делают англичане? Почему эти люди, которых он почти не знал, с которыми едва ли перемолвился словом — лишь приказывал и не замечал, — что делают они? И почему? Он не был им другом, не был и врагом, но уж точно — не другом.

Эти вопросы пугали Фонтини-Кристи. Белый свет, смерть и кошмар, и он был не в состоянии постичь — даже пожелать своего спасения.

Они находились в восьми милях от Альбы, на повороте проселочной дороги, идущей параллельно с Туринским шоссе. Шофер-партизан устал, его глаза покраснели от слепящего солнца. Теперь тени раннего вечера обманывали его, спина болела от напряжения. Если не считать редких заправок, он не покидал своего места. Нельзя было терять ни минуты.

— Дай я немного поведу.

— Да мы уже почти приехали, синьор. Вы же не знаете эту дорогу. А я знаю. Мы въедем в Альбу с востока, по виа Канелли. У въезда в город может быть армейский пост. Не забудьте, что вам надо говорить.

— Лучше помалкивать.

Грузовичок влился в редкий поток транспорта на виа Канелли и легко поспевал за другими автомобилями. Как и предполагал водитель, у въезда в город они увидели двух солдат.

Остановили почему-то именно их машину. Водитель свернул на песчаную обочину и затормозил. Со стороны водителя подошел сержант, а возле Фонтини-Кристи остановился рядовой.

— Откуда вы? — спросил сержант.

— С фермы южнее Бавено, — ответил партизан.

— Столько проехали ради пяти коз?

— А это для разведения. Лучшие производители. Они только на вид такие хилые. Десять тысяч лир за козлов и восемь — за коз.

Сержант поднял брови. Он даже не улыбнулся.

— Ты-то, по виду судя, столько не стоишь. Покажи удостоверение.

Партизан полез в задний карман штанов и достал потрепанный бумажник. Вытащил оттуда удостоверение и протянул сержанту.

— Тут сказано, что ты из Варалло. — Живу в Варалло. Работаю в Бавено.

— Южнее Бавено, — напомнил ему сержант сухо. — Теперь ты, — сказал он, обращаясь к Витторио. — Твое удостоверение.

Фонтини-Кристи сунул руку в карман куртки, задев рукоятку пистолета, и вытащил удостоверение. Протянул шоферу, а тот отдал сержанту.

— Ты был в Африке?

— Да, сержант, — ответил Витторио.

— В каком подразделении?

Фонтини-Кристи молчал. Ответа у него не было. Он лихорадочно пытался вспомнить, что писали тогда газеты — какие-нибудь названия или номера воинских подразделений.

— Седьмой корпус.

— Ясно. — Сержант вернул удостоверение. Витторио вздохнул. Но радоваться было рано. Сержант схватился за ручку дверцы, дернул и распахнул.

— Выходите оба!

— Что такое? Почему? — заканючил партизан, — Нам надо добраться до места засветло. Времени в обрез.

— Вылезайте! — Сержант вытащил из черной кобуры большой армейский револьвер и направил его на них. Потом резко бросил рядовому: — Возьми его на мушку!

Витторио взглянул на шофера. Тот взглядом приказал ему делать, что сказано. Но быть начеку и готовым действовать.

Когда они вылезли из грузовика, сержант приказал пройти вместе с ним к патрульному домику у телеграфного столба. От распределительной коробки на столбе к домику тянулся телефонный кабель, он крепился к крыше; узкая дверь была распахнута.

На виа Канелли стало больше машин — или так показалось Фонтини-Кристи. Мимо проносились легковые автомобили, но попадались и грузовики, похожие на тот, в котором они ехали. Многие водители, завидев вооруженных солдат, которые вели к домику двух крестьян, на всякий случай притормаживали. А проехав опасное место, давали газу и спешили убраться подальше.

— Какое право вы имеете нас останавливать! — кричал шофер. — Мы не совершили никакого преступления! Разве это преступление — зарабатывать себе на жизнь?

— Преступление давать ложную информацию.

— Какая ложная информация! Мы — рабочие из Бавено, и, клянусь Мадонной, это сущая правда!

— Эй, поосторожней! — саркастически заметил сержант. — Ко всем твоим грехам добавится еще и богохульство. Заходите!

Патрульный домик внутри был даже теснее, чем казался снаружи. Комнатушка — шесть шагов в длину и пять в ширину. Они едва помещались там вчетвером. Но взгляд партизана сказал Витторио, что такая теснота им на руку.

— Обыщи их! — приказал сержант рядовому. Солдат поставил винтовку на пол стволом вверх. И тогда партизан сделал странную вещь. Он обхватил себя руками, словно отказываясь подчиниться. Но он же не был вооружен — он говорил об этом Фонтини-Кристи.

— Ты меня обворуешь! — закричал он куда громче, чем было необходимо, и его крик эхом отдался от деревянных стенок. — Все солдаты воруют!

— Нам наплевать на твои лиры. Тут проезжают автомобили пороскошнее. Убери руки!

— Даже в Риме всегда дают объяснения. Сам дуче говорит, что с рабочими нельзя так обращаться. Я маршировал в фашистских колоннах! Мой приятель воевал в Африке!

Да что же он такое вытворяет? — подумал Витторио. Почему так странно себя ведет? Он же только разозлил солдат!

— Не испытывай мое терпение, свинья! Мы ищем человека из Маджоре. Все дорожные посты ищут его. Тебя остановили потому, что у тебя номера маджорского района. Вытяни руки!

— Бавено! Мы из Бавено, а не из Маджоре. Кто же врет?

Сержант посмотрел на Витторио.

— Солдат, который действительно воевал в Африке, никогда не скажет, что служил в седьмом корпусе. Он расформирован.

Сержант еще не договорил, когда партизан закричал:

— Синьор! Ваш — другой!

Рука шофера метнулась вниз, выхватив револьвер у сержанта. Внезапность нападения и громкий крик партизана, сотрясший тесный домик, произвели нужный эффект. Солдаты растерялись. У Витторио не было времени на раздумье, он лишь надеялся, что его спутник знает, что делает. Рядовой дернулся к своей винтовке, ухватившись левой рукой за ствол, а правой пытаясь нащупать спуск. Фонтини-Кристи навалился на него, прижал к стене, ударил затылком о твердое дерево. С головы рядового слетела пилотка, в волосах тут же показалась кровь и потекла по лбу. Он рухнул на пол.

Витторио обернулся. Партизан зажал сержанта в угол и молотил рукояткой револьвера. Лицо сержанта превратилось в кровавое месиво: смотреть на это зрелище было страшно.

— Быстрее! — крикнул партизан, когда сержант осел на пол. — Подгоните грузовик к двери. Вплотную к двери. Поставьте между дорогой и домиком. Мотор не глушите.

— Хорошо! — сказал Фонтини-Кристи, который еще не оправился от жестокости и стремительности происшедшего в последние минуты.

— Синьор! — крикнул партизан, когда Витторио уже выходил за дверь.

— Да?

— Ваш пистолет, пожалуйста. Дайте мне его. А то эти армейские как гром грохочут.

Фонтини-Кристи поколебался, потом вытащил пистолет и отдал своему спутнику. Партизан дотянулся до висящего на Стене телефона и одним рывком сдернул его с петель, оборвав провод.

Витторио подогнал грузовичок к двери, левые колеса остались на асфальте: грузовик не уместился между домиком и обочиной. Он надеялся, что задние сигналки светят достаточно ярко, чтобы их заметили подъезжающие машины и успели вовремя объехать.

Партизан вышел из домика и сказал Витторио:

— Выжмите газ, синьор. Путь мотор ревет — чем громче, тем лучше.

Фонтини-Кристи так и сделал. Партизан бегом вернулся в домик. В правой руке он сжимал пистолет Витторио.

Выстрелы прозвучали резко и сильно: два хлопка, неожиданно и страшно разорвавшиеся посреди шума проносящихся мимо машин и ревущего мотора. Витторио смотрел на домик со смешанным чувством страха, трепета и непонятной печали. Он вступил в мир насилия, который никогда не мог понять.

Из домика показался партизан. Он плотно закрыл за собой дверь, влез в кабину, захлопнул двёрцу и кивнул Витторио. Фонтини-Кристи переждал несколько секунд, пропуская поток машин, и нажал на газ. Старенький грузовичок рванулся с места.

— На виа Монте есть гараж, там можно спрятать грузовик, перекрасить его и сменить номера. Это в миле от пьяцца Сан-Джорно. Мы дойдем туда от гаража пешком. Я скажу вам, где свернуть.

Партизан протянул Витторио пистолет.

— Спасибо, — сказал Фонтини-Кристи смущенно, опуская оружие в карман куртки. — Ты их убил?

— Естественно, — просто ответил партизан.

— Надо думать, другого выхода не было.

— Конечно. Вы уедете в Англию, синьор. А я остаюсь в Италии. Меня могут опознать.

— Понятно, — сказал Витторио с легким сомнением в голосе.

— Не хочу вас обидеть, синьор Фонтини-Кристи, но, по-моему, вам не вполне понятно. Для вас, кто всю жизнь прожил в Кампо-ди-Фьори, это все в новинку. Но для нас — нет. Мы уже двадцать лет воюем. Я лично — десять лет.

— Воюете?

— Да. Кто, как вы думаете, обучает ваших партизан?

— Что ты хочешь сказать?

— Я коммунист, синьор. Могущественные промышленники Фонтини-Кристи получают уроки борьбы от коммунистов!

Грузовик мчался вперед. Витторио крепко сжимал руль, пораженный, но почему-то не испуганный словами своего спутника.

— Я этого не знал, — сказал он.

— Странно, правда? — заметил партизан. — Никто никогда не спрашивал.

Глава 4

30 декабря 1939 года Альба, Италия

Бар был переполнен, все столики заняты, посетители громко разговаривали. Витторио прошел следом за партизаном, уворачиваясь от жестикулирующих рук и протискиваясь сквозь нехотя расступавшихся людей, к стойке бара. Они заказали по чашке кофе с бренди.

— Вот они! — сказал партизан, указывая на столик в углу зала.

Там сидели трое рабочих: об их классовой принадлежности свидетельствовали грязная одежда и простецкие лица. За столиком оставался один свободный стул.

— Откуда ты знаешь? Мне казалось, мы должны встретиться с двумя, а не с тремя. С англичанами. К тому же там всего один стул.

— Посмотрите вон на того здоровяка справа. Его ботинки — опознавательный знак. На них пятна оранжевой краски, небольшие, но заметные. Это корсиканец. А те двое — англичане. Подойдите к ним и скажите:

«Наше путешествие прошло без приключений». Вот и все. Парень в заляпанных ботинках встанет и уйдет. Сядьте на его место.

— А ты?

— Я скоро подойду. Мне надо поговорить с корсиканцем.

Витторио сделал все, как ему было велено. Здоровенный парень в ботинках встал, недовольно вздохнув. Фонтини-Кристи сел на его место. Сидящий напротив него англичанин заговорил. Итальянские фразы он строил правильно, но слова подыскивал с трудом.

— Мы искреннейше сожалеем. Ужасно, просто ужасно. Мы вывезем вас из страны.

— Благодарю вас. Мы можем говорить по-английски. Я им свободно владею.

— Хорошо, — сказал второй. — Мы не были в этом уверены. У нас было слишком мало времени, чтобы узнать о вас побольше. Мы прилетели сегодня утром из Лейкенхита. Корсиканцы встретили нас в Пьетра-Лигуре.

— Все так быстро произошло, — сказал Витторио. — Я еще не оправился от пережитого.

— Да, это понятно, — сказал первый. — Вам надо держать себя в руках. Нам приказано доставить вас в Лондон. Без вас мы не можем вернуться. Так-то.

Витторио переводил взгляд с одного на другого.

— Позвольте узнать почему? Пожалуйста, поймите, я вам благодарен, но ваша забота представляется мне необъяснимой. Я не страдаю от чрезмерной скромности, но я и не идиот. Почему я представляю столь большую важность для Англии?

— Мы и сами не знаем, — ответил второй агент. — Но могу вам сказать; вчера у нас все встали на уши. И всю ночь суетились. С полуночи до четырех утра мы просидели в министерстве военно-воздушных сил. Во всех кабинетах радиопередатчики разрывались. Мы же работаем в связке с корсиканцами, вы знаете.

— Да, мне говорили.

Сквозь толпу посетителей к столику протиснулся партизан. Он подвинул пустой стул и сел, держа в руке рюмку с бренди. Разговор продолжался по-итальянски.

— У нас произошло происшествие на виа Канелли. На пропускном пункте. Пришлось ликвидировать двоих охранников.

— Каков запас? — спросил агент, сидящий справа от Фонтини-Кристи. Это был худощавый парень, державшийся несколько более напряженно, чем его напарник. Он заметил удивленное выражение лица Витторио и пояснил свой вопрос: — Когда, вы думаете, могут поднять тревогу?

— В полночь. Когда придет ночная смена. Молчащий телефон никого не встревожит. Аппаратура постоянно выходит из строя.

— Ну и отлично, — сказал второй агент. Он был полнее первого и говорил медленно подбирая слова. — Насколько я понимаю, вы большевик?

— Да, — ответил партизан почти враждебно.

— Нет-нет, все в порядке, — поспешил успокоить его агент. — Я люблю с вами работать. Вы все толковые ребята.

— Военная разведка вежлива.

— Кстати, — заметил англичанин, сидящий справа от Витторио, — я Эппл, Яблоко, а он — Пеар, Груша.

— Ваше имя нам известно, — сказал Пеар, взглянув на партизана.

— А как меня зовут, неважно, — усмехнулся партизан. — Я с вами не еду.

— Так, давайте быстро обсудим наш маршрут. — Эппл волновался, но держал себя в руках. — Кроме того, в Лондоне хотят поддерживать с вами постоянную надежную связь.

— Мы предполагали, что рано или поздно речь ia этом зайдет.

И они завели беседу, которая Витторио казалась поразительной. Говорили о маршрутах передвижения, о кодах и радиочастотах так, словно обсуждали котировку бумаг на фондовой бирже. Часто упоминали о необходимости «убрать» или «ликвидировать» людей, занимающих различные посты, — для них это были не человеческие существа, а нежелательные факторы, от которых надо избавиться.

Что же за люди — эти трое? Эппл, Пеар, безымянный большевик с фальшивым удостоверением личности. Люди, которые убивали без гнева и без сожалений.

Он вспомнил Кампо-ди-Фьори. Слепящие лучи прожекторов, выстрелы и смерть. Теперь и он мог убивать. Жестоко, дико — но говорить о смерти так, как эти трое, не мог.

— ...добраться до траулера, который известен береговому патрулю, поняли? — Эппл обращался к нему, но он не слушал.

— Извините, я задумался, — ответил Витторио.

— Нам предстоит неблизкий путь, — сказал Пеар. — Более пятидесяти миль до берега, а потом минимум три часа плыть морем. Всякое может случиться.

— Я постараюсь быть повнимательнее.

— Одного старания мало, — сказал Эппл, с трудом сдерживая раздражение. — Уж не знаю, чем вам обязан Форин Офис[2], но вы для них важная птица. Нам голову оторвут, если мы не доставим вас целым и невредимым. Так что слушайте внимательно. Корсиканцы доставят нас к побережью. Придется четыре раза менять машины...

— Погодите! — Партизан перегнулся через стол и сжал Эпплу руку. — Парень, который сидел тут с вами в заляпанных краской ботинках, где вы с ним встретились? Быстро!

— Здесь, в Альбе. Минут двадцать назад.

— Кто первый пошел на контакт? Англичане переглянулись. Мгновенно встревожившись, Эппл ответил:

— Он.

— Исчезаем! Немедленно! Через кухню.

— Что? — спросил Пеар, глядя на стойку бара.

— Он уходит, — сказал партизан. — А должен был дождаться меня.

Здоровяк пробирался через толпу к выходу. Он старался сделать это как можно незаметнее — просто понадобилось в туалет и все.

— Что ты думаешь? — спросил Эппл.

— Я думаю, что в Альбе полным-полно парней с запачканными краской башмаками. Они дожидаются незнакомцев, которые рассматривают ботинки каждого встречного. — Коммунист встал из-за стола. — Кто-то выдал пароль. Такое иногда случается. Корсиканцам придется его менять. А теперь идем!

Англичане встали, не подавая вида, что спешат. Витторио последовал их примеру. Он тронул партизана за рукав. Коммунист вздрогнул: он не спускал глаз со здоровяка и уже готов был нырнуть в толпу.

— Я хочу тебя поблагодарить. Партизан обернулся к Витторио:

— Вы теряете время!

Англичане точно знали, где находится кухня, а значит, и выход из кухни. В переулке было очень грязно. У дощатых стен стояли мусорные ящики. Переулок связывал пьяцца Сан-Джорно с улицей, но был так тускло освещен и завален мусором, что сюда редко кто заглядывал.

— Сюда! — сказал Эппл, повернув налево, в противоположную от площади сторону. — Быстрее.

Они выбежали из переулка. На улице было много народу и торговцев, среди которых можно было затеряться.

Эппл и Пеар перешли на спокойный шаг, Витторио тоже. Он заметил, что агенты охраняют его с обеих сторон.

— Не уверен, что этот красный прав, — сказал Пеар. — Может, тот парень просто увидел знакомого. Его поведение не вызывало подозрений.

— У корсиканцев особый язык, — вмешался Витторио и, едва не сбив с ног встречного прохожего, извинился. — Не мог он распознать это, поговорив с ним?

— Бросьте это, — резко сказал Эппл.

— Что?

— Бросьте свою дурацкую вежливость. Она не вяжется с вашей одеждой. Отвечаю на ваш вопрос: корсиканцы повсюду используют местных. Все так делают, мы — тоже. Эти люди — низший уровень, простые посыльные.

— Ясно. — Фонтини-Кристи посмотрел на человека, который называл себя Эппл. Он шел небрежной походкой, но глазами внимательно обшаривал укрытую тьмой улицу. Витторио обернулся и взглянул на Пеара. Он делал то же, что и его напарник: изучал лица прохожих, проходившие мимо автомобили, подворотни в домах по обеим сторонам улицы.

— Куда мы идем? — спросил Фонтини-Кристи.

— Остановимся за квартал от того места, где нам велел быть наш корсиканец, — ответил Эппл.

— Но мне казалось, что вы подозреваете его.

— Они нас не увидят, так как не знают, кого надо искать. Большевик будет следить за этим Corsa на площади. Если все окажется в порядке, они вернутся вместе. Если нет и если наш друг сумеет управиться, он будет один, — ответил Пеар.

Торговые ряды повернули налево к пьяцца Сан-Джорно. У входа на площадь стоял фонтан с круглым бассейном, дно которого было захламлено обрывками бумаги и пустыми бутылками. На бортике бассейна сидели мужчины и женщины, полоскали руки в грязной воде; дети кричали и бегали по булыжной мостовой, родители наблюдали за ними.

— Дорога позади, — сказал Эппл, прикуривая сигарету и указывая жестом в сторону широкой мостовой, которую можно было разглядеть сквозь струи фонтана, — это виа Лигата. Она ведет к прибрежному шоссе. Двумястами ярдами ниже тот переулок, где, как сказал Corsa, нас будет ждать такси.

— А если переулок случайно окажется тупиком? — В вопросе Пеара сквозило презрение. Он не ждал ответа.

— Надо же, какое совпадение: я думал о том же. Давай-ка выясним. Вы, — обратился Эппл к Витторио, — оставайтесь с моим партнером и делайте точно то, что он вам скажет.

Агент бросил спичку на землю, глубоко затянулся и быстро пошел по мостовой к фонтану. Когда до бассейна оставалось совсем немного, он замедлил шаг и вдруг, к удивлению Витторио, исчез, растворился в толпе.

— Он довольно ловко делает это, не так ли? — сказал Пеар.

— Я не вижу его. Не различаю.

— И не должны. Такой маневр, проделанный должным образом, может быть весьма эффективным. — Он пожал плечами. — Пойдем. Идите рядом со мной и говорите что-нибудь. И жестикулируйте. Вы, ребята, машете руками как сумасшедшие.

Витторио улыбнулся банальности, сказанной англичанином. Но когда они влились в толпу, он убедился, что люди и в самом деле постоянно размахивают руками, обмениваются оживленными жестами и возгласами. Англичанин знал итальянцев. Витторио не отставал от агента, восхищенный решительностью этого человека. Неожиданно Пеар схватил его за рукав и рванул влево, увлекая к только что освободившимся местам на бортике бассейна. Фонтини-Кристи удивился: он думал, что их цель заключалась в том, чтобы как можно скорее и незаметнее добраться до виа Лигата.

Потом он понял: опытный глаз профессионала увидел то, чего дилетант не заметил, — сигнал.

Витторио сел справа от агента, опустив голову. Первое, что бросилось ему в глаза" — пара изношенных башмаков с пятнами оранжевой краски на потертой коже. Единственная пара неподвижных башмаков среди шевелящихся теней двигающихся тел. Затем Витторио поднял глаза и застыл. Шофер-партизан обхватил тяжелое тело корсиканского связного так, как будто поддерживал перебравшего друга. Но связной не был пьян. Его голова упала на грудь, открытые глаза смотрели в надвигающуюся тьму. Он был мертв.

Витторио оперся на бортик бассейна, загипнотизированный тем, что увидел. Узкая, непросыхающая струйка крови намочила сзади рубашку корсиканца, стекала вниз по камням внутренней стенки фонтана, смешиваясь с грязной водой, образуя круги и полукруглые завихрения в мигающем свете уличных фонарей.

Рука партизана держала рубашку, скомкав ткань вокруг кровавого пятна, пальцы и запястье намокли. В стиснутой ладони виднелась рукоятка ножа.

Фонтини-Кристи попытался справиться с потрясением.

— Я надеялся, что вы остановитесь, — сказал коммунист англичанину.

— Едва не миновали, — ответил Пеар на своем слишком правильном итальянском. — Но я заметил, как с этого места вскочила парочка. — Агент указал на край бассейна, где сидели он и Витторио. — Это ваши, я полагаю.

— Нет. Когда вы подошли, я сказал, что моего друга сейчас стошнит. Конечно, это ловушка. Вроде рыбачьей сети: они не знают, кого поймают. Пароль раскрыли прошлой ночью. Тут околачивается человек десять провокаторов, рыщут в поисках добычи. Обложили со всех сторон.

— Мы сообщим корсиканцам.

— Нет смысла. Все равно завтра будет другой пароль.

— Значит, такси и есть ловушка?

— Нет. Это вторая приманка. Они не хотят рисковать. Таксист доставит добычу прямехонько в западню. Только он знает, куда ехать, он — из верхнего эшелона.

— Где-то поблизости должны быть другие. — Пеар приложил ладонь к губам: он размышлял.

— Несомненно.

— Но кто?

— Можно узнать. Где Эппл?

— Теперь уже, наверное, на виа Лигата. Мы разделились на случай, если с нами что-нибудь стрясется.

— Идите к нему. Кое-что стряслось, только не со мной.

— Да, вижу...

— Пресвятая Мадонна! — тихо воскликнул Витторио, не в силах больше молчать. — Вы держите мертвеца посреди площади и болтаете, точно две кумушки.

— Нам есть что обсудить, синьор. Помолчите и слушайте. — Партизан перевел взгляд на англичанина, который едва обратил внимание на возглас Фонтини-Кристи. — Постарайтесь добраться до Эппла за две минуты. Потом я отпущу нашего корсиканца, он сползет в пруд спиной кверху, чтобы был виден нож. Начнется паника. Я закричу. Этого должно хватить.

— А мы будем следить за такси, — прервал его Пеар.

— Да. Когда паника усилится, обратите внимание на тех, кто переговаривается. Проследите, кто пойдет проверять, что случилось.

— И потом мы возьмем это чертово такси и смоемся! — заключил агент решительно. — Отличный план. Надеюсь, нам еще удастся вместе поработать. — Англичанин встал. Витторио, почувствовав руку Пеара на своем плече, тоже поднялся.

— А вы, — сказал партизан, глядя на Витторио и все еще удерживая массивное тело убитого, — запомните вот что. Часто серьезные разговоры безопаснее всего вести в гуще людей. И нож в толпе трудно заметить. Запомните это.

Витторио смотрел на партизана и не понимал, хотят ли его унизить или нет.

— Запомню, — ответил Витторио.

Они быстро пошли к виа Лигата. По противоположной стороне Эппл медленно приближался к переулку, где должно было стоять такси. Уличные фонари здесь были совсем тусклые.

— Теперь надо поторопиться. Вон он! — сказал Пеар по-английски. — Прибавьте шагу, но не бегите.

— Может, нам нагнать его? — спросил Витторио.

— Нет, когда один человек переходит улицу, это меньше бросается в глаза, чем когда это делают двое... Ладно. Стойте.

Пеар достал коробку спичек из кармана. Зажег одну. ;,В ту же секунду он затушил спичку и бросил ее на тротуар, точно пламя обожгло ему пальцы, тут же зажег вторую и поднес ее к сигарете, которую сунул в рот.

Менее чем через минуту к ним подошел Эппл. Пеар пересказал ему предложенный партизаном план. Потом они молча пошли, обгоняя одиноких пешеходов, по направлению к переулку. Шагах в тридцати от угла под тусклым фонарем стояло такси.

— Ну не странно ли? — сказал Эппл, поставив ногу на выступ дома и подтягивал носок. — Это и впрямь тупик.

— Солдаты где-то рядом. У тебя надет глушитель? У меня нет.

— Да. Надень свой.

Пеар повернулся лицом к стене и достал из внутреннего кармана пиджака пистолет. Свободной рукой он залез в наружный карман, вытащил черный цилиндр длиной в четыре дюйма с отверстиями на металлической поверхности и навинтил его на ствол. Затем сунул пистолет обратно во внутренний карман пиджака — и тут со стороны площади донесся шум.

Сначала-послышались нечленораздельные крики. А затем поднялся общий вопль.

— Polizia! A guale punto polizia! Assassinio! Omicidio![3]

С площади по улице побежали женщины и дети, за ними — мужчины, отдавая распоряжения неизвестно кому. Сквозь крики слышались слова:

— Uomo con arancia scarpe, мужчина в оранжевых ботинках!

А потом они увидели и партизана, бегущего в толпе по улице. Он остановился шагах в десяти от Фонтини-Кристи и заорал:

— Я видел их! Я видел их! Я был совсем рядом! Этот парень в забрызганных краской ботинках — его пырнули ножом в спину!

Из темной подворотни дома вынырнул человек и направился прямо к партизану:

—Эй ты! Иди сюда!

— Что?

— Я из полиции. Что ты видел?

— Полиция? Слава Богу! Пойдемте со мной. Там двое. В свитерах.

Прежде чем агент успел его расспросить, партизан уже устремился обратно к площади, пробираясь сквозь толпу бегущих навстречу людей. Полицейский колебался и посмотрел в тускло освещенный переулок-тупик. Там в нескольких шагах от такси переговаривались трое мужчин. Полицейский жестом подозвал их. Двое рванулись с места за офицером в штатском, который уже бежал в сторону пьяцца Сан-Джорно, пытаясь нагнать партизана.

— У машины остался один. Это шофер, — сказал Эппл. — Ну, пошли.

Дальше все было как во сне. Витторио пошел за обоими агентами через виа Лигата в переулок. Стоящий у такси мужчина сел на место водителя. Эппл подошел к машине, открыл дверцу и, ни слова не говоря, поднял пистолет. Раздался глухой выстрел. Человек навалился на руль, Эппл отпихнул его к правой дверце. Пеар велел Фонтини-Кристи:

— На заднее сиденье! Быстро!

Эппл повернул ключ зажигания. Такси было старенькое. Зато двигатель — новый и мощный. Кузов от обычного «фиата», но мотор, подумал Витторио, производства «Ламборджини».

Машина рванулась с места, свернула налево и помчалась на полной скорости по виа Лигата. Эппл бросил через плечо Пеару:

— Посмотри, что в «бардачке». На этой развалюхе катались очень важные люди.

Пеар перегнулся через спинку переднего сиденья и через труп шофера. Он открыл панель «бардачка» и выхватил оттуда бумаги. Когда он оторвался от приборной доски, машина резко вильнула в сторону. Эппл вывернул руль, чтобы пропустить два автомобиля. Тело итальянца свалилось на руки Пеару. Он ухватил труп за безжизненную шею и с силой отшвырнул на пол.

Витторио смотрел, не в состоянии уразуметь происходящее. Там, на площади, мертвец плавал в бассейне с ножом в спине, в окровавленной рубашке. Здесь, в полицейской машине без опознавательных знаков, скорчился мертвец с пулей в голове. А далеко отсюда, в небольшом придорожном домике на виа Канелли, лежали еще двое мертвых, которых убил коммунист, спасший ему жизнь. Нескончаемый кошмар сводил его с ума. Он затаил дыхание, отчаянно пытаясь обрести здравый рассудок, хоть на мгновение.

— Вот оно! — закричал Пеар, потрясая листом плотной бумаги, которую он изучал в неверном свете. — Господи, вот это удача!

— Пропуск, надо думать? — сказал Эппл, притормаживая перед крутым поворотом.

— Так и есть! Эта чертова машина принадлежит тайной полиции. Да эти ребята имеют прямой доступ к Муссолини!

— Надо думать! — кивнул Эппл. — У этой колымаги зверский мотор!

— Двигатель «Ламборджини», — тихо сказал Витторио.

— А? — переспросил Эппл, перекрывая рев мотора. Они подъезжали к пригородам Альбы.

— Я говорю, «Ламборджини».

— Да, — сказал Эппл, явно не зная, что это такое. — Вы нам объясняйте все эти вещи. Итальянские дела. Пока мы не добрались до моря, нам это понадобится.

Пеар обернулся к Фонтини-Кристи. Приятное лицо англичанина едва виднелось в темноте. Он говорил мягко, но настойчиво:

— Не сомневаюсь, все это для вас дико и, вероятно, страшно. Но этот красный был прав. Запоминайте все, что сможете запомнить. Самое трудное в нашем ремесле не делатьто, что мы делаем, а привыкнутьэто делать, если вы понимаете, что я хочу сказать. Примириться с тем, что все это на самом деле, — вот на что нужно опереться. Мы все через это прошли, да и проходим постоянно. Конечно, это жестоко. Но кто-то должен взять это на себя. Так нас учили. Я вам вот что скажу: вы сейчас на практике получаете массу полезных навыков. Согласны?

— Пожалуй, — ответил Витторио тихо, вглядываясь в ленту дороги, стремительно бегущую под колеса «фиата» в свете фар. И похолодел от внезапно возникшего вопроса.

Полезных навыков — для чего?

Глава 5

31 декабря 1939 года

Челле-Лигуре, Италия

Это были два часа безумия. Они свернули с прибрежного шоссе, бросили тело убитого шофера в поле, раздев донага, не оставив никаких опознавательных знаков.

Потом вернулись на шоссе и помчались на юг, к Са-воне. Дорожные патрульные посты были такие же, как на виа Канелли: одинокие сторожки у телефонных будок, по двое солдат при каждой. Из четырех постов три миновали с легкостью. Солидный документ, из которого явствовало, что автомобиль приписан к секретной полиции, вызывал уважение и нескрываемый страх. Переговоры на всех трех постах вел Фонтини-Кристи.

— Вы чертовски быстро схватываете, — похвалил его приятно удивленный Эппл. — И хорошо, что вы остались сидеть сзади. Вы опускаете стекло, как пенджабский принц.

Свет фар выхватил из тьмы дорожный знак: «ENTRARE MONTENOTTE SUD»[4].

Витторио узнал название: это был один из множества городков, теснящихся на побережье Генуэзского залива. Он видел этот знак десять лет назад: они с женой ехали тогда по прибрежному шоссе в Монте-Карло, это была их последняя поездка. Путешествие, завершившееся неделю спустя ее гибелью. Ночью, в мчащемся автомобиле.

— Побережье, наверное, в пятнадцати милях отсюда, — неуверенно сказал Эппл, оторвав Фонтини-Кристи от дум.

— Скорее в восьми, — поправил его Витторио.

— Вы знаете эту местность? — спросил Пеар.

— Я не раз ездил в Виллафранку (Почему он не сказал Монте-Карло? Неужели это название для него слишком символично?). Обычно я ездил по Туринскому шоссе, но иногда — по прибрежному шоссе от Генуи. Монтенотте-Сюд известен своими гостиницами.

— Тогда, может быть, вы знаете дороге к северу от Савоны, которая идет через горы, по-моему, — в Челле-Лигуре?

— Нет. Тут везде горы... Но я знаю Челле-Лигуре. Это приморский городок неподалеку от Альбисолы. Мы едем туда?

— Да, — сказал Эппл. — Там у нас запасное место встречи с корсиканцами. Если бы что-нибудь случилось, мы должны были бы отправиться в Челле-Лигуре к рыбацкому пирсу на южном берегу залива. Там есть док, помеченный зеленым флажком.

— Ну, кое-что действительно случилось, как говорится, — вмешался Пеар. — Я уверен, что какой-нибудь корсиканец сейчас бродит по Альбе и недоумевает, куда мы подевались.

Через несколько сот ярдов свет фар вырвал из ночной тьмы двух солдат, стоящих посредине дороги. Один держал винтовку наперевес, а другой поднял руку, приказывая им остановиться. Эппл притормозил «фиат», глохнущий мотор заурчал.

— Давайте, сыграйте еще раз свою роль, — сказал он Витторио. — Уничтожьте их презрением.

Англичанин не стал сворачивать к обочине, давая понять, что пассажиры автомобиля не предполагают задержаться надолго.

Один из патрульных оказался лейтенантом, его напарник — капралом. Офицер приблизился к окну Эппла и лихо отсалютовал оборванцу.

Слишком лихо, подумал Витторио.

— Ваше удостоверение, синьор, — сказал офицер любезно.

Слишком любезно.

Эппл протянул удостоверение и махнул рукой в сторону заднего сиденья. Настала очередь Витторио.

— Мы из секретной службы. Генуэзский гарнизон. И очень торопимся. У нас неотложное дело в Савоне. Вы исполнили свой долг, а теперь немедленно пропустите нас.

— Прошу прощения, синьор. — Офицер взял документ из рук Эппла, внимательно его изучил, потом сложил и вежливо сказал: — Позвольте взглянуть на ваши удостоверения. Сейчас на дорогах движение не большое, и мы проверяем все машины.

Фонтини-Кристи с внезапным раздражением хлопнул, ладонью по спинке переднего сиденья.

— Вы не подчиняетесь приказу! Пусть наша внешность не вводит вас в заблуждение. Мы едем по государственному делу и опаздываем в Савону.

— Да. Только я должен это прочесть...

Но он нечитает, подумал Витторио. При таком слабом свете человек не стал бы складывать бумагу к себе;если бы вообще сложил, то от себя -чтобы падало больше света. Лейтенант просто тянул время. А капрал подошел к правой дверце «фиата», все еще держа винтовку наперевес, но его левая рука теперь переместилась вниз по стволу. Любой охотник понял бы, это значит: он приготовился стрелять.

Фонтини-Кристи откинулся на сиденье, свирепо выругавшись.

— Назовите мне свое имя и имя вашего командира! Эппл подался чуть вправо, пытаясь заглянуть в зеркальце заднего вида, но не сумел, иначе заметили бы патрульные. Зато Фонтини-Кристи, изображающему гнев, не нужно было об этом заботиться. Он взмахнул рукой за плечами Пеара, словно его терпение лопнуло.

— Вы, возможно, меня не расслышали, лейтенант! Назовите ваше имя и имя вашего командира!

В зеркальце он ее увидел. Она стояла довольно далеко, едва попадая в зону обзора, с трудом различимая даже через стекло. Машина съехала с дороги, наполовину оказавшись на поле, которое окружало шоссе. Из нее вылезали двое, еле видимые, они не спешили.

— Марчетти, синьор. Мой командир — полковник Бальбо. Генуэзский гарнизон.

Витторио поймал взгляд Эппла в зеркале, чуть заметно кивнул и медленно повернул голову к заднему окну. Одновременно он быстро постучал пальцами по шее Пеара. Агент понял.

Без предупреждения Витторио открыл дверцу. Капрал направил на него винтовку.

— Опустите винтовку, капрал. Если уж ваш командир считает допустимым задерживать меня, я употреблю время с пользой. Я майор Альдо Равена, секретная служба, из Рима. Я произведу инспекцию его поста. И облегчусь.

— Синьор! — крикнул лейтенант.

— Вы обращаетесь ко мне? — надменно спросил Фонтини-Кристи.

— Прошу прощения, майор. — Лейтенант не выдержал и бросил косой взгляд за спину, на дорогу. — У нас нет туалета.

— Но вы же где-то справляете нужду, а? В поле, должно быть, не очень удобно. Возможно, Рим установит удобства. Я позабочусь.

Витторио быстрым шагом направился к небольшой сторожке. Как он и ожидал, капрал последовал за ним. Дверь была открыта. Он вошел. Как только капрал оказался внутри, Фонтини-Кристи резко обернулся и ткнул пистолет ему под подбородок. Он прижал дуло к горлу капрала, а левой рукой схватился за ствол винтовки.

— Если ты пикнешь, я тебя пристрелю! — прошептал Витторио. — А я не хочу тебя убивать.

В широко раскрытых глазах капрала стоял ужас: он был явно не из храбрецов. Фонтини-Кристи, крепко сжимая ствол винтовки, спокойно и точно отдавал приказания:

— Позови офицера. Объясни, что я звоню по вашему телефону, а ты не знаешь, что делать. Скажи, что я звоню в Генуэзский гарнизон. Этому полковнику Бальбо. Живо!

Капрал прокричал то, что от него требовалось, выразив свое замешательство и страх. Витторио прижал его к стене за дверью. Ответ лейтенанта тоже выдал страх: возможно, он совершил ужасную ошибку.

— Я только выполняю приказ! Я получил приказ из Альбы.

— Скажи ему, что к телефону сейчас подойдет полковник Бальбо, — прошептал Фонтини-Кристи. — Ну!

Капрал повиновался. Витторио услышал топот ног лейтенанта, бегущего от «фиата» к сторожке.

— Если хочешь жить, лейтенант, снимай портупею с кобурой и вставай с капралом у стены!

Лейтенант оторопел. У него отвисла челюсть. Фонтини-Кристи ткнул его винтовкой в живот. Перепуганный офицер заморгал, судорожно глотнул и повиновался. Витторио крикнул по-английски:

— Я их разоружил. Теперь не знаю, что с ними делать.

Пеар прокричал в ответ:

— Что делать? Черт побери, вы просто чудо! Отправьте офицера к нам. Объясните ему, что мы не спускаем его с мушки. Пусть подойдет к машине со стороны Эппла. Мы с ним разберемся.

Фонтини-Кристи перевел приказ. Подталкиваемый пистолетом Витторио офицер выскочил из двери и побежал к машине.

Через десять секунд снаружи послышался голос офицера:

— Эй, вы там, из Альбы! Это не та машина! Произошла ошибка!

Прошло несколько секунд, прежде чем ему ответили два сердитых мужских голоса:

— Что такое? Кто они?

Витторио увидел, как из густой тьмы поля вынырнули двое. Это были солдаты с винтовками. Лейтенант ответил:

— Это секретная служба из Генуи. Они тоже ищут машину из Альбы.

— Матерь Божья! Сколько их? И вдруг лейтенант отпрянул от дверцы «фиата» и заорал, прячась за капралом:

— Стреляйте! Стреляйте! Они не...

Раздались глухие выстрелы английских пистолетов. Пеар распахнул заднюю дверцу справа и, прикрываясь ею, как щитом, стал стрелять по приближающимся солдатам. В ответ раздался ружейный выстрел. Одинокая пуля, выпущенная умирающим, ударилась об асфальт. Лейтенант вскочил и помчался к полю, пытаясь скрыться во тьме. Эппл выстрелил; три хлопка и три резкие вспышки. Лейтенант с криком согнулся и упал в грязь.

— Фонтини! — крикнул Эппл. — Прикончи капрала и иди сюда!

Губы капрала задрожали, в глазах появились слезы. Он слышал приглушенные выстрелы, крики и понял приказ без перевода.

— Нет, — сказал Фонтини-Кристи.

— Черт тебя побери! — заорал Эппл. — Делай что сказано! Тут я приказываю. У нас нет времени — мы не можем рисковать!

— Ошибаешься! Мы потеряем больше времени и будем рисковать сильнее, если не найдем дорогу на Челле-Лигуре. Этот капрал нам ее покажет.

Он показал дорогу. Витторио вел машину, капрал сидел рядом с ним впереди. Фонтини-Кристи знал местность; если произойдет что-то непредвиденное, он сумеет найти выход. Это он уже доказал.

— Успокойся, — сказал Фонтини-Кристи по-итальянски испуганному капралу. — Помоги нам, и тебя никто не тронет.

— Что теперь со мной будет? Они же скажут, что я покинул пост!

— Глупости! На тебя напали и под страхом смерти заставили поехать с нами, чтобы служить прикрытием. У тебя не было выбора.

Они приехали в Челле-Лигуре без двадцати одиннадцать, улочки рыбачьей деревни были почти безлюдны. У большинства местных жителей рабочий день начинался в четыре утра, и десять вечера здесь считалось поздним временем. Фонтини-Кристи въехал на автостоянку позади рыбного рынка рядом с широкой набережной. Напротив был главный участок порта.

— Где патрульные? — спросил Эппл. — Где они встречаются?

Сначала капрал не понял. Витторио объяснил:

— Когда ты здесь караулишь, где ты поворачиваешь?

— А, понятно. — Капрал успокоился, он явно старался помочь. — Не здесь, чуть подальше. Выше. То есть ниже.

— Черт! — заорал Эппл и схватил итальянца за волосы.

— Так ничего не добьешься, — сказал Витторио по-английски. — Парень боится.

— Я тоже! — рявкнул агент. — Нам надо найти док с зеленым флажком, в доке траулер. Мы же не знаем, что сейчас происходит в той проклятой сторожке. А тут на пирсах полно вооруженных солдат — один выстрел поднимет на ноги всю округу. Мы не знаем, какие приказы переданы по радио морским патрулям. Я страшно боюсь!

— Вспомнил! — закричал капрал. — Налево. По улице и налево. Нас привозили на грузовике, мы шли к пирсам и ждали разводящего. Он передавал нам маршрут патрулирования и уходил.

— Где? Где точно, капрал? — настаивал Пеар.

— Следующая улица. Я уверен.

— Это около сотни ярдов? — спросил Пеар, глядя на Фонтини-Кристи. — А до следующей улицы еще ярдов сто, так?

— Какие соображения? — спросил Эппл, отпустив капрала, но на всякий случай держа обе руки на спинке сиденья.

— Такие же, как и у тебя, — ответил Пеар. — Снимаем часового на полпути — так мы меньше рискуем засветиться. Когда мы его обезвредим, пойдем в тот док с зеленым флажком, а там, надеюсь, нас ждет корсиканец.

Они перешли набережную и пошли по дорожке, ведущей к докам. Темнота была насыщена запахом рыбы да скрипом полусотни лодок, мерно колышущихся у стапелей. Повсюду виднелись развешанные сети, за мостками пирса слышался плеск моря. Над лодками покачивались фонари, где-то вдалеке концертино выводило нехитрую мелодию.

Витторио и Пеар ступили на мостки, влажные доски заглушали их шаги. Эппл и капрал остались стоять в тени. Мостки были ограждены с обеих сторон металлическими перилами. Внизу плескалась вода.

— Видишь часового? — вполголоса спросил Фонтини-Кристи.

— Нет, — прошептал агент. — Но я его слышу. Он ходит и постукивает по перилам. Прислушайся.

Витторио не сразу различил слабые металлические звуки сквозь ритмичное шуршание дерева и воды. Да, точно. Легкое постукивание. Безотчетное действие человека, утомленного скучной работой.

Вдали, в нескольких сотнях футов от них, в тусклом свете фонаря появилась фигура солдата. Винтовка стволом вниз висела на левом плече. Он шел вдоль перил и правой рукой постукивал в такт шагам.

— Когда он подойдет поближе, попроси у него закурить, — сказал Пеар. — Притворись пьяным. Я тоже притворюсь.

Часовой приближался. Увидев их, он вскинул винтовку и передернул затвор, остановившись шагах в пятнадцати от них.

— Стой! Кто здесь?

— Двое рыбаков без курева, — ответил Фонтини-Кристи заплетающимся языком. — Слышь, будь другом, дай пару сигареток. Даже одну, мы поделимся.

— Ты пьян, — сказал солдат. — На пирсе комендантский час. Как вы тут оказались? Сегодня же весь день объявляли по репродукторам.

— Мы провели день с девками в Альбисоле, — объяснил Витторио, качнувшись и схватившись рукой за перила. — Мы сегодня слушали только пластинки и скрип кроватных пружин.

— Молодец, — прошептал Пеар. Часовой неодобрительно покачал головой. Он опустил винтовку и подошел, ища сигареты в кармане.

— Вы, лигурийцы, еще хуже неаполитанцев. Я служил в Неаполе.

Витторио увидел, как за спиной солдата из тьмы вырос Эппл. Он заставил капрала лечь на землю и не двигаться. В руках Эппл держал тонкую проволоку.

Витторио не успел понять, что происходит, как Эппл прыгнул и двумя стремительными движениями крест-накрест захлестнул на шее часового проволоку, потом ткнул его коленом в поясницу. Солдат судорожно выгнулся и рухнул на землю.

Раздался короткий страшный всхлип, потом стук упавшего на мостки тела.

Пеар побежал к капралу и приставил пистолет к его виску.

— Ни звука! Понял? — Это был приказ, который не подлежал обсуждению. Капрал молча поднялся с земли.

Фонтини-Кристи взглянул на распростертого на мостках часового. Лучше бы он не видел того, что предстало его взору при тусклом свете фонаря. Шея солдата была распорота, и кровь темным потоком текла из его обезображенного горла. Эппл подтолкнул тело к краю мостков и сбросил вниз. Оно с глухим всплеском упало в воду. Пеар поднял винтовку и сказал по-английски:

— Пошли. Вон туда.

— Пойдем, — сказал Фонтини-Кристи и тронул за руку дрожащего от ужаса капрала. — У тебя нет выбора.

Зеленый флажок безжизненно висел на флагштоке, ветра не было. У пирса стояли на приколе несколько лодок. Кажется, он выдавался в море дальше остальных. Все четверо спустились по деревянным ступенькам вниз. Эппл и Пеар шли впереди, держа руки в карманах. Оба англичанина явно чувствовали себя неуверенно. Витторио понял, что они нервничают.

Вдруг внезапно, без оклика, без единого звука справа и слева от них выросли фигуры вооруженных людей. Они стояли в лодках — пятеро, нет, шестеро мужчин в рыбацкой одежде.

— Вы Георг Пятый? — резко спросил мужчина из ближайшей к агентам лодки.

— Слава Богу! — с облегчением произнес Пеар. — Мы едва унесли ноги.

Услышав английскую речь, мужчины убрали оружие за пояса и в карманы. Люди высыпали на пирс и вполголоса заговорили все сразу.

На корсиканском диалекте.

Один из них, явно главный, обратился к Эпплу:

— Идите на дальний конец пирса. У нас там самый быстроходный траулер в Бастии. А итальяшку мы берем на себя. Его месяц будут искать!

— Нет! — Фонтини-Кристи встал между ними. Он взглянул на Пеара. — Мы дали ему слово. Если он нам поможет, мы сохраним ему жизнь.

Эппл раздраженно прошептал в ответ:

— Вот что. Ты нам здорово помог, но не ты тут командуешь. Иди к траулеру.

— Не пойду, пока этот парень не вернется на берег. Мы же обещали ему. — Он повернулся к капралу: — Возвращайся. Тебе не причинят вреда. Когда дойдешь до прибрежного шоссе, зажги спичку.

— А если я скажу «нет»? — спросил Эппл, удерживая капрала за гимнастерку.

— Тогда я никуда не пойду.

— Черт! — Эппл отпустил капрала.

— Проводи его, — обратился Витторио к корсиканцу. — Проследи, чтобы ваши люди его пропустили.

Корсиканец сплюнул.

Капрал припустил к берегу. Фонтини-Кристи взглянул на англичан.

— Простите, — сказал он, — сегодня было достаточно убийств.

— Чертов дурак! — буркнул Эппл.

— Поспешим, — сказал корсиканец. — Нам пора отчаливать. Там, за рифами, сильное волнение. А вы, ребята, совсем сдурели.

Они подошли к краю пирса и один за другим спрыгнули на палубу траулера. Двое корсиканцев остались на пирсе. Они отвязали просмоленные канаты, угрюмый командир корсиканцев запустил двигатель.

Все произошло совершенно неожиданно.

Со стороны прибрежного шоссе раздались ружейные выстрелы. Потом слепящий луч прожектора с берега пронзил тьму, раздались крики солдат. Послышался голос капрала:

— Вон там! В конце дока! Рыболовецкий траулер! Поднимите тревогу!

Одного из корсиканцев на пирсе ранило. Он упал на мостки, в последнюю секунду ему все же удалось отвязать канат от чугунной чушки.

— Прожектор! Вырубите прожектор! — заорал корсиканец из рубки, запуская машину на полную мощность и направляя траулер в открытое море.

Эппл и Пеар свинтили со своих пистолетов глушители, чтобы точнее стрелять. Эппл первым поднялся над планширом и несколько раз нажал на спусковой крючок, упершись локтем в борт. Прожектор вдали разорвался. В тот же самый момент пули с берега ударили в борт около головы Эппла. Агент отскочил в сторону, закричав от боли.

Ему прострелили руку.

Но корсиканец уже вывел быстроходный траулер в спасительную тьму открытого моря. Они ушли из Челле-Лигуре.

— Наша цена возрастает, англичанин! — заорал корсиканец у штурвала. — Вы, сучьи лапы! Вы заплатите за эту дурацкую выходку! — Он свирепо посмотрел на Фонтини-Кристи, скорчившегося у борта. Их глаза встретились, корсиканец злобно сплюнул.

Эппл привалился к свернутому канату. В ночном сумраке Витторио разглядел, что англичанин рассматривает кровавое месиво, в которое превратилась его ладонь.

Фонтини-Кристи встал, подошел к англичанину, оторвал кусок своей рубашки.

— Дай-ка я обмотаю. Надо остановить кровь.

Эппл задрал голову и сказал, едва сдерживая ярость:

— Не суйся ко мне. Твои поганые принципы слишком дорого нам обходятся!

Море штормило, дул порывистый ветер, волны свирепо били в борт траулера. Они бороздили открытый океан уже минут сорок. Когда стало ясно, что им удалось уйти, корсиканец сбросил ход.

За гребнями волну вдали Витторио увидел мерцающий голубой свет: вспыхнет — погаснет. Сигнал с подводной лодки. Корсиканец, стоящий на носу с фонарем в руке, стал подавать свой сигнал. Он поднимал и опускал фонарь, используя планшир как заслон и повторяя сигналы голубого маячка.

— Ты не можешь связаться с ними по рации? — прокричал Пеар.

— Все частоты прослушиваются, — ответил корсиканец. — Нас тут же засекут патрульные катера. Мы не сможем откупиться от всех сразу.

Два судна начали свою осторожную павану в бурных водах, траулер выполнял очередное па, продвигаясь вперед, пока наконец огромное подводное чудище не оказалось точно по правому борту. Фонтини-Кристи был зачарован размерами и величием лодки.

Теперь их разделяло расстояние в пятьдесят футов, субмарина возвышалась на вздымающихся волнах. На мостике можно было различить четырех человек. Двое перегнулись через металлические поручни, остальные возились с каким-то приспособлением.

Тяжелый канат взлетел в воздух и упал на палубу траулера. Два корсиканца кинулись на него и судорожно вцепились, словно трос был наделен собственной злой волей. Они закрепили канат в металлическом кольце в середине палубы и дали отмашку людям на мостике.

Операцию повторили. Но на сей раз с субмарины кинули не только канат, но и холщовый мешок с металлическими кольцами по краям.

Через одно кольцо была пропущена толстая проволока, которая тянулась к мостику подводной лодки.

Корсиканцы раскрыли холщовый мешок и достали оттуда нечто похожее на сбрую. Фонтини-Кристи сразу понял, что это: такими «сбруями» пользуются альпинисты, преодолевая высокогорные расщелины.

Пеар, с трудом удерживая равновесие на ходящей ходуном палубе, подошел к Витторио.

— Это немного страшно, но вполне безопасно, — крикнул он, перекрывая рев ветра. Витторио прокричал в ответ:

— Пусть сначала переправится Эппл! Надо перевязать ему руку.

— Нет, вы важнее. И к тому же вдруг эта хреновина оборвется — лучше мы испробуем ее на вас.

Фонтини-Кристи сидел на железной койке в тесном помещении с металлическими стенами и пил горячий кофе из толстой фарфоровой кружки. Он завернулся во флотское одеяло, ощущая мокрую одежду. Но это его не беспокоило: он был рад наконец остаться один.

Дверь комнатки отворилась. Это был Пеар. Он принес охапку сухой одежды и бросил ее на железную койку.

— Вот сухая смена. Вам только не хватало свалиться с воспалением легких. Это было бы некстати, а?

— Спасибо, — сказал Витторио, вставая. — Как ваш друг?

— Судовой врач опасается, что он не сможет пользоваться рукой. Врач этого ему не сказал, но он и сам понимает.

— Мне очень жаль. Я был наивен.

— Да, — согласился Пеар. — Вы были наивны. — И вышел, оставив дверь открытой.

Вдруг из коридора послышался шум, мимо двери бежали люди, все в одну сторону, на нос или на корму, Фонтини-Кристи не понял. Из репродуктора без перерыва несся резкий оглушительный свист; металлические двери хлопали, крики усиливались.

Витторио бросился к открытой двери. У него занялось дыхание: охватила паника беспомощного человека под водой.

Он столкнулся с английским матросом. Но лицо матроса не было искажено ужасом. Или отчаянием. Он весело улыбался.

— С Новым годом, приятель! — закричал матрос. — Полночь, старик! 1940начался! Новое десятилетие, черт его дери!

Матрос бросился к соседней двери и с грохотом ее распахнул. Фонтини-Кристи увидел: там царил полнейший бедлам. Матросы сгрудились вокруг офицеров и подставляли кружки, куда те разливали виски. Крики перешли в хохот. Каюту наполнила старинная шотландская песня.

Новое десятилетие.

Прошлое десятилетие завершилось смертью. Смерть была повсюду, самая страшная — в белом слепящем свете Кампо-ди-Фьори. Отец, мать, братья, сестры, дети. Погибли. Погибли в одно сокрушительное мгновение. Память о нем выжжена в его мозгу и останется с ним до конца его дней.

Почему? Почему? Нет объяснения.

И вдруг он вспомнил. Савароне сказал ему, что поедет в Цюрих. Но ездил он не в Цюрих, а куда-то в другое место.

Там и можно найти ответ. Но где это?

Витторио вернулся в свою крошечную металлическую каморку и присел, на край железной кровати.

Началось новое десятилетие.

Часть вторая

Глава 6

2 января 1940 года

Лондон, Англия

Мешки с песком.

Лондон был городом мешков с песком. Повсюду. В дверных проемах, в окнах, в витринах магазинов, грудами сваленные на улицах. Мешок с песком стал символом. Там, на континенте, Адольф Гитлер поклялся уничтожить Англию, англичане спокойно поверили этой клятве и спокойно, решительно готовились.

Витторио добрался до лейкенхитского военного аэродрома вчера поздно вечером, в первый день нового десятилетия. Его посадили на самолет без опознавательных знаков на Майорке, встретили в Лейкенхите и провели серию бесед для удостоверения его личности для министерства военно-морского флота. И теперь, когда он оказался в Англии, с ним стали разговаривать спокойно и почтительно: не хочет ли он отдохнуть после утомительного путешествия? В отеле «Савой»? Само собой разумелось, что Фонтини-Кристи, приезжая в Лондон, всегда останавливались в «Савое». Удобно ли ему назначить встречу на завтра на четырнадцать ноль-ноль? В Адмиралтействе. Служба разведки. Пятое управление. Контрразведка.

Конечно! Господи, ну конечно! Но почему же вы, англичане, этим занимаетесь? Я должен узнать, и я буду молчать, пока не узнаю.

Портье в «Савое» снабдили его туалетными принадлежностями, пижамой и фирменным «савойским» халатом. Он налил себе полную ванну горячей воды и пролежал в ней так долго, что кожа на кончиках пальцев сморщилась. Затем выпил слишком много бренди и рухнул в постель.

Он попросил разбудить его завтра в десять, но, разумеется, в этом не было необходимости. Уже в половине девятого сна не было ни в одном глазу. А к девяти он принял душ и побрился. Он заказал английский завтрак в номер и, дожидаясь коридорного, стал звонить в ателье Норкросса на Сэвил-роу. Ему нужно заказать что-нибудь из одежды. Не может же он разгуливать по Лондону в чужом дождевике, свитере и спадающих штанах, которые дал ему агент Пеар в подводной лодке.

Положив трубку, Витторио вдруг сообразил, что у него нет ни пенни, за исключением десяти фунтов" одолженных в Лейкенхите. Но решил, что у него надежный кредит: скоро он получит перевод из Швейцарии. Ему некогда было думать о материальном обеспечении, пришлось заботиться о том, как остаться в живых.

Фонтини-Кристи понял, что предстоит сделать немало. И хотя бы для того, чтобы держать в узде страшные воспоминания — неизбытую боль — о Кампо-ди-Фьори, ему надо действовать. Сначала сосредоточиться на простейших вещах, на повседневных мелочах. Ибо, когда он задумывался о главном, то едва не терял рассудок.

Прошу тебя. Господи, о простейших вещах! Дай мне время, чтобы обрести ясность сознания!

Он заметил ее в вестибюле «Савоя», пока дожидался дневного администратора, который должен был выдать ему ссуду. Она сидела в кресле и читала «Таймс». На ней был строгий мундир женского подразделения, он не мог понять, какого именно. Темные волосы из-под офицерской фуражки мягко падали на плечи. Где-то он уже видел это лицо, такое лицо не забывается. Но в памяти его всплывала более молодая копия. Этой женщине было на вид лет тридцать пять, той, которую он помнил, — не больше двадцати двух — двадцати трех. Высокие скулы, нос скорее кельтский, чем английский — резко очерченный, тонкий, слегка вздернутый над полными губами. Он не видел ее глаз, но знал, какие они: ярко-голубые — таких голубых глаз он не видел ни у одной другой женщины.

Вот что он вспомнил. Голубые глаза, сердито глядевшие на него. Сердито и презрительно. Он не привык к такому отношению и был раздосадован.

Почему же он ее вспомнил? Когда это было?

— Синьор Фонтини-Кристи? — Администратор вышел из-за стойки кассира с конвертом в руке. — Как вы и заказывали, тысяча фунтов.

Витторио взял конверт, положил в карман дождевика и поблагодарил менеджера.

— Мы заказали для вас лимузин, сэр. Он скоро подъедет. Если вы хотите подождать у себя в номере, мы вам позвоним, когда машина прибудет.

— Я подожду здесь. Если вас не смущает моя одежда, то меня она тем более не смущает.

— Пожалуйста, синьор. Мы всегда рады приветствовать у себя Фонтини-Кристи. Ваш отец приедет? Надеемся, он здоров?

Англия отозвалась на барабанный бой войны, и в «Савое» стали спрашивать о семьях.

— Нет, он не приедет. — Витторио не стал вдаваться в объяснения. Новость еще не достигла берегов Англии, а если и достигла, то затерялась среди военных сводок. — Кстати, вы не знаете, кто эта дама вон там? В военной форме?

Менеджер бросил взгляд через полупустой вестибюль.

— Да, сэр, знаю. Это миссис Спейн. Точнее, была миссис Спейн, они развелись. Но, кажется, она снова вышла замуж. Мистер Спейн точно женился. Она у нас не часто появляется.

— Говорите, Спейн?

— Да, сэр. Насколько могу судить, она служит в войсках противовоздушной обороны. Это серьезные люди.

— Спасибо, — сказал Витторио, вежливо давая понять, что разговор окончен. — Я подожду машину.

— Конечно. Если мы можем еще что-то сделать для вас, пожалуйста, не стесняйтесь, обращайтесь к нам.

Администратор отвесил поклон и удалился. Фонтини-Кристи посмотрел на женщину. Она взглянула на часы и опять погрузилась в чтение газеты.

Он сразу вспомнил фамилию Спейн, а вспомнив фамилию, вспомнил и того, кто ее носил. Это было одиннадцать, нет, двенадцать лет назад: он поехал с Савароне в Лондон, чтобы присутствовать на переговорах отца с «Бритиш-Хэвиленд», — это было частью его делового обучения. Ему представили Спейна в отеле «Лез Амбассадор» как-то вечером: это был молодой парень всего года на два-три старше самого Витторио. Он нашел англичанина забавным, но в общем, довольно скучным субъектом. Спейн был типичным сыном Мейфера, из тех, что вполне довольствуются плодами трудов своих предков, не привнося ничего своего, кроме разве что умения разбираться в беговых лошадях. Отцу Спейн не понравился. Об этом старый Фонтини-Кристи не преминул сообщить старшему сыну, что, естественно, побудило сына завязать знакомство.

Знакомство, оказавшееся очень кратким. Витторио вдруг вспомнил почему. То, что он не сразу вспомнил, доказывало, что он и впрямь выбросил ее из головы — не эту женщину, сидящую в вестибюле гостиницы, а свою жену.

Его жена тоже приехала с ними в Англию тогда, двенадцать лет назад, ибо старик Фонтини-Кристи считал, что ее присутствие окажет благотворное влияние на его своевольного сына. Но Савароне не знал свою невестку, позднее — да, узнал, но не тогда. Пьянящая атмосфера Мейфера в самый разгар сезона закружила ее.

Его жена увлеклась Спейном, то ли она его соблазнила, то ли он ее. Витторио не обращал внимания, он сам был занят.

Вот тогда-то и произошла эта неприятная стычка. Посыпались взаимные упреки, и голубые глаза сердито смотрели на него.

Витторио пересек вестибюль и остановился у кресла. Бывшая миссис Спейн подняла на него взгляд. В ее глазах мелькнуло сомнение, словно она силилась вспомнить. Но потом она вспомнила, и сомнения не осталось, зато появилось презрение, которое так живо сохранила его память. Их взгляды встретились на секунду — не больше, — и она вновь опустила глаза на газетные строчки.

— Миссис Спейн? Она взглянула на него:

— Моя фамилия Холкрофт.

— Мы знакомы.

— Да. Вы Фонтини... — Она замолчала.

— Фонтини-Кристи. Витторио Фонтини-Кристи.

— Да. Это было давно. Простите меня, но я очень занята сегодня. Я жду одного человека, и у меня больше не будет возможности просмотреть газету. — Она обратилась к «Таймс».

Витторио улыбнулся:

— Вы ловко меня осадили.

— Это не сложно, — сказала она, не поднимая глаз.

— Миссис Холкрофт, это было очень давно. Поэт сказал: ничто так не способствует переменам, как годы.

— Поэт также сказал: «Может ли барс переменить пятна свои?» Я в самом деле очень занята. Всего хорошего.

Витторио уже собрался откланяться, как вдруг заметил, что у нее чуть дрожат пальцы. Миссис Холкрофт чувствовала себя не столь уж уверенно, как пыталась показать своим надменным видом. Он и сам не знал, почему не ушел — ему ведь надо было побыть одному. Воспоминания о белом свете и смерти жгли, он не собирался их с кем-то делить. С другой стороны, ему хотелось поговорить. С кем угодно. О чем угодно.

— Принимаете ли вы извинения за мальчишество двенадцатилетней давности?

Лейтенант войск противовоздушной обороны взглянула на него:

— Как ваша жена?

— Она погибла в автомобильной катастрофе десять лет назад.

Она не отвела взгляд, но враждебность прошла. Она смущенно заморгала.

— Извините.

— Это мне надо извиниться. Двенадцать лет назад вы ждали объяснений. Или утешения. А у меня не было ни того, ни другого.

Женщина позволила себе слегка улыбнуться. В ее голубых глазах затеплилось — только ли затеплилось? — расположение.

— Вы были таким самоуверенным молодым человеком. Боюсь, тогда я могла показаться бестактной, невыдержанной. Но сейчас изменилась.

— Вы были выше тех глупых игр, в которые мы играли. Мне следовало бы это понять.

— Это обезоруживающие слова... И, думаю, мы уже достаточно обсудили этот предмет.

— Не хотите ли вы с мужем поужинать со мной сегодня, миссис Холкрофт? — Витторио услышал свои слова, но не был вполне уверен, что произнес их. Они вырвались у него совершенно неожиданно.

Она не сразу ответила, внимательно глядя на него:

— Вы и в самом деле этого хотите?

— Конечно. Я уехал из Италии в спешке, за что должен благодарить ваше правительство, равно как за эту одежду — ваших соотечественников. Я не был в Лондоне несколько лет и почти никого здесь не знаю.

— Вы меня заинтриговали!

— Простите?

— Ну, вы же сами говорите, что покинули Италию в спешке, что на вас одежда с чужого плеча. Возникают вопросы.

Витторио задумался и сказал тихо:

— Я был бы вам признателен за понимание, которого не хватило мне десять лет назад. Я бы предпочел, чтобы вы не задавали мне никаких вопросов. Но я хочу тем не менее поужинать с вами. И с вашим мужем тоже, разумеется.

Она выдержала его взгляд, с любопытством глядя на него. На ее губах заиграла мягкая улыбка: она приняла решение.

— Спейн — фамилия моего бывшего мужа. Холкрофт — моя девичья фамилия. Джейн Холкрофт. Я поужинаю с вами.

Их разговор прервал швейцар «Савоя».

— Синьор Фонтини-Кристи, ваш лимузин у дверей.

— Спасибо, — ответил он, не сводя глаз с Джейн Холкрофт. — Я сейчас выйду.

— Слушаюсь, сэр. — Швейцар поклонился и ушел.

— Можно мне заехать за вами? Или послать за вами машину?

— Сейчас надо экономить бензин. Я сама доберусь сюда. В восемь?

— В восемь. Arrivederci.

— До встречи.

Он шел по длинному коридору Адмиралтейства в сопровождении флотского капитана Нейланда, который встретил его внизу у входа. Нейланд был человек средних лет, военный до мозга костей, невероятно довольный собой. А может быть, он просто недолюбливал итальянцев. Несмотря на то, что Витторио свободно говорил по-английски, Нейланд отвечал простейшими фразами, повышая голос, словно обращался к умственно отсталому ребенку. Фонтини-Кристи был уверен, что Нейланд не вслушивается в то, что ему рассказывают; человек не может слышать о преследовании, смерти, побеге и ограничиваться банальностями вроде: «Да что вы говорите?», «Неужели?», «В Генуэзской бухте в декабре, должно быть, штормит?».

Пока они шли, Витторио мысленно сравнивал свое раздражение на Нейланда с благодарностью старому Норкроссу с Сэвил-роу. Капитан Нейланд его разочаровал, зато Норкросс выказал чудеса сноровки. Старый портной одел его с головы до ног в считанные часы.

Мелочи, сосредоточиться на повседневных мелочах...

Но главное — сохранять сдержанность на грани ледяного равнодушия, встречаясь с кем угодно из Пятого управления разведки. Сколько еще предстоит узнать, понять! Столь многое вне его разумения. Холодно пересказывая события кошмарной ночи в Кампо-ди-Фьори, нельзя позволить страданию ослепить себя: рассказывать нужно сдержанно, недоговаривая.

— Сюда, старина, — сказал Нейланд, указывая на массивную резную дверь, которая уместнее смотрелась бы в старинном аристократическом клубе, нежели в военном ведомстве. Капитан толкнул тяжелую дверь с медной ручкой, и Витторио вошел.

Ничто в громадной комнате не противоречило впечатлению о богато обставленном клубе. Два гигантских окна выходили во внутренний двор. Все здесь было массивным и пышным: портьеры, мебель, лампы и даже трое мужчин за огромным красного дерева столом посреди комнаты. Двое были в мундирах — погоны и орденские планки свидетельствовали об их принадлежности к высшим чинам, неизвестным Фонтини-Кристи. Во внешности человека в штатском было нечто лукаво-дипломатическое. Впечатление довершали нафабренные усы. Такие люди появлялись в Кампо-ди-Фьори. Они говорили тихо и веско, как правило, двусмысленно; они любили неопределенность. Человек в штатском восседал во главе стола, офицеры сидели по обе стороны от него. У стола стоял один свободный стул — явно для него.

— Джентльмены, — сказал капитан Нейланд таким тоном, словно объявлял прибытие депутации послов в королевский дворец. — Синьор Савароне Фонтини-Кристи из Милана.

Витторио с удивлением воззрился на самодовольного британца: тот, видимо, не услышал ни слова из его рассказа.

Все трое как по команде встали. Заговорил штатский:

— Позвольте представиться, сэр. Я — Энтони Бревурт. В течение ряда лет был послом его величества при дворе греческого короля Георга Второго в Афинах. Слева от меня вице-адмирал Королевского военно-морского флота Хэкет, справа — бригадный генерал Тиг, из военной разведки.

Они обменялись официальными поклонами, после чего Тиг сразу разрядил обстановку, выйдя из-за стола и протянув руку Витторио.

— Рад видеть вас, Фонтини-Кристи. Мне передали предварительный рапорт. Вам многое пришлось пережить.

— Благодарю вас, — сказал Витторио, пожимая руку генералу.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Бревурт, указывая на приготовленный для Витторио стул и возвращаясь за стол. Остальные тоже сели — Хэкет церемонно, даже помпезно, Тиг вполне непринужденно. Генерал достал из портфеля портсигар и протянул его Фонтини-Кристи.

— Нет, благодарю вас, — сказал Витторио. Приняв предложение закурить в обществе этих людей, он дал бы им понять, что расположен к неофициальной беседе, чего ему совсем не хотелось. Урок, преподанный ему некогда Савароне.

Бревурт продолжал:

— Полагаю, мы можем сразу перейти к делу. Я уверен, вам известны причины нашего беспокойства. Греческий груз.

Витторио посмотрел на посла, потом перевел взгляд на обоих офицеров. Они смотрели на него, явно ожидая что-то услышать.

— Греческий? Я не знаю ни о каком греческом грузе, зато я знаю, как велика моя благодарность. У меня просто нет слов, чтобы выразить вам свою признательность. Вы спасли мне жизнь — ради этого погибли люди. Что еще могу сказать?

— Думаю, — сказал Бревурт медленно, — мы могли бы услышать от вас нечто о необычайном грузе, доставленном семейству Фонтини-Кристи монахами Ксенопского братства.

— Прошу прощения? — изумился Витторио. Он совершенно не понимал, о чем его спрашивают. Произошла нелепейшая ошибка.

— Я говорил вам. Я был послом его величества в Афинах. Во время моего пребывания там мы установили разнообразные связи по всей стране, в том числе и в религиозных кругах. Ибо, несмотря на все потрясения, церковная иерархия остается в Греции влиятельной силой.

— Не сомневаюсь в этом, — сказал Витторио. — Но я не могу понять, какое отношение это имеет ко мне.

Тиг подался вперед: сквозь сигаретный дым, окутавший его лицо, он устремил пронзительный взгляд на Витторио.

— Прошу вас. Мы, как вы знаете, сделали все от нас зависящее. Как вы сами изволили заметить — и, полагаю, справедливо, — мы спасли вам жизнь. Мы послали своих лучших людей, мы оплатили услуги тысяч корсиканцев, мы пустились на рискованные маневры с подводной лодкой — которых у нас не хватает — в штормовом море, в опасной зоне, и активизировали секретный, практически еще не апробированный воздушный коридор. Только чтобы спасти вас. — Тиг замолчал, вытащил сигарету изо рта и чуть улыбнулся. — Любая человеческая жизнь священна, разумеется, но есть пределы расходов, необходимых для ее продления.

— Что касается флота, — сказал Хэкет со сдержанным раздражением, — мы слепо повиновались приказам, располагая лишь самыми скудными сведениями, пойдя навстречу наиболее авторитетным членам правительства. Мы подвергли риску жизненно важную агентурную цепь — это решение могло повлечь за собой множество жертв в самое ближайшее время. Мы понесли существенные расходы! И, если угодно, еще предстоит выяснить, во что нам обошлась эта операция.

— Эти джентльмены — члены правительства — действовали согласно моим самым настоятельным просьбам, — сказал посол Энтони Бревурт, каждое его слово было точно выверено. — Я не сомневался, что, какова бы ни была цена, нам необходимо вывезти вас из Италии. Говоря совершенно откровенно, синьор Фонтини-Кристи, дело не в вашей жизни как таковой. Дело в информации, касающейся Константинской патриархии, которой вы владеете. А теперь, будьте любезны, укажите нам местонахождение груза. Где ларец?

Витторио выдержал взгляд Бревурта, пока у него не зарябило в глазах. Никто не проронил ни слова; тишина была напряженной. Они намекнули на то, что решение принималось на высшем уровне государственной власти, и Фонтини-Кристи знал, что решение принималось ради него. Но больше он не знал ничего.

— Я не могу сказать вам того, чего не знаю.

— Грузовой состав из Салоник. — Голос Бревурта едва не сорвался. Он слегка ударил ладонью по столу: хлопок был столь же неожиданным, сколь резким. — Двое мертвых на территории сортировочной станции Милана. Один из них священник. Где-то около Баня-Луки, к северу от Триеста, неподалеку от Монфальконе, то ли в Италии, то ли в Швейцарии, вы встретили этот поезд. Теперь вы скажете нам где?

— Я не встречал никакого поезда, синьоры. Я ничего не знаю ни о Баня-Луке, ни о Триесте. Монфальконе — да, это мне знакомо, но я припоминаю только одну фразу, смысл которой остался мне совершенно непонятен. Вблизи Монфальконе должно было что-то произойти. Вот и все. Отец не стал ничего пояснять. Он сказал только, что я все узнаю после событий в Монфальконе. Не ранее того.

— А что с двумя мертвыми в Милане? На сортировочной? — Бревурт не ослаблял натиска, он готов был взорваться.

— Я читал о двух людях, о которых вы говорите, — убитых в Милане на сортировочной станции. Об этом писали газеты. Но мне это не показалось чем-то заслуживающим внимания.

— Это были греки!

— Я понимаю.

— Вы же видели их! Они доставили вам груз!

— Я не видел никаких греков. И мне никто не доставлял груз.

— О Боже! — страдальчески прошептал Бревурт. Всем присутствующим стало ясно, что его внезапно охватил неподдельный страх, это была не дипломатическая уловка.

— Спокойно! — зачем-то произнес адмирал Хэкет.

Дипломат снова заговорил — спокойно, медленно, осторожно подбирая слова, точно проверяя собственные мысли.

— Между старцами Ксенопского ордена и семейством Фонтини-Кристи было заключено соглашение. Соглашение беспрецедентной важности. Между девятым и шестнадцатым декабря — это даты отбытия поезда из Салоник и его прибытия в Милан — поезд был встречен, из третьего вагона вынесли большой продуктовый ящик. Груз был настолько ценным, что маршрут движения поезда готовился по частям. Существовал единственный план полного маршрута, представлявший собой совокупность проездных документов, которые находились у одного человека — ксенопского священника. Эти документы были уничтожены перед тем, как священник покончил с собой, предварительно убив машиниста. Только он знал, где надо менять ветки, куда следует доставить груз. Только он и те, кому предстояло принять этот груз, — Фонтини-Кристи. — Бревурт сделал паузу, пристально глядя на Витторио. — Таковы факты, сэр, изложенные мне моим источником из патриархии. Учитывая к тому же усилия, предпринятые моим правительством, я полагаю, всего этого будет достаточно, чтобы убедить вас сообщить нам интересующую нас информацию.

Фонтини-Кристи переменил позу и отвел взгляд от напряженного лица посла. Он не сомневался, что все трое считают его обманщиком; надо их разуверить. Но сначала надо подумать. Итак, вот причина. Неизвестный поезд из Салоник заставил британское правительство принять чрезвычайные меры, чтобы — как это сказал Тиг? — продлить ему жизнь. Но дело не в его жизни, а, как ясно дал понять Бревурт, в информации, которой он, по их мнению, располагает.

Что, разумеется, вовсе не так. Итак, между девятым и шестнадцатым декабря. Отец уехал в Цюрих двенадцатого. Но он не поехал в Цюрих. И не сказал сыну, где был... Бревурту, наверное, было о чем беспокоиться. Однако оставались вопросы, многое было непонятно. Витторио обратился к дипломату:

—Выслушайте меня. Вы говорите: Фонтини-Кристи. Вы имеете в виду семейство. Отца и четверых сыновей. Отца звали Савароне. Синьор Нейланд не совсем верно представил вам меня. Я не Савароне.

— Да, — сказал Бревурт едва слышно, словно был вынужден признать истину, с которой не желал мириться. — Я это знал.

— Итак, имя Савароне вам назвали греки? Верно?

— Он не мог сделать это в одиночку, — сказал Бревурт все так же еле слышно. — Вы старший сын. Вы управляете заводами. Он должен был советоваться с вами. Ему нужна была ваша помощь. Мы знаем, надо было подготовить более двадцати различных документов. Ему была необходима ваша помощь!

— Вы, вероятно, отчаянно хотите в это поверить. И поскольку вы себя в этом убедили, то и предприняли беспрецедентные меры по спасению моей жизни, вывезя меня из Италии. Вы, несомненно, знаете, что произошло в Кампо-ди-Фьори.

Заговорил бригадный генерал Тиг:

— Первыми нам сообщили об этом партизаны. От них ненамного отстали греки. Греческое посольство в Риме пристально интересовалось семейством Фонтини-Кристи, но, разумеется, никто не сообщал причин этого интереса. Афинский источник связался с послом, а он, в свою очередь, связался с нами.

— И теперь вы намекаете, — заметил ледяным тоном Бревурт, — что все это было сделано зря.

— Я не намекаю. Я утверждаю. Между указанными вами датами мой отец был в отъезде — как он сказал мне, в Цюрихе. Признаюсь, поначалу я не придал этому факту особого значения, но через несколько дней возникла настоятельная необходимость попросить его срочно вернуться в Милан. Я обзвонил все отели в Цюрихе. Его не было нигде. Отец так и не сказал мне, куда он ездил. Это правда, джентльмены.

Оба офицера смотрели на посла. Бревурт медленно откинулся в кресле — по всему было видно, что он подавлен, он глядел в стол и молчал. Наконец он произнес:

— Что же, вы остались живы, синьор Фонтини-Кристи. Ради всех нас надеюсь, что цена была не слишком высока.

— На это я ничего не могу ответить. Почему это соглашение было заключено с моим отцом?

— А на это не могу ответить я, — сказал Бревурт, не поднимая глаз. — По-видимому, кто-то где-то решил, что он достаточно влиятелен и имеет достаточно надежные связи, чтобы осуществить эту миссию. Оба предположения оказались верными. Возможно, мы никогда не узнаем...

— А что вез этот поезд из Салоник? Что было в ларце, из-за которого вы предприняли столь титанические усилия?

Энтони Бревурт поднял взгляд на Витторио и солгал:

— Я не знаю.

— Это нелепо.

— Не сомневаюсь, что так оно со стороны и кажется. Я знаю лишь... что это груз чрезвычайной важности. Подобные вещи не имеют цены. Лишь абстрактную ценность.

— И, исходя из этих соображений, вы принимали решения и убеждали высокопоставленных правительственных чиновников осуществлять их? Вам удалось убедить даже правительство?

— Да, сэр. Я бы снова это сделал. И это все, что я могу сказать. — Бревурт встал из-за стола. — Не вижу более смысла продолжать нашу беседу. Возможно, с вами еще свяжутся. До свидания, синьор Фонтини-Кристи.

Поведение посла удивило обоих офицеров, но они промолчали. Витторио встал, поклонился и молча пошел к двери. Он обернулся и взглянул на Бревурта: его глаза были бесстрастны.

Выйдя в коридор, Фонтини-Кристи удивился, увидев там капитана Нейланда, стоящего по стойке смирно между двумя матросами. В разведуправлении номер пять, управлении контрразведки, не любили рисковать. Дверь конференц-зала тщательно охранялась.

Нейланд удивленно обернулся к нему. Он явно предполагал, что встреча затянется.

— Вас отпустили, как я вижу, — сказал он.

— Я не думал, что задержан, — ответил Фонтини-Кристи.

— Это просто так, фигура речи.

— Никогда раньше не замечал, насколько она неприятна. Вы проводите меня вниз?

— Да, я должен подписать ваш пропуск.

Они подошли к окошку бюро пропусков Адмиралтейства. Нейланд взглянул на свои часы и сообщил дежурному фамилию Витторио. Фонтини-Кристи попросили отметить в книге время выхода из здания. Затем Нейланд весьма официально отсалютовал ему. Витторио — столь же чинно — кивнул в ответ и направился по мраморным плитам вестибюля к выходу.

Он спускался по ступенькам, когда у него в голове вспыхнули слова. Они явились из клубящегося тумана белого света и стаккато автоматных очередей.

«Шамполюк!!! Цюрих — это Шамполюк... Цюрих — это река!»

И все. Только крики, и белый свет, и тела, распростертые на земле.

Он остановился, не видя ничего, кроме сохранившихся в памяти страшных картин.

«Цюрих — это река! Шамполюк!»

Витторио очнулся. Он неподвижно стоял на ступеньках, тяжело дыша, осознавая, что люди с удивлением смотрят на него. Он подумал, не стоит ли ему вернуться в здание Адмиралтейства к резной двери, за которой находится конференц-зал Пятого управления разведки.

Он спокойно принял решение. «Возможно, с вами еще свяжутся». Что ж, пусть связываются. Он ничего не скажет Бревурту, этому любителю неопределенности, который солгал ему в лицо.

— Осмелюсь предположить, сэр Энтони, — сказал вице-адмирал Хэкет, — что мы смогли бы добиться куда большего...

— Согласен, — прервал его бригадный генерал Тиг, не скрывая раздражения. — У нас с адмиралом есть расхождения, но не в этом, сэр. Мы лишь едва задели поверхность. Предприняли колоссальные усилия и не получили ничего взамен. Мы заслужили большего...

— Не было смысла, — устало сказал Бревурт. Он подошел к окну, отдернул портьеру и посмотрел во двор. — По глазам было видно, Фонтини-Кристи сказал правду. Его поразило то, что он здесь услышал. Он ничего не знает.

Хэкет откашлялся — это была прелюдия.

— Мне не показалось, что он встревожился. Я бы сказал, что он все принял довольно спокойно. Дипломат, глядя в окно, тихо произнес:

— Если бы он встревожился, я продержал бы его в этом кресле неделю. Но он отреагировал именно так, как человек подобного склада и должен был воспринять тревожное сообщение. Потрясение было слишком глубоко, чтобы разыгрывать спектакль.

— Принимая во внимание ваше суждение, — сказал Тиг холодно, — я тем не менее не отказываюсь от своего. Он, возможно, не отдает себе отчета в том, что ему известно. Второстепенная информация часто ведет к первоисточнику. В нашем деле так происходит почти всегда. Поэтому я не согласен с вами, сэр Энтони.

— Я учту ваше возражение. Вы вольны продолжить контакты, я ясно дал это понять. Но вы узнаете не больше, чем сегодня.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил сотрудник разведки. Теперь его раздражение сменилось настоящим гневом.

Бревурт отвернулся от окна. В его глазах застыло страдальчески-задумчивое выражение.

— Потому что я встречался с Савароне Фонтини-Кристи. Восемь лет назад в Афинах, Он приехал как нейтральный эмиссар — так, пожалуй, можно это назвать — из Рима. Он был единственный, кто внушал грекам доверие. Обстоятельства той миссии сейчас уже не существенны и не представляют интереса, чего не скажешь о методах дипломатии Савароне. Это был человек в высшей степени осмотрительный и осторожный. Он мог свернуть горы в экономике, мог вести переговоры по труднейшим международным соглашениям, ибо все знали, что данное им слово надежнее любых письменных гарантий. Как ни странно, именно по этой причине его боялись: берегись человека кристальной честности. Мы могли надеяться только на одно: что он призовет на помощь сына. Если в этом будет нужда.

Тиг выслушал слова дипломата, потом подался вперед, положив руки на стол.

— Что же было в этом поезде из Салоник? В этом чертовом ларце?

Бревурт ответил не сразу. Оба офицера поняли: что бы дипломат им сейчас ни сказал, большего они не узнают.

— Документы, хранившиеся в тайне от человечества в течение четырнадцати веков. Они могли бы расколоть весь христианский мир, восстановить церковь против церкви... народ против народа. Возможно, они могут подвигнуть миллионы людей пойти друг на друга войной, которая будет пострашнее той, что ведет сейчас Гитлер.

— И этим, — прервал его Тиг, — внести раскол в ряды тех, кто воюет с Германией?

— Да. Неизбежно.

— Тогда будем молить Всевышнего, чтобы их не нашли, — заключил Тиг.

— И молиться неустанно, генерал! Поразительно. На протяжении веков люди добровольно жертвовали жизнью, чтобы сохранить эти документы в неприкосновенности. И вот они исчезли. И все, кто знал об их местонахождении, — мертвы.

Часть третья

Глава 7

Январь 1940 года — сентябрь 1945 года.

Европа

На старинном письменном столе в номере отеля «Савой» зазвонил телефон. Витторио стоял у окна с видом на Темзу и смотрел на баржи, медленно плывущие под дождем вверх и вниз по реке. Он взглянул на часы: ровно половина пятого. Значит, звонит Алек Тиг из МИ-6.

За эти три недели Фонтини-Кристи узнал о Тиге многое. В частности, то, что генерал пунктуален, даже слишком. Если Тиг говорил, что позвонит около половины пятого, значит, он будет звонить ровно в четыре тридцать. Алек Тиг жил по часам — отсюда и проистекала его нелюбовь к долгим разговорам.

Витторио снял трубку.

— Фонтини? — Сотрудник Интеллидженс сервис также предпочитал сокращать имена собеседников. Он явно считал, что совершенно незачем добавлять «Кристи», если можно обойтись простым «Фонтини».

— Привет, Алек. Я ждал вашего звонка.

— Бумаги у меня, — зачастил Тиг. — И ваше предписание. В Форин Офис упирались. Уж и не знаю, беспокоятся ли они за вашу безопасность или боятся, что вы предъявите счет государству.

— Последнее, уверяю вас. Мой отец умел торговаться, так, кажется, это называется. Хотя, честно говоря, я этого никогда не понимал. Неужели можно заключить сделку в ущерб себе?

— Черт, я сам не знаю. — Тиг слушал не очень внимательно. — Нам надо немедленно встретиться. Что у вас сегодня вечером?

— Я ужинаю с мисс Холкрофт. Но раз такое дело, могу ужин отменить.

— Холкрофт? А, жена Спейна!

— Мне кажется, она предпочитает, чтобы ее называли Холкрофт.

— Ее можно понять. Муж у нее был круглый идиот. Но нельзя же не обращать внимания на формальности.

— По-моему, она именно это и делает. Тиг рассмеялся.

— Вот нахалка! Я думаю, она мне понравится.

— Значит, вы ее не знаете, а мне даете понять, что следите за мной. Я ведь никогда не упоминал при вас фамилии ее мужа.

Тиг опять засмеялся:

— Только ради вашего блага — не нашего же!

— Так мне отменить встречу?

— Не стоит. Когда вы закончите?

— Что закончим?

— Ужин. Черт, я забыл, что вы итальянец. Витторио улыбнулся. Алек, несомненно, говорил совершенно искренне.

— Я провожу леди домой в половине одиннадцатого. Даже в десять. Полагаю, вы хотите увидеться со мной сегодня вечером.

— Боюсь, это необходимо. Вам предписано отбыть завтра утром в Шотландию.

Ресторан в Холборне назывался «Фоунз». Окна были плотно зашторены черными портьерами, не пропускавшими на улицу ни единого лучика света. Он сидел у стойки бара на табурете в самом углу, откуда открывался вид на весь зал и занавешенную входную дверь. Она должна прийти с минуты на минуту, и он улыбнулся, поняв, что очень хочет ее видеть.

Он знал, когда это началось — их быстро развивающиеся отношения с Джейн, которые вскоре должны привести к прекрасному утешению постели. Не с их встречи в вестибюле «Савоя» и не с первого проведенного вместе вечера. То было лишь приятное развлечение, больше он ничего не желал, ни к чему не стремился.

Началось дней пять спустя, когда он скучал в одиночестве у себя в номере. Кто-то постучал в дверь. Он пошел открывать, на пороге стояла Джейн. В руках у нее была мятая «Таймс». Он еще не видел этого номера. — Ради Бога, что случилось? — спросила она. Он впустил ее, не ответив. Она протянула ему газету. На первой полосе слева внизу была короткая заметка, отчеркнутая красным карандашом:

«МИЛАН. 2 ЯНВ. (Рейтер). С тех пор как государство объявило о национализации концерна „Фонтини-Кристи“, нет никакой информации о судьбе этого крупнейшего промышленного комплекса. Все члены семьи бесследно исчезли, и полиция опечатала фамильное имение Кампо-ди-Фьори. Распространяется множество слухов относительно участи этого могущественного клана, возглавляемого финансистом Савароне Фонтини-Кристи и его старшим сыном Витторио. По сообщениям из достоверных источников, они, вероятно, погибли от рук патриотов, недовольных деятельностью компании, которая, как полагали многие в стране, ущемляла национальные интересы Италии. Сообщается, что обезображенное тело „информатора“ (корреспонденту не удалось увидеть его собственными глазами) нашли повешенным на пьяцца дель-Дуомо с табличкой, подтверждающей, что слухи о свершившейся казни небезосновательны. Рим опубликовал лишь краткое коммюнике с заявлением, что Фонтини-Кристи были врагами нации».

Витторио опустил газету и молча прошел в дальний угол гостиной. Он понимал, что она хотела как лучше, и не винил ее. И все же был глубоко раздосадован. Боль принадлежала только ему, и он не собирался ни с кем ею делиться. Она поступила бесцеремонно.

— Извините, — тихо сказала она. — Я так и знала. Мне не следовало этого делать.

— Когда вы это прочитали?

— Полчаса назад. Газету оставили у меня на столе. Я упоминала о вас кому-то из знакомых. У меня не было причин этого не делать.

— И вы сразу приехали?

—Да.

— Почему?

— Вы мне небезразличны, — просто ответила она, и его тронула ее искренность. — Ну, я пойду.

— Прошу вас...

— Вы хотите, чтобы я осталась?

— Да. Пожалуй, да.

И он стал ей рассказывать. Сначала сдержанно, но по мере того, как рассказ приближался к той ужасной ночи света и смерти в Кампо-ди-Фьори, он все больше и больше волновался. У него пересохло во рту. Он не хотел больше говорить.

И тут произошло нечто удивительное. Отделенная от него расстоянием между двумя стоящими друг напротив друга креслами, не сделав ни одного движения, чтобы сократить это расстояние, Джейн заставила его продолжать.

— Бога ради, расскажите. Все!

Она прошептала эти слова, но шепот был приказом, и в смятении и муке он повиновался.

Когда он умолк, чувство легкости охватило его. Впервые за многие дни он освободился от невыносимо тяжелого бремени, камнем лежавшего на сердце. Не навсегда — боль вернется, но на какое-то время он обрел здравый рассудок.

Джейн знала то, чего он никак не мог понять. И сказала об этом.

— Неужели вы думаете, что так и сможете держать все в себе? Не сказав эти слова вслух, не услышав их? Вы думаете, вы кто?

Кто он? Он и сам толком не знал. Он никогда об этом не задумывался. Это никогда его особо не волновало. Он был Витторио Фонтини-Кристи, старший сын Савароне. Теперь он узнает, кто он. А Джейн, войдет ли она в его новый мир? Или ненависть и месть затмят собой все? Он знал: лишь месть и ненависть вернут его к жизни.

Вот почему он с готовностью пошел навстречу Алеку Тигу, когда тот связался с ним вскоре после неудачной беседы с Бревуртом в Пятом управлении Интеллидженс сервис. Тига интересовало все: на первый взгляд незначительные разговоры, случайные замечания, повторяющиеся слова — все, что могло иметь хоть какое-нибудь отношение к поезду из Салоник. Но и Витторио надеялся, что Тиг ему пригодится, и поделился с ним кое-какими фактами, рассказав о реке, которая могла — или не могла — протекать где-то близ Цюриха, о местечке в итальянских Альпах под названием Шамполюк, где, правда, нет никакой реки. И все же Тиг продолжал разбираться.

А Витторио тем временем выяснял, что могло бы сделать для него МИ-6. Он свободно говорил по-итальянски и по-английски, достаточно хорошо по-французски и по-немецки; знал не понаслышке о деятельности многих крупнейших европейских промышленных компаний — ведь ему приходилось участвовать в переговорах с ведущими финансистами Европы. Безусловно, что-то должно было найтись.

Тиг пообещал оказать содействие. Вчера он сказал, что позвонит сегодня в четыре тридцать — может быть, что-то найдется. И вот ровно в половине пятого Тиг позвонил: у него на руках было «предписание» для Витторио. Значит, что-то нашлось. Фонтини-Кристи размышлял, что бы это могло быть, и с чем связана необходимость внезапного отъезда в Шотландию.

— Вы давно меня ждете? — Джейн Холкрофт неожиданно появилась перед ним из глубины полутемного бара.

— Ох, простите! — Витторио и в самом деле был сконфужен: и как это он не увидел ее, а ведь смотрел прямо на дверь! — Нет, не очень.

— Вы витали где-то далеко-далеко. Смотрели прямо на меня, а когда я вам улыбнулась, поморщились. Надеюсь, это ничего не означает?

— Боже, конечно, нет! Но вы правы. Я был далеко. В Шотландии.

— Не понимаю...

— Расскажу за ужином. Все, что знаю. Правда, это не много.

Метрдотель отвел их к столику, и они заказали аперитив.

— Я говорил вам про Тига. — Он зажег спичку, дал ей прикурить и закурил сам.

— Да. Человек из разведки. Вы рассказывали о нем довольно скупо. Только то, что он, кажется, хороший парень, который задает слишком много вопросов.

— Ему пришлось. Тут дело в моей семье. — Он не рассказывал Джейн про поезд из Салоник — не считал нужным. — Я несколько недель надоедал ему просьбами найти мне работу.

— В области разведки?

— В любой области. Он самая подходящая фигура для такой просьбы, так как имеет связи. Мы сошлись на том, что мой опыт и моя квалификация могут быть полезны.

— И что же вы будете делать?

— Не знаю. Что бы там ни было, я начинаю работать в Шотландии.

Подошел официант с напитками. Витторио поблагодарил его, заметив на себе пристальный взгляд Джейн.

— В Шотландии расположены тренировочные лагеря, — сказала она тихо. — Некоторые из них сверхтайные. Они засекречены и надежно охраняются.

Витторио улыбнулся:

— Ну, лишняя секретность не повредит.

Джейн улыбнулась ему в ответ — ее глаза объяснили все. На словах она сказала не много.

— Там очень сложная система противовоздушной обороны. Весь район разделен на секторы. С воздуха туда практически невозможно проникнуть. Особенно одномоторным легким самолетам.

— Как же я мог забыть! Менеджер «Савоя» предупреждал, что вы серьезные люди...

— И к тому же изучаем все существующие системы обороны. В том числе и те, которые находятся еще в стадии разработки. В каждом секторе эти системы сильно отличаются. Когда вы улетаете?

— Завтра.

— Ясно. Надолго?

— Не знаю.

— Ну конечно, вы же сказали.

— Я должен сегодня вечером встретиться с Тигом. После ужина, но нам некуда торопиться. Я встречаюсь с ним около половины одиннадцатого. Полагаю, тогда я буду знать больше.

Джейн некоторое время молчала. Потом посмотрела ему прямо в глаза.

— Когда закончится ваша встреча с Тигом, вы придете ко мне? Ко мне домой? Ответьте, как можете.

— Да. Приду.

— Все равно в какое время. — Она положила руку на его ладонь. — Я хочу, чтобы мы были вместе.

— Я тоже.

Бригадный генерал Алек Тиг снял фуражку и шинель и бросил на кресло. Расстегнул воротничок и распустил галстук. Потом тяжело опустил грузное тело на мягкую кушетку и с облегчением вздохнул. Он усмехнулся, глядя на Фонтини-Кристи, который стоял перед креслом напротив, молитвенно сжав руки.

— Поскольку я занимался этим делом с семи утра, полагаю, что заслужил стаканчик чего-нибудь покрепче. Лучше всего чистое виски.

— Сию минуту! — Витторио подошел к небольшому бару у стены, налил виски в два стакана и вернулся к генералу.

— Миссис Спейн в высшей степени привлекательная женщина, — сказал Тиг. — И вы совершенно правы: она предпочитает свою девичью фамилию. В списках министерства военно-воздушного флота «Спейн» значится в скобках. Она там фигурирует как «летный офицер Холкрофт».

— Летный офицер? — Это почему-то показалось Витторио забавным. — Я никогда не думал о ней как о военнослужащей.

— Я вас понимаю. — Тиг быстро осушил стакан и поставил его на журнальный столик. Витторио жестом предложил повторить. — Нет, спасибо. Теперь нам надо серьезно поговорить.

Сотрудник разведки посмотрел на часы. Интересно, Тиг заранее запланировал себе тридцать секунд для светской беседы? — подумал Фонтини-Кристи.

— Что в Шотландии?

— Там вы проведете месяц или около того. Если согласитесь на наши условия. Боюсь только, что жалованье не совсем то, к которому вы привыкли. — Тиг опять усмехнулся. — Откровенно говоря, мы произвольно установили для вас жалованье капитана. Я не помню, сколько это точно.

— Жалованье меня не интересует. Но почему вы говорите, что у меня есть выбор: ведь мое предписание уже пришло. Не понимаю.

— Я вас не неволю. Вы можете отказаться, и я аннулирую предписание. Только и всего. Однако, чтобы сэкономить время, я сначала совершил покупку. Честно говоря, просто, чтобы убедиться, что она возможна.

— Отлично. Итак, о чем речь?

— Тут быстро не ответишь. Если ответишь вообще. Видите ли, многое зависит от вас.

— От меня?

— Да. Обстоятельства вашего бегства из Италии были достаточно необычны — мы это прекрасно понимаем. Но вы не единственный беженец с континента. У нас таких десятки. Я не говорю о евреях или большевиках — их тысячи. Я говорю о людях вроде вас. Бизнесмены, профессионалы высокого класса, ученые, инженеры, университетские преподаватели, которые по тем или иным причинам — нам хотелось бы думать, что по моральным соображениям, — не могли более оставаться у себя на родине. С ними мы и собираемся работать.

— Я не понимаю. Где работать?

— В Шотландии. Сорок или пятьдесят беженцев с континента — все они в недавнем прошлом весьма преуспевающие люди, которым нужен толковый... м-м... начальник, командир, лидер.

— И вы полагаете, что я для этого подхожу?

— Чем больше я думаю, тем больше в этом убеждаюсь. У вас есть, я бы сказал, все данные. Вы вращались в финансовых кругах, владеете многими языками. Кроме того, вы бизнесмен, объездили всю Европу. Господи, дружище, да ведь концерн «Фонтини-Кристи» — это такая махина! И вы были там управляющим директором! Вам надо приспособиться к новым обстоятельствам. Делайте то, что с таким блеском делали все эти годы. Только с иной, прямо противоположной целью. Все разваливайте.

— То есть как это?

Бригадный генерал торопливо продолжал:

— В Шотландии у нас собраны люди, которые занимали различные посты в крупнейших городах Европы. Из одного всегда вытекает другое, не так ли?

— На это вы и рассчитываете, да? Что-то мы оба задаем друг другу вопросы.

Тиг подался вперед, внезапно посерьезнев.

— Время горячее и сложное. Сейчас больше вопросов, чем ответов. Но один ответ все время был перед глазами, только мы его не замечали. Мы обучали всех этих людей не тому! То есть мы и сами не знали, чему и для чего их обучаем — вроде бы для подпольной связи, для обычной передачи информации, но все это было как-то очень неопределенно. Оказывается, есть иной ход, чертовски остроумный, я бы сказал. Цель заключается вот в чем: заслать их обратно, чтобы они создали полнейшую неразбериху на рынке! Речь идет не о практическом саботаже — у нас для этого достаточно людей, — а о создании бюрократического беспорядка. Пусть они работают в своих прежних должностях. Но пусть бухгалтерия постоянно ошибается, счета составляются неправильно, пусть сроки поставок грузов срываются, пусть на заводах и фабриках воцарится полнейший хаос: нам требуется сокрушительный развал любой ценой!

Тиг воодушевился, и его энтузиазм передался Витторио. Он чуть было не забыл о своем первом вопросе:

— Но почему мне необходимо уезжать завтра утром?

— Если начистоту, то я их предупредил, что могу потерять вас в случае дальнейших проволочек.

— Дальнейших? Но почему? Я же нахожусь в стране всего каких-то...

— Потому что, — прервал его Тиг, — только пять человек в Англии знают, зачем мы вывезли вас с континента. То, что вы не обладаете никакой информацией о поезде из Салоник, повергло их в ужас. Они сделали чрезвычайно рискованную ставку в этой игре и проиграли. То, что вы мне рассказали, — это все пустое: наши агенты в Цюрихе, Берне, Триесте, Монфальконе... не смогли ничего обнаружить. Поэтому я придумал иное объяснение операции по вашему спасению. И тем самым уберег несколько голов от неминуемой кары. Я доложил наверх, что эта новая операция — целиком ваша идея. И там на это купились! В конце концов, вы ведь Фонтини-Кристи... Ну что — согласны?

Витторио усмехнулся:

— "Развал любой ценой"! Сей девиз вряд ли имел прецедент в мировой истории. Да, я вижу массу возможностей. Насколько их можно будет воплотить на практике — или это все гладко лишь в теории, — надо проверить. Да, я согласен.

Тиг хитро улыбнулся:

— Есть еще одна мелочь. Ваше имя...

— Виктор Фонтин? — Джейн засмеялась. Они сидели на кушетке в ее квартире в Кенсингтоне, согретые жаром пылающих в камине поленьев. — Ох уж это британское нахальство! Они сделали вас своим вассалом!

— И произвели в офицеры! — усмехнулся капитан Виктор Фонтин, вынув конверт и бросив его на кофейный столик. — Тиг занятный малый. Прямо секретный агент из кинобоевика. «Надо придумать для вас имя, которое, легко запоминается. Которое можно использовать в шифрованных депешах». У меня глаза загорелись. Мне ведь собирались дать кодовое имя — что-то, как я думал, очень эффектное. Название драгоценного камня, например, с номером. Или название животного. Вместо этого они просто изменили на английский манер мое собственное имя и успокоились. — Витторио рассмеялся. — Я к нему привыкну. Это же не на всю жизнь.

— Не знаю, привыкну ли я. Но попробую. Честно говоря, это понижение.

— Мы все должны идти на жертвы. А верно ли мое предположение, что «капитан» выше, чем «летный офицер»?

— "Летный офицер" не имеет ни малейшего желания отдавать приказы. По-моему, мы с вами плохие вояки. А что с Шотландией?

Он пересказал ей беседу, не вдаваясь в подробности. Рассказывая, он видел и чувствовал, что ее необыкновенные голубые глаза внимательно изучают его лицо. Она знала, что он что-то скрывает от нее или может скрывать. На ней был свободный халат бледно-желтого цвета, который оттенял темно-каштановые волосы и подчеркивал голубизну глаз. Между широкими отворотами халата виднелась белая ночная рубашка, и Витторио понял: Джейн хочет, чтобы ему захотелось к ней прикоснуться.

Как же с ней спокойно и просто, подумал Витторио. В ее поведении не чувствовалось ни назойливости, ни умелого кокетства. В какой-то момент во время своего монолога он тронул ее за плечо; она медленно, мягко подняла руку и стала ласкать его пальцы. Потом положила ладонь себе на колено и накрыла сверху своей.

— Вот что мы имеем: «развал любой ценой, где только возможно».

Джейн молчала, не сводя с него пытливого взгляда, затем, улыбнувшись, заметила:

— Отлично придумано. Тиг прав: возможностей масса. Сколько вы пробудете в Шотландии, он не сказал?

— Ничего конкретного: «несколько недель». — Витторио убрал руку и, естественно и легко обняв Джейн за плечи, притянул к себе. Она склонилась ему на грудь, он поцеловал ее мягкие волосы. Джейн отстранилась и посмотрела на него — в ее глазах все еще стоял вопрос. Губы ее разомкнулись, она взяла руку Витторио, легким и совершенно естественным движением положила его ладонь себе на грудь. Они поцеловались, и Джейн застонала, вбирая губами влагу его поцелуя.

— Как долго тебя не было, — прошептала она.

— Ты такая милая, — сказал он, гладя ее мягкие волосы, целуя глаза.

— Ах, если бы тебе не надо было уезжать! Я не хочу с тобой расставаться.

Они стояли перед маленькой кушеткой. Джейн помогала ему снять пиджак и на мгновение прижалась лицом к его груди. Они снова поцеловались, обнимая друг друга, — сначала легко и нежно, потом все крепче и с большей страстью. Витторио положил ладони ей на плечи и отстранил от себя. Глаза Джейн были устремлены на него, и он произнес, глядя в эти голубые глаза:

— Я буду ужасно скучать по тебе! Ты столько мне дала.

— А ты дал мне то, что я боялась обрести, — ответила она и нежно, тихо улыбнулась. — Точнее, боялась искать. Боже, я была словно замороженная!

Джейн взяла его за руку, и они пошли в спальню. На тумбочке у кровати горел светильник из слоновой кости, его желтовато-белое сияние играло на ярко-голубых обоях и на простой, цвета слоновой кости мебели. Шелковое покрывало на кровати тоже было светло-голубого цвета с изящным узором из цветов. Спальня тихая, покойная, милая, как и сама Джейн.

— Это очень сокровенная комната. И очень теплая, — сказал Фонтини, пораженный простой красотой интерьера. — Это удивительная комната, потому что она твоя и ты ее любишь. Я говорю глупости?

— Ты говоришь как истинный итальянец! — тихо ответила она, улыбаясь, — в ее голубых глазах были любовь и зов. — И сокровенное и теплое — для тебя. Я хочу, чтобы ты их со мной разделил.

Она подошла к кровати с одной стороны, он-с другой. Взявшись за шелковое покрывало, они сложили его, и их руки соприкоснулись. Они посмотрели друг на друга. Джейн обошла кровать и приблизилась к нему. На ходу она расстегнула рубашку и развязала пояс халата. Легкая ткань упала, и из-под складок шелка показались ее полные округлые груди с розовыми напряженными сосками.

Он принял ее в свои объятия, ища ее губы влажными от возбуждения губами. Джейн прижалась к нему всем телом. Он еще никогда не испытывал столь неодолимого, всепоглощающего желания. Ее длинные ноги дрожали, она снова прижалась к нему. Полураскрытыми губами нашла его губы и тихо застонала от сладостного наслаждения.

— О Боже, возьми меня, Витторио. Скорее, скорее, любимый.

* * *

На столе у Алека Тига зазвонил телефон. Он взглянул на часы на стене, потом на свои наручные. Без десяти час ночи. Он снял трубку:

— Тиг слушает.

— Рейнолдс из группы внешнего наблюдения. Мы получили донесение. Он все еще в Кенсингтоне на квартире у Холкрофт. Полагаем, он останется там: на ночь.

— Хорошо! Мы не выбиваемся из расписания. Все идет по плану.

— Было бы неплохо узнать, о чем они там говорят. Мы могли бы это обеспечить, сэр.

— Нет необходимости, Рейнолдс. Утренней смене оставьте следующую инструкцию: связаться с Паркхерстом в министерстве военно-воздушного флота. За летным офицером Холкрофт следует продолжать наблюдение, в том числе и во время ее инспекционной поездки на лох-торридонские станции раннего оповещения в Шотландии, если эту поездку возможно устроить без лишнего шума. А теперь я ложусь спать. Спокойной ночи.

Глава 8

Лох-Торридон располагался к западу от северо-западных взгорий на побережье узкого пролива, разделяющего материк и Гебридский архипелаг. Бухта здесь была испещрена глубокими ущельями, по дну которых текли реки, берущие начало высоко в горах; вода в них была ледяная, кристально чистая и часто собиралась в небольшие заводи. Военный городок находился между берегом моря и горами. Место было суровое. Отрезанное от всего мира, неуязвимое, охраняемое вооруженными патрулями с собаками. В шести милях к северо-востоку располагалась деревенька с единственной асфальтированной улицей, которая, пробежав мимо нескольких магазинчиков, на окраине превращалась в проселок.

Горы были высокие, с кручами и обрывами, поросшими мощными деревьями и густым кустарником. Здесь беженцы с континента и проходили суровую физическую подготовку. Подготовка шла медленно и трудно. Сюда отправляли не солдат, а бизнесменов, преподавателей, инженеров, не привыкших к физическим нагрузкам.

Всех их объединяла ненависть к нацистам. Двадцать два курсанта были выходцами из Австрии и Германии, кроме них — восемь поляков, девять голландцев, семь бельгийцев, четыре итальянца и три грека. Пятьдесят три некогда весьма респектабельных гражданина, которые несколько месяцев тому назад сделали свой жизненный выбор.

Они знали, что когда-нибудь их вновь отправят на родину. Но, как заметил Тиг, это была абстрактная цель. И подобное неопределенное, по видимости незаметное участие в борьбе было неприемлемо для беженцев; обитатели четырех казарм, расположенных в центре городка, начинали роптать. По мере того как радио с пугающей частотой сообщало о новых и новых победах немцев, росло разочарование.

Господи! Когда? Где? Как? Мы зря теряем время!

Начальник лагеря встретил Фонтина с немалой настороженностью. Это был туповатый кадровый офицер, выпускник одной из школ оперативной подготовки МИ-6.

— Не буду делать вид, будто мне все понятно, — сказал он при первой же встрече. — Мне даны весьма туманные инструкции, но, вероятно, так и должно быть. Вы проведете здесь недели три, пока бригадный генерал Тиг не даст нам новых распоряжений, и будете обучаться вместе с нашими курсантами. Делать то же самое, что и они, и ничего сверх того.

— Разумеется.

С этим Виктор вступил в мир Лох-Торридона. Странный, замкнутый мир, где жизнь мало напоминала его прежнее существование... И, сам не зная почему, он понял, что уроки Лох-Торридона належатся на воспитание Савароне и определят всю его будущую жизнь.

Ему выдали обычное солдатское обмундирование и оружие — винтовку и пистолет (без боеприпасов), штык от карабина с двойным лезвием, который складывался как нож, — пакет первой помощи, одеяло-скатку. Виктор поселился в казарме, где его приняли равнодушно, без расспросов и без любопытства. Он быстро усвоил, что в Лох-Торридоне людей не связывают приятельские отношения. Они жили своим недавним прошлым и не искали дружбы.

Дневные занятия были длинными и изнурительными, после заката курсанты зубрили шифры, изучали секретные карты и спали, давая отдых ноющим телам. В некотором смысле Лох-Торридон стал для Виктора продолжением памятных с юности игр. Он вновь оказался в университете и соревновался с однокурсниками на футбольном поле или в спортзале, боролся на матах или бегал на время. Разница заключалась лишь в том, что его однокурсники в Лох-Торридоне были совсем другими: многие из них оказались старше его, и никто даже не подозревал, что это значит — быть Фонтини-Кристи. Он понял это из кратких разговоров, и ему было легко держаться особняком, состязаясь с самим собой. Это было жесточайшее состязание.

— Привет! Меня зовут Михайлович. — Парень улыбнулся и, тяжело дыша, сел на землю. Он сбросил с плеч лямки рюкзака, и набитый полотняный мешок упал на траву. Им дали десять минут отдыха между марш-броском и тактическими маневрами.

— А меня Фонтин, — ответил Виктор. Этот парень был одним из двух новобранцев, которые прибыли в лагерь на прошлой неделе. Ему было лет двадцать пять — самый молодой курсант в лагере.

— Ты итальянец? Из третьей казармы?

—Да.

— А я серб. Первая казарма.

— Ты хорошо говоришь по-английски.

— Мой отец занимается экспортом в англоязычные страны. Вернее сказать, занимался. — Михайлович вытащил пачку сигарет из кармана и протянул Виктору.

— Нет, спасибо, я только что одну выкурил.

— У меня все болит. — Серб усмехнулся и закурил. — Не представляю, как старики это все выдерживают!

— Мы просто здесь дольше.

— Да я не тебя имею в виду. Других.

— Ну спасибо. — Виктор подумал: странно, что Михайлович жалуется. Он был крепко сбитым, здоровым парнем с бычьей шеей и широкими плечами. И вот что еще странно: он совсем не вспотел, а Фонтин весь взмок.

— Тебе удалось выбраться из Италии еще до того, как Муссолини сделал из вас лакеев Гитлера?

—Да.

— Мачек сделает то же самое. Скоро все сбегут из Югославии, помяни мое слово!

— Я не знал.

— Это пока что мало кто понимает. Мой отец понял. — Михайлович затянулся сигаретой и, устремив взгляд в поле, добавил тихо: — Его казнили.

Фонтин с сочувствием взглянул на парня:

— Да? Это очень больно. Я знаю.

— Откуда? — Серб повернулся и удивленно посмотрел на него.

— Потом поговорим. Сейчас надо вернуться к занятиям. Мы должны добраться до вершины вон той горы, пробежать через лес, так, чтобы нас не засекли. — Виктор встал и протянул руку: — Мое имя — Витто... Виктор. А твое?

Серб крепко пожал протянутую руку.

— Петрид. Греческое имя. У меня бабушка гречанка.

— Добро пожаловать в Лох-Торридон, Петрид Михайлович.

Постепенно Виктор с Петридом сработались. Да так Удачно, что сержант даже выставлял их в паре против более опытных курсантов в упражнениях по проникновению в охраняемый участок. Петриду позволили переселиться в казарму Виктора.

Фонтину казалось, что ожил один из младших братьев: любопытный, часто неловкий, но сильный и послушный. В каком-то смысле Петрид заполнил пустоту, облегчил боль души. Если этим отношениям что-то Я мешало, то лишь несдержанность серба. Петрид был разговорчив, засыпал Виктора вопросами, много рассказывал о себе, о своей жизни и, видимо, ждал, что и Виктор ответит ему тем же.

Но после известного предела Фонтин замолкал. Он просто не был расположен к откровенности. Он разделил боль воспоминаний о Кампо-ди-Фьори с Джейн и больше не собирался посвящать никого. Иногда ему даже приходилось осаживать Петрида.

— Ты мой друг, а не духовник.

— У тебя был духовник?

— Вообще-то, нет. Это просто фраза.

— Но ведь твоя семья была набожна? Наверняка.

— Почему?

— Ведь твое настоящее имя Фонтини-Кристи. То есть «Фонтины Христа».

— Да, на языке многовековой давности. Но мы не религиозны в общепринятом смысле слова. Уже давно.

— А я очень, очень религиозен.

— Это твое право.

Прошла пятая неделя, а от Тига все еще не было никаких известий. Фонтин даже забеспокоился: уж не забыл ли тот про него. Может быть, у МИ-6 появились сомнения относительно идеи «развала любой ценой». Как бы то ни было, жизнь в Лох-Торридоне отвлекала его от саморазрушительных воспоминаний, он niiaa чувствовал себя сильным и ловким.

Руководители лагеря назначили на этот день тренировочный курс «длительного преследования». Четыре казармы должны были действовать раздельно: каждая группа направлялась в лес под углом в сорок пять градусов от соседей и уходила на десять миль в глубь территории Лох-Торридона. Двоим курсантам из каждого барака давалось пятнадцать минут, затем в погоню за ними устремлялись остальные. Двое ушедших вперед должны были как можно дольше водить преследователей за нос.

Сержанты, естественно, отбирали для пары «беглецов» лучших курсантов. Виктор и Петрид стали первой парой из третьей казармы.

Они побежали по каменистому склону к лох-торридонскому лесу.

— Скорее! — приказал Фонтин, как только они вошли в густой лиственный лес. — Идем влево. И запомни: грязь, наступай прямо в грязь и ломай побольше веток.

Они пробежали ярдов пятьдесят, ломая кусты, шлепая ногами по сырой полоске мягкой земли, которая петляла сквозь лес. Виктор отдал второй приказ:

— Стоп. Хватит. А теперь доведем следы до сухой почвы... Так, хорошо. А теперь шагай назад, точно след в след. По земле... Хорошо. Отсюда бежим назад.

— Назад? — изумился Петрид. — Куда?

— К опушке. К тому месту, где мы вошли в лес. У нас есть еще восемь минут. Времени достаточно.

— Для чего? — Серб смотрел на своего друга так, словно Фонтин внезапно потерял рассудок.

— Чтобы взобраться на дерево. И спрятаться. Виктор выбрал высокую сосну, быстро взобрался на дерево. Петрид полез за ним. Его мальчишеское лицо раскраснелось. Они добрались почти до самой верхушки и закрепились по разные стороны ствола. Густые ветви их скрывали, зато местность внизу отлично просматривалась.

— У нас в запасе еще минуты две, — прошептал Виктор, взглянув на часы. — Отодвинь тонкие ветки. Прочно обопрись.

Через две с половиной минуты их преследователи пробежали внизу под сосной. Фонтин наклонился к молодому сербу:

— Дадим им еще тридцать секунд и спустимся вниз. Побежим к противоположной стороне горы. Там ее склон выходит на ущелье. Отличное укрытие.

— И будем на расстоянии брошенного камня от старта, — усмехнулся Петрид. — Как ты додумался?

— У тебя, видно, не было братьев, с которыми ты играл в детстве? Прятки были нашей любимой игрой. Улыбка сползла с лица Михайловича.

— У меня много братьев, — сказал он загадочно и отвернулся.

Сейчас было некогда обдумывать замечание Петрида. Да и не хотелось. В последние семь-восемь дней этот серб вообще вел себя довольно странно. То дурачился, то впадал в тоску и постоянно задавал вопросы, слишком откровенные для полуторамесячного знакомства. Фонтин посмотрел на часы:

— Я спущусь первым. Если никого не замечу, потрясу ветками. Это будет сигнал слезать.

Оказавшись на земле, Виктор и Петрид пригнулись и побежали к востоку от опушки, к подножию горы. Через триста ярдов с противоположной стороны горы начинался каменистый склон, который переходил в узкое ущелье: от землетрясения или сошедшего ледника миллионы лет назад образовалось естественное убежище. Они пробрались к нему буквально по краю пропасти. Тяжело дыша, Фонтин уселся на корточки, прислонившись к утесу. Он расстегнул карман гимнастерки и достал пачку сигарет. Петрид сел перед ним, свесив ноги с утеса. Их укрытие было семи футов в ширину и не более пяти в глубину. Виктор снова посмотрел на часы. Теперь разговаривать шепотом было совсем не обязательно.

— Через полчаса переползем через хребет и удивим наших лейтенантов. Сигарету?

— Нет, не надо, — грубо ответил Михайлович. Он сидел спиной к Фонтину.

Невозможно было не услышать злости в его голосе.

— Что случилось? Ты ушибся? Петрид обернулся, бросил на Виктора пронзительный взгляд.

— Фигурально выражаясь — да.

— Не буду пытаться это разгадать. Ты или ушибся, или нет. Мне нет дела до фигуральных выражений! — Фонтин решил, что если Михайлович переживает один из своих обычных периодов депрессии, то можно и помолчать. Он уже начал подозревать, что за наивностью Петрида Михайловича скрывается душевная неуравновешенность.

— Ты выбираешь только то, что тебя интересует, не так ли, Виктор? Ты отключаешь мир, когда заблагорассудится! Щелк — и вокруг пустота. Ничто! — Серб не спускал с Фонтина глаз.

— Успокойся. Полюбуйся пейзажем, выкури сигарету и оставь меня в покое. Ты мне начинаешь надоедать.

Михайлович медленно повернулся, по-прежнему пристально глядя на Виктора.

— Ты не имеешь права так просто от меня отмахнуться. Не можешь! Я поведал тебе все свои тайны. Открыто, по собственной воле. Теперь ты должен поведать мне свои.

Фонтин посмотрел на серба с внезапно зародившимся подозрением.

— Мне кажется, ты неправильно толкуешь наши отношения. Или, может быть, я неправильно истолковал твои пристрастия.

— Ты меня оскорбляешь...

— Только проясняю ситуацию.

— Мое время вышло! — Петрид повысил голос, но глаза его остались такими же — немигающе-неподвижными, дикими. — Ты же не слепой и не глухой. Ты только притворяешься!

— Пошел вон отсюда! — сказал Виктор сухо. — Возвращайся к старту. Иди к сержантам. Тренировка окончена.

— Мое имя, — прошептал Михайлович. Он подогнул под себя правую ногу, все его могучее тело напряглось. — С самого начала ты сделал вид, что оно для тебя ничего не значит! Петрид!

— Да, это твое имя. Я принял его к сведению.

— И ты раньше никогда его не слышал? Ты это хочешь сказать?

— Если и слышал, какая разница?

— Лжешь! Так звали священника! И ты знал этого священника! — Он уже кричал: это был крик отчаяния.

— Я знал многих священников. Но ни одного, кого бы звали так...

— Священник с поезда! Человек, преданный славе Бога! Кто шел стезей Его священных деяний! Ты не можешь, не должен отринуть его!

— Матерь Божья! — воскликнул Фонтин чуть слышно, пораженный внезапной догадкой. — Поезд. Поезд из Салоник!

— Да! Священный поезд! Рукописи — кровь и душа единственной неподкупной и непорочной церкви! Ты отнял их у нас!

— Ты ксенопский священник! — произнес Виктор, еще не веря своим словам. — Боже, ты ксенопский монах!

— Да, всем сердцем, всей душой, до последней капли крови, до последнего дыхания.

— Как ты попал сюда? Как ты проник в Лох-Торридон?

Михайлович поджал левую ногу. Теперь он стоял на корточках, изготовившись к прыжку, точно дикий зверь.

— Это не важно. Я должен знать, где спрятали ларец, куда его дели. И ты мне скажешь, Витторио Фонтини-Кристи! У тебя нет выбора.

— Я могу сказать тебе только то, что сказал англичанам. Я ничего не знаю. Англичане спасли мне жизнь — зачем мне им лгать?

— Потому что ты дал слово. Другому.

— Кому?

— Своему отцу.

— Нет! Его убили прежде, чем мы успели поговорить. Если тебе что-то известно, ты должен знать и об этом.

Внезапно взгляд ксенопского монаха остекленел. Его глаза затуманились, зрачки расширились. Он полез за пазуху и вытащил небольшой тупорылый пистолет. Большим пальцем поднял предохранитель.

— Ты ничтожество. Мы оба ничтожества, — прошептал он. — Мы — ничто.

Виктор затаил дыхание. Он подтянул колени к груди — приближался тот краткий миг, когда он сможет спасти себе жизнь, ударив ногами священника-монаха. Левой ногой по пистолету, правой — в грудь Михайловичу. И сбросить его вниз с утеса! Больше ничего не остается. Если только он сможет это сделать.

Вдруг священник заговорил — нараспев, монотонно, словно в трансе.

— Ты сказал мне правду, — сказал он, закрыв глаза. — Ты сказал мне правду, — повторил он, точно загипнотизированный.

— Да. — Фонтин глубоко вздохнул. На выдохе он понял: сейчас он ударит, момент настал.

Петрид выпрямился в полный рост, его могучая грудь вздымалась под гимнастеркой. Но ствол пистолета уже не был направлен на Виктора. Михайлович раскинул руки в стороны, словно распятый. Священник поднял лицо к небесам и воззвал:

— Верую в единого Бога, Отца Всевышнего! Я взгляну в очи Христу и не уклонюсь.

Ксенопский священник согнул руку, приставил дуло пистолета к своему виску.

И выстрелил.

* * *

— Ну вот, ваше первое убийство, — сказал Тиг спокойно. Они сидели за столом в крошечном кабинете Фонтина.

— Я не убивал его!

— Не важно, как это происходит, и кто нажимает на спусковой крючок. Результат один и тот же.

— По ошибке! Этот поезд, этот проклятый поезд. Когда же он остановится? Когда исчезнет?

— Он был вашим врагом. Вот и все, что я хочу сказать.

— Если так, то вы должны были об этом знать, должны были его засечь. Алек, вы просто олух! Тиг недовольно двинул ногой.

— Слушайте, капитан. Непозволительно подобным образом разговаривать с бригадным генералом.

— В таком случае я с удовольствием куплю вашу контору и организую работу должным образом, — сказал Фонтин и погрузился в чтение бумаг, подшитых в папке.

— В армии это невозможно!

— Только поэтому вы и смогли усидеть в своем кресле. Будь вы одним из моих подчиненных, не продержались бы и недели.

— Да что же это такое! — недоуменно произнес Тиг. — Сижу тут и слушаю, как меня распекает паршивый итальяшка.

Фонтин расхохотался:

— Ну, не преувеличивайте! Я делаю только то, о чем вы сами просили. — Он кивнул на папку. — Усовершенствовать лох-торридонские курсы. А заодно я попытался выяснить; как этому ксенопскому священнику удалось проникнуть в лагерь.

— И выяснили?

— Кажется, да. Все эти досье имеют один и тот же недостаток. В них нет четких оценок финансового положения курсантов: тут только слова, слова, исторические справки, общие рассуждения, но очень мало цифр. Это нужно исправить, прежде чем выносить окончательное решение по каждому курсанту персонально.

— Да что вы имеете в виду?

— Деньги. Люди гордятся деньгами. Это показатель их трудоспособности. Ведь это очень легко выявить, это подтверждается массой различных способов. Всегда есть множество документов. Словом, я требую финансовые декларации от каждого курсанта Лох-Торридона. На Петрида Михайловича ничего нет.

— Финансовые...

— Декларация о доходах, — твердо сказал Фонтин, — надежнейший способ постичь характер человека. Все они в основном бизнесмены и профессионалы. Они с готовностью подадут необходимые сведения. С теми, кто будет уклоняться, надо подробно поговорить.

Тиг снял ногу с колена и уважительно произнес:

— Мы займемся этим, существуют специальные бланки.

— А если нет, — сказал Фонтин, взглянув на него, — любой банк или брокерская контора может их выдать. Чем больше в вопроснике будет пунктов, тем лучше.

— Конечно. Ну а кроме этого, как продвигаются дела? Фонтин пожал плечами и показал рукой на стопку папок на своем столе.

— Медленно. Я прочитал все досье по нескольку раз, сделал массу выписок, составил каталог их профессий, непосредственных и смежных, все расписал с учетом регионов их бывшего проживания, их владения языками... Но к чему это приведет, пока не могу сказать. Это потребует еще какого-то времени.

— И адской работы, — прервал его Тиг. — Помнишь, я тебя предупреждал.

— Да. И еще ты сказал, что все труды окупятся. Надеюсь, ты прав.

Тиг перегнулся через стол:

— С тобой будет работать один из лучших моих сотрудников. Он будет твоим постоянным связным. Это ас: знает больше кодов и шифров, чем десять лучших шифровальщиков. И чертовски решительный малый — способен принимать мгновенные решения при любой опасности. Он тебе, конечно, пригодится.

— Но ненадолго.

— Не зарекайся.

— Когда мы встретимся? И как его зовут?

— Джеффри Стоун. Я привез его с собой.

— Он в Лох-Торридоне?

— Да. Наверняка проверяет шифровальный отдел. Пусть для начала займется этим.

Виктор и сам поначалу не понял почему, но слова Тига его встревожили. Он хотел работать один, без чьего-либо вмешательства.

— Ладно. Полагаю, мы его увидим вечером в столовке. Тиг улыбнулся и взглянул на часы.

— Ну, я не уверен, что тебе захочется ужинать в Лох-Торридоне.

— В столовке не ужинают, Алек. Там едят.

— Да-да, конечно, кухня оставляет желать лучшего. Но у меня есть для тебя новость. В этом секторе находится некая особа.

— В секторе? Разве Лох-Торридон — это сектор?

— Да, сектор противовоздушной обороны.

— Боже! Джейн здесь?

— Я это случайно узнал позавчера. Она совершает инспекционную поездку по поручению министерства военно-воздушного флота. Разумеется, она не предполагала, что ты находишься в этом районе, пока я не дозвонился до нее. Она на побережье Мори-Ферта.

— Ну ты и жулик! — засмеялся Фонтин. — Но тебя легко раскусить. Где же она, черт возьми?

— Клянусь тебе, — заявил Тиг с невинной миной, — я ничего не знал. Можешь сам ее спросить. На окраине городка есть гостиница. Она будет там в пять тридцать.

Боже, как же я соскучился. Как я по ней соскучился! Просто удивительно, он и не подозревал, как глубоко его чувство. Ее лицо, с резкими, но тонкими чертами, темно-каштановые волосы, мягкие и так красиво ниспадающие на плечи, ее ярко-голубые глаза — все отпечаталось в его сознании.

— Надеюсь, ты дашь мне пропуск, чтобы я смог покинуть территорию лагеря? Тиг кивнул.

— И машину. Но у тебя еще есть немного времени. Давай поговорим о деле. Я понимаю, что ты только приступил, но, видимо, уже успел сделать кое-какие выводы.

— Да. Здесь пятьдесят три человека. Я сомневаюсь, что половина из них выдержит весь курс, если занятия проводить так, как мне представляется необходимым...

Они беседовали около часа. Чем подробнее Фонтин излагал свои идеи, тем больше, как ему казалось, они нравились Тигу. Ну и хорошо, решил Виктор. Ему еще много о чем придется просить генерала — в том числе и обо всех лох-торридонских занятиях. Но теперь его мысли были заняты Джейн.

— Я провожу тебя до казармы, — сказал Тиг, чувствуя его нетерпение. — Мы на минутку зайдем в офицерский клуб — только на минутку, обещаю. Там должен быть капитан Стоун, познакомишься с ним.

Но им не пришлось искать капитана Стоуна в бар офицерского клуба. Когда они вышли из административного корпуса, Виктор сразу заметил высокую фигуру в шинели. Офицер стоял шагах в тридцати от двери административного здания, спиной к ним, и разговаривал со старшим сержантом. Во внешности офицера было что-то знакомое — как-то не по-военному безвольно опущенные плечи. И странная правая рука. На ней была надета черная кожаная перчатка, явно на два-три размера больше нормального. Это была специальная медицинская перчатка, под черной кожей рука была забинтована.

Капитан обернулся, Фонтин замер от неожиданности. Капитан Джеффри Стоун оказался агентом Эпплом, которого подстрелили на пирсе в Челле-Лигуре.

* * *

Когда он вошел в гостиницу, старуха, сидящая в кресле-качалке за стойкой портье, поздоровалась с ним.

— Летный офицер Холкрофт прибыла полчаса назад. А вы, видать, капитан, хотя по одежке и не скажешь. Она сказала, что вы можете подняться к ней, ежели хотите. Вот бой-девка. Все так прямо и выложила. Подниметесь наверх, свернете налево, комната четыре.

Виктор тихо постучал. Сердце билось в груди, точно у мальчишки. Интересно, она тоже так волнуется?

Джейн стояла у двери, держа ладонь на ручке, ее пытливые голубые глаза казались еще голубее, чем обычно, и в них таилось больше, чем прежде, невысказанных вопросов. Она волновалась, но и верила.

Он вошел и взял ее за руку. Закрыл дверь, и они медленно потянулись друг к другу. Когда их губы встретились, все вопросы отпали сами собой: ответы заключались в воцарившейся тишине.

— Я так боялась, ты знаешь? — прошептала Джейн, взяв его лицо в ладони и нежно целуя его губы.

— Да. Потому что я тоже боялся.

— Я не знала, что буду говорить.

— И я тоже. Ну вот, мы говорим о наших сомнениях. Это хороший признак, а?

— Наверное, это по-детски, — сказала она, проводя пальцами по его лбу и щекам.

— Не думаю. Хотеть... нуждаться... с таким чувством — это совсем другое. Всегда боишься, что подобное уже больше не повторится. — Он отнял ее руку от своего лица и поцеловал ладонь, потом поцеловал губы, потом густые каштановые волосы, мягкой волной обегающие милое лицо. Обхватил ее обеими руками, притянул к себе и, крепко прижав, прошептал: — Ты мне так нужна. Я очень скучал.

— Как мило, что ты это говоришь, любимый. Но ты можешь и не произносить этих слов. Я их не требую. Виктор ласково отстранил ее и заглянул ей в глаза.

— А у тебя не так?

— Да, совершенно так же. — Она прильнула к нему, дотронувшись губами до его щеки. — Я думаю о тебе слишком часто. А ведь я не бездельница.

Он знал, что ее стремление к нему так же всеобъемлюще, как его к ней. Волнение, которое оба они ощущали, передалось телам, и успокоение можно было найти лишь в любовном слиянии. Но жгучее, переполняющее желание не требовало поспешности. Они обнимались в волнующем тепле постели, познавая друг друга все нежнее и настойчивее. И тихо перешептывались, ощущая растущую страсть.

О Боже! Как он ее любит!

Утомленные, они лежали под одеялом, соприкасаясь нагими телами. Джейн приподнялась на локте, перегнулась через Виктора, тронула за плечо и провела кончиком пальца вдоль его тела. Ее густые волосы упали ему на плечо, укрыв родное лицо с проницательными голубыми глазами и грудь, что была совсем рядом. Он поднял правую руку и дотронулся до нее — знак, что любовная игра скоро возобновится. И вдруг Витторио Фонтини-Кристи по-нял, что боится потерять эту женщину.

— Как долго ты пробудешь в Лох-Торридоне? — спросил он.

— Ах ты гнусный совратитель не столь уж юных девушек, — прошептала она, смеясь. — Я пребываю в состоянии эротического возбуждения, и память о пережитой буре наслаждения все еще будоражит самые сокровенные глубины моего естества, а ты смеешь спрашивать, долго ли я пробуду здесь! Разумеется, вечно! Пока не вернусь в Лондон через три дня.

— Три дня? Это лучше, чем два дня. Или сутки.

— Лучше для чего? Для того, чтобы мы оба провели эти дни в постели, милуясь, как два голубка?

— Мы поженимся.

Джейн подняла голову и посмотрела на него. Она долго молчала и наконец сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Ты пережил ужасное горе. И тебя так трепала жизнь.

— Ты не хочешь за меня замуж?

— Больше жизни, любимый. Боже, больше всего на свете...

— Но ты не говоришь «да».

— Я твоя. Тебе необязательно на мне жениться.

— Но я хочу жениться на тебе! Это плохо?

— Лучше быть не может. Но ты должен быть уверен.

— А ты уверена?

Она прижалась к нему щекой.

— Да. Но дело в тебе. Ты должен быть уверен. Он осторожно отвел волосы от ее лица, и она прочитала ответ в его взгляде.

* * *

Посол Энтони Бревурт сидел за массивным письменным столом в своем кабинете, обставленном в викторианском стиле. Время близилось к полуночи, прислуга давно ушла. Лондон погрузился в ночную мглу. Повсюду мужчины и женщины дежурили на крышах домов, на берегу Темзы и в парках, тихо переговариваясь через радиопередатчики, вглядываясь в темное небо. Они ждали вторжения с континента, которое было неминуемо, но еще не началось.

Это был вопрос нескольких недель, Бревурт знал точно-о том свидетельствовали все донесения. Но он не думал сейчас об ужасных событиях, которым суждено изменить ход современной истории столь же неизбежно, сколь неизбежно поступательное развитие событий. Его мысли занимала другая катастрофа. Не грозящая разразиться немедленно, однако не менее серьезная. Она содержалась в лежавшей перед ним папке. Он взглянул на кодовое название, которое придумал для себя. И немногих — очень немногих — других. «САЛОНИКИ».

Такое простое, но такое многозначительное! Как, Бога ради, это могло произойти? О чем они думали? Как могло случиться, что передвижение одного-единственного грузового состава по железным дорогам нескольких стран Центральной Европы осталось незамеченным? Ключом к этой загадке владел «объект».

Внизу, в ящике письменного стола, зазвонил телефон. Бревурт отпер ящик ключом и, выдвинув его, поднял трубку.

—Да?

—Лох-Торридон, — последовал ответ.

— Да. Лох-Торридон. Я один.

— Объект вступил вчера в брак. С кандидатом. У Бревурта на мгновение перехватило дыхание. Потом он глубоко вздохнул. На другом конце провода голос заговорил снова:

— Вы меня слышите, Лондон? Где вы?

— Да. Лох-Торридон, я вас слышу. Это даже больше, чем мы могли надеяться, не так ли? Тиг доволен?

— Не вполне. Я думаю, он бы предпочел просто любовную связь. Не брак. Вряд ли он был готов к такому повороту событий.

— Возможно. Кандидата можно было рассматривать как препятствие. Тигу придется смириться. Операция «Салоники» имеет куда более важное значение.

— Не вздумайте сказать об этом МИ-б, Лондон!

— В данных обстоятельствах, — ответил Бревурт сухо, — надеюсь, что все документы, имеющие касательство к «Салоникам», изъяты из архивов МИ-б. Мы оговорили это, Лох-Торридон.

— Правильно. Больше там ничего нет.

— Хорошо. Я буду сопровождать Черчилля в Париж. Вы можете связаться со мной по официальным дипломатическим каналам. Используйте код «Мажино». До связи. Черчилль хочет быть в курсе.

Глава 9

Лондон.

Фонтин слился с потоком пешеходов, спешащих к Паддингтонскому вокзалу. На улицах, погруженных в молчание, царила подозрительность. Глаза вглядывались в другие глаза, незнакомцы замечали других незнакомцев.

Пала Франция.

Виктор свернул на улицу Мерилебоун. Люди молча покупали свежие газеты. Итак, это свершилось, это в самом деле свершилось. На том берегу Ла-Манша стоял враг — победоносный, непобедимый.

По воскресным дням из Кале в Дувр больше не возвращались гомонящие туристы. Теперь люди отправлялись в иные путешествия — о них все слышали. Под покровом ночи из Кале приходили пароходы, где мужчины и женщины, иные истекающие кровью, иные целые и невредимые, в отчаянии прятались под сетями и парусиной, они рассказывали истории смерти и поражения, это были Нормандия, Руан, Страсбург и Париж.

Фонтин вспомнил слова Алека Тига: «Цель заключается в следующем: послать их обратно, чтобы они разрушили рынки... посеяли панику, учинили неразбериху... Развал любой ценой!»

«Рынком» теперь стала вся Западная Европа. И капитан Виктор Фонтин был готов направить туда своих вредителей.

Из пятидесяти трех беженцев с континента он отобрал двадцать четыре. Другие, выборочно, будут направляться на континент по мере необходимости, возмещая возможные потери. Эти двадцать четыре курсанта были столь же разными, сколь тренированными, изобретательными и хитрыми. Это были немцы, австрийцы, бельгийцы, поляки, голландцы и греки, но их национальность не имела особого значения. Рабочая сила ввозилась в рейх ежедневно. Ибо в Берлине рейхсминистерство промышленности заставляло служить людей со всех оккупированных территорий — эта политика охватывала все новые и новые порабощенные земли. Не было ничего необычного в том, что голландцы работают на штутгартской фабрике. Спустя лишь несколько дней после падения Парижа на захваченные заводы Лиона начали доставляться бельгийские специалисты.

Зная это, лидеры подполья тщательно изучали перехваченные запросы о переброске рабочей силы. Цель: найти временный «найм» для двадцати четырех специалистов с большим опытом.

В неразберихе, к которой привело стремление Германии добиться максимальной производительности труда, вакансии открывались повсеместно. «Крупп» и «И. Г. Фарбен» отправляли за границу такое огромное количество специалистов, чтобы запустить предприятия и исследовательские лаборатории в завоеванных странах, что немецкие промышленники возроптали и стали посылать отчаянные жалобы в Берлин. Все это вылилось в неряшливую организацию и неумелое руководство и снижало эффективность работы немецких предприятий и контор.

В эту-то прорву и проникли французские, голландские, бельгийские, польские и немецкие подпольщики. Перехваченные директивы по найму рабочей силы переправлялись по тайным разведывательным каналам в Лондон и ложились на стол капитану Виктору Фонтину:

«Франкфурт, Германия. Субпоставщик „Мессершмитта“. Требуются три цеховых десятника»;

«Краков, Польша. Филиал автомобилестроительного завода „Аксель“. Требуются чертежники»;

«Антверпен, Бельгия. Железнодорожный грузовой узел. Управление грузоперевозок и расписания движения. Нехватка управляющих»;

«Мангейм, Германия. Государственная типография. Срочно требуются технические переводчики»;

«Турин, Италия. Туринский авиационный завод. Источник информации: партизаны. Нехватка инженеров-механиков»;

«Линц, Австрия. Берлин подозревает постоянную перевыплату жалованья работникам текстильной фабрики. Срочно требуется опытный бухгалтер»;

«Дижон, Франция. Юридическое управление вермахта. Оккупационным властям требуются юристы». (Как это похоже на французов, подумал Виктор. Страна оккупирована врагом, а галльский мозг озабочен юридическими мелочами.)

И так далее. Десятки «требуется», десятки возможностей, число которых возрастет по мере того, как немцы будут требовать дальнейшего роста производительности.

Вот работа, за которую придется взяться небольшой группе курсантов Лох-Торридона. Теперь это только вопрос точного назначения, и Фонтин лично займется всеми деталями. В портфеле он всегда носил небольшой кусочек клейкой ленты, которую можно было наложить на кожу. Лента намертво приклеивалась к телу, но легко снималась, смоченная раствором воды, сахара и лимонного сока.

На этом кусочке ленты располагались двадцать четыре крошечные соринки — микрофильмы. В каждом микрофильме — фотография и краткая характеристика агента. Все агенты будут использованы по назначению, так, как сочтет необходимым руководство антинацистского подполья. Для них найдут двадцать четыре вакансии — временные, разумеется, так как специалисты столь высокого класса могут понадобиться в ближайшие месяцы во многих местах.

Но прежде всего — о главном, а главным делом Фонтина была деловая поездка по Европе. Его должны сбросить на парашюте над Лотарингией недалеко от франко-швейцарской границы. Первая встреча произойдет в небольшом городке под названием Монбельяр, где он проведет несколько дней. Этот географический пункт имел стратегическое значение, потому что представлял собой самое удобное место для встреч со связниками подполья из Северной и Центральной Франции и Южной Германии.

Из Монбельяра он отправится на север, вверх по Рейну, в Висбаден, где проведет встречу с представителями антинацистских групп из Бремена, Гамбурга и Берлина. Из Висбадена по нелегальным маршрутам — в Прагу, а потом дальше на восток — в Варшаву. И везде ему предстоит составлять расписания, уточнять пароли и шифры, Добывать официальные бумаги для последующей переправки агентов в Лондон.

Из Варшавы он вернется в Лотарингию. И только тогда будет принято решение, отправлять ли его дальше на юг-в его родную Италию. Капитан Стоун был принципиально против. Агент, которого Фонтин знал под именем Эппл, ясно дал это понять. Все, что было связано с Италией, вызывало у Стоуна раздражение, которое, видимо, было продиктовано воспоминаниями о событиях на пирсе в Челле-Лигуре и тяжелом ранении в руку, полученном из-за наивности и предательства итальянцев. Стоун не видел смысла тратить силы на Италию, хватало других горячих точек. Нация никчемных людей сама себе злейший враг.

Фонтин добрался до Паддингтонского вокзала и стал ждать автобус на Кенсингтон. В Лондоне он открыл для себя автобусы, раньше он никогда не пользовался общественным транспортом" Открытие было сделано отчасти поневоле. Когда его подвозила служебная машина, рядом всегда оказывался другой пассажир, что предполагало беседу. В автобусе ничего подобного не требовалось.

Случалось, конечно, брать с работы домой секретные материалы, и тогда Алек Тиг не давал ему этой поблажки. Это было слишком опасно. Сегодня был как раз такой случай, но Фонтину удалось переубедить начальника: в машине ехали еще двое пассажиров, а он хотел поразмышлять в одиночестве. Это его последний вечер в Англии. Надо было рассказать Джейн.

— Бога ради, Алек! Мне предстоит проделать тысячи миль по вражеской территории. Если я умудрюсь потерять портфель, прикованный к моему запястью секретным замком, в лондонском автобусе, плохи наши дела!

И Тиг капитулировал, лично удостоверившись в прочности цепочки и замка с шифром.

Подъехал автобус. Фонтин вошел в салон и стал пробираться по проходу к переднему сиденью. Выбрав место у окна, он выглянул на улицу и мысленно перенесся в Лох-Торридон.

Итак, все готово. Идея операции себя полностью оправдала. Они могли разместить подготовленных людей на вакантных местах в системе управления производством. Теперь осталось лишь на практике осуществить а стратегический план. В поездке предстояло выполнить большую часть работы. Он найдет нужные места для нужных людей... а хаос и неразбериха не заставят себя ждать.

Виктор был готов отправляться. Не готов он был к другому. Настал момент, когда нужно было обо всем рассказать Джейн.

Вернувшись из Шотландии, Виктор поселился в ее кенсингтонской квартире. Она отвергла его предложение снять для них более роскошные апартаменты. И прошедшие недели стали счастливейшим временем в его жизни.

Но вот настал момент расставания, и уютной совместной жизни предстояло смениться страхом. Какая разница, что тысячи и тысячи людей проходят через такие же испытания, цифры не утешают.

На следующей остановке ему выходить. Июньские сумерки умыли деревья и очистили дома. Кенсингтон был объят покоем, эхо далекой войны сюда не доносилось. Он вышел из автобуса и двинулся по тихой улице, но вдруг его внимание привлекло нечто странное. За последние месяцы Виктор научился ничем не выдавать своей тревоги, поэтому он притворился, будто машет показавшемуся в окне дома знакомому. Остановившись, он прищурился, чтобы в слепящем свете заходящего солнца разглядеть небольшой «остин», припаркованный на противоположной стороне улицы, ярдах в пятидесяти от него. Серый. Он уже видел этот серый «остин». Ровно пять дней назад. Виктор это точно помнил. Они со Стоуном ехали в Челмсфорд переговорить с еврейкой, которая работала в Кракове в управлении социального обеспечения как раз накануне вторжения. По дороге остановились на бензозаправочной станции неподалеку от Брентвуда.

Серый «остин» подъехал за ними к соседней колонке. Виктор заметил этот «остин» только потому, что служащий станции отпустил ехидное замечание шоферу, когда счетчик колонки отметил всего лишь два галлона... Бак «остина», оказывается, был почти полон.

— Что же вы жадничаете? — заметил тогда служащий.

Водитель смущенно поглядел на него, повернул ключ зажигания, и «остин» с ревом укатил.

Фонтин обратил на него внимание потому, что за Рулем сидел священник. И теперь в стоящей неподалеку машине тоже сидел священник. Он очень хорошо разглядел его белый воротничок.

И он знал, что человек смотрит на него. Как ни в чем не бывало Виктор дошел до калитки. Он отпер калитку, вошел, обернулся и закрыл дверь; священник в сером «остине» сидел неподвижно, глаза — за толстыми стеклами очков — были устремлены прямо на него. Виктор прошел по дорожке и поднялся в дом. Оказавшись в коридоре, он захлопнул дверь и тут же прильнул к полоске стекла, обрамляющего косяк. Стекло было прикрыто непроницаемой черной шторкой; он чуть сдвинул ткань и выглянул на улицу.

Священник-водитель перегнулся к правому окну и рассматривал фасад дома. Странный тип, подумал Фонтин. Он был странно бледен и худ, в очках с неимоверной толщины стеклами.

Задернув шторку, Виктор поспешно направился к лестнице и бегом, перемахивая через две ступеньки, взбежал на третий этаж. До его слуха донеслась музыка: играло радио. Значит, Джейн дома. Войдя в квартиру, он услышал, как она напевает в спальне. Не было времени заговорить, нужно быстрее добраться до окна. Да и не хотелось понапрасну ее тревожить.

Его бинокль лежал на книжной полке рядом с камином. Он достал футляр из тайничка между книгами, вытащил бинокль, подошел к окну и посмотрел вниз. Священник разговаривал с кем-то на заднем сиденье «остина». Раньше Фонтин в машине никого не заметил. Заднее сиденье оставалось в тени, и его внимание привлек только водитель-священник. Он навел бинокль на собеседника водителя.

Он застыл. Кровь бросилась в голову.

Кошмар! Повторился тот же кошмар! Проседь в коротко стриженных волосах. Виктор видел эту седую дорожку... в машине... в слепящих лучах прожекторов... а потом все взорвалось и исчезло в дыму и предсмертных криках!

Кампо-ди-Фьори!

Человек, сидящий на заднем сиденье «остина», когда-то сидел на заднем сиденье другого автомобиля. Фонтин уже смотрел на него из тьмы точно так же, как сейчас смотрит на него отсюда, из окна дома на кенсингтонской улочке в тысячах миль от того проклятого места! Один из немцев, руководивших карательной операцией! Один из немецких палачей его семьи!

— Господи! Как ты меня напутал! — сказала Джейн, входя в комнату. — Что ты дела...

— Быстро соедини меня с Тигом! Немедленно! — крикнул Виктор, уронив бинокль и пытаясь отомкнуть секретный замок на цепочке своего портфеля.

— Что случилось, милый?

— Делай, что я тебе говорю! — Он с трудом сдерживался. Набрал нужные цифры. Замок открылся.

Джейн посмотрела на мужа и, не задавая больше никаких вопросов, стала поспешно набирать номер телефона.

Фонтин помчался в спальню. Он вытащил свой револьвер из-под стопки рубашек, выхватил его из кобуры и бросился к двери.

— Виктор! Остановись! Бога ради!

— Скажи Тигу, чтобы он немедленно приехал сюда! Скажи ему, что у нашего дома немец из Кампо-ди-Фьори.

Виктор выбежал в коридор и помчался вниз по лестнице, большим пальцем нащупывая рычажок предохранителя под барабаном. Добежав до первого пролета, он услышал шум мотора. Виктор закричал и бросился по коридору к входной двери, рванул за ручку и распахнул дверь с такой силой, что та грохнула о стену, и выбежал из ворот на улицу.

Серый «остин» быстро удалялся. На тротуаре было много прохожих. Фонтин попытался было его преследовать, увернувшись на бегу от двух встречных машин, которые, взвизгнув, резко затормозили. На него закричали, и тут Виктор опомнился. Человек, бегущий по улице в семь вечера с револьвером в руке, может всполошить всю округу. Но он не задумывался об этом: для него сейчас существовал только серый «остин» и человек на заднем сиденье с проседью в черных волосах.

Палач.

«Остин» свернул за угол. На перпендикулярной улице машин было меньше: несколько такси и частных автомобилей. «Остин» прибавил скорость, запетлял между машинами. Проскочил на красный свет, едва не врезавшись в грузовик-фургон, который замер перед светофором и загородил поле зрения.

Ушли. Виктор остановился, опустив руку с револьвером. Сердце бешено билось в груди, пот стекал по лицу. Но ушли не бесследно. У «остина» был номерной знак, состоящий из шести цифр. Четыре он успел запомнить.

— Этот автомобиль зарегистрирован за греческим посольством. Атташе, к которому этот «остин» приписан, уверяет, что автомобиль могли угнать с территории посольства сегодня вечером. — Тиг говорил терпеливо, его злила не только эта наспех придуманная ложь, но и само происшествие. Оно было препятствием, серьезнейшим препятствием. Лох-торридонской операции сейчас ничто не должно мешать.

— Но этот немец! Почему он здесь? Я-то знаю, кто он! — говорил Виктор в сильном волнении.

— Мы работаем по всем направлениям. Дюжина опытнейших оперативников перелопачивает все досье. Они просматривают все архивы за много лет, чтобы найти хоть что-то. Ты дал подробное описание художнику и сам сказал, что портрет получился очень точным. Если он здесь, мы его найдем.

Фонтин встал, пошел было к окну, но увидел, что тяжелые черные шторы задернуты. Он на ходу развернулся и рассеянно взглянул на огромную карту Европы на стене кабинета Тига. Плотная бумага была утыкана булавками с красными головками.

— Это поезд из Салоник? — тихо спросил Виктор, ответ ему был не нужен.

— Но при чем тут немец? Если он немец.

— Я же сказал тебе. — Виктор обернулся к бригадиру. — Он был там. В Кампо-ди-Фьори. Но и тогда я знал, что уже где-то видел его раньше.

— Ты так и не вспомнил — где?

— Нет! Бывает, что эта мысль просто сводит меня с ума.

— Может быть, поможет какая-нибудь случайная ассоциация? Подумай. Вспомни города, где ты бывал, в которых ты останавливался, вспомни о деловых встречах, о контрактах. У Фонтини-Кристи ведь были инвестиции в Германии.

— Я уже пытался. Ничего. Только лицо — и то я не очень ясно его разглядел. Но проседь — вот что запало мне в память. — Виктор вернулся к своему креслу и опустился в него. Откинулся на спинку, прикрыл глаза ладонями. — Ох, Алек, я чертовски боюсь.

— У тебя нет для этого оснований.

— Тебя не было в ту ночь в Кампо-ди-Фьори.

— В Лондоне это не повторится. И нигде больше, если уж на то пошло. Завтра утром твою жену отвезут в министерство военно-воздушного флота, там она сдаст свои рабочие материалы — досье, письма — другому офицеру. В министерстве меня уверили, что передачу дел можно завершить к полудню. После чего ее переправят в очень живописный уголок сельской местности. Это далеко отсюда, и она будет в полной безопасности. Джейн останется там до твоего возвращения — или до того момента, когда мы найдем этого человека и уничтожим его.

Фонтин убрал ладони с лица. Он вопросительно взглянул на Тига.

— Когда вы успели это подготовить? У вас же не было времени.

Тиг улыбнулся. Но не той тревожащей улыбкой, к которой Виктор уже привык. Это была почти нежная улыбка.

— Мы просто осуществляем чрезвычайный план на случай непредвиденных обстоятельств, который был выработан сразу же после твоей женитьбы. Через несколько часов, если тебе угодно.

— Она будет в безопасности?

— Как никто в Англии. Честно говоря, у меня тут Двоякий интерес. Безопасность твоей жены — гарантия твоего душевного спокойствия. У тебя есть задание, но и у меня есть задание.

Тиг взглянул на настенные часы, потом на свои наручные. Настенные опять отстали почти на минуту с тех пор, как он их в последний раз подводил. Когда же это было? Восемь — десять дней назад. Надо будет снова отнести их часовщику на Лестер-сквер.

Дурацкий бзик, подумал он, это его пристрастие проверять время. Он знал, как его называют за спиной: «Секундомер Алек», «Таймер Тиг». Коллеги часто над ним подтрунивают. Он не имел бы этого пунктика, будь у него жена и малыши. Однако Тиг уже давно принял решение: ему при его профессии лучше не обзаводиться привязанностями. Он не монах. В его жизни были, конечно, женщины. Но только не брак! О браке и речи быть не могло: это помеха, препятствие.

Эти раздумья дали толчок более предметным размышлениям: о Фонтине и его женитьбе. Итальянец — идеальный координатор лох-торридонского проекта, и вот теперь появилась помеха — жена!

Черт бы ее побрал! Он сотрудничал с Бревуртом, потому что и в самом деле хотел использовать Фонтини-Кристи. Если бы любовная интрижка с англичанкой могла способствовать этому, что же, он не имел бы ничего против. Но это уж слишком!

А где теперь этот Бревурт? Вышел из игры. Ушел в тень, успев вытребовать у Уайтхолла ради товарного поезда из Салоник невероятного.

Или он только притворяется, что ушел в тень?

Можно подумать, что Бревурт знал, как и когда вовремя избежать неизбежного поражения. Он уже не отдает никаких инструкций относительно Фонтина, теперь итальянец целиком находится в ведении МИ-б. Вот так-то. Бревурт словно намеренно стремится как можно больше отдалиться от итальянца и проклятого поезда. Когда ему доложили о проникновении ксенопского монаха в Лох-Торридон, он изобразил лишь незначительный интерес, посчитав случившееся вылазкой фанатика-одиночки.

Для человека, который убедил собственное правительство сделать то, что было сделано, подобное поведение было неестественным. Потому что ксенопский священник действовал не один. Тиг знал это, Бревурт тоже. Посол проявил слишком явное безразличие, его незаинтересованность была слишком очевидной.

А женщина Фонтина. Как только она появилась на горизонте, Бревурт вцепился в нее как самый настоящий разведчик. Она была подарком судьбы. Ее можно было как-то использовать. И если бы Фонтин вдруг повел себя странно, если бы он стал искать или вышел бы на несанкционированные контакты, так или иначе связанные с поездом из Салоник, ее бы вызвали и дали инструкции: докладывать обо всем! Она же английская патриотка, она должна была бы согласиться.

Но никому и в голову не пришло, что они могут пожениться. Вот он — «развал любой ценой»! Инструкции можно давать любовнице. Жене — нельзя.

Бревурт воспринял эту новость с невозмутимостью, которая тоже показалась Тигу неестественной.

Произошло что-то, чего Тиг не мог понять. У него было неуютное ощущение, что Уайтхолл использует МИ-6, а значит, и его лично, терпя лох-торридонскую операцию только потому, что она может привести Бревурта к решению более важной задачи, чем подрыв промышленной мощи противника изнутри.

Снова этот поезд из Салоник.

Итак, реализуются два параллельных стратегических плана: Лох-Торридон и поиск константинских документов. Ему дозволили заниматься первым и не допустили ко второму.

Оставили работать с женатым разведчиком — что может быть хуже!

Было без десяти три утра. Через шесть часов он отправится в Лейкенхит с Фонтином и посадит его на самолет.

Человек с проседью в волосах. Словесный портрет, который не совпал ни с одной, из тысяч фотографий и описаний, хранящихся в их архивах. Поиски, ведущие в никуда. Дюжина кадровых сотрудников МИ-6 сидит в архивах день и ночь. Агента, который обнаружит похожего человека, нужно будет не пропустить, когда будут составлять списки на повышение.

Зазвонил телефон. От неожиданности он вздрогнул.

— Алло?

— Это Стоун, сэр. Кажется, я кое-что нашел.

— Сейчас спущусь.

— Если вам все равно, я лучше сам к вам поднимусь. Просто бред какой-то. Я хочу поговорить с вами наедине.

— Хорошо.

Что же обнаружил Стоун? Настолько странное, что требует подобных мер предосторожности?

— Вот портрет, который был сделан со слов Фонтина и который он одобрил, — сказал капитан Джеффри Стоун, положив на стол перед Тигом карандашный набросок. Он неловко зажал под локтем конверт, с трудом удерживая его неподвижной правой рукой в черной перчатке. — Он не соответствует ни одному портрету или описанию ни в досье Гиммлера, ни других высокопоставленных немецких руководителей, ни в иных источниках, так или иначе связанных с немецкими, включая коллаборационистов в Польше, Чехословакии, Франции, на Балканах и в Греции.

— А в Италии? Как насчет итальянцев?

— Это стало первым предметом наших поисков. Что бы там ни говорил Фонтин об увиденном им той ночью в Кампо-ди-Фьори, он итальянец. Фонтини-Кристи нажили себе врагов среди фашистов. Но мы не нашли никого, ни одного человека, хотя бы отдаленно напоминавшего искомый объект. И тогда, откровенно вам скажу, сэр, я начал думать о нем самом. О его женитьбе. Ведь мы этого не ожидали, так?

— Так, капитан. Мы этого никак не ожидали.

— Крошечный приход в Шотландии. Англиканская церковь. Не то, чего можно было бы ожидать.

— Почему?

— Я работал в Италии, генерал. Влияние католической церкви ощущается там повсюду.

— Фонтин совсем не религиозен. К чему вы, черт побери, клоните?

— А вот к чему. Все ведь в этом мире относительно. Никто не бывает просто таким или просто сяким. Особенно человек, который обладает таким могуществом. Так вот, я занялся его досье. У нас есть фотокопии всех документов, к которым мы когда-либо имели доступ. В том числе копия его заявления о вступлении в брак и копия брачного свидетельства. Так вот, в графе «религиозная принадлежность» он поставил одно слово: «христианин».

— Ближе к сути!

— А я и приближаюсь. Одно влечет за собой другое. Единственный оставшийся в живых из богатейшего влиятельного клана в католической стране отрицает всякую связь с господствующей в этой стране церковью...

Тиг прищурился.

— Продолжайте, капитан!

— Он нарочно отрицает свою связь с католической церковью. Возможно, бессознательно. Мы этого знать не можем. «Христианин» — это не религиозная принадлежность. Мы ищем не тех итальянцев, кого нужно искать, и перерываем не те досье! — Стоун взял конверт левой рукой, сдернул с него тонкую ниточку и раскрыл. Вытащил газетную вырезку — небольшую фотографию мужчины с непокрытой головой. В копне темных волос отчетливо виднелась белая проседь. На нем было церковное одеяние, фотоснимок был сделан у алтаря собора Святого Петра в Риме. Человек стоял на коленях, устремив взгляд на распятие. Над его головой кто-то держал кардинальскую митру.

— Боже! — Тиг взглянул на Стоуна.

— Это из архива Ватикана. Мы ведь ведем учет всех епископских рукоположении.

— Но это...

— Да, сэр. Имя объекта — Гульямо Донатти. Это один из влиятельнейших кардиналов папской курии.

Глава 10

Монбельяр.

Самолет пошел на снижение. Они летели на высоте трех тысяч футов. Ночь была ясная, за раскрытой дверью свистел ветер, и Фонтин подумал, что его вытянет наружу еще до того, как у него над головой потухнет красная лампочка и вспыхнет белая — сигнал к прыжку. Он вцепился в поручни по обе стороны от двери, стараясь удержаться на ногах и упираясь коваными башмаками в стальной пол бомбардировщика «хэвиленд». Он ждал команды прыгать.

Он думал о Джейн. Поначалу она решительно возражала против своего заточения. Она добилась места в министерстве ценой многих месяцев довольно тяжелой, черт бы ее побрал, работы, а теперь в одночасье всего лишится. Но потом она вдруг перестала возражать, увидев, понял он, боль в его глазах. Она хотела, чтобы он вернулся. И если ее уединение в отдаленной деревушке поможет, ладно, она готова ехать... Думал он и о Тиге. О том, что тот ему сказал, но больше — о том, чего не сказал. Агенты МИ-6 напали на след немца-палача, этого монстра, который хладнокровно наблюдал за кровавой расправой в Кампо-ди-Фьори. Разведка предположила, что он занимает высокий пост в Geheimdienst Korps — тайной полиции Гиммлера. Это человек, который всегда остается в тени, уверенный, что его личность невозможно установить. Вероятно, он когда-то работал в германском консульстве в Афинах.

«Предполагаем», «возможно». Как все уклончиво! Тиг что-то скрывает. Но, невзирая на долгий опыт работы в разведке, он не избежал оплошностей. И не слишком убедительно он объяснил, почему вдруг заговорил о другом.

— ...Это обычная процедура, Фонтин. Отправляя людей на задание, мы всегда фиксируем их религиозную принадлежность. Как в свидетельстве о рождении или в паспорте.

Нет, формально он не принадлежит ни к какой церкви. Нет, он не католик, но в этом нет ничего удивительного — в Италии есть и некатолики. Да, Фонтини-Кристи — заимствование, искусственно образованное имя, которое можно перевести как «фонтаны Христа», да, их род в течение многих веков был связан с церковью, но несколько десятилетий назад они порвали с Ватиканом. Он! не придает этому разрыву сколько-нибудь существенного значения и вообще об этом редко вспоминает... Чего добивался Тиг?

Красный огонек потух. Виктор согнул колени, как его учили, и задержал дыхание.

Вспыхнула белая лампочка. Сзади раздался стук — резкий, уверенный, твердый. Фонтин схватился за поручни, вывернув локти вперед, отклонился назад и, сильно оттолкнувшись, бросился в черную пустоту неба, в мощный воздушный поток подальше от фюзеляжа. Ветер больно ударил ему в лицо, подхватил и, точно гигантская волна, понес прочь от самолета.

Он летел в свободном падении. Раздвинул ноги, сразу почувствовав, как ремни парашюта врезались в бедра. Выбросил руки вперед по диагонали, позиция «орел с распростертыми крыльями» сразу же возымела нужный эффект. Падение замедлилось, и Виктор смог различить темную землю внизу.

И он увидел их! Два крошечных мерцающих огонька слева.

Он поднял правую руку, с трудом рассекая поток воздуха, и потянул за кольцо. Над головой сверкнула короткая вспышка, точно мгновенно погасшая шутиха. Достаточно, чтобы заметили с земли. И вновь его окутала тьма. Он дернул за резиновую рукоятку выброса парашюта. Из мешка с хлопком выстрелила вверх сложенная ткань, и тут же образовался исполинский купол. Его рвануло вверх. Он задохнулся и ощутил, как напряглись все мышцы.

Он парил, слегка раскачиваясь в ночном небе, приближаясь к земле.

Встречи в Монбельяре прошли успешно. Странно, думал Виктор, несмотря на немудрящие условия — заброшенный склад, старый амбар, каменистое кладбище, — эти собрания мало чем отличались от тщательно подготовленных совещаний совета директоров, на которых он присутствовал в качестве полномочного представителя концерна. Цель встреч с руководителями подполья, тайно собравшимися в Лотарингии, была прежней: обсудить возможности найма для группы подготовленных специалистов, которые ныне находятся в изгнании в Англии.

Управляющие были нужны везде, ибо повсюду в стремительно расширяющемся Третьем рейхе предприятия апроприировались и запускались на полную мощность. Но одержимость немцев производительностью страдала одним существенным изъяном: управление осуществлялось из Берлина. Заказы рассматривались в Reichsministerium промышленности и вооружений, распоряжения вырабатывались и отдавались в тысячах миль от предприятия.

Распоряжения можно было перехватывать по пути, заказы можно было менять прямо в министерстве, внедрив своих людей в канцелярию.

Можно было создавать вакансии и производить замену персонала. В хаосе, рожденном лихорадочным стремлением Берлина мгновенно добиться максимальной эффективности производства, страх был неотъемлемой частью. Поэтому приказы редко подвергались сомнению.

Бюрократическая среда была готова принять людей из Лох-Торридона.

— Вас отвезут на Рейн и посадят на речную баржу в Неф-Бризахе, — говорил ему француз, стоя у окна небольшого пансионата на рю де Бак в Монбельяре. — Ваш сопровождающий привезет документы. Насколько я понимаю, для вас придумали вот какую легенду: вы речной бродяга — здоровенные бицепсы и дурная башка. Грузчик, который в нерабочее время в основном беспробудно пьянствует, предпочитая дешевое вино.

— Что же, это будет даже интересно!

* * *

Рейн.

Интересно не было. Было утомительно, физически тяжело, а потом стало почти невыносимо из-за смрада в трюме. Немецкие патрули прочесывали реку, останавливали для досмотра все суда и подвергали команды жесточайшим допросам. Рейн был тайным каналом подпольной связи, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы это понять. А поскольку речные бродяги и не заслуживали лучшего обращения, патрули находили особое удовольствие в том, чтобы пускать в ход дубинки и приклады винтовок, когда им под руку попадалось это отребье. Камуфляж Фонтина был удачным, хотя и отвратительным. Он пил большое количество дешевого вина и вызывал рвоту, чтобы изо рта пахло омерзительно, как у закоренелого алкаша.

Только благодаря своему сопровождающему он не спился окончательно. Его звали Любок, и Виктор знал, что, как ни сильно он сам рискует, Любок рисковал еще больше.

Любок был еврей и гомосексуалист. Это был светловолосый, голубоглазый балетмейстер средних лет, чьи родители эмигрировали из Чехословакии тридцать лет назад. Он прекрасно говорил на чешском и словацком, а также на немецком, и в кармане у него лежали документы, по которым он проходил как военный переводчик. Рядом с его удостоверением лежало несколько рекомендательных писем на бланках верховного главнокомандования вермахта, подтверждающих его лояльность рейху.

Удостоверение и бланки писем были подлинными, лояльность — вымышленной. Любок был тайным связным и работал на территории Чехословакии и Польши. При выполнении заданий он не скрывал своих гомосексуальных склонностей: всем было известно, что за офицерами тайной полиции Гиммлера водилась такая слава. На контрольно-пропускных пунктах никогда не знали, кого удостоили своим расположением влиятельные мужчины, предпочитавшие в постели мужчин. А балетмейстер был ходячей энциклопедией правдивых и полуправдивых историй и сплетен, относящихся к сексуальным привычкам и извращениям немецкого верховного главнокомандования в любом секторе, куда он ни попадал; эти байки-были его оружием.

Любок сам вызвался участвовать в лох-торридонской операции и сопровождать агентов МИ-б из Монбельяра через Висбаден в Прагу и Варшаву. И чем больше позади оставалось пройденных миль и дней, тем большую признательность испытывал Фонтин. Лучшего провожатого трудно было найти. Даже щеголеватый костюм не мог скрыть могучее сложение Любока, а острый язык и живой взгляд выдавали в нем горячий темперамент и недюжинный ум.

* * *

Варшава, Польша.

Любок вел мотоцикл. В коляске сидел Виктор в форме полковника вермахта, сотрудника оккупационного управления транспорта. Выехав из Лодзи, они мчались по шоссе к Варшаве и ближе к полуночи добрались до последнего контрольно-пропускного пункта на шоссе.

Любок выкаблучивался перед патрульными вовсю, щедро сыпал именами комендантов и оберфюреров, намекая на страшные кары, которые могут последовать в случае задержки их мотоцикла. Перепуганные солдаты не рискнули проверять его хвастливые заверения. Мотоцикл пропустили в город.

Здесь царила, разруха. Ночная тьма не скрывала развалин. На улицах было безлюдно. В окнах горели свечи — электричество было отключено. Со столбов свисали провода, то и дело попадались замершие легковушки и грузовики — многие лежали, завалившись на бок или перевернутые колесами вверх, — точно гигантские стальные насекомые дожидались, когда их поместят под микроскоп.

Варшава была мертва. Ее вооруженные убийцы бродили по улицам группами, потому что сами боялись этого трупа.

— Мы едем в «Казимир», — тихо произнес Любок. — Подпольщики тебя уже ждут. Это в десяти кварталах отсюда.

— Что такое «Казимир»?

— Старинный дворец на Краковском бульваре. В центре города. Долгие годы там был университет, а теперь, разместились немецкие казармы и городская администрация.

— Мы войдем туда? Любок улыбнулся:

— Можно пустить нацистов в университет, но что с того? Все технические службы в здании и на прилегающей территории укомплектованы подпольщиками.

Любок втиснул мотоцикл между двумя автомобилями на Краковском бульваре, неподалеку от центральных ворот в «Казимир» Улица была пустынна — только охранники маячили у входа. Горело два уличных фонаря, но на территории дворца спрятанные в траве прожекторы освещали резной фасад здания.

Из тьмы вышел немецкий солдат. Он подошел к Любоку и тихо заговорил с ним по-польски. Любок кивнул. Немец пошел через улицу к воротам.

— Он из podziemna, польского подполья, — пояснил Любок. — Он знает пароль. Он сказал, чтобы ты шел первым. Спроси, как найти капитана Ганса Ноймана в седьмом корпусе.

— Капитан Ганс Нойман, — повторил Виктор. — Седьмой корпус. Что потом?

— Сегодня он в «Казимире» связной. Он отведет тебя к остальным.

— А ты?

— Я подожду десять минут и пойду следом. Мне нужно спросить полковника Шнайдера в пятом корпусе.

Любок казался встревоженным. Виктор понял. Им еще ни разу не приходилось разлучаться перед встречей с руководством подполья.

— Как-то это необычно, а? Ты, похоже, чем-то озабочен.

— Ну, наверное, у них на это есть свои причины.

— Но ты не знаешь, какие. И этот парень тебе ничего не объяснил.

— Он может и не знать. Он только связной.

— Думаешь, ловушка?

Любок задумчиво посмотрел на Фонтина.

— Нет, вряд ли. Комендант этого сектора серьезно скомпрометирован. Скрытой фотосъемкой. Не буду утомлять тебя деталями, но его забавы с мальчиками зафиксированы на пленке. Ему показали фотографии и сказали, что существуют и негативы. Он теперь в постоянном страхе, а мы этим пользуемся... Он фаворит Берлина, близкий друг Геринга. Нет, это не ловушка.

— Но ты встревожен.

— Пустое. Он же назвал пароль. Пароль довольно сложный, а он все точно воспроизвел. Ну, до скорого.

Виктор с трудом вылез из тесной коляски и двинулся через улицу по направлению к воротам «Казимира», остановился перед калиткой, приготовившись с надменным видом показать свои фальшивые документы, с помощью которых должен проникнуть внутрь.

Идя по залитой светом прожекторов территории «Казимира», он заметил немецких солдат, по двое и по трое прогуливающихся по тропинкам вокруг здания. Еще год назад эти солдаты могли бы быть здешними студентами или преподавателями и обсуждать дневные события. А теперь они завоеватели, укрывшиеся за университетской стеной от царящего вокруг опустошения. Смерть, голод, разрушения несли их приказы, но сейчас они переговаривались вполголоса на расчищенных тропинках, забыв о последствиях своих дневных деяний.

Кампо-ди-Фьори. Прожекторы в Кампо-ди-Фьори. Смерть и уничтожение...

Усилием воли он прогнал эти образы, сейчас нельзя отвлекаться. Изукрашенная филигранной резьбой арка над толстыми двойными дверьми с табличкой "7" оказалась прямо перед ним. Одинокий охранник в форме вермахта стоял на мраморных ступеньках.

Виктор узнал его: это был тот самый солдат, который подошел к Любоку на Краковском бульваре и заговорил с ним по-польски.

— Хорошо работаете, — прошептал Виктор по-немецки. Охранник кивнул и раскрыл перед ним дверь.

— Теперь следует поторопиться. Используйте лестницу налево. Вас встретят на первой лестничной площадке.

Виктор быстро вошел в просторный холл с мраморным полом и стал подниматься по лестнице. Пройдя до половины, он замедлил шаг. В мозгу прозвучал сигнал тревоги.

Голос охранника, то, как он говорил по-немецки! Слова какие-то странные, и построение фраз необычное: «следует поторопиться», «используйте лестницу».

"Обращайте внимание на отсутствие в речи разговорных оборотов, на слишком правильные грамматические конструкции, на неверное согласование окончаний. Урок Лох-Торридона.

Охранник не немец! Впрочем, почему он должен быть немцем? Он же из podziemna. И все же подпольщики нестали бы так рисковать.

По лестнице сверху спускались два немецких офицера. Оба держали в руках пистолеты, направленные прямо на него. Тот, что был справа, заговорил:

— Добро пожаловать в «Казимир», синьор Фонтини-Кристи.

— Пожалуйста, не останавливайтесь, синьор. Нам надо спешить, — добавил второй.

Они говорили по-итальянски, но это были не итальянцы. Виктор понял, кто они. Такие же немцы, как тот охранник перед входом. Это греки.Вновь появился поезд из Салоник.

За спиной раздался щелчок пистолетного затвора, потом торопливые шаги. Через секунду к его затылку приставили ствол пистолета и подтолкнули вверх по лестнице.

Он не мог шевельнуться, не мог отвлечь внимание своих похитителей. Деться было некуда. На него направлено оружие, немигающие глаза следили за его руками.

Наверху, где-то в глубинах коридора, послышался смех. Закричать? Поднять тревогу? Враги во вражеском стане. Мысли путались.

— Кто вы? — Слова.Начать с простых слов. Может быть, ему удастся постепенно повысить голос, тем самым усыпить их бдительность. — Вы же не немцы! — Громче. Теперь громче. — Что вы здесь делаете?

Ствол пистолета скользнул по спине и уперся в затылок. Он замолчал. Тяжелый кулак ударил по левой почке; он дернулся вперед и попал в объятия безмолвного грека.

Он закричал — другого выхода не было. Смех наверху звучал уже громче и ближе. По лестнице спускался кто-то еще.

— Я вас предупреждаю...

Внезапно обе его руки заломили за спину, согнули в локтях и зажали, вывернув запястья. К лицу прижали тряпку, пропитанную ядовито пахнущей жидкостью.

Он перестал видеть, на него навалился вакуум, без света, без воздуха. С него стали срывать гимнастерку и портупею. Он попытался высвободить руки.

И тут почувствовал, как в тело вонзилась острая игла. Он не понял, в каком именно месте, инстинктивно поднял руки, пытаясь сопротивляться. Но руки были свободны — и бессильны, как бессильна была его попытка к сопротивлению.

Он вновь услышал взрыв смеха. Оглушительный. Его волокли куда-то вниз.

И все.

— Вы предали тех, кто спас вам жизнь!

Он открыл глаза, окружающий мир медленно обретал нормальные очертания. Левую руку пекло. Он дотронулся до места, где ощущалось жжение, прикосновение было болезненным.

— Это антидот, — произнес голос. Где-то далеко перед ним маячил трудноразличимый силуэт человеческой фигуры. — Оставляет рубец, но организму не причиняет вреда.

Зрение Фонтина постепенно прояснилось. Он сидел на цементном полу, спиной к каменной стене. Прямо перед ним у противоположной стены шагах в двадцати стоял человек. Они находились на небольшом возвышении в каком-то туннеле. Туннель, по-видимому, пролегал глубоко под землей, может быть, в горе, его продолжение исчезало в кромешной тьме. По дну туннеля бежали старые проржавевшие рельсы. Толстые свечи, укрепленные в подставках на стенах, тускло освещали возвышение.

Фонтин всмотрелся в стоящего перед ним человека. На нем был черный костюм. Белый воротничок. Священник!

Выбритая голова, на вид лет сорок пять — пятьдесят, лицо аскетическое, худой.

Рядом со священником стоял охранник в форме вермахта. Два грека, изображавшие немецких офицером застыли у железной двери в стене туннеля. Священна заговорил:

— Мы следили за вами до самого Монбельяра. Сей час вы в тысяче миль от Лондона. Англичане не могутвас защитить. У нас есть связь с югом, о которой они не подозревают.

— Англичане? — переспросил фонтан, пытаясь понять. — Вы из Ксенопского ордена?

—Да.

— Почему вы враждуете с англичанами?

— Потому что Бревурт — лжец! Он нарушил данное нам слово.

— Бревурт? — изумился Виктор, ничего не понимая. — Да вы с ума сошли! Все, что он делал, он делал во имя вас! Ради вас!

— Не ради нас. Ради Англии. Он хочет заполучить константинский ларец для Англии. Этого требует Черчилль. Потому что это куда более страшное оружие, чем сотни армий, — и им это известно. Мы никогда его больше не увидим! — Глаза священника сверкали яростью.

— Вы в этом уверены?

— Не будьте идиотом! — отрезал ксенопский монах. — Бревурт нарушил обещание, мы раскрыли код «Мажино». Мы перехватывали все донесения, мы контролировали связь между... скажем так, заинтересованными сторонами.

— Вы сумасшедший! — Фонтин стал лихорадочно размышлять. Энтони Бревурт ушел в тень, от него давно уже ни слуху ни духу. В течение многих месяцев. — Вы говорите, что следили за мной от самого Монбельяра. Но зачем? У меня нет того, что вы ищете! И никогда не было! И я ничего не знаю об этом проклятом поезде!

— Михайлович вам поверил, — тихо сказал священник. — А я не верю.

— Петрид. — Виктор вспомнил юного монаха, покончившего с собой в ущелье Лох-Торридона.

— Его звали не Петрид...

— Вы убили его! — сказал Фонтин. — Вы убили его хладнокровно, точно сами нажали на спусковой крючок. Вы безумцы. Вы все безумцы!

Он потерпел неудачу. И знал, что его ожидает. Это было совершенно ясно.

— Вы больны! Вы заражаете всех, к кому прикасаетесь! Хотите верьте, хотите нет, но я заявляю вам в последний Раз: у меня нет нужной вам информации.

— Лжец!

— Безумец!

— Тогда зачем вы колесите по Европе с Любоком?

Скажите нам, синьор Фонтини-Кристи? Почему, с Любоком?

Виктор отпрянул; при неожиданном упоминании имени Любока он прижался спиной к стене.

— Любок? — прошептал он, не веря своим ушам. — Если вы знаете, на кого он работает, вы должны знать и ответ на свой вопрос.

— Ах, Лох-Торридон! — саркастически усмехнулся священник.

— Раньше я никогда даже не слышал имени Любока.

Я только знаю, что он выполняет свое задание. Он еврей и... сильно рискует.

— Он работает на Рим, — заревел ксенопский священник. — Он передает в Рим предложения! Твои предложения!

Виктор молчал; изумление его было беспредельно.

Ксенопский монах продолжал тихим, проникновенным голосом:

— Странно, не правда ли? Из всех возможных сопровождающих на огромной оккупированной территории выбор пал именно на Любока. Он вдруг ни с того ни с сего появляется в Монбельяре. Вы думаете, мы поверим в это?

— Можете верить чему хотите. Это чистое безумие.

— Это предательство! — снова крикнул священник, отступив от стены на несколько шагов. — Дегенерат, который может в любой момент снять телефонную трубку и начать шантажировать пол-Берлина! И самое ужасное — для вас — это пес, который работает на чудовище...

— Фонтин! Ложись! — раздалась команда из тьмы туннеля. Это был высокий пронзительный голос Любока. Эхо его крика, откатившись от низкого потолка, перекрыло вопль священника.

Виктор пригнулся и прыгнул вперед, скатился на твердую почву рядом с ржавыми рельсами узкоколейки. Над головой раздался свист пуль, разорвавших воздух, и потом громоподобные выстрелы двух «люгеров» без глушителя.

При тусклом свете мерцающих свечей он увидел фигуры Любока и еще нескольких человек, вынырнувших из мрака туннеля с оружием наперевес. Они появлялись из-за выступа стены, прицеливались, стреляли и снова исчезали за скалистым укрытием.

Все закончилось в считанные секунды. Ксенопский священник упал. Он был ранен в шею, другим выстрелом ему снесло левое ухо. Умирая, он подполз к краю возвышения, на котором только что стоял, и вперил взгляд в Фонтина. Предсмертный его шепот был больше похож на хрип.

— Мы... вам не враги. Ради всего святого, верните нам рукописи...

Раздался последний короткий выстрел; пуля разворотила священнику лоб, фонтаном брызнула кровь и залила глаза.

Виктор почувствовал, как кто-то схватил его за левое плечо, боль пронзила плечо и грудь. Его рывком подняли на ноги.

— Вставайте! — скомандовал Любок. — Выстрелы могли услышать наверху. Бежим!

Они побежали в туннель. Мрак прорезал тонкий луч фонарика в руках одного из людей Любока, который бежал впереди. Он шептал что-то по-польски. Любок переводил его слова Фонтину.

— Примерно в двухстах ярдах впереди пещера монахов. Там мы будем в безопасности.

— Что?

— Пещера монахов, — ответил Любок, тяжело дыша на бегу. — История «Казимира» уходит в глубь веков. Тут много подземных ходов и укрытий.

Они легли и поползли в узкий темный проход, прорубленный в скале. Проход вывел их в глубокую пещеру. Здесь воздух был совсем другой — прохладный и свежий; где-то в темной глубине пещера имела выход на поверхность.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Виктор торопливо.

— Предваряя твои вопросы, должен тебе сказать, что капитан Ганс Нойман, оказывается, верный офицер рейха, и его двоюродный брат служит в гестапо. Полковника Шнайдера вообще не существует. Это все липа. Мы догадались, что попали в ловушку... Честно говоря, мы даже и не думали найти тебя здесь, в этом туннеле. Это подарок судьбы. Мы просто пробирались к седьмому корпусу. — Любок обернулся к своим товарищам и заговорил сначала по-польски, а потом перевел Фонтину: — Мы пробудем здесь минут пятнадцать. Этого вполне достаточно, чтобы успеть на встречу в седьмом корпусе. Так что ты выполнишь задание.

Фонтин схватил Любока за руку и отвел его в сторону, подальше от подпольщиков. Двое включили фонарики. Теперь света было достаточно, чтобы хорошо рассмотреть лицо сопровождающего, и Виктор мысленно поблагодарил поляков.

— Это была не немецкая ловушка. Эти люди греки! Один из них — священник. — Фонтин говорил шепотом, но было видно, как он взволнован.

— Ты с ума сошел, — спокойно ответил Любок, глядя ему прямо в глаза.

— Это монахи Ксенопского ордена.

— Кто?

— Ты же не глухой?

— Не глухой, но только я не имею ни малейшего представления, о чем это ты...

— Черт тебя побери, Любок! Кто ты такой?

— Разный для разных людей, хвала небесам. Взгляд Любока внезапно стал злым и холодным. Виктор схватил Любока за лацканы пиджака:

— Они сказали мне, что ты работаешь на Рим. Что передаешь предложения в Рим. Какие предложения? Что это все значит?

— Я не знаю, — спокойно ответил Любок.

— На кого ты работаешь?

— На многих. Но против нацистов. Вот и все, чтотебе надо знать. Я отвечаю за твою безопасность и обеспечиваю успешное выполнение твоего задания. Как яэто делаю, тебя не касается.

— И ты ничего не знаешь о Салониках?

— Знаю. Это город в Греции на берегу Эгейского моря... А теперь убери руки.

Виктор чуть разжал ладони, но не отпустил лацканы.

— Вот что я тебе скажу — на всякий случай. Среди многих, о ком ты сейчас упомянул, есть и те, кто очень интересуется поездом из Салоник. Так вот — я ничего о нем не знаю. И никогда не знал.

— Если эта тема вдруг всплывет, уж не знаю как, я передам эту информацию. А теперь давай-ка сосредоточимся на твоих переговорах в Варшаве. Завершить их надо сегодня. Все готово для того, чтобы мы с тобой — под видом курьеров — вылетели отсюда военным «челноком». Завтра до рассвета я лично проконтролирую, все ли чисто на, аэродроме. Мы сойдем в Мюльгейме. Это недалеко от франко-швейцарской границы. Оттуда ты вернешься ночью в Монбельяр. На этом твоя миссия в Европе будет завершена.

— Мы полетим? — Виктор убрал руки. — На немецком самолете?

— Эту любезную услугу оказал нам неразборчивый в сексуальных связях комендант Варшавы. После просмотра нескольких фильмов, в которых он исполнял главную роль. Порнуха чистейшей воды!

Глава 11

Воздушный коридор к западу от Мюнхена.

Трехмоторный «фокке» стоял на летном поле. Бригада наземного обслуживания проверяла двигатели, а заправщик наполнял баки горючим. Они вылетели из Варшавы в Мюнхен рано утром и сделали посадку в Праге. Большинство пассажиров вышли в Мюнхене.

Следующая посадка была в Мюльгейме — пункте их назначения. Виктор как на иголках сидел рядом с Любоком, который с видимой беспечностью развалился в кресле. В салоне самолета было тихо. Остался только один пассажир — пожилой капрал, направляющийся в отпуск в Штутгарт.

— Я бы предпочел, чтобы здесь было побольше людей, — прошептал Любок. — А так, когда нас всего раз, два — и обчелся, пилот может потребовать, чтобы в Мюльгейме все оставались на своих местах. Так он сможет побыстрее добраться до Штутгарта. Там он в основном и набирает пассажиров. Его слова прервал топот по металлическим ступенькам трапа. Буйный грубый смех сопровождал нетвердые шаги. Любок взглянул на Фонтина и с облегчением улыбнулся. Он откинулся на спинку кресла и погрузился в чтение газеты, которую принес стюард. Виктор обернулся: это были военнослужащие мюнхенского гарнизона. Три офицера верхмахта и женщина. Все были пьяны. На женщине было легкое пальтишко. Ее втолкнули в узкую дверь и усадили в кресло. Она не сопротивлялась. Наоборот, смеялась и корчила рожицы. Послушная игрушка. Лет двадцати семи, миловидная, но непривлекательная. В ее лице было что-то беспокойное, напряженность, из-за которой она казалась почти изможденной. Ее светло-каштановые волосы, растрепавшиеся на ветру, густые, жесткие, стояли торчком. Глаза подведены слишком жирно, губная помада слишком красная, румяна на щеках слишком яркие.

— Чего пялишься? — перекрывая рокот разгоняющихся двигателей, крикнул ему один из офицеров — широкогрудый здоровенный парень лет тридцати с небольшим. Он двинулся по проходу к Виктору.

— Прошу прощения, — слабо улыбнулся Фонтин. — Я не хотел показаться нескромным.

Офицер прищурился: сразу было видно, что он нарывался на скандал.

— Ах, какой паинька! Вы только послушайте этого неженку.

— Я не хотел вас обидеть.

Офицер повернулся к своим приятелям. Один из ни уже усадил женщину себе на колени. Другой стоял проходе.

— Неженка не хотел нас обидеть! Ну не славно ли? Оба офицера насмешливо хрюкнули. Женщина тоже засмеялась — немного истерично, подумал Виктор. Он отвернулся в надежде, что вермахтский грубиян пошумит и уйдет.

Но не тут-то было: огромная ручища схватила Фонтина за плечо.

— Этого недостаточно. — Офицер взглянул на Любока. — Оба — встать! Пересядьте вперед!

Любок взглянул на Виктора. В его взгляде ясно читалось: делай, что говорят.

— Конечно. — Фонтин и Любок встали и быстро пошли вперед по проходу. Ни один не проронил ни звука. Фонтин услышал за спиной звук откупориваемых бутылок. Немцы начали свой пир.

«Фокке» разбежался по взлетной полосе и взмыл в воздух. Любок сел ближе к проходу, предоставив Виктору место у иллюминатора. Фонтин устремил взгляд в небо, ушел в себя, надеясь забыться, чтобы время пролетело быстрее. Все равно это будет не так быстро, как хотелось бы.

Забытье не приходило. Напротив, он невольно стал думать о ксенопском священнике в подземном туннеле «Казимира».

«Вы путешествуете с Любоком. Любок работает на Рим».

Любок.

«Мы вам не враги. Ради всего святого, верните нам наши рукописи!»

Салоники. Поезд преследует его. Константинский ларец способен взорвать единство людей, сражающихся против общего врага.

Он услышал взрыв хохота в хвостовой части салона, а потом шепот над ухом.

— Нет-нет! Не оборачивайтесь! Пожалуйста! — Стюарда было еле слышно. — Не вставайте. Это коммандос. Они просто спускают пары, не обращайте внимания. Делайте вид, будто ничего не происходит.

— Коммандос? — прошептал Любок. — Здесь, в Мюнхене? Но они же расквартированы на севере, в Балтийской зоне.

— Не эти. Эти действуют за Альпами в Италии. Это карательный взвод. Их тут много.

Слова подействовали на Виктора словно удар электрического тока. Он вдохнул — мускулы живота одеревенели.

«Карательный взвод».

Он вцепился в подлокотники кресла и выпрямился. Затем, прижавшись к спинке кресла, вытянул шею и скосил глаза. То, что он увидел, его потрясло.

Женщина с безумными глазами лежала на полу в распахнутом пальто. Она была совсем голая, если не считать разорванного белья. Ее ноги были широко расставлены, ягодицы сокращались. Офицер вермахта, сняв брюки, вспахивал ее, стоя над ней на четвереньках. Рядом на коленях стоял второй офицер, восставшим членом он тыкал в лицо женщине, держа ее за волосы. Она открыла рот и приняла его, застонала и закашлялась. Третий офицер сидел в кресле, перевесившись через подлокотник. Он тяжело дышал и, вытянув левую руку, тискал обнаженные груди женщины, правой рукой услаждая самого себя в такт движению левой.

— Скоты! — Фонтин выпрыгнул из кресла и, вырвав руку из пальцев Любока, рванулся вперед по проходу.

Немцы оторопели. Тот, что сидел в кресле, вытаращил глаза. Виктор схватил его за волосы и с силой ударил затылком о металлическую окантовку кресла. Раздался треск сломанной кости, и кровь брызнула в лицо офицеру, лежащему на женщине. Он запутался в брюках, упали на нее, пытаясь ухватиться за что-нибудь руками. Перекатился на спину. Фонтин вскинул правую ногу и ударил офицера каблуком по горлу. Удар оказался сокрушительным: на шее у немца вздулись багровые вены, глаза закатились, обнажив студенистые белые белки, пустые и омерзительные.

Женщина визжала, вопил третий офицер, который кинулся назад, пытаясь спастись в багажном отсеке. Его нижнее белье было все в крови.

Фонтин бросился за ним, но немец, истерически визжа, увернулся. Окровавленная дрожащая рука полезла за пазуху. Виктор знал, что он искал, — четырехдюймовый нож из ножен под мышкой. Офицер выхватил из-за пазухи нож с коротким и острым как бритва лезвием и стал махать им перед собой. Фонтин приготовился к прыжку.

Внезапно чья-то рука схватила его сзади за горло. Он яростно ударил невидимого нападающего локтями, но объятие было стальное.

Его дернули назад, и длинный нож, со свистом рассекая воздух, вонзился немцу в грудь. Офицер умер прежде, чем его тело рухнуло на металлический пол.

В тот же момент Фонтин почувствовал, что его шея свободна.

Любок отвесил ему пощечину — удар был хлестким и ожег ему кожу.

— Довольно! Прекрати! Я не хочу погибнуть из-за тебя!

Виктор оглянулся. У двух других офицеров было перерезано горло. Женщина, рыдая, уползла куда-то за кресла. Там ее вырвало. Стюард лежал без движения в проходе: то ли мертв, то без сознания — Фонтин не мог разобрать.

А старый капрал, который лишь минуту назад старался ни на что не смотреть — от страха стоял у дверей кабины пилота с пистолетом в руке.

Вдруг женщина вскочила на ноги и завизжала:

— Они же нас убьют! О Боже! Зачем вы это сделали? Фонтин недоуменно уставился на нее и тихо спросил, с трудом переводя дыхание:

— Вы? Вы спрашиваете?

— Да! О Боже! — Она запахнулась измазанным пальто. — Они же меня убьют. Я не хочу умирать.

— А вот так жить вы хотите?

Она смотрела на него безумными глазами, ее голова тряслась мелкой дрожью.

— Они забрали меня из концлагеря. Я знала, на что иду. Они давали мне наркотики, когда я нуждалась! — Она чуть подняла рукав пальто: ее рука от ладони до локтя была в отметинах от уколов. — Я знала, на что иду. Я жила.

— Ну хватит! — заорал Виктор, шагнув к ней и замахнувшись. — Будешь ты жить или сдохнешь — мне на это наплевать. Я это сделал не ради тебя!

— Ради чего бы вы это ни сделали, капитан, — быстро сказал Любок, беря его за руку, — перестаньте. Вы ввязались в драку. Больше это не должно повториться. Вам ясно?

Фонтин увидел силу во взгляде Любока. Все еще тяжело дыша, Виктор с удивлением кивнул в сторону пожилого капрала, по-прежнему безмолвно стоящего у двери кабины пилота.

— Он тоже из ваших?

— Нет, — ответил Любок. — Это немец, в котором еще осталась совесть. Он не знает, кто мы и что мы. В Мюльгейме он все забудет и станет опять сторонним наблюдателем, который даст любые показания. Подозреваю, что ничего особенного он не скажет. Займись женщиной.

Любок стал действовать. Он подошел к распростертым телам верхмахтских офицеров, вытащил у них все документы и обезоружил их. В кармане у одного нашел коробку со шприцем и шестью ампулами. Он отдал наркотики женщине, которая села у иллюминатора рядом с Фонтином. Она с благодарностью приняла драгоценный подарок и, стараясь не глядеть на Виктора, сломала одну ампулу, наполнила шприц жидкостью и сделала себе инъекцию в левую руку.

Затем аккуратно уложила шприц и ампулы в коробку и сунула ее в карман пальто. Откинулась на спинку кресла и блаженно вздохнула.

— Так лучше себя чувствуете? — спросил Фонтин. Она повернулась и взглянула на него. Теперь ее глаза глядели спокойнее, и в них появилось презрительное выражение.

— Можете ли вы понять, капитан, что я ничего не чувствую! У меня не осталось чувств. Я просто существую.

— Что же вы будете делать дальше? Она отвернулась и уставилась в иллюминатор. Помолчав, ответила тихо, отрешенно:

— Жить, если смогу. Не мне решать. Вам. — Лежащий в проходе стюард шевельнулся. Он встряхнул головой и поднялся на колени. Прежде чем он успел что-то сообразить, над ним встал Любок, направив пистолет ему в лоб.

— Если хочешь жить, в Мюльгейме подтвердишь мои показания.

В глазах стюарда застыла покорность. Фонтин подошел к Любоку.

— Что делать с ней? — прошептал он.

— А что с ней? — не понял Любок.

— Пусть идет с нами.

Чех устало провел рукой по волосам.

— Боже! Ну да ладно — иначе придется убить ее. Она же опознает меня за каплю морфия! — Он посмотрел на женщину. — Пусть приведет себя в порядок. Там висят дождевики. Пусть наденет.

— Спасибо.

— Не стоит, — сказал Любок. — Я бы пристрелил ее не моргнув глазом, если бы считал, что это лучший выход. Но она может оказаться полезной: она была в гарнизоне коммандос, о котором мы даже и не подозревали.

Бойцы Сопротивления встретили их автомобиль в Леррахе, недалеко от франко-швейцарской границы. Виктору дали чистую, но потрепанную одежду вместо его немецкого мундира. Они переправились через Рейн в сумерках. Женщину забрали в лагерь Сопротивления в горах. Она была в наркотическом опьянении и ничего не соображала. Совершить путешествие в Монбельяр ей было не под силу.

Стюарда просто прикончили. Фонтин на сей раз сам принял такое решение. Он не хотел повторения истории с капралом на пирсе в Челле-Лигуре.

— Ну, теперь я тебя покидаю, — сказал Любок, подойдя к нему на берегу. Чех протянул ему руку на прощание.

Фонтин удивился. По плану Любок должен был сопровождать его до самого Монбельяра. Из Лондона для него могли прийти новые инструкции. Он недоуменно пожал ему руку.

— Но почему? Я думал...

— Знаю. Но все изменилось. В Висбадене возникли проблемы.

Виктор крепко сжал его руку и накрыл ее сверху левой ладонью.

— Даже не знаю, что тебе сказать. Ты спас мне жизнь.

— Что бы я ни сделал, ты бы поступил точно так же.

Я в этом не сомневаюсь.

— Ты столь же великодушен, сколь и смел.

— Тот греческий священник сказал, что я дегенерат, который мог бы шантажировать пол-Берлина.

— А ты бы мог?

— Возможно, — быстро ответил Любок, глядя на француза, который махал ему из лодки. Он кивнул в ответ и повернулся к Виктору. — Послушай, что я тебе скажу, — произнес он тихо, убирая руку. — Священник сообщил тебе еще кое-что. Что я работаю на Рим. Ты сказал, что не понял его.

— Совершенно не понял. Но я не слепой. Это каким-то образом связано с поездом из Салоник?

— Это связано впрямую.

— Так ты работаешь на Рим? На церковь?

— Церковь тебе не враг. Поверь.

— Ксенопские монахи утверждают, что это они мне не враги. И тем не менее враг у меня есть. Но ты не ответил на мой вопрос. Ты работаешь на Рим?

— Да, но не так, как ты думаешь.

— Любок! — Фонтин схватил чеха за плечи. — Я не знаю, что и думать. Я ничего не знаю! Ты можешь это понять?

Любок внимательно посмотрел на Виктора.

— Я тебе верю. Я неоднократно подбивал тебя рассказать мне... Но ты ни разу не клюнул.

— Когда?

Француз из лодки позвал снова, на этот раз раздраженно:

— Эй! Павлин! Нам пора!

— Сейчас! — ответил ему Любок, не отводя от Фонтина взгляда. -Последний раз объясняю. Есть люди — с той и с другой стороны, — которые считают, что эта война — мелочь по сравнению с той информацией, которую, по их убеждению, ты скрываешь. В каком-то смысле они правы. Но у тебя нет этой информации и никогда не было. Однако в этой войне надо сражаться. И победить. В сущности, твой отец оказался мудрее всех.

— Отец? Да что ты...

— Ну, я пошел. — Любок с силой, но без враждебности высвободился из рук Виктора. — Именно поэтому я и сделал то, что сделал. Скоро ты все узнаешь. А тот священник в «Казимире» был прав: монстры существуют. И он был одним из них. Есть и другие. Но не обвиняй церковь. Церковь не виновата. В ней находят приют фанатики, но она не виновата.

— Павлин! Больше ждать нельзя!

— Иду! — громким шепотом отозвался Любок. — Прощай, Фонтин. Если бы я хоть на мгновение усомнился в том, что ты тот, за кого себя выдаешь, я бы собственноручно вытряс из тебя эту информацию. Или убил бы. Но ты — это ты. И ты оказался между молотом и наковальней. Теперь они оставят тебя в покое. Но ненадолго. — Чех ласково потрепал Виктора по щеке и побежал к лодке.

Голубые огоньки над аэродромом Монбельяра замерцали ровно в пять минут первого ночи. Мгновенно зажглись два ряда крошечных световых точек, отметивших посадочную лодку. Самолет сделал круг и приземлился.

Фонтин бросился через летное поле, держа в руках свой портфель. Когда он добежал до самолета, катившегося по полю, боковая дверца была открыта. В проеме стояли двое, протягивая руки. Виктор забросил портфель в черный зев и ухватился правой рукой за протянутую ему ладонь. Он побежал быстрее и прыгнул — его подняли и втащили в самолет. Он лег лицом на пол. Дверца захлопнулась, пилоту отдали команду на взлет, двигатели взревели. Самолет рванулся вперед. Через несколько секунд хвостовые шасси оторвались от земли, а еще через несколько мгновений они уже были в воздухе.

Фонтин поднял голову и подполз к рифленой стене, подальше от дверцы. Он прижал портфель к груди, глубоко вздохнул и прижался затылком к холодному металлу стены.

— Господи! — донесся изумленный возглас из мрака. Виктор обернулся налево, к неясному силуэту человека, который с такой тревогой это сказал. Первые лучи лунного света проникли сквозь стекло кабины пилота, которая не была отделена от салона. Взгляд Фонтина упал на правую руку говорящего. На ней была черная перчатка.

— Стоун? Ты что здесь делаешь?

Но Джеффри Стоун не ответил. Лунный свет стал ярче и уже освещал весь салон. Стоун стоял вытаращив глаза, разинув рот.

— Стоун? Да ты ли это?

— Боже! Нас обвели вокруг пальца? Им это все-таки удалось!

— Да о чем ты?

Англичанин монотонно заговорил:

— Нам доложили, что ты убит. Что тебя схватили и казнили в «Казимире». Нам сообщили, что там сумел спастись только один человек. С твоими документами...

— Кто?

— Связной, Любок.

Виктор, пошатываясь, встал и схватился за металлические поручни, торчащие из стены. Отдельные части складывались в целое.

— Откуда у вас эта информация?

— Нам передали ее сегодня утром.

— Кто передал?

— Греческое посольство, — ответил Стоун едва слышно.

Фонтин снова опустился на пол. Любок предупреждал его!

«Я неоднократно подбивал тебя рассказать мне. Но ты ни разу не клюнул. Есть люди, которые считают, что эта война — мелочь... Именно поэтому я и сделал то, что сделал. Скоро ты все узнаешь... Теперь они оставят тебя в покое. Но ненадолго».

Итак, Любок сделал свой ход. Он лично проверил аэродром в Варшаве до рассвета и послал ложное донесение в Лондон.

Не нужно богатого воображения, чтобы представить, какой эффект произвело это сообщение.

* * *

— Мы парализованы. Мы прокололись, и нас вывели из игры. Теперь мы шпионим друг за другом и не можем сделать следующий ход. Или хотя бы намекнуть, что мы ищем. — Бревурт стоял у окна, выходящего во внутренний двор здания контрразведки. — Нам — мат!

В другом конце комнаты, у длинного стола для совещаний, стоял разъяренный Алек Тиг. Они были одни в кабинете.

— Мне наплевать! Меня в данном случае беспокоит лишь то, что вы явно манипулировали военной разведкой! Вы поставили под угрозу всю нашу агентурную сеть. «Лох-Торридон» мог запросто провалиться!

— Придумайте новый стратегический план, — заметил Бревурт рассеянно, глядя во двор. — Это же ваша работа, не так ли?

— Черт бы вас побрал!

— Тиг! Довольно, ради Бога! — Бревурт отвернулся от окна. — Неужели вы думаете, что я принимал все эти решения?

— Я думаю, что вы скомпрометировали тех, кто их принимал. Нужно было проконсультироваться со мной!

Бревурт начал было что-то говорить, но осекся. Медленно приблизившись к Тигу, он кивнул.

— Возможно, вы и правы, генерал. Скажите — вы же специалист! — в чем состояла наша ошибка?

— Любок! — ответил холодно бригадный генерал. — Он продал вас. Взял ваши деньги и продался Риму, а потом решил действовать вообще в одиночку. Вы допустили ошибку, остановив на нем свой выбор.

— Это ведь был ваш человек. Из ваших досье.

— Но не для такой работы. Вы решили сделать по-своему.

— Он может свободно перемещаться по Европе, — продолжал Бревурт почти печально. — Он неприкосновенен. Если бы Фонтини-Кристи сбежал, он смог бы последовать за ним куда угодно! Даже в Швейцарию.

— Вы ожидали такого поворота событий?

— Честно говоря, да. Вы слишком хороший коммивояжер, генерал. Я поверил вам. Я ведь искренне полагал, что операция «Лох-Торридон» — детище Фонтини-Кристи. Все это выглядело очень логично. Итальянец возвращается обратно, имея надежное прикрытие для того, чтобы обделать собственные дела. — Бревурт устало сел, сцепив руки на столе перед собой.

— А вам не приходило в голову, что в таком случае он бы скорее пришел к нам? К вам?

— Нет. Мы не в состоянии вернуть ему его фабрики, заводы и землю.

— Вы его совсем не знаете, — заключил Тиг безапелляционно. — И никогда не пытались узнать. Это была ваша первая ошибка.

— Согласен. Я всю жизнь общался главным образом с лжецами. Океан лжи. Самая очевидная правда всегда трудноуловима. — Бревурт вдруг пристально посмотрел на разведчика. Выражение бледного, напряженного лица было трагическим, синяки под глазами показывали, как он утомлен. — Вы ведь не верили! Вы не поверили, что он погиб.

— Нет, не поверил.

— Я не мог рисковать, поймите. Я поверил вам на слово, что немцы ни в коем случае не уничтожат его, что они установят за ним слежку, чтобы узнать, кто он такой. Чтобы его использовать. Но в донесении было сказано прямо противоположное. Поэтому, если он мертв, убили его фанатики из Ксенопского ордена или агенты! Рима. Они бы не сделали этого, пока... пока не выведали у него тайну.

— И если бы им это удалось, ларец оказался бы у них в руках. Не в ваших руках, не в руках Англии. Начнем с того, что он никогда и не предназначался для вас.

Посол отвел от Тига взгляд, откинулся в кресле и закрыл глаза.

— Но ведь и нельзя было допустить, чтобы он попал в руки маньяков. Сейчас во всяком случае. Мы-то знаем, кто в Риме форменный маньяк. Отныне Ватикан будет пристально следить за Донатти. А патриархия приостановит свою деятельность, нам дали гарантии.

— Этого, разумеется, и добивался Любок. Бревурт открыл глаза.

— Неужели?

— По моему мнению — да. Любок ведь еврей. Бревурт посмотрел на Тига.

— Больше я не буду вмешиваться в ваши дела, генерал. Продолжайте свою битву. Я покидаю поле сражения.

* * *

Антон Любок пересек Венцеславскую площадь в Праге и взошел по ступенькам разбомбленного храма. Вечернее солнце проникало внутрь сквозь зияющие в стенах дыры, оставленные бомбами немецких «Люфтваффе». Левая стена храма была почти полностью уничтожена. Повсюду для поддержки потолочных перекрытий и стен были сооружены леса.

Он остановился в правом проходе между рядами скамеек и посмотрел на часы. Пора!

Из-за занавешенного алтаря вышел престарелый священник, перекрестился и прошел мимо исповедален. Он остановился у четвертой кабинки. Это был сигнал для Любока.

Он медленно пошел по проходу, глядя на молящихся в храме, их было человек десять — двенадцать. Никто не обращал на него внимания. Он раздвинул занавески и вошел в исповедальню. Преклонил колена перед небольшим богемским распятием. Пламя свечи бросало тени на задрапированные стенки исповедальни.

— Прости меня. Святой Отче, ибо я согрешил, — тихо заговорил Любок. — Я много грешил. Я осквернил тело и кровь Христовы.

— Никто не может осквернить Сына Божия, — повышался правильный ответ из-за шторок. — Человек может лишь осквернить самого себя.

— Но мы ведь созданы по образу и подобию Бога. Как и Он.

— Это бледный, несовершенный образ. — Голос снова дал верный отзыв.

Любок медленно выдохнул: обмен паролями был закончен.

— Ты — Рим?

— Я связной, — надменно ответил голос.

— Я и не думал, что ты город, дурак несчастный.

— Это храм Божий. Следи за своей речью.

— А ты оскверняешь его! — зашептал Любок. — Все, кто работает на Донатти, сеют скверну!

— Молчи! Мы шествуем путем Христа.

— Ты — грязь! Христос плюнул бы на тебя! Человек за шторкой тяжело дышал, пытаясь одолеть ненависть.

— Я буду молиться за твою душу, — с трудом выдавил он из себя. — Что с Фонтини-Кристи?

— Он прибыл сюда с единственной миссией: подготовить лох-торридонскую операцию. Ваши предположения оказались ложными.

— Не может быть! — резко прошептал священник. — У него должны были быть иные цели! Мы в этом уверены.

— Он ни на минуту не отлучался с того момента, как мы встретились в Монбельяре. И не вступал в контакт ни с кем, кроме тех людей, о которых мне быдо известно.

— Не может быть! Мы не верим!

— Через несколько дней уже будет не важно, во что вы верите. Вам настал конец! Всем вам. Добрые люди позаботятся об этом.

— Что ты сделал, иудей?! — Теперь человек за шторкой не скрывал ненависти.

— То, что должен был сделать, священник. — Любок встал с колен и сунул левую руку в карман. А правой вдруг распахнул шторки перед собой.

Перед ним стоял священник. Он был огромного роста, его исполинские размеры подчеркивала черная сутана. Его лицо исказила ненависть; у него были глаза хищника.

Любок вытащил из кармана конверт и положил его на столик перед изумленным священником.

—Boo ваши деньги. Верни их Донатти. Я просто хотел узнать, какой ты.

Священник тихо ответил:

— Тебе следует знать и остальное. Я Гаэтамо. Энричи Гаэтамо. И я еще приду за тобой.

— Сомневаюсь, — ответил Любок.

— Напрасно! — сказал Энричи Гаэтамо. Любок стоял, молча глядя на священника. Когда их глаза встретились, светловолосый чех послюнил кончики пальцев правой руки, протянул руку к молельной свече и затушил пламя. Исповедальня погрузилась во мрак. Он сдвинул шторки и вышел из кабинки.

Часть четвертая

Глава 12

Коттедж стоял на территории большого имения, располагавшегося западнее Эйлсбери в Оксфордшире. Территория была огорожена высоким забором из колючей проволоки, сквозь которую был пропущен электрический ток. Военный городок охраняли злые волкодавы.

На территорию можно было попасть через единственные ворота, от которых вела длинная прямая аллея. По обеим ее сторонам расстилались зеленые лужайки. У главного здания — оно находилось в четверти мили от ворот — широкая аллея расходилась надвое, а чуть дальше обе дороги разветвлялись на узкие тропинки к отдельным коттеджам.

Всего было четырнадцать коттеджей — домики стояли на опушке леса и в лесной чаще. Здесь жили люди, которым требовалось временное убежище: перебежчики и члены их семей, двойные агенты, разоблаченные связные — словом, живые мишени для пули наемного убийцы.

Коттедж, где жила Джейн, стал их новым домом, и Виктор был рад, что он так далеко от столицы. Ибо по ночам бомбардировщики «Люфтваффе» уже чертили небо, в Лондоне запылали пожары. Битва за Британию началась.

И лох-торридонская операция тоже началась.

Иногда Виктор на недели покидал этот крохотный домик в Оксфордшире, оставляя Джейн одну. Но он не беспокоился, потому что здесь она была в безопасности. Тиг переместил штаб лох-торридонской операции в подвалы МИ-6. Люди работали круглыми сутками, перебирали тысячи досье, сидели у коротковолновых передатчиков, корпели над копированием документов, необходимых для агентов, которых забрасывали на оккупированную территорию: служебными удостоверениями, пропусками, рекомендательными письмами Reichsministerium вооружений и промышленности. Сюда вызывали готовых к заброске людей, и капитан Фонтин вместе с капитаном Стоуном давали им последние инструкции перед отправкой на континент. После чего они отправлялись в Лейкенхит и дальше.

Все чаще приходилось это делать и Виктору. В подобных случаях он снова и снова убеждался в правоте Тига:

«Безопасность твоей жены — гарантия твоего душевного спокойствия. У тебя есть задание, но и у меня есть задание».

Здесь Джейн была недосягаема для фанатиков Ксенопского ордена в Риме. Это самое главное. И товарный поезд из Салоник постепенно стал смутным и далеким воспоминанием. А война тем временем продолжалась.

* * *

24 августа 1940 года

Антверпен, Бельгия

(Перехваченное донесение (дубликат). Комендант гарнизона оккупационных войск, Антверпен — рейхсминистру вооружений Шпееру.)

«На железнодорожных сортировочных станциях Антверпена царит полный хаос. Грузовые составы с оборудованием и материалами перегружены вследствие небрежности составления заказов на транспортные перевозки, с чем связаны частые случаи столкновения составов и образование пробок на железнодорожных мостах. Расписание движения составов и сигнальные коды изменяются без Должного уведомления. И это происходит по вине управляющих-немцев. Взыскания носят смехотворный характер. Иностранный персонал не несет никакой ответственности. Нередко составы, следующие в противоположных направлениях навстречу друг другу, попадают на одну и ту же колею. Порожние грузовые составы перегоняются под погрузку в места, куда не предусмотрена доставка грузов. Ситуация складывается нетерпимая, и я вынужден настаивать, чтобы министерство координировало свою работу более тщательно...»

* * *

19 сентября 1940 года

Верден-сюр-Мёз, Франция

(Выдержки из письма, полученного юридическим отделом имперского Управления экспроприируемого имущества от полковника Грепшеди, Верден-Мёз.)

«Согласно договоренности, мы разрабатываем особые правила оккупационного режима, дабы урегулировать возможные недоразумения между нашим командованием и капитулировавшим противником. Было разослано циркулярное письмо. Теперь же мы обнаружили дополнительные распоряжения, которые, будучи распространены вашим отделом, входят в противоречие со многими статьями ранее утвержденных кодексов. Мы постоянно имеем разногласия даже с теми слоями населения, которые приветствуют нашу оккупацию. Целыми днями мы ведем тяжбы, связанные с деятельностью оккупационных властей. Наши офицеры сталкиваются с взаимоисключающими инструкциями, которые передаются вашими курьерами, — все они, впрочем, завизированы соответствующими лицами и имеют ваши официальные печати. Мы в отчаянии от столь несогласованных и непоследовательных действий. Мы просто не знаем, что делать».

* * *

20 марта 1941 года

Берлин, Германия

(Выдержки из стенограммы совещания бухгалтеров министерства финансов и официальных представителей имперского Управления материально-технического снабжения армии. Оригинал уничтожен — дубликат.)

«Суть непрекращающихся трудностей в работе Управления материально-технического снабжения заключается в постоянных ошибках при распределении фондов в министерстве финансов. Счета месяцами не закрываются, жалованье начисляется неверно, денежные средства не доходят до адресатов — нередко переводятся в иные географические зоны. Целые батальоны не получают вовремя жалованье, потому что отправленные средства оказываются где-то в Югославии, хотя должны были быть посланы в Амстердам...»

* * *

23 июня 1941 года

Брест-Литовск, русский фронт.

(Курьерская почта от генерала Гудериана — командующему генералу фон Боку. Штаб. Припять, Польша. Перехвачено: Белосток. Депеша не доставлена.)

«Спустя два дня после начала наступления мы находимся в сорока восьми часах пешего марша от Минска. Днепр будет форсирован в считанные недели. Дон и Москва уже на горизонте. Скорость нашего продвижения требует обеспечения немедленной связью — прежде всего радиосвязью, однако мы испытываем всевозрастающий дефицит надлежащей радиоаппаратуры. В частности, как утверждают радиоинженеры, необходимы приборы для выверки частот. Более половины наших передатчиков настроено на иную частотную сетку. Сообщения передаются без должных предосторожностей, при этом используются неверные частоты, нередко — частоты неприятеля. Это заводской дефект. Нас беспокоит невозможность определить заранее, какие именно радиопередатчики имеют такие дефекты...-В частности, я лично, пытаясь связаться с Клейстом на южном фланге, попал на приемную станцию наших оккупационных сил в Литве...»

* * *

2 февраля 1942 года

Берлин, Германия

(Изъято из досье Манфреда Пробста, официального представителя министерства промышленности. Письмо от иру Каянака, атташе посольства Японии в Берлине.)

"Дорогой repp Пробст,

поскольку мы теперь являемся не только товарищами по оружию, но и братьями по духу, нам следует попытаться и дальше стремиться к самосовершенствованию, столь чаемому в нас нашими вождями.

А теперь непосредственно к делу, дорогой друг. Как вам известно, наши правительства договорились о совместных экспериментах по созданию радара.

Мы направили — с великим для себя риском — наших лучших специалистов по электронике в Берлин для участия во встречах с вашими специалистами. Это произошло шесть недель назад, но до сих пор ни одна запланированная встреча еще не состоялась. Мне сообщили, что наши крупнейшие специалисты по ошибке были Л отправлены в Грейсфальд на Балтийском побережье. Они не занимаются исследованиями в области ракетной техники, мой дорогой repp Пробст, они специалисты по радарам. К несчастью, ни один из них не говорит на вашем родном языке, а переводчики, которыми вы их снабдили, с трудом говорят на нашем языке.

Час назад я узнал, что наши ученые направляются в Вюрцбург, где располагаются радиопередатчики. Мой дорогой герр Пробст, мы не знаем, гае находится Вюрцбург. И наши крупнейшие специалисты занимаются не радиопередатчиками, а радарными установками!

Будьте так любезны установить местонахождение наших крупнейших ученых. Когда состоится конференция по радарной технике? Наши крупнейшие ученые путешествуют по Германии — ради чего?.."

* * *

25 мая 1942 года

Сен-Валериан-Ко, Франция

(Рапорт капитана Виктора Фонтина, заброшенногоза линию фронта в районе Эрикура. Вернулся траулером на остров Уайт, близ Шотландии.)

"Вприбрежные районы осуществляется главным образом переброска вооружений наступательного характера, в настоящее время оборонительным типам вооружен! уделяется недостаточное внимание. Переброска осуществляется из Эссена через Дюссельдорф, далее через границу к Рубе и затем на французское побережье. Главное сейчас — топливо. Мы направили своих людей на бензохранилища. Они постоянно получают так называемые «инструкции» из имперского министерства промышленности по осуществлению переброски составов с топливом из Брюсселя в Роттердам, откуда те направляются на русский фронт. Согласно последнему полученному рапорту, на протяжении четырнадцати миль все пути между Лёвеном и Брюсселем забиты грузовыми составами с вооружением по причине отсутствия топлива. И разумеется, виновных нет. По нашим расчетам, подобный саботаж возможно осуществлять еще в течение ближайших четырех дней, после чего Берлин будет вынужден вмешаться, и наших людей придется удалить с объектов. Скоординируйте бомбовые удары с воздуха на этот момент..."

(Примечание: штаб лох-торридонской операции. В досье. Бригадный генерал Тиг. Капитану Фонтину предоставить отпуск после возвращения с острова Уайт. Представление на присвоение ему звания майора одобрено...)

* * *

Фонтин ехал из Лондона по Хэмпстедскому шоссе в Оксфордшир. Боже, он уж думал, что совещание с Тигом и Стоуном никогда не закончится! Эти бесконечные вопросы! Его напарник Стоун почему-то всегда бесится, когда видит Виктора, вернувшегося с заданий в тылу у немцев. К этой работе готовился Стоун, но теперь она стала для него невозможна. Изуродованная рука не позволяла, и он вымещал свой гнев на Викторе. Он засыпал Фонтина быстрыми, жесткими вопросами, выискивая ошибки в его действиях. Сострадание, которое Виктор некогда испытывал к шифровальщику, полностью исчезло за эти месяцы. Месяцы? Матерь Божья, Да ведь уже прошло почти два с половиной года!

Но сегодняшние придирки Стоуна были просто непростительны. Бомбовые удары «Люфтваффе» по Англии стали менее интенсивными, но не прекратились. Если вдруг началась воздушная тревога, ему вообще не удалось бы выехать из Лондона.

А у Джейн уже подошел срок. Врачи говорят, до родов осталось недели две, не больше. Неделю назад он вылетел из Лейкенхита во Францию, и его сбросили на пастбище близ Эрикура...

Он уже добрался до предместий Эйлсбери и посмотрел на часы, поднеся их к тускло освещенному приборному щитку. Двадцать минут третьего утра. Вот уж они посмеются: вечно он возвращается домой в странное время.

Но все-таки возвращается. Через десять минут он въедет на территорию военного городка.

Далеко позади он услышал, как завыли сирены воздушной тревоги, то громче, то тише выводя свои жалобные фуги. Но он уже не ощущал леденящего душу испуга, который раньше вызывали у него эти жуткие звуки. Сирены воздушной тревоги стали почти рутиной: от частого повторения страх притупился.

Виктор крутанул руль вправо: теперь он ехал по проспекту, ведущему к оксфордширскому имению. Еще две-три мили, и он окажется в объятиях жены. Он сильнее нажал на акселератор. На дороге машин не было, можно прибавить скорость.

Инстинктивно он вслушивался в отдаленный рокот бомбардировщиков. Но взрывов не было слышно — только неумолчный вой сирен. И вдруг раздались странные звуки — там, где должно было быть абсолютно тихо: у него перехватило дыхание, вдруг подкатила забытая тревога. На секунду Виктор подумал: уж не от усталости ли его слух с ним шутки шутит...

Но это были не шутки. Совсем не шутки! Звук, который ни с чем не спутаешь, раздался прямо у него над головой. Он часто его слышал и над Лондоном, и на континенте.

«Хейнкели»! Двухмоторные бомбардировщики дальнего действия. Они миновали Лондон. И если так, то «хейнкели» скорее всего возьмут курс на северо-запад на Бирмингем, где располагаются заводы по производству боеприпасов.

Но что это? Бомбардировщики теряли высоту! Iie быстро снижались!

Прямо над ним.

Перед ним.

Они пикируют, готовясь нанести бомбовый удар. Бомбить сельскую местность в Оксфордшире. Зачем?

Господи! Господи Иисусе!

Военный городок!

Единственное место во всей Англии с непреодолимой системой безопасности. Наземной, но не противовоздушной!

Этот бомбовый удар с малой высоты должен был уничтожить военный городок.

Фонтин вжал акселератор до отказа. Его трясло, он тяжело, прерывисто дышал, глаза неотрывно всматривались в ленту шоссе.

И тут небеса раскололись от взрывов. Свистящий визг пикирующих бомбардировщиков слился с рукотворным громом: взрывы следовали один за другим. Гигантские огненные вспышки, желтые языки пламени — рваные, бесформенные, ужасные — взметнулись в черную пустоту неба, охватив оксфордширские леса.

Он доехал до ворот городка, резко затормозил — так, что взвизгнули шины. Ворота были раскрыты.

Эвакуация.

Он вжал педаль в пол и рванул по дорожке. Внутри огонь бушевал повсюду, взрывы гремели повсюду, в панике метались люди — повсюду.

Прямое попадание полностью смело главное здание. Вся левая стена была снесена, крыша вздыбилась и медленно оседала вниз величественно-бесформенной громадой. На землю сыпались обломки кирпича и бетона. Клубился черно-серый дым, желтые языки пламени вершили свой страшный триумф.

И тут раздался оглушительный удар. Машина подскочила на месте, земля дрогнула, стекла в окнах лопнули, осколки посыпались со всех сторон. Фонтин почувствовал, что кровь залила лицо, но он видел, а это сейчас было главное.

Бомба разорвалась меньше чем в пятидесяти ярдах от него. При свете пожара он увидел развороченную лужайку. Он повернул направо, объехал воронку и помчался по траве к аллее, ведущей к их коттеджу. Бомбы никогда не падают дважды в одно и то же место, подумал он.

Дорога была завалена, рухнули деревья, пламя пожирало их.

Он выскочил из машины и побежал, минуя огненные препятствия. И увидел свой дом. Огромный, дуб был с корнем вырван из земли, и его мощный ствол рухнул на черепичную крышу.

— Джейн! Джейн! Боже, исполненный ненависти, не заставляй меня пройти через это! Не заставляй меня: вновь пройти через это!

Он распахнул дверь так, что она слетела с петель. Внутри царил полнейший разгром: столы, лампы, стулья валялись на полу, все было перевернуто, перебито. Пламя охватило мебель: огонь прорвался сюда через дыру в крыше, образовавшуюся от падения дуба.

— Джейн!

— Я здесь!

Ее голос донесся из кухни. Он бросился туда и вдруг подумал, что сейчас самое время пасть на колени и вознести, благодарность Всевышнему. Джейн, вся дрожа, стояла, вцепившись руками в кухонный стол, спиной к нему. Он подбежал к ней, обхватил за плечи, прижался к ее щеке, но не смог унять ее дрожь.

— Любимая!

— Витторио! — И вдруг Джейн содрогнулась. — Простыню... милый, мне нужна простыня. И одеяло. Мне кажется... Я не уверена, но...

— Молчи! — Он подхватил ее на руки и увидел во тьме, что ее лицо искажено страданием. — Я доставлю тебя в клинику. Тут же есть клиника, есть врач, есть медсестра...

— Мы не успеем! — закричала она. — Делай, что яговорю! — Она закашлялась от боли. — Я тебе все объясню. Отнеси меня...

Он заметил в руке у нее нож: Джейн держала лезвие под струёй горячей воды. Она уже приготовилась рожать одна.

Сквозь канонаду взрывов Виктор услышал, как самолеты набирают высоту. Налет окончился. Далекие завывания несущихся сюда «спитфайеров» были сигналом, который сразу мог распознать любой пилот «Люфтваффе», — сигналом к отступлению.

Он сделал все, что велела ему жена, держа ее на руках и неловко собирая необходимые вещи.

Он прокладывал себе путь, отбрасывая ногами обломки мебели и куски штукатурки, уворачиваясь от пламени. Вынеся жену из дома, словно спасающееся от гибели животное, он поспешил в лес и нашел там укромное место.

Они остались вдвоем. Безумие смерти, бушевавшей в сотнях ярдов отсюда, было бессильно предотвратить приход новой жизни. Он принял двух мальчиков.

Сыновья Фонтини-Кристи появились на свет.

Дым ленивой спиралью поднимался к небу и укладывался величественной мертвой пеленай по горизонту, преграждая путь лучам утреннего солнца. Повсюду виднелись носилки. Одеяла покрывали лица погибших. Уцелевшие и раненые, лежащие на носилках, устремляли глаза в небо, не в силах забыть пережитое. Кругом стояло множество санитарных машин. Пожарные, полицейские...

Джейн находилась в санитарном фургоне — подвижном «мини-госпитале», как его называли. С ней были и ее новорожденные сыновья.

Из парусиновой палатки, которая служила продолжением этого странного сооружения на колесах, появился врач и быстрым шагом направился через лужайку к Виктору. Лицо у врача было серым от усталости, сам он избежал смерти, но жил теперь среди умирающих.

— Ей пришлось очень трудно, мистер Фонтин. Я сказал ей, что в обычных обстоятельствах...

— Она поправится? — прервал его Виктор.

— Да, она поправится. Однако ей необходим продолжительный, весьма продолжительный отдых. Еще несколько месяцев назад я предупреждал ее, что предполагаю двойню. Ее организм, скажем так, не приспособлен для таких трудных родов. Если хотите, я даже Удивлен, что все прошло настолько благополучно.

Фонтин с изумлением посмотрел на врача:

— Но она мне об этом не говорила.

— Это и понятно. У вас такая сложная работа. Она избавила вас от излишних волнений.

— Можно мне к ней?

— Не сейчас. Она очень слаба. Малыши спят. Пусть и она поспит.

Врач мягко взял его за руку и повел прочь от мини-госпиталя к останкам их коттеджа. К ним подошел офицер и отозвал Виктора в сторону.

— Мы нашли то, что искали. Мы знали, что это должно находиться где-то здесь. Бомбовый удар был нанесен с хирургической точностью. Даже немцы со своими хвалеными приборами не смогли бы так точно все рассчитать. И никаких наземных ориентиров не было — мы проверяли. Ни костров, ни сигнальных огней, ничего!

Куда мы идем? О чем вы говорите?

Виктор слышал, что говорил офицер, но не понимал, о чем речь.

— ...передатчик с обычной круглой антенной... Он все еще не мог понять.

— Извините? Что вы сказали?

— Я говорю, что комната уцелела. Она находится в глубине правого крыла. Этот гад работал на простом радиопередатчике с круглой антенной.

— Радиопередатчик?

— Да. Поэтому фрицам и удалось так точно зайти на рубеж бомбометания. Они ориентировались по радиосигналу. Ребята из МИ-5 и МИ-6 не возражают, чтобы я вам это продемонстрировал. Честно говоря, они даже! обрадовались. А то они боятся, что при такой суматохе кто-нибудь там наследит. Но вы сможете подтвердить, что мы ничего не трогали.

Они пробирались через груды кирпичной трухи и дымящиеся кострища в правое крыло главного здания. Майор открыл дверь, и они свернули направо по коридору, который, похоже, был совсем недавно разделен перегородками на новенькие служебные кабинеты.

— Радиосигнал мог направить эскадрилью в этот район, — говорил Фонтин офицеру. — Только в этот район, но не прямо на цель. Это же были бомбардировщики. Я как раз ехал по шоссе — они спикировали на минимальную высоту. Им бы потребовалась для этого более совершенная система наведения, чем простой передатчик.

— Когда я сказал, что мы не обнаружили наземных ориентиров, — прервал его майор, — я имел в виду, что не было обычной разметки: пункты А, Б, В. Этот гад просто распахнул окно и выстрелил из ракетницы. Так что сигнальные огни были. Целая коробка, черт бы их побрал.

В конце коридора у двери стояли два рослых солдата. Офицер толкнул дверь и вошел в комнату. За ним вошел Виктор.

Комната была не тронута взрывами, чудесным образом оставшись невредимой посреди адского разрушения. На столе у окна стоял раскрытый портфель, из которого торчала кольцевая антенна, прилаженная к спрятанному в портфеле радиопередатчику.

Офицер жестом указал на кровать слева, незаметную от двери.

Фонтин застыл. Он не мог оторвать глаз от того, что увидел.

На кровати лежал мужчина: его затылок снесло выстрелом. Из правой руки выпал пистолет. В левой зажато большое распятие.

На нем было черное одеяние священника.

— Чертовски странно все это, — сказал майор. — Мы нашли у него документы, из которых явствует, что он принадлежит к какому-то греческому монашескому братству. Какой-то Ксенопский орден.

Глава 13

Он поклялся. Это больше не должно повториться. Джейн и новорожденные были тайно переправлены в Шотландию. К северу от Глазго, в уединенный дом в сельской местности близ Данблейна. Теперь Виктор не доверял военным городкам с «непревзойденной системой безопасности», не верил ни в какие гарантии МИ-б или британского правительства. Вместо этого он воспользовался своими собственными средствами, нанял демобилизованных солдат, тщательно их проверил и превратил док и прилегающую к нему территорию в маленькую крепость. Больше он не намерен выслушивать предложения Тига, или его возражения, или оправдания! Его преследуют силы, действия которых он не мог постичь разумом, враг, не принимающий участия в европейской войне и тем не менее активный ее участник.

Неужели это будет продолжаться до конца жизни?! Матерь Божья, почему они ему не верят? Как же ему добраться до этих фанатиков и убийц и убедить их в своей искренности? Он же ничего не знает! Ничего! Поезд покинул Салоники три года назад, на рассвете 9 декабря 1939 года — и больше он ничего не знает. Только то, что этот поезд существовал.

— Ты собираешься оставаться здесь до окончания войны? — Тиг приехал в Данблейн. Они гуляли по саду около дома, под неусыпным надзором охраны. Они не виделись уже пять месяцев, хотя Виктор позволял емузвонить через коммутаторный телефон. В лох-торридонской операции без него было не обойтись.

— У тебя нет на меня прав, Алек, я же не британский подданный, я не приносил вам присягу верности.

— Я и не думал, что это необходимо. Тем не менее произвел тебя в майоры, — улыбнулся Тиг. Виктор рассмеялся:

— Хотя я никогда не был официально нанят на государственную службу. Ты беззастенчиво нарушаешь воинские традиции.

— Это точно. Я просто делаю дело. — Бригадный генерал остановился. Он наклонился, сорвал травинку и взглянул на Фонтина. — Стоун один с этим не справится.

— Почему? Мы же с тобой говорим по нескольку разв неделю. Я рассказываю тебе все, что могу придумать. Стоун осуществляет решения. Это разумная организация дела.

— Это не одно и то же — и ты это прекрасна понимаешь.

— Придется удовольствоваться этим. Я не в состоянии воевать на двух фронтах сразу. — Фонтин замолчал, вспомнив слова отца. — Савароне был прав.

— Кто?

— Отец. Он ведь знал, что тот груз в поезде — что бы там ни было — способен сделать людей врагами, даже если они сражаются за общую цель.

Они дошли до конца тропинки. В тридцати ярдах от них у стены стоял охранник. Он улыбнулся и потрепал по мохнатой холке волкодава, который ощетинился и зарычал, почуяв запах незнакомца.

— Когда-то эту загадку придется решать, — сказал Тиг. — Ради самого себя, ради Джейн, ради детей. Не можешь же ты провести вот так всю жизнь.

— Я сам себе это говорил бессчетное количество раз. Но пока не знаю, как ее решать.

— Может быть, я знаю. Во всяком случае, догадываюсь. В моем распоряжении лучшая в мире разведка.

Виктор посмотрел на него с интересом.

— И где же ты начнешь?

— Вопрос не «где», а «когда».

— Хорошо — когда?

— Когда закончится война.

— О, пожалуйста, Алек! Хватит слов! Хватит стратегических планов! Мне надоели все эти уловки!

— Никаких уловок. Простое, очень несложное соглашение. Ты мне нужен. В войне произошел перелом. «Лох-Торридон» вступает в важнейшую фазу. И я хочу увидеть плоды операции.

— Да ты маньяк!

— Такой же, как ты! Что вполне понятно. Но ты ничего не узнаешь о «Салониках» — это кодовое название придумал, кстати, Бревурт, — пока мы не выиграем эту войну, поверь мне. А война будет выиграна!

Фонтин внимательно смотрел в глаза Тигу.

— Мне нужны факты, а не пустая риторика.

— Очень хорошо. Мы установили личность некоторых действующих лиц, которые я, ради твоей собственной безопасности и безопасности твоей семьи, тебе не Раскрою.

— Человек в «остине»? В Кенсингтоне и в Кампо-ди-Фьори? С проседью? Палач?

—Да.

Виктор задержал дыхание, стараясь подавить почт непреодолимое желание схватить Тига за шиворот и вытрясти из него признание.

— Ты научил меня убивать. Я могу тебя за это убить!

— Смысл? Я же буду защищать тебя ценой собственной жизни, и ты это знаешь. Дело в том, что он обезврежен. И находится под наблюдением. Если, конечно, он и в самом деле тот палач.

Виктор медленно выдохнул. Мышцы челюсти болели от напряжения.

— Кто еще?

— Два старца из Константинской патриархии. Я узнал о них от Бревурта. Они возглавляют Ксенопский орден.

— Значит, они повинны в бомбежке Оксфордшира! Боже, да как же ты мог...

— Нет, не повинны, — поспешно прервал его Тиг. Они были еще больше потрясены, чем мы, если это возможно. Они меньше всего на свете хотят твоей смерти.

— Но человек, который направлял эти бомбардировщики, был священником! Из Ксенопского ордена!

— Или выдавал себя за него.

— Он застрелился, — тихо сказал Фонтин. — Он покончил с собой с соблюдением необходимого ритуала.

— Никто не застрахован от вмешательства фанатиков!

— Продолжай. — Виктор пошел по тропинке прочь от охранника с собакой.

— Эти люди — худший тип экстремистов. Они мистики. Они верят, что участвуют в священной войне. В этой войне они признают только насилие, переговоры исключаются. Но нам известны авторитетные люди — те, чьи приказы беспрекословно исполняются! Мы можем вызвать в их среде взаимную, вражду, используя давление Уайтхолла, если понадобится, и потребовать решения. По крайней мере, такого, которое выведет тебя из сферы их интересов — раз и навсегда! Это тебе одному не под силу. А нам, — под силу. Так ты вернешься?

— Если я дам согласие, то вся машина придет в действие? Я — часть вашего плана?

— Мы эту операцию осуществим столь же тщательно, как лох-торридонскую.

— Мое прикрытие для Лондона остается в силе?

— Абсолютно. Ты сейчас где-то в Уэльсе. Все наши телефонные звонки идут через станцию в Суонси и далее на север. Почта регулярно пересылается в абонентский ящик в уэльской деревушке Гвинлиффен, где ее тихо перекладывают в другие конверты и пересылают обратно ко мне. Даже сейчас, если я кому-то нужен, Стоун заказывает разговор с Суонси.

— И никто не знает, где мы? Ни одна живая душа?

— Даже Черчилль.

— Мне надо поговорить с Джейн.

— Да, еще одно, — сказал Тиг, беря Фонтина за руку. — Я дал слово Бревурту. Тебе больше не придется пересекать Ла-Манш.

— Это ее обрадует.

План лох-торридонской операции блестяще претворялся в жизнь. Принцип «развал любой ценой» стал для немцев гвоздем в сапоге.

В мангеймских типографиях сто тридцать тысяч экземпляров «Пособий для комендантов оккупационных зон» вышли с пропущенными частицами «не» во всех важнейших предписаниях. Грузы, предназначавшиеся заводам «Мессершмитт» во Франкфурте, направлялись в сборочные цеха заводов «Штук» в Лейпциг. В Калаче на русском фронте было обнаружено, что семьдесят пять процентов радиопередатчиков настроено на неверные частоты. На заводах Круппа в Эссене инженерные ошибки в расчетах обернулись дефектами в системах наведения всех пушек под шифром 712. В Кракове на фабриках военного обмундирования ткань была обработана особым химическим составом, и двести тысяч комплектов обмундирования, отправленных по назначению, самовоспламенились в пути. В Турине, где немцы контролировали производственный процесс на самолетостроительном заводе, использовались такие технологические схемы, при которых металлоконструкции приходили в физическую негодность уже после двадцати летных часов: целые эскадрильи внезапно разваливались на куски в воздухе.

В конце августа 1944 года руководители лох-торридонской операции сосредоточили свое внимание на береговых патрулях по всей прибрежной зоне Нормандии. Был разработан стратегический план, согласно которому необходимо было изменить графики выставления патрулей на немецкой военно-морской базе в Пуант-де-Барфлер. Бригадный генерал Тиг подготовил сенсационный рапорт в верховное главнокомандование сил союзников и передал его лично Дуайту Эйзенхауэру:

"Утренние дозоры немецких береговых патрулей a Нормандии будут сняты в одиннадцатидневный срок в начале июня.

Операция должна быть осуществлена в этом промежутке.

Повторяю: с 1 по 11 июня".

Командующий союзными войсками ответил должным образом: «Черт меня побери...»

Операция была осуществлена, и войска союзников перешли в наступление. В Лиссабоне велись переговоры с Бадольо и Гранди относительно участия Италии в этих действиях.

Алек Тиг разрешил майору Фонтину отправиться туда: лично. Он имел на это право.

В тесной комнатке в Лиссабоне усталый Бадольо беседовал с Виктором.

— Итак, сын Фонтини-Кристи привозит нам ультиматум. Вы, должно быть, испытываете удовлетворение?!

— Нет, — ответил Виктор. — Ничего, кроме презрения.

26 июля 1944 года. Вольфшанце, Восточная Пруссия (Отрывки из протокола следствия гестапо о попытке покушения на жизнь Адольфа Гитлера в ставке верховного главнокомандования в Вольфшанце. Оригинал изъят и уничтожен.)

«Подручные предателя генерала Клауса фон Штауфенберга сделали признание. Они описали разветвленный заговор, в котором приняли участие генералы Ольбрихт, фон Фалькенхаузен, Хёпнер и, возможно, Клюге и Роммель. Этот заговор не мог быть подготовлен без помощи со стороны противника. Обращает на себя внимание, что обычные каналы связи при этом не использовались. Была задействована сеть тайных курьеров и связных, при этом всплыло кодовое название, ранее нигде не встречавшееся. Это слово шотландского происхождения — название района или деревни: Лох-Торридон... Мы захватили...»

Алек Тиг стоял перед большой картой на стене в своем кабинете. Фонтин удрученно сидел за столом Тига и молча взирал на бригадного генерала.

— Это была рискованная игра, — говорил Тиг. — И мы проиграли. Невозможно выигрывать каждый раз. Ты просто редко проигрывал — вот в чем твоя беда. Ты не привык к поражению. — Он вытащил три булавки из карты и вернулся к столу. Медленно опустился на стул и протер глаза. — «Лох-Торридон» был чрезвычайно эффективной операцией. У нас есть все основания гордиться!

— Был? — удивленно спросил Фонтин.

— Да. Массированное наступление союзников к Рейну начнется к первому октября. Верховное главнокомандование не хочет никаких осложнений: они ожидают массового дезертирства. А мы представляем собой такое осложнение, а возможно, и помеху. Операция «Лох-Торридон» приостанавливается на два месяца. По крайней мере, до конца сентября.

Виктор наблюдал за Тигом, пока тот говорил. На его глазах умирала какая-то часть души этого старого солдата. «Лох-Торридон» стал вершиной его военного таланта: выше ему уже не суждено взлететь, и, понимая, что завершение операции не за горами, он страдал. Но решение принято. Ничто теперь не могло его изменить, а о том, чтобы оспаривать решение, не было и речи. Ведь Тиг — солдат.

Фонтин проанализировал свои собственные мысли. Сначала он не испытал ни разочарования, ни сожаления — скорее чувство неопределенности, словно время! внезапно остановилось. А потом медленно, мучительно в его душе созрела щемящая мысль: что теперь? Какой теперь от меня прок? Что мне делать?

А потом эта неясная тревога вдруг сменилась новой. Наваждение, от которого он никогда не мог избавиться, резко напомнило о себе. Он встал и подошел к Алеку.

— Тогда я прошу тебя вернуть мне долг, — тихо сказал он. — Есть еще одна операция, которую надо осуществить столь же тщательно, как лох-торридонскую. Как ты сам это сформулировал...

— Да, я помню. Я дал слово. Немцы не продержатся больше года. Пораженческие настроения уже широкой распространились среди их генералов. Шесть-восемь месяцев — и война закончится. И тогда мы осуществим операцию «Салоники» столь же тщательно, как лох-торридонскую.

Глава 14

Понадобилось двенадцать недель, чтобы подвести итоги операции и вернуть людей в Англию. «Лох-Торридон» завершился. Двадцать два шкафа с папками отчетов об успешно выполненных заданиях — вот и всё, что осталось. Архивы были опечатаны и помещены в сейфы разведки.

Фонтин вернулся в военный городок в Шотландии к Джейн и двум мальчикам-близнецам, Эндрю и Адриану, названным так в честь британского святого и одного и наиболее пристойных римских императоров. Но они не напоминали ни святого, ни монарха: им было по два с половиной года. Они были неугомонны, как и полагается в подобном возрасте.

В молодости Виктора окружали дети его братьев, ни эти были собственными. Существовало еще одно отличие!

Только им суждено продолжить род Фонтини-Кристи. Джейн больше не сможет рожать — так сказали врачи. Травмы, полученные ею в Оксфордшире, были слишком тяжелы.

Странно! После четырех лет бурной деятельности и величайшего напряжения он внезапно оказался не у дел. Пять месяцев сорок второго года, когда он жил в Данблейне, нельзя было считать периодом покоя. Джейн поправлялась медленно и тяжело, к тому же он неустанно заботился о безопасности их «крепости». Словом, и тогда в его жизни не было передышки.

Сейчас она наступила. И это было невыносимо, как невыносимо было сидеть и дожидаться начала операции «Салоники». Его угнетало бездействие: он не был создан для праздности. Несмотря на присутствие Джейн и мальчиков, Данблейн превратился для него в тюрьму. Ведь там, за Ла-Маншем, где-то далеко в Европе, на Средиземноморье были люди, которые разыскивали его так же настойчиво, как он их. И пока он вплотную не займется поиском, он не сможет больше ни о чем думать.

Виктор понимал, что Тиг не нарушит данного слова. Но и не изменит условия: новая операция, в результате которой Тиг выведет его на людей из Салоник, начнется, когда закончится война. Не раньше. С каждой новой победой, с каждым новым прорывом в глубь Германии, Фонтин нервничал все больше. Война выиграна. Она еще не закончилась, но она уже выиграна. Оставшиеся в живых в разных уголках земли поднимутся, на месте руин возведут новые города, ибо впереди годы и годы мирной жизни. Теперь жизнь Виктора и Джейн зависела от тех, кто ищет ларец, вывезенный из Греции пять лет назад — на рассвете девятого декабря.

Бездеятельность была для него адской пыткой.

Томясь в ожидании, он пришел к одному выводу: после войны он не вернется в Кампо-ди-Фьори. Думая о своем доме и о своей жене, он вспоминал других женщин, погибших в клубах дыма, под белыми всполохами света. Глядя на своих сыновей, он видел других детей, беспомощных, перепуганных, расстрелянных в упор.

Мучительные воспоминания до сих пор причиняли ему страдания. Он не мог вернуться на место казни, туда, где все и всё было с ней связано. Они начнут новую жизни где-нибудь на новом месте. Концерн «Фонтини-Кристи» будет возвращен ему — репарационный суд в Риме ухе известил его об этом.

Через МИ-6 он послал им свое согласие и изложил условия. Все заводы и фабрики, все земли и имущество — за исключением Кампо-ди-Фьори — должны быть распроданы с аукциона за максимально высокую цену. С Кампо-ди-Фьори он поступит иначе.

Был вечер десятого марта. Мальчики спали в детской. Последние зимние ветры завывали за окнами спальни. Виктор и Джейн лежали под одеялом и смотрели на догорающий камин, отбрасывающий оранжевые блики на потолок, тихо переговариваясь, как обычно перед сном.

— "Барклис" все сделает как надо, — сказал Виктор. Самый обычный аукцион. Я передал им право продать все до последнего гвоздя. И если они захотят распродавав частями — это их дело.

— А покупатели есть? — спросила Джейн. Она приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза. Виктор тихо рассмеялся.

— Толпы! В основном на швейцарские предприятиях и в основном американцы. Ведь на восстановлении Европы можно будет сделать состояние! Те, у кого ее солидная производственная база, будут иметь значительное преимущество.

— Ты рассуждаешь как экономист.

— Надеюсь. Будь иначе, мой отец был бы страшно разочарован. — Он замолчал. Джейн дотронулась до его лба и убрала упавшую прядь волос.

— Что с тобой?

— Ничего, просто думаю. Скоро все закончится. Сна чала война, потом «Салоники». Это тоже закончится! Я верю Алеку. Он это сделает, даже если ему придется шантажировать всех дипломатов в Форин Офис. Эти фанатики вынуждены будут смириться с фактом, что ничего не известно об их нечестивом поезде!

— А мне казалось, что его считают как раз благочестивым! — улыбнулась она.

— Непостижимо! — покачал он головой. — Как Бог мог бы такое допустить?

— Не забивай себе голову, дорогой!

Виктор сел. Взглянул в окно: мартовский снежок беззвучно стелился по темному стеклу, подхваченный порывом ветра. Перевел взгляд на жену.

— Я не могу вернуться в Италию.

— Знаю. Ты мне говорил. Я понимаю.

— Но и здесь я не хочу оставаться. В Англии. Здесь я вечно буду Фонтини-Кристи. Последний отпрыск уничтоженного клана итальянских синьоров. Что частично правда, частично легенда, частично миф.

— Но ты и есть Фонтини-Кристи. Виктор посмотрел на Джейн. На ее лице играли блики от огня в камине.

— Нет. Вот уж почти пять лет я Фонтин. Я привык к этому. Что ты на это скажешь?

— Ну, в переводе мало что утрачено, — сказала Джейн и снова улыбнулась. — Разве что растаял аромат древнего аристократического рода землевладельцев.

— Это как раз то, о чем я и говорю, — быстро ответил он. — Эндрю и Адриан не будут испытывать бремени пустой славы. Теперь совсем другая эпоха. Старые дни никогда уж не вернутся.

— Наверное. Немного жаль, что они канули в прошлое, но может, это и к лучшему. — Она вдруг заморгала и вопросительно посмотрела на него. — Но если не Италия и не Англия, то — где? — В Америке. Ты хочешь жить в Америке?

Джейн все еще смотрела удивленно.

— Конечно. Думаю, это даже было бы здорово... Да, верно. Для нас это было бы лучше.

— А фамилия? Тебе же все равно?

Она засмеялась и погладила его по щеке.

— Это не важно! Я вышла замуж за мужчину, а не за фамилию.

— Ты — вот что действительно важно, — сказал он и прижал ее к себе.

* * *

Херольд Летэм вышел из старинного, с медной решеткой лифта и взглянул на стрелки-указатели на стене. Его перевели на Бирманский театр военных действий три года назад: Давненько он не был в коридорах лондонской штаб-квартиры МИ-6.

Он одернул пиджак нового костюма. Теперь он штатский — нельзя забывать об этом ни на минуту. Скоро появятся тысячи и тысячи штатских — новых штатских. Германия разгромлена. Он побился об заклад в пять фунтов, что пакт о капитуляции будет подписан до первого мая. Оставалось еще три дня, но ему было начхать на свои проигранные пять фунтов. Все кончено — вот что самое главное.

Он пошел по коридору в кабинет Стоуна. Бедный старина Джефф Стоун! Агент Эппл... Да, не повезло ему — прострелили руку из-за своевольного итальяшки. И в самом начале войны!

И все же это, может быть, спасло ему жизнь. Сколько оперативников, у которых руки-ноги были целы, так и не вернулись. Так что можно считать, что Стоуну по-своему даже повезло. И ему самому тоже повезло. В спине и животе у него застряло несколько крохотных кусочков расплавленного металла, но, как ему сказали, если он будет соблюдать осторожность, то и беспокоиться нечего. Он будет чувствовать себя хорошо. Почти как и прежде. Только списали его тоже рано.

Итак, Эппл и Пеар уцелели. Все-таки они живы! Господи, да по этому поводу можно месяц не просыхать!

Он пытался дозвониться Стоуну, но без толку. Звонил ему два дня кряду, домой и на работу, но никто не брал трубку. А оставлять записки бессмысленно — он еще сам толком не определил свои планы и не знал, сколько пробудет в Лондоне.

Лучше нанести визит лично. Просто вломиться к нему в кабинет и поинтересоваться, почему это старина Эппл так затянул окончание войны.

Дверь была заперта. Он постучал. Никто не отозвался. Черт! Внизу в бюро пропусков сказали, что Стоун отметил приход. Это означало, что он не отметил уход ни вчера вечером, ни позавчера, ни третьего дня, что в нынешнее время и неудивительно. Сотрудники устраивались на ночь прямо на кушетках в кабинетах. Все отделы Интеллидженс сервис работали круглосуточно: штудировали досье, уничтожали записи, которые могли оказаться нежелательными в будущем, чем, вероятно, спасали жизнь тысячам людей. Когда пыль побед и поражений осядет, информаторы окажутся самыми презренными среди уцелевших в этой войне.

Он постучал громче. Тишина.

И все же сквозь узкую щелочку из-под двери струился тусклый свет. Может, Стоун вышел на минутку? В туалет или в кафетерий?

И тут взгляд Летэма привлек цилиндрик дверного замка. Что-то тут не так, что-то необычно. На медном кольце виднелось серое пятнышко. Над ним справа от прорези для ключа тонкая царапина. Летэм присмотрелся. Он вытащил коробок спичек и чиркнул одной, словно боясь сделать то, что собирался.

Он поднес горящую спичку вплотную к серому пятнышку. Пятнышко стало быстро таять и исчезло. Олово!

Это была мало кому известная, но давно проверенная хитрость Эппла. Он часто пользовался этим приемом сам, когда они работали вместе. Пожалуй, Летэм не мог припомнить никого, кто еще пользовался этой хитростью.

Надо было расплавить конец тонкой оловянной проволоки и вставить его в прорезь вместе с ключом. Расплавленное олово застревало в бороздках, но ключ свободно выходил из скважины.

После чего этот замок уже невозможно было открыть. В критических ситуациях, когда у человека, попавшего в западню, оставалось времени в обрез, эта хитрость позволяла задержать погоню, не поднимая шума. Вполне исправный с виду замок вдруг оказывался неисправным. Но все замки, как правило, старые. Не станешь же ломать дверь — лучше вызвать слесаря.

Может быть, Эпплу надо было выиграть время? Или это была ловушка?

Определенно что-то случилось.

— Боже! Ничего не трогайте! Вызовите врача! — закричал Тиг, вбежав в кабинет после того, как дверь сняли с петель. — И никому ни слова.

— Он мертв, — тихо произнес Летэм из-за спины Тига.

— Сам вижу! — свирепо бросил Тиг. — Я хочу знать, когда он умер.

— Кто это? — спросил Летэм, глядя на труп. Мертвец был без одежды, только в трусах и ботинках. Посредине голой груди виднелось небольшое круглое пулевое отверстие. Ручеек крови уже застыл.

— Полковник Обри Берч. Работник архива. — Тиг обернулся и обратился к двум охранникам, которые все еще держали дверь. Третий отправился за врачом на второй этаж. — Навесьте дверь обратно. Никого не впускать. Ничего никому не объяснять. Пойдемте со мной, Летэм.

Они спустились на лифте в подвал. Летэм заметил, что Тиг не только потрясен, но и напуган случившимся.

— Как вы думаете, что произошло, сэр?

— Позавчера я показал ему приказ об увольнении. Он просто позеленел от ярости.

Летэм помолчал. Потом заговорил, не глядя на Тига.

— Я теперь штатский, так что скажу. Вы совершили гнусный поступок. Стоун был лучшим вашим работником.

— Ваши соображения приняты к сведению, — холодно заметил Тиг. — Вы бывший агент Пеар, не так ли?

—Да.

Тиг внимательно посмотрел на уволенного разведчика. На световом табло лифта высветился квадратик — это означало, что они спустились в подвал.

— Яблоко подгнило, мистер Груша. Оно стало несъедобным. Но меня теперь беспокоит, насколько распространилась гниль.

Дверь лифта открылась. Они вышли и повернули направо, к стальной стене, перегораживающей коридор. В стене была массивная стальная дверь. В верхней ее части темнело окошко из пуленепробиваемого стекла слева была черная кнопка, внизу — прорези, наверху металлическая табличка:

ОХРАНЯЕМАЯ ЗОНА ВХОД БЕЗ ПРОПУСКА ЗАПРЕЩЕН ПОЗВОНИТЕ ВСТАВЬТЕ ПРОПУСК В ПРОРЕЗЬ.

Тиг подошел к окошку, нажал на кнопку и твердо сказал:

— Пароль «Гиацинт». Пожалуйста, не задерживайте нас. Убедитесь лично через окно. Это бригадный генерал Тиг. Со мной мистер Херольд Летэм, я разрешаю ему допуск.

Раздалось гудение. Стальная дверь чуть сдвинулась в сторону, затем ее раскрыли вручную. Стоящий по ту сторону офицер приветствовал генерала:

—Добрый день, генерал. От «Гиацинта» не поступало никаких сообщений.

Тиг ответил на приветствие легким кивком.

— Я сам их принес, майор. Ничего не трогать вплоть до дальнейших указаний. Посмотрите в регистрационном журнале — есть ли отметки полковника Берча?

Офицер повернулся к стальному столу, укрепленному у стальной стены.

— Вот, сэр, — сказал он, взяв в руки толстую тетрадь в кожаном черном переплете. — Полковник Берч отметил уход позавчера вечером в девятнадцать часов. Пришел утром. В семь ровно, сэр.

— Понятно. С ним был кто-нибудь? Майор снова посмотрел в книгу.

— Да, сэр. Майор Стоун. Он отметился в то же время.

— Спасибо. Мы с мистером Летэмом пройдем в бункер номер семь. Дайте мне ключи. И шифр замка.

— Слушаюсь.

В металлической комнате помещалось двадцать два шкафа с досье. Тиг остановился у четвертого шкафа напротив двери. Он взглянул на листок бумаги, который держал в руке, и начал вращать диск кодового замка, протянув Летэму листок с шифром.

— Чтоб нам не терять времени, — резко сказал он, его голос охрип, — найдите шкаф с досье Бревурта. Бэ-эр-е-вэ-у-эр-тэ. Достаньте его.

Летэм взял листок, пошел к левой стене и нашел нужный шкаф.

Замок шкафа щелкнул. Тиг выдвинул ящик с досье и стал быстро перебирать папки.

Потом пересмотрел их еще раз — медленнее, чтобы не пропустить нужную.

Папки не было. Досье Виктора Фонтина исчезло.

Тиг задвинул ящик и выпрямился. Он посмотрел на Летэма, который, встав на колени перед сейфом, выдвинул самый нижний ящик и читал досье. Он смотрел в раскрытую папку в полнейшем изумлении.

— Я просил вас достать, а не читать досье! — холодно сказал бригадный генерал.

— Да тут нечего читать! — тихо ответил Летэм и показал Тигу единственный листок бумаги, оказавшийся в папке. — Кроме вот этого... Что вы наделали, гады?

Это была фотокопия. Лист был окаймлен черной полоской, внизу оставалось место для двух подписей. Оба знали, что это такое.

Приказ о ликвидации. Официальное разрешение на убийство.

— Кто подлежит уничтожению? — деревянным голосом спросил Тиг, не сходя с места.

— Витторио Фонтини-Кристи.

— Кто дал санкцию?

— Печать Форин Офис. Подпись Бревурта.

— Кто еще? Должно быть две подписи.

— Премьер-министр.

— И исполнитель — капитан Стоун... Летэм кивнул, хотя Тиг вовсе и не спрашивал. Тиг глубоко вздохнул и на мгновение закрыл глаза. Затем открыл и сказал:

— Вы хорошо знаете Стоуна. Его методы.

— Я проработал с ним одиннадцать месяцев. Мы были как родные братья.

— Братья? Тогда хочу вам напомнить, мистер Летэм, что, невзирая на ваше увольнение, на вас еще распространяется закон о неразглашении государственной тайны.

Глава 15

Тиг разговаривал по телефону: четкие фразы, язвительный тон.

— С самого начала он был ваш человек! С того самого дня, когда мы направили его в Лох-Торридон. Все его допросы, все эти бесконечные вопросы, даже то, что в наших досье появилась фамилия Любока, все это ловушки! Вам докладывали о каждом шаге Фонтина!

— Я не стану извиняться, — говорил Энтони Бревурт на другом конце провода. — По причинам, вам хорошо известным. Операция «Салоники» была и остается приоритетным интересом Форин Офис.

— Я требую объяснений по поводу этого приказа на ликвидацию! На это не было получено санкции обычным порядком, не сообщалось в рапортах...

— И не должно было! — прервал его Бревурт. — Этот приказ был нашим прикрытием. Вы можете полагаться на собственное бессмертие, генерал, а мы не можем. Даже если оставить в стороне бомбежки, вы же основной разработчик всех секретных операций, а посему — постоянная мишень для наших врагов. В случае вашей гибели этот приказ позволял Стоуну немедленно выяснить местонахождение Фонтини-Кристи.

— Это Стоун вас в этом убедил?

Посол долго молчал, прежде чем ответить.

— Да. Несколько лет назад.

— Не говорил ли вам Стоун также, что он ненавидит Фонтина?

— Ему не нравилось, как он работает. И не ему одному.

— Я сказал: ненавидит! Ненависть на грани патологии.

— Если вам это было известно, что же вы его не перевели в другое место?

— Потому что, черт побери, он держал эту ненависть при себе. Пока у него были на то причины. Но теперь их нет.

—Не понимаю...

— Какой же вы глупец, Бревурт! Стоун оставил нам фотокопию — оригинал у него. Вы теперь ничего не сможете сделать — и он хотел, чтобы вы это знали.

— О чем вы?

— У него в кармане лежит официальное разрешение на убийство Фонтина. Теперь бессмысленно пытаться отозвать документ. И два года назад было бы бессмысленно! У него ордер на убийство. Он профессионал. И он собирается выполнить задание и спрятать документ так, что вы его не найдете. Чем может английское правительство... чем сможете вы, или министр иностранных дел, или сам Черчилль оправдать теперь это убийство? Хоть кто-нибудь из вас сможет хотя бы прокомментировать его, когда оно состоится?

Бревурт ответил поспешно:

— Это был просто запасной вариант. И ничего больше.

— О да, замечательный вариант, — согласился Тиг. — Достаточно необычный, чтобы быстренько протащить его, по всем инстанциям. Настолько необычный, что с легкостью преодолел все бюрократические препоны. Я прямо-таки слышу, как Стоун красноречиво излагает вам свои доводы!

— Стоуна нужно найти. Его нужно остановить. -. Было слышно, как тяжело дышит Бревурт.

— По крайней мере, мы достигли согласия хотя бы в одном пункте, — устало сказал бригадный генерал.

— Что вы собираетесь теперь делать?

— Прежде всего рассказать Фонтину.

— Это разумно?

— Это честно.

— Вы должны постоянно держать нас в курсе. Если понадобится, ежечасно.

Тиг рассеянно взглянул на настенные часы. Девять сорок пять. В окно уже заглядывала луна, теперь ее не заслоняли шторы.

— Я не уверен, что это возможно.

—Что-о?

— Вас беспокоит ларец, вывезенный из Греции пять лет назад. Меня же беспокоит судьба Виктора Фонтина и его семьи.

— А вам никогда не приходило в голову, — медленно выговорил Бревурт, — что то и другое взаимосвязано?

— Ваше замечание принято к сведению. — Тиг положил трубку и откинулся на спинку стула. Теперь надо дозвониться до Фонтина. Предупредить его.

В дверь постучали.

— Войдите!

Сначала вошел Херольд Летэм, за ним один из лучших следователей МИ-6, бывший судебный эксперт Скотленд-Ярда. Он держал в руке коричневую папку-скоросшиватель.

Еще несколько недель назад Пеар никогда бы не вошел в кабинет бригадного генерала Тига, не затушив сигареты. Теперь он держал сигарету в зубах, это было для него важно. И все же, подумал Тиг, враждебности в нем несколько поубавилось. Прежде всего Пеар был профессионалом. Штатская жизнь этого не изменит.

— Вы что-нибудь нашли? — спросил Тиг.

— Крохи! — сказал Летэм. — Может быть, они помогут расследованию, а может, и нет. Ваш человек отлично работает. Он сумеет найти иголку в стоге сена.

— Летэм прекрасно меня направлял, — ответил следователь. — Он хорошо знаком с характером объекта.

— Что у нас есть?

— В кабинете у него все чисто. Ничего, кроме рабочих досье, предназначенных на уничтожение, ничего подозрительного... Но в квартире кое-что нашлось. Он аккуратист. Расположение вешалок в платяном шкафу, одежда в комоде, туалетные принадлежности... все указывает на то, что Стоун давно готовился к исчезновению.

— Понятно. А что за крохи?

Ответил Пеар. Профессионал в его душе нетерпеливо требовал признания своих заслуг.

— У Стоуна была мерзкая привычка. Он любил, лежа в постели, делать пометки. Записывал какие-то слова, цифры, имена. В общем, рисовал всякие каракули. Но перед сном все рвал и сжигал. Мы нашли стопку писчей бумаги на тумбочке. Листки, конечно, чистые, но этот парень знал, что надо делать.

— На бумаге отпечатались линии, проведенные на листке, который лежал сверху. Так что прочитать было несложно. Мы поместили лист под спектрограф. — Следователь протянул Тигу папку. — И вот что мы получили.

Тиг раскрыл папку и уставился на спектрограмму. Как и говорил Пеар, тут были цифры, крючочки, стрелочки, слова. Это была какая-то шарада, бессмысленный узор случайных взмахов пера.

Но вдруг из сплетения случайных линий выплыло имя:

«Донатти».

Человек с проседью! Палач Кампо-ди-Фьори. Один из влиятельнейших кардиналов папской курии.

Операция «Салоники» началась.

— Гульямо Донатти.

Фонтин услышал имя, и оно выпустило воспоминание, запертое в глубинах мозга. Имя было ключом. Замок открылся, появилось воспоминание.

Ему лет девять или десять. Вечер, и братьев уже укладывали спать наверху. А он в пижаме спустился из своей спальни за книжкой и вдруг услышал громкие голоса из отцовского кабинета.

Дверь была приоткрыта — всего на несколько сантиметров, и любопытный ребенок подошел поближе. То, что он увидел, заглянув внутрь, настолько потрясло его, что он замер, как загипнотизированный. Перед столом отца стоял священник и орал на него, стуча кулаком по столу; его лицо бью искажено от гнева, глаза сверкали яростью.

То, что кто-то, в особенности священник, может так вести себя в присутствии отца, настолько поразило мальчика, что он судорожно вздохнул.

Священник тотчас обернулся и устремил горящие глаза на ребенка — вот тогда-то Витторио и заметил в его черноволосой голове седую прядь. Он бросился из гостиной вверх по лестнице к себе в спальню.

Наутро Савароне отвел сына в сторону и стал ему объяснять случившееся вчера вечером — отец никогда ничего не оставлял без объяснений. То, о чем они так яростно спорили, уже было затуманено временем, но Фонтин точно вспомнил, что отец назвал священника по имени — Гульямо Донатти — и сказал, что этот человек был позором Ватикана... Он издавал эдикты для непосвященных и заставлял их подчиняться под страхом страшных кар. Ребенку запомнились эти слова. Итак, Гульямо Донатти, смутьян курии.

— Теперь Стоун действует по собственному разумению, — сказал Тиг, звонивший из Лондона, и вернул Виктора в настоящее. — Он хочет добраться до тебя, чтобы получить максимальный выкуп. Мы искали не там, где надо. Но теперь, кажется, напали на след. Он воспользовался документами Берча и вылетел воинским рейсом из Лейкенхита. В Рим.

— К кардиналу в Ватикан, — поправил Фонтин. — Он не хочет рисковать и вести переговоры по телефону.

— Именно. Он вернется за тобой. Мы будем его ждать.

— Нет, — возразил Виктор. — Мы не будем его ждать, мы отправимся следом.

— Да? — В голосе Тига послышалось сомнение.

— Мы знаем, что Стоун в Риме. Он постарается скрыться, воспользовавшись явками информаторов. Они привыкли прятать людей.

— Или попросит помощи у Донатти.

— Вряд ли. Он будет требовать встречи на нейтральной территории. Донатти опасен и непредсказуем. И Стоун это понимает.

— Мне все равно, что ты об этом думаешь, но я не могу...

— А ты можешь распространить слух через надежные источники? — прервал его Виктор.

— Какого рода слух?

— Что я собираюсь сделать то, чего все от меня ждут, — вернуться в Кампо-ди-Фьори. По неясным, сугубо личным причинам.

— Ни в коем случае! Об этом не может быть речи!

— Ради Бога! — закричал Фонтин. — Я не могу прятаться всю жизнь! Не могу жить в постоянном страхе, что, стоит моей жене или моим детям покинуть этот дом, как на горизонте появится Стоун, или Донатти, или карательная экспедиция наемных палачей! Ты обещал мне открытую войну с ними. Я хочу вступить в нее немедленно. На том конце молчали. Наконец Тиг заговорил:

— Но есть еще и Ксенопский орден.

— Одно вытекает из другого. Разве не из этого ты исходил до сих пор? Ксенопцы будут вынуждены признать то, что есть, а не то, чего они хотят. И Донатти со Стоуном неопровержимое тому доказательство. Другого вывода они просто не могут сделать!

— У нас есть люди в Риме, их не много...

— Нам и не надо много. Несколько человек. Мое пребывание в Италии никак не должно связываться с МИ-6. Моим прикрытием будет репарационный суд. Правительство мечтает заполучить мои фабрики и заводы. Ставки предложений в суде растут с каждым днем: они не хотят допускать на «Фонтини-Кристи» американцев.

— Репарационный суд, — повторил Тиг, очевидно помечая что-то у себя в записной книжке.

— Есть такой старик — Барцини, — продолжал Фонтин. — Гвидо Барцини. Он работал в Кампо-ди-Фьори, на конюшне. Он может дать нам ценную информацию. Разыщите его в окрестностях Милана. Если он жив, его можно найти через партизан.

— Барцини, Гвидо, — повторил Тиг. — Я хочу гарантий безопасности.

— Я тоже. Но только, Алек, действуй очень осторожно. Нам надо выманить их из логова. Хватит подпольщины.

— Когда рыбка клюнет, что ты будешь делать?

— Заставлю их выслушать меня. И все.

— Не думаю, — сказал Тиг.

— Тогда я их убью, — ответил Виктор.

* * *

Прошел слух. Хозяин, оказывается, жив. Он вернулся. Его видели выходящим из небольшого отеля недалеко от миланского собора. Фонтини-Кристи в Милане. Новость дошла даже до Рима.

В дверь гостиничного номера постучали. Барцини! Этого момента Виктор ждал и боялся. Снова вернулись воспоминания о белом свете и смерти. Он отогнал их и пошел открывать дверь.

Старый батрак стоял на пороге. Его некогда мускулистое тело одрябло, ссутулилось, почти утонув в груботканом черном пальто. Лицо избороздили морщины, глаза слезились. Руки, которые прижимали к земле его бьющееся, корчащееся тело, пальцы, которые стискивали ему рот, иссохли и дрожали.

К великому сожалению и смущению Виктора, старик рухнул на колени и простер к нему руки:

— Это правда! Вы живы!

Виктор поднял его с пола и обнял. Молча он проводил старика в комнату, подвел к кушетке. Барцини не только одряхлел — он был болен. Виктор предложил ему поесть, но Барцини попросил чаю с бренди. Коридорный тут же принес заказ, и когда чашка с рюмкой были выпиты, Фонтин услышал горестный рассказ о том, что произошло в Кампо-ди-Фьори с той страшной ночи.

Многие месяцы после расправы фашисты держали имение под строгой охраной. Слугам было позволено собрать пожитки и покинуть дом. Служанка, которая стала свидетельницей расстрела, была убита той же ночью. Никому не разрешили жить в Кампо-ди-Фьори — только Барцини, который явно тронулся умом.

— Мне было несложно притвориться. Фашисты ведь всегда считали сумасшедшими всех, кроме себя. Только так они и могли думать и, вставая по утрам, смотреть на себя в зеркало.

Будучи конюхом и садовником, Гвидо имел возможность наблюдать за происходящим в Кампо-ди-Фьори. Удивительнее всего вели себя священники. Им разрешили находиться на территории имения. Они приходили группами — по трое-четверо, не больше. Но таких групп было очень много. Сначала Гвидо решил, что их послал святой отец молиться за упокой душ убиенных членов семьи Фонтини-Кристи. Но исполнители такой миссии не ведут себя так, как вели себя те священники. Они тщательнейшим образом обыскали весь дом, потом пристройки, потом конюшню. Они все перевернули вверх дном, сломали всю мебель, простучали все стены в поисках внутренних ниш, выломали паркет. А потом перекопали землю так, будто искали золотую жилу.

— Я спрашивал у самых молодых, что они там ищут. Но, по-моему, они и сами толком не знали. Они отвечали: «Большие ящики, старик. Железные ящики». А потом я заметил, что один священник, пожилой, появляется каждый день. Он проверял работу остальных.

— Ему за шестьдесят, — сказал Виктор тихо, — с седой прядью в волосах.

— Да. Он. Откуда вы знаете?

— Догадался. И долго продолжались поиски?

— Почти два года. Просто уму непостижимо! А йотом вдруг все прекратилось.

Священники исчезли, рассказывал Барцини, зато немцы остались. Кампо-ди-Фьори завладел офицерский корпус вермахта и превратил его в роскошный санаторий для высших чинов.

— Ты все сделал так, как сказал тебе англичанин из Рима? — Фонтин подлил Барцини еще бренди. Руки у старика уже не так сильно дрожали.

— Да, хозяин. Два последних дня я ходил по рынкам в Лавено, Варесе и Леньяно. И повторял одно и то же всем известным болтунам: «Сегодня я увижусь с хозяином! Он вернулся! Я еду в Милан встретиться с ним, но смотри — никому не говори!» — Барцини улыбнулся.

— Никто не спрашивал, почему я просил тебя приехать в Милан?

— Все спрашивали. А я отвечал, что вы хотите поговорить со мной с глазу на глаз. И еще что для меня это большая честь. Так оно и есть.

— Что ж, должно сработать, — сказал Виктор, снял трубку и продиктовал телефонистке номер. Дожидаясь, когда его соединят, он повернулся к Барцини: — Когда все закончится, я хочу, чтобы ты поехал со мной. В Англию, а потом в Америку. Я ведь женился, старина. Тебе понравится синьора. У меня два сына. Близнецы.

Барцини просиял:

— У вас сыновья? Хвала Всевышнему...

Номер не отвечал. Фонтин забеспокоился. Он же предупреждал, чтобы связной из МИ-6 постоянно находился у телефона. Агента разместили на полпути между Кампо-ди-Фьори и Варесе. Он является связным для других людей из МИ-6, которые скрывались вблизи трех шоссе — из Стресы, Лугано и Моркоте — главным связным, к кому стекалась вся информация. Куда же он подевался?

Виктор положил трубку и вытащил бумажник. В тайном отделении был еще один номер телефона. В Риме.

Он продиктовал его телефонистке.

— Что значит не отвечает? -спросили его на правильном английском языке.

— Разве можно выразиться яснее? — раздраженно ответил Фонтин. — Там никто не берет трубку. Когда он в последний раз давал о себе знать?

— Четыре часа назад. Он вышел на связь точно по расписанию. Он связался по рации с нашими транспортными средствами. Вы, конечно, получили записку?

— Какую записку? Наступила пауза.

— Мне это не нравится, Фонтин.

— Я спрашиваю, какую записку?

— Он сказал, что его могли засечь, но нам не нужно беспокоиться. Он должен был связаться с вами, когда вы приедете в отель. Он сам видел эту машину на дороге, которая идет мимо главных ворот Кампо-ди-Фьори. Он что, не встретился с вами?

Виктор еле сдержался, чтобы не закричать.

— Он не встретился со мной. И не оставил записки. Что за машина?

— Зеленый «фиат». С савонским номером. Савона — это город на берегу Генуэзского залива. Внешность одного из описанных им людей совпадает с приметами корсиканца, зарегистрированного в полицейском досье. Контрабандист, который, как считает Лондон, работал на нас. Другие — тоже корсиканцы, как мы полагаем. И он.

— Я полагаю, вы имеете в виду...

— Да. Четвертым в машине был Стоун. Стоун клюнул на наживку! Агент Эппл вернулся в Челле-Лигуре и связался с корсиканцами, чтобы набрать среди них подручных. И он же, блестящий профессионал Эппл, убрал связника в Варесе.

«Уничтожайте всех связных. Парализуйте связь». Еще один урок Лох-Торридона.

— Спасибо, — сказал Виктор неизвестному в Риме.

— Смотрите, Фонтин! — поспешно добавил голос. — Ничего не предпринимайте. Оставайтесь на месте.

Не ответив, Виктор положил трубку и вернулся к Барцини.

— Мне нужны люди. Люди, которым я могу доверять и которые готовы пойти на риск. Барцини смущенно потупился.

— Времена нынче не те, синьор.

— А партизаны? — спросил Виктор.

— Да ведь они в основном коммунисты. Теперь у них самих полно забот. Брошюрки, митинги. Они... — Барцини замолчал. — Погодите. Есть двое, кто еще ничего не забыл. Они скрывались в горах, а я носил им еду и записки от родных. Им можно доверять.

—Больше мне и не надо, — сказал Виктор и пошел в спальню. — Я сейчас переоденусь. Ты можешь с ними связаться?

— У меня есть номер телефона, — ответил Барцини, вставая с кушетки.

— Позвони им. Скажи, что мы встретимся в Кампо-ди-Фьори. Я полагаю, там выставлена охрана?

— Только один часовой. Из Лавено. И я. Фонтин остановился и обернулся.

— Эти люди знают северную дорогу к конюшне?

— Найдут.

— Хорошо. Скажи, пусть отправляются немедленно и поджидают меня на одной из тропинок позади конюшни. Она цела?

— Цела, цела. Но что вы собираетесь делать, хозяин?

Уже начав говорить, Виктор вдруг понял, что повторяет те же самые слова, которые сказал по телефону пять дней назад.

— То, чего от меня все ждут.

Он повернулся и вошел в спальню.

Глава 16

Уроки Лох-Торридона не забываются, думал Виктор, стоя перед стойкой портье и положив руки на мрамор. Он наблюдал, как ночной портье выполняет его заказ. Он попросил нанять автомобиль и произнес свою просьбу достаточно громко, чтобы привлечь к себе внимание. Это был непростой заказ, если учесть время, — с машинами были трудности и днем, что уж говорить о полуночи. Но если денег хватает, все возможно. Он препирался с портье достаточно громко, чтобы навострил уши любой наблюдатель. И оделся он обдуманно: темно-серые штаны, высокие сапоги и темная охотничья куртка. А ведь сейчас не охотничий сезон.

В вестибюле было лишь несколько припозднившихся гостей: бизнесмены, нетвердой походкой направляющиеся к себе в номер после долгих переговоров за рюмкой, женатая парочка, выясняющая отношения, нервный юноша и его проститутка, которая скучала в кресле, дожидаясь, пока он оформится. И смуглый парень с обветренным лицом рыбака, который сидел в кресле в дальнем углу вестибюля и читал журнал, совершенно не обращая на окружающих внимания. Корсиканец, подумал Виктор.

Этот и передаст сообщение другим корсиканцам. И англичанину по фамилии Стоун.

Сейчас надо просто не торопить события. Надо удостовериться, что зеленый «фиат» стоит где-то рядом, скажем, в темном переулке, готовый в любую минуту сесть на хвост арендованному автомобилю. Если же «фиата» нет, то надо найти причину задержаться, пока «фиат» не появится.

Но задерживаться не пришлось. Он увидел «фиат», припаркованный к противоположной стороне улицы, в квартале от отеля.

Капитан Джеффри Стоун был верен себе. Он поставил свой «фиат» прямо перед автомобилем Фонтина, чтобы, не теряя времени, устремиться к западу, в сторону Варесе. В Кампо-ди-Фьори.

Барцини сел вперед, рядом с Виктором. Бренди сделало свое дело. Голова старика свесилась на грудь.

— Поспи, — сказал ему Виктор. — Дорога неблизкая, и я хочу, чтобы ты отдохнул.

Они въехали в широкие ворота и помчались по длинной извилистой дороге, ведущей к имению. Хотя он был готов к встрече, при виде старого дома сердце его сжалось, в висках застучала кровь. Он приближался к месту казни. Вновь вернулись звуки и видения той ночи, но он понимал, что не может позволить чувствам овладеть им. Еще один урок Лох-Торридона: «Рассредоточенность опасна».

Он тяжело вздохнул и затормозил.

Барцини проснулся и посмотрел на него. Ночной охранник появился из-за толстых дубовых дверей, осветил фонариком машину и сидящих в ней людей. Барцини вышел и заговорил с ним:

— Я приехал с сыном Фонтини-Кристи. Он хозяин этого дома.

Охранник осветил лицо Виктора, который тоже вышел из машины и встал у капота, и сказал почтительно, без тени страха:

— Рад вас приветствовать, хозяин.

— Можешь отправляться домой в Лавено, — сказал ему Фонтин. — Если не возражаешь, поезжай по северной аллее. Впрочем, ты, наверное, так и делаешь. Это кратчайший путь.

— Самый короткий, синьор. Благодарю вас.

— Там у конюшни ты можешь встретить двух моих друзей. Они меня ждут. Не пугайся. Я просил их подъехать к северным воротам. Если увидишь их, скажи, что я скоро к ним приду.

— Конечно, хозяин. — Охранник кивнул, быстро спустился по мраморным ступенькам и зашагал по аллее. В кустах был спрятан его велосипед. Он влез на него и, быстро крутя педали, помчался к конюшне.

— Скорее, — обратился Фонтин к Барцини, — скажи мне: телефоны целы? Существует еще линия, связывающая дом с конюшней?

— Да. Один телефон стоит в кабинете вашего отца, другой в прихожей.

— Хорошо. Включи свет в прихожей и столовой. Потом иди в кабинет, но там свет не включай. Встань у окна. Когда я найду твоих людей, я тебе позвоню из конюшни и скажу, что делать дальше. Скоро появятся корсиканцы. Пешком, надеюсь. Посмотри, нет ли у них фонарика. И скажи мне, что ты видишь.

— Хорошо. Хозяин!

— Что?

— У меня нет оружия. Сейчас нам нельзя носить оружие.

— Возьми мой пистолет. — Виктор полез в карман и достал свой «смит-и-вессон». — Но вряд ли он тебе пригодится. Стреляй, только если возникнет угроза твоей жизни.

Через полминуты в огромной прихожей вспыхнул свет, осветивший витраж в окне над входом. Виктор поспешил за дом и, остановившись за углом, стал ждать. Теперь зажглась люстра в столовой. Все северное крыло дома осветилось. Южное крыло было объято тьмой.

На дороге по-прежнему не было никакого движения, ни лучей фонариков, ни вспышек зажженных спичек. Все как следует. Стоун — профессионал. Если он и передвигается в темноте, то с большими предосторожностями.

Что же, пусть так. Он тоже будет действовать осторожно.

Виктор побежал к конюшне. Он низко пригибался к земле и вслушивался в ночную тишину. Стоун тоже мог выбрать северные ворота, чтобы пробраться на территорию имения. Но едва ли. Стоуну не терпится: он быстро проскользнет сюда, по пятам преследуя свою жертву, и перекроет все выходы.

— Партизаны! Это Фонтини-Кристи. — Виктор пошел по конной тропинке, ведущей от конюшни на задворки. Несколько оставшихся лошадей были старые и больные. Они тихо ржали.

— Синьор! — Шепот донесся со стороны леса, справа от тропинки. Фонтин пошел на голос. И вдруг с противоположной стороны тьму прорезал луч фонарика. И другой голос сказал:

— Стойте, где стойте. Не оборачивайтесь! Он почувствовал, как чья-то рука схватила его за плечо и крепко сжала. Луч фонарика скользнул над плечом, и на мгновение осветил ему лицо, ослепив.

— Это он, — сказал голос из темноты. Фонарик убрали. Фонтин заморгал и потер глаза, пытаясь избавиться от запечатлевшегося на сетчатке света. Из мрака вышел партизан. Это был высокий парень, одного роста с Виктором, одетый в поношенную американскую полевую куртку. Второй выступил из-за спины Виктора — широкогрудый, небольшого роста.

— Зачем мы тебе нужны? — спросил высокий. — Барцини совсем стар, и у него уже голова дурная. Мы согласились прикрыть тебя, предупредить, если что... и все. Мы это делаем только потому, что в долгу перед Барцини. И ради прошлого: Фонтини-Кристи боролись с фашистами.

— Я благодарю вас.

— Чего надо этим корсиканцам? И этому англичанину? — шагнул вперед второй.

— Им надо то, что, как они считают, у меня есть. Ho у меня этого нет. — Виктор замолчал. Со стороны конюшни раздался шумный храп, за которым последовало несколько ударов копыт. Итальянцы тоже услышали звуки, и фонарик погас.

Хрустнула ветка. Отлетел камешек из-под чьей-то ноги. Кто-то шел сюда той же дорогой, что и Виктор. Партизаны разделились: коренастый юркнул в густую листву, его напарник бросился в противоположную сторону. Виктор метнулся вправо и притаился в кустах.

Тишина. Шаги по сухой земле стали ближе и четче. Внезапно, всего в нескольких дюймах от Фонтина фоне ночного неба возникла фигура.

Мощный луч света, разорвавший тьму, осветил лес. В тот же самый миг раздался погашенный глушителе пистолетный выстрел.

Виктор вскочил на ноги, левой рукой ударил по горлу незнакомца, а правой схватил его оружие и рванул вниз. Человек изогнулся назад, и Виктор врезал ему коленом у основания позвоночника. У того перехватило дыхание. Фонтин обхватил шею противника могучим захватом. Раздался хруст, хрипение и — конец. Фонарь покатился по земле.

Высокий партизан, держа пистолет в руке, выбежал из леса и свирепо растоптал фонарь. Они с Виктором бросились в кусты, оба уверенные, что их напарник мертв.

Но он был жив. Пуля задела руку. Он лежал широко раскрыв глаза, прерывисто дыша. Фонтин опустился на колени и разорвал на нем рубашку, чтобы осмотреть рану. Его друг остался стоять, направив пистолет в сторону аллеи.

— Матерь Божья! Идиот чертов! Почему ты его не пристрелил? — захныкал раненый. — Еще секунда — и он бы меня прикончил.

— У меня нет оружия, — спокойно ответил Виктор, стирая кровь с руки раненого.

— Даже ножа?

— Нет. — Виктор перевязал рану. Партизан с изумлением смотрел на него.

— Э, да ты парень не слабак! — сказал он. — Ты бы мог отсидеться. У моего приятеля есть ствол.

— Ладно, вставай. Тут еще бродят где-то два корсиканца. Я хочу их убить. Но без стрельбы. — Виктор нагнулся и подобрал валяющийся пистолет убитого. В обойме оставалось четыре патрона. На стволе был отличный глушитель. Виктор поманил к себе высокого и сказал обоим: — Я прошу вас об одолжении, но вы можете отказаться, и я не буду в претензии.

— Что? — спросил высокий.

— Эти два корсиканца сейчас там, у дома. Один, наверное, следит за главной дорогой, второй, скорее всего, за домом в саду. Трудно сказать, где именно. Англичанин будет прятаться где-то около дома. Я уверен, что корсиканцы меня не убьют. Они будут следить за мной, но стрелять не станут.

—Но ведь этот, — сказал раненый, кивая на убитого — выстрелил не раздумывая.

— Эти корсиканцы знают меня в лицо. Он увидел, что ты — это не я.

План был ясен: Виктор становился приманкой. Он пройдет не таясь по круглой площадке перед домом и свернет в сад. Партизаны должны идти следом, скрываясь за деревьями. Если догадка фонтана верна, корсиканцы себя обнаружат. И тогда партизаны их обезвредят. Или убьют без шума. Не страшно — эти корсиканцы убивали итальянцев во время войны.

По тому же плану предстояло действовать на дороге, ведущей от главных ворот: партизаны должны будут забежать за ограждение дома и встретить его на разъезде в четверти мили отсюда. Где-то на полпути между круглой площадкой перед домом и воротами скрывается третий, и последний, корсиканец.

Такая расстановка была бы логичной, а Стоун всегда действовал очень логично. И тщательно. Он наверняка перекрыл бы все дороги.

— Вам вовсе не обязательно это для меня делать, — предупредил их Виктор. — Конечно, я вам хорошо заплачу, но я понимаю...

— Держи при себе свой деньги, — прервал его раненый, поглядев на товарища. — Тебе не обязательно было делать то, что ты только что сделал для меня.

— Там в конюшне есть телефон. Мне надо позвонить Барцини. Потом мы пойдем к воротам.

Его предположение подтвердилось. Стоун действительно контролировал обе дороги и сад. Троих корсиканцев лишили жизни партизанские ножи.

Они встретились в конюшне. Фонтин не сомневался, что Стоун видел его, лежа в траве около дома. И смотрел, как жертва бродит по месту казни: возвращение было для него мучительным. Лох-Торридон научил обоих предвидеть возможную реакцию противника. Эти было эффективным оружием.

— Где ваша машина? — спросил Виктор у партизан.

— У северных ворот, — ответил высокий.

— Я вас благодарю. Ты сходи к врачу. Барцини скажет, куда мне направить свою благодарность в более весомой форме.

— Ты хочешь взять англичанина сам?

— Это будет нетрудно. У него одна рука. И нет больше помощников. Мы с Барцини знаем, что делать. Сходите к врачу.

— До свидания, синьор, — сказал высокий. — Наши долги оплачены. Старику Барцини. И возможно, вам. Фонтини-Кристи были добрыми хозяевами на этой земле.

— Я благодарю вас.

Партизаны поклонились и поспешили по аллее к северным воротам. Фонтин направился к конюшне и вошел через боковую дверь. Миновал стойла, спаленку Барцини, лошадей и оказался в мастерской. Нашел деревянный ящик и стал складывать в него вожжи, уздечки, сбруи, заржавленные подковы и снятые со стены грамоты за призовых лошадей. Затем подошел к телефонному аппарату у стены и нажал на кнопку.

— Все в порядке, старина.

— Слава Богу.

— Как там наш, англичанин?

— Ждет у площадки перед домом, в траве спрятался. Он на насыпи. На том самом месте... — Барцини осекся.

— Я понял. Я иду к тебе. Ты знаешь, что делать... Запомни, у двери говори погромче, помедленнее. Англичанин давно не слышал итальянской речи.

— Старики обычно говорят громче, чем нужно, — сказал Барцини, усмехнувшись. — Мы же плохо слышим и думаем, что все вокруг тоже глухие.

Фонтин положил трубку и проверил пистолет за поясом. Он свинтил глушитель и сунул пистолет в карман. Потом подхватил ящик и вышел, из мастерской.

Он медленно шел по аллее к круглой площадке перед домом, огороженной высокой насыпью. У ступенек крыльца, встав прямо в секторе света, струящегося из окон, он остановился отдохнуть, всем своим видом давая понять, что ноша очень тяжелая.

Затем поднялся по мраморным ступенькам к тяжелой Двустворчатой двери. И, подойдя, сделал самое естественное движение: ударил в дверь носком ботинка.

Барцини тут же открыл. Они, как ни в чем не бывало, обменялись несколькими фразами. Старик говорил громко:

— Вы уверены, что вам больше ничего не нужно, хозяин? Может быть, заварить вам чаю или сварить кофе?

— Нет, спасибо, дружище. Иди-ка спать. Нам предстоит большая работа утром.

— Ладно. Сегодня лошадям надо задать корму пораньше. — Барцини прошел мимо Виктора, спустился по ступенькам и пошел по аллее в сторону конюшни.

Виктор стоял в просторной прихожей. Все здесь былой как и раньше. Немцы все-таки понимали, что не стоит осквернять подлинную красоту. Он направился в затемненное южное крыло, через огромную гостиную в кабинет отца. Оказавшись в родных стенах, он почувствовал, как сжимается от боли души, как перехватывает горло.

Он вошел в кабинет отца. Святая святых Савароне.

Инстинктивно свернул вправо: письменный стол стоял на прежнем месте. Виктор опустил ящик на пол и зажег настольную лампу под темно-зеленым абажуром — он хорошо ее помнил. Ничто здесь не изменилось.

Он сел в отцовское кресло и вытащил пистолет из кармана. Положил на стол, позади ящика, так, чтобы нельзя было разглядеть от двери.

Началось томительное ожидание. Во второй раз его жизнь находилась в руках Барцини. Надежнее рук не бывает. Ибо Барцини отправился не в конюшню. Он пойдет по аллее, свернет в лес, под покровом ночи вернется в сад и притаится за домом. Затем проникнет в дом через дверь на задней террасе и будет дожидаться появления англичанина.

Стоун был в ловушке.

Текли минуты. Фонтин стал рассеянно выдвигать ящики стола. Он нашел бланки вермахта и стал методично размещать их маленькими стопочками на столе, словно раскладывая пасьянс гигантскими пустыми картами!

Он ждал.

Сначала он ничего не услышал. Скорее ощутил чье то присутствие. Ошибиться было невозможно. Оно наполняло пространство между ним и вошедшим в дом.Затем тишину нарушил скрип половицы, потом до его слуха донесся звук далеких шагов: вошедший уже не таился. Рука Фонтина потянулась к пистолету.

И вдруг из тьмы полетело что-то светлое. Прямо в него. Виктор отшатнулся, не спуская глаз с предмета, который истекал кровью. Ужасный предмет с тяжелым стуком шмякнулся об стол и выкатился на свет.

Фонтин выдохнул: мгновенно навалилась дурнота.

Это была кисть человеческой руки. Правая кисть, грубо отсеченная от запястья. Пальцы были старые, кожа иссохшая, дряблая, стариковские пальцы скрючены, словно крабьи клешни.

Рука Гвидо Барцини. Ее забросил сюда маньяк, который сам лишился руки на пирсе в Челле-Лигуре.

Виктор вскочил со стула, стараясь справиться с дурнотой, и потянулся к пистолету.

— Не шевелись! Еще одно движение — и ты мертвец! — прокричал Стоун по-английски. Он спрятался в тени, за высоким креслом в углу кабинета.

Виктор убрал руку. Надо заставить себя думать. Чтобы выжить.

— Ты убил его?

— Его найдут в лесу. Странно, что я его обнаружил там, не правда ли?

Фонтин выслушал страшное сообщение не пошевелившись, сдерживая чувства.

— Еще более странно то, — сказал он спокойно, — что его обнаружил не твой корсиканец.

Глаза Стоуна вспыхнули. Только на мгновение. Он все понял.

— Ну да, ты шел так смело! Я это подозревал. — Англичанин кивнул. — Да, ты мог это сделать. Ты мог их убрать.

— Не я. Другие.

— Знаешь, Фонтин, не надо вешать мне лапшу на уши.

— А с какой стати ты мне не веришь?

— Потому что если бы у тебя были подручные, ты бы не послал старика на последнее задание. Это же глупо. Ты хоть и самодовольный сукин сын, но не идиот! Ну вот, мы одни. Ты, я и этот ящик. Боже! Где же ты его прятал, хотел бы я знать! Сколько людей за ним охотилось!

— Значит, ты заключил сделку с Донатти?

— Это он так считает. Странно, не правда ли? Ты лишил меня всего в жизни. Я приехал из Ливерпуля голодранцем, я карабкался по служебной лестнице, а ты тогда, пять лет назад, на пирсе, все разрушил. И теперь я все себе вернул, да еще с лихвой. Я, может, теперь могу объявить такой аукцион, о каком еще никто и не слышал.

— И что ты собираешься выставить на этом аукционе? Выцветшие грамоты конных заводов? Старые вожжи?

Стоун снял свой пистолет с предохранителя. Черная перчатка с силой опустилась на спинку кресла. Глаза злобно засверкали.

— Шутить изволишь!

— Я не шучу. Я же не идиот — ты сам сказал. И тебе не суждено нажать на спусковой крючок. Тебе дали только один шанс — доставить по назначению содержимое ларца. Если ты не исполнишь этого, тут же будет подписан новый ордер на казнь. Могущественные люди, которые наняли тебя пять лет назад, не любят, когда остаются компрометирующие улики. — Заткнись! Замолчи! — Стоун в ярости грохнул своей черной клешней о спинку кресла. — Ты меня не купишь, сволочь, своими уловками. Я их знал задолго до того, как ты в первый раз услышал о «Лох-Торридоне».

— В основе стратегии «Лох-Торридона» лежали ошибки.Ошибки в расчетах. Ошибки в управлении. Развал любой ценой. Помнишь? Такова была основная идея этого плана. — Фонтин сделал шаг назад, оттолкнув кресло ногой и беспомощно разведя руками. — Давай. Посмотри сам. Ты же не убьешь меня, пока не увидишь, чего тебе будет стоить пуля.

— Назад! Еще дальше! — Стоун обошел стул, его неподвижная правая кисть торчала перед ним точно копье. Левой рукой он крепко сжимал пистолет с поднятый предохранителем. Малейшее движение пальца, прижатого к спусковому крючку, — и острая иголочка бойка ударит по капсюлю.

Виктор повиновался, скосив глаза на свой пистолет! Его время придет. Или придет, или ему конец.

Англичанин подошел к письменному столу, каждый шаг выдавал в нем человека, сгорающего от ненависти, в любую минуту готового убить. Он отвел взгляд от Фонтина и взглянул на стол. На обезображенную окровавленную руку Гвидо Барцини. На ящик. На груду хлама в ящике.

— Нет, — прошептал он. — Не-ет!

Время пришло: в глазах Стоуна застыл ужас от страшного открытия. Другого времени не будет.

Виктор перемахнул через стол, пытаясь перехватить направленный на него пистолет. Ствол дрогнул лишь на долю секунды. Но на большее он и не мог надеяться.

Его оглушил выстрел, но он успел отвести ствол. На несколько дюймов, однако и этого было вполне достаточно. Пуля попала в стол, брызнули щепки. Виктор схватил Стоуна за запястье и изо всех сил начал выкручивать его влево, и чувствуя и не чувствуя удары по лицу и шее, наносимые тяжелой рукой в перчатке. Стоун лягнул правым коленом Фонтина в пах и в живот, но тот не выпускал пистолет. Англичанин завизжал в приступе безумия. Его нельзя одолеть грубой физической силой.

Виктор сделал единственное, что ему оставалось. На мгновение он прекратил всякое сопротивление, затем дернул запястье своего врага вперед, словно хотел ударить самого себя пистолетом в живот. Когда оружие уже было вонзилось ему в пиджак, он вдруг выкрутил руку Стоуна — пистолет задрался дулом вверх, — и что есть силы дернул.

Грохнул второй выстрел. На секунду Фонтин ослеп, кожа лица онемела от порохового ожога, и он подумал, что убит.

Но тут же почувствовал, как Джеффри Стоун медленно оседает вниз и тянет его за собой.

Он открыл глаза. Пуля вошла в нижнюю челюсть Стоуна и прошила насквозь череп, оставив в верхней части головы рваное отверстие.

Рядом с кровоточащей, развороченной головой Стоуна на полу лежала отрубленная рука Гвидо Барцини.

Фонтин перенес тело Барцини из леса в конюшню. Положил изуродованный труп на кровать в спальне и накрыл его простыней. Он не помнил, сколько простоем над телом, пытаясь осмыслить боль, ужас и любовь.

В Кампо-ди-Фьори было тихо. Тайна похоронена, и ему уже не суждено ее раскрыть. Савароне не захотел поделиться с ним загадкой Салоник. И сын Савароне больше не будет ломать над ней голову. Пусть это делают другие, если им хочется. Пусть ею займется Тиг. А он выходит из игры.

Виктор спустился по северной аллее от конюшни к, круглой площадке перед домом и сел в свою машину. Наступил рассвет. Оранжевое летнее солнце осветило итальянские поля и леса. Он в последний раз взглянул на дом своего детства и юности и повернул ключ зажигания.

Мимо неслись деревья, слившись в сплошную зелено-оранжево-желто-белую ленту. Он поглядел на спидометр. Больше восьмидесяти. Восемьдесят пять километров в час на извилистой лесной дороге, ведущей к воротам имения, Надо сбавить скорость. Это опасное лихачество. Но тело отказывалось подчиниться мозгу.

Боже! Надо бежать отсюда!

Впереди узкая дорога резко уходила вправо: начался участок длинного поворота, за которым были ворота. В прежние дни — много лет назад — было принято сигналить, подъезжая к этому повороту. Теперь такой необходимости не было. И он с облегчением почувствовал, как правая ступня отпустила педаль газа. Инстинкт все же не подвел его. Тем не менее, он вошел в вираж на скорости пятьдесят километров в час, и шины завизжали, когда он выровнял машину на прямом участке перед воротами. Здесь он машинально прибавил газу. Сейчас он выедет за ворота и свернет на шоссе к Варесе. А дальше — Милан.

А там и Лондон!

Сначала он даже не понял, что это. Кто это. Мысли его были далеко, глаза устремлены на дорогу. Он лишь осознал, что резко нажал на тормоз, и его бросило ц8 руль так, что он едва не врезался головой в лобовое стекло. Автомобиль кинуло в сторону, шины завизжали, из-под колес вырвались клубы дорожной пыли. Машина юзом прошла мимо ворот, остановившись в нескольких шагах от двух черных лимузинов, которые появились неизвестно откуда и перегородили дорогу сразу за каменными столбами.

Его отбросило назад. Машина сотряслась от внезапной резкой остановки. Фонтину понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Чудом удалось избежать прямого столкновения. Он поморгал, обретая зрение. И ярость сменилась изумлением от того, что он увидел.

Рядом с двумя черными лимузинами стояли пятеро мужчин в черных костюмах с белыми воротничками. Они невозмутимо смотрели на него. Задняя дверца стоящего справа лимузина открылась, и вышел шестой. На вид ему было около шестидесяти. Он был в черном одеянии священника.

В волосах у него серебрилась седая прядь.

Глава 17

У кардинала был взгляд фанатика и напряженные отрывистые интонации помешанного. Он двигался медленно, плавно, не позволяя аудитории отвлечься. Он был одновременно и смешон и страшен. Держался с тщательно отрепетированным величием — плод многолетнего пребывания в коридорах-Ватикана. Орел, который питается воробьями. Он был выше праведности, он сам был праведность.

При виде его Виктор потерял самообладание. То, что этот убийца в сутане приблизился к Кампо-ди-Фьори, было кощунством, которого он не мог вынести. Виктор бросился на зловещего кардинала. Чувство благоразумия, инстинкт самосохранения и здравый смысл его покинули.

Священники были готовы к этому. Они сомкнулись в ряд, преградив ему дорогу. Схватили и заломили руки за спину. Чьи-то железные пальцы вцепились ему в горло, запрокинули голову, и он задохнулся, лишившись речи — но не зрения и слуха.

— Машина, — тихо приказал Донатти.

Двое священников бросились к взятой напрокат машине и начали ее обыскивать. Виктор слышал, как они открыли все дверцы, капот и багажник. Потом затрещала разрываемая обивка сидений и заскрежетал металл: машину буквально раздирали в клочья. Обыск продолжался минут пятнадцать. Все это время Фонтин и кардинал смотрели друг другу в глаза. Только в конце обыска церковник взглянул на автомобиль. Оба священника подбежали и произнесли одновременно:

— Ничего нет, ваше преосвященство. Донатти сделал знак священнику, державшему Виктора за горло. Тот ослабил захват. Фонтин несколько раз сглотнул. Руки все еще были заломлены за спину. Кардинал заговорил:

— Константинские еретики сделали удачный выбор. Кампо-ди-Фьори. Логово врагов Христа.

— Зверь! Палач! — прохрипел Виктор. Мышцы шей и трахея страшно болели. — Ты уничтожил нашу семью? Я тебя видел.

— Да. Я подозревал, что ты где-то скрываешься. — Kapдинал говорил с холодной злобой. — Я бы сам пустил вход оружие, если бы это было необходимо. И в этом смысле ты прав. С точки зрения теологии я был палачом. — Я.Глаза Донатти расширились. — Где ларец из Салоник?

— Я не знаю.

— Ты мне скажешь, еретик! Уж поверь на слово благочестивому священнику. У тебя нет другого выбора.

— Вы удерживаете меня против моей воли, — ответил Фонтин холодно. — Во имя Господа, я полагаю.

— Во имя сохранения Матери-Церкви. Нет закона выше этого закона! Отвечай, где груз из Салоник?

Эти глаза, этот пронзительный, высокий голос вызвал ли воспоминания далекого прошлого: маленький мальчик стоит у приоткрытой двери кабинета...

— Если тебе так важно было это узнать, зачем же ты убил моего отца?! Он был единственным, кто знал...

— Лжешь! Ты лжешь! — Донатти осекся, его губы дрожали.

Фонтин понял. Он попал в больное место. Произошла чудовищная ошибка, и кардинал до сих пор был не в силах в этом себе признаться.

— Ты знаешь, что это правда, — сказал Виктор тихо. Теперь ты точно знаешь, что это правда, и не можешь смириться с этим. Но почему? Почему ты убил его?

Священник понизил голос.

— Нас обманули враги Христа. Ксенопские еретики солгали нам! — И Донатти снова возопил: — А Савароне Фонтини-Кристи передал нам эту ложь!

— Какую ложь он мог вам передать? Вы же не верили ему даже тогда, когда он говорил правду!

И снова кардинал затрепетал. Он заговорил глухо, почти неслышно:

— Из Салоник отправились два грузовых состава. С разницей в три дня. О первом мы ничего не знали, второй же мы перехватили в Монфальконе, не дав Фонтини-Кристи возможности его встретить. Но мы не знали, что он уже встретил тот первый поезд. И теперь ты нам скажешь то, что мы хотим узнать. Что мы должны узнать.

— Я не могу дать то, чего у меня нет. Донатти взглянул на священников и произнес единственное слово:

— Начинайте!

Виктор так и не смог потом вспомнить, сколько времени это продолжалось, ибо времени не было — только боль. Его втащили через ворота на территорию Кампо-ди-Фьори и поволокли в лес. Там святые отцы приступили к пытке. Они начали с ноги, сняв с нее ботинок. Они сломали ему поочередно все пальцы, выворачивали ему лодыжки, пока кости не треснули. Потом голени, колени и бедра: их били, крушили, ломали. Потом пах и живот... О Боже! Он молил о смерти! И неизменно сквозь пелену своих слез он видел над собой зловещий силуэт священника папской курии с проседью в черных волосах.

— Ты скажешь! Скажешь! Враг Христов! Ему вывернули руки из суставов, запястья сгибали до тех пор, пока не лопнули сосуды и алая кровь не проступила сквозь кожу. Наступали мгновения блаженной пустоты, которые обрывались размашистыми хлопками по щекам, приводившими его в чувство.

— Скажи! Скажи! — Слова эти превратились в сотни и тысячи маленьких молоточков, в эхо эха. — Скажи! Враг Христов!

И снова Виктор проваливался в пустоту. И сквозь темные туннели чувства он ощущал, что колышется на волнах, взмыв над землей. Он парил и в глубинах сознания понимал, что это значит: смерть рядом.

Ему сломали еще одну кость, но он этого уже не почувствовал. Ощущения покинули его.

Но слова, произнесенные откуда-то издалека, сверху, нараспев, он услышал:

— In nomine Patris, et Filii et Spiritus sancti. Amen. Dominus vobiscum... Его причастили. И оставили умирать.

Потом он снова парил. Волны, воздух. И голоса, неясные, далекие, почти неслышные. И прикосновения. Он чувствовал эти прикосновения, и от каждого тело пронзала боль. Но это были не пытки. И голоса, звучащие вдали, не были голосами его мучителей.

Наконец размытые очертания лиц и фигур обрели четкость. Он лежал в белой комнате. Чуть поодаль он заметил сверкающие бутылочки с трубками, подвешенные в воздухе.

Над собой он увидел лицо. Лицо, которое, он знал, ему уже не суждено было увидеть снова. То, что осталось от его сознания, играло с ним страшные шутки.

Лицо было залито слезами.

Жена. Джейн прошептала:

— Любимый мой. Любимый. О Господи, что они стобой сделали!

Ее красивое лицо было рядом. Ее щека прикоснулась к его щеке.

Боль ушла.

Виктора нашли обеспокоенные его исчезновением сотрудники МИ-6. Священники бросили его в машине, довезли до круглой площадки перед домом и оставили умирать в Кампо-ди-Фьори. Врачи не смогли объяснить, почему он все-таки не умер. Он должен был умереть. Его выздоровление затянется на многие месяцы, может быть, годы. И по правде сказать, он никогда полностью не поправится. Но при должном уходе восстановится деятельность рук и ног, он сможет ходить, и это само по себе будет чудом.

К концу восьмой недели он уже мог сидеть. Он завершил свои дела с репарационным судом в Риме. Земля, заводы, все имущество было продано за семьдесят пять миллионов фунтов стерлингов. Но, как он и обещал себе, сделка не затрагивала Кампо-ди-Фьори.

Он сделал особое распоряжение относительно Кампо-ди-Фьори через надежного адвоката в Милане. Имение тоже должно быть продано, но он не желает знать имени покупателя. Были выдвинуты два строжайших условия: покупатель не должен иметь в прошлом никаких связей с итальянскими фашистами. И никоим образом не должен иметь отношение к какой бы то ни было религиозной организации.

На девятой неделе из Лондона по распоряжению своего правительства прилетел некий англичанин.

Сэр Энтони Бревурт стоял у изголовья кровати Фонтина, плотно сжав губы. Он смотрел сочувственно, но не без суровости.

— Донатти мертв. Он выбросился с балюстрады собора Святого Петра. Никто не скорбит по нему. Курия в наименьшей степени.

— Да, мне это известно. В конце — акт безумия.

— Все пятеро священников, которые были с ним, понесли наказание. Троих судили и приговорили к многолетнему тюремному заключению. Двое других отбывают пожизненный срок в Трансваале. То, что было совершено от имени церкви, привело ее отцов в ужас.

— Мне кажется, что слишком часто церковь терпит под своей сенью фанатиков, а потом с изумлением взирает на то, что те творят, и удивляется, что эти преступления вершились «от имени нашей церкви». Это относится не только к Риму. Пышные одежды часто затмевают цели, не так ли? Это относится и к правительствам тоже. Я жду ответа на свои вопросы!

Бревурт заморгал и в ответ на гневный взрыв Фонтина быстро, почти механически, сказал:

— Я готов сообщить вам все, что знаю. Мне дали инструкции ничего от вас не утаивать.

— Прежде всего меня интересует Стоун. Мне объяснили происхождение ордера на казнь. Но я хочу знать все остальное. Все!

— Вам очень точно все изложили. Я поначалу вам не доверял. Я был уверен, что, когда вы впервые прибыли в Лондон, вы просто решили ничего нам не рассказывать о поезде из Салоник. И я подумал, что вы сами попытаетесь начать поиски и играть ради своей выгоды. Мы этого допустить не могли.

— И Стоун докладывал вам о моих действиях?

— Обо всем. Вы совершили одиннадцать перелетов на континент и один в Лиссабон. С помощью Стоуна мы обеспечивали вам прикрытие. Если бы вы провалились, мы были готовы вести переговоры о том, чтобы обменять вас.

— А что, если бы меня убили?

— В самом начале такой риск был, и мы это учитывали, но потом перевесило то соображение, что вы можете дать деру и вступить с кем-то в контакт, так или иначе связанный с Салониками. И в июне сорок второго, после бомбежки в Оксфордшире, Тиг решил больше не пускать вас на континент.

— Что случилось в Оксфордшире? Этот священник — если он и впрямь был священником, — который направил на военный городок немецкие бомбардировщики, был греком. Из Ксенопского ордена. Ваша клиентура, надо понимать.

Бревурт сжал губы и глубоко вздохнул. Приходилось делать признания, которые смущали его.

— Опять Стоун. Немцы в течение двух лет пытались обнаружить месторасположение секретной базы в Оксфордшире. Он осуществил утечку точных координат в Берлин и одновременно заключил свою собственную сделку с греками. Он убедил их, что вас можно сломить. Стоило попытаться: сломленный человек может заговорить. Ему самому было ровным счетом наплевать на Салоники, но налет служил его главной цели. Он подсадил фанатика-священника в лагерь и все устроил.

— Бога ради, зачем?

— Чтобы убить вашу жену. Если бы она погибла или была бы тяжело ранена, он полагал, что вы возненавидите англичан и уйдете из МИ-6. Он был по-своему прав. Вы ведь почти так и поступили, не правда ли? Он вас ненавидел: винил вас в том, что рухнула его блестящая карьера. Насколько я понимаю, он предпринял попытку задержать вас в Лондоне в тот вечер.

Виктор припомнил ту ужасную ночь. Стоун, этот методичный психопат, рассчитал все до минуты, прикинул даже скорость машины на ночном шоссе. Фонтин потянулся к сигаретам на тумбочке.

— Последний вопрос. И не лгите. Что было в том поезде из Салоник?

Бревурт отошел от кровати. Он приблизился к окну и некоторое время стоял молча.

— Рукописи, которые, будучи обнародованными, могут посеять ужасную смуту в религиозном мире. Точнее сказать, они внесли бы раскол в христианское сообщество. Начались бы взаимные обвинения и препирательства, и правительствам мировых держав пришлось бы выбирать, чью принять сторону. Кроме того, окажись документы в руках противника, они бы могли стать мощным идеологическим оружием!

— Древние рукописи способны произвести такой эффект? — спросил Фонтин.

— Эти рукописи — способны! — ответил Бревурт, отворачиваясь от окна. — Вы когда-нибудь слышали о догмате филиокве?

Виктор затянулся. Он вернулся на многие годы назад, к урокам детства.

— Это часть никейского «Символа веры»[5].

— Точнее говоря, никейского «Символа веры» 381 года. Ведь было множество соборов, и в «Символ веры» постоянно вносились поправки. Филиокве — позднейшее добавление, которое раз и навсегда установило, что Христос единосущ с Богом. Восточные церкви отвергают этот догмат как ошибочный. Ибо для восточных церквей, особенно для сектантов, последователей священника Ария, Христос, сын Божий, был учителем, и его божественность вовсе не тождественна божественности Создателя. В те времена они просто не могли допустить и мысли о таком тождестве. Когда же догмат филиокве был впервые предложен, Константинская патриархия посчитала, что это изменение христианской доктрины в угоду Риму. Это был своего рода теологический символ, оправдывающий политику «разделяй и властвуй» на новых территориях. Они оказались правы. Священная Римская империя стала мировой сверхдержавой — для тех времен. Ее влияние распространялось повсеместно на основании этого догмата и вытекающего из него специфического понимания божественности Христа: завоевывай во имя Христа. — Бревурт замолчал, словно ища подходящие слова. Он медленно вернулся к постели.

— Значит, документы в том ларце, — сказал Виктор, — опровергают догмат филиокве. Если так, то они ставят под сомнение самые основы римской католической церкви, а соответственно, и тот раскол христианского мира, который вследствие этого произошел.

— Да, именно так, — тихо ответил Бревурт. — В совокупности эти документы называются опровержением... опровержением филиокве. Они содержат соглашения" подписанные королями и кесарями в шестом веке в Испании, где возникла идея филиокве в силу, как полагают многие, сугубо политических соображений. Другие же усматривают здесь пример так называемой «геологической коррупции»... Но если бы значение этих документов ограничивалось только этим, мир бы еще устоял. Это все теологические тонкости, предмет для споров среди библиоведов. Но в них, боюсь, таится куда большая опасность! В своем стремлении доказать неверность филиокве патрйя архия направила своих священников исследовать святую землю, встретиться с арамейскими учеными, найти все когда-либо существовавшие сведения о Христе. И они раскопали больше, чем надеялись найти. Были слухи о свитках, написанных чуть раньше и чуть позже границы первого века. Посланцы напали на след этих свитков, кое-что обнаружили и привезли в Константину. Говорят, что один арамейский свиток вызывает весьма серьезные сомнения относительно человека по имени Иисус. Возможно, такого человека вовсе не существовало.

* * *

Океанский лайнер вошел в воды Ла-Манша. Фонтин стоял у перил и смотрел на небо Саутгемптона. С ним рядом стояла Джейн, нежно обняв рукой его талию и положив другую на его ладонь. Костыли с большими металлическими зажимами, которые застегивались на локте, покоились слева: полированная поверхность стальных полукруглых подмышников блестела на солнце. Он сам сконструировал эти костыли. Если уж ему необходимо, как уверяют врачи, ходить с костылями целый год, то лучше усовершенствовать те уродливые палки, которые выпускает промышленность.

Двое их сыновей, Эндрю и Адриан, были с няней из Данблейна, которая решила отправиться в Америку вместе с Фонтинами.

Италия, Кампо-ди-Фьори, поезд из Салоник — все это осталось в прошлом. Несущие катастрофу рукописи, извлеченные из архива ксенопских монахов, были похоронены где-то на бескрайних просторах итальянских Альп. Похоронены на тысячелетия, а может быть, и навсегда.

Лучше уж так. Мир пережил эру уничтожения и сомнения. Разум требовал восстановить покой, хотя бы временный, пусть даже внешний. Сейчас не время для ларца из Салоник.

Будущее наступило с первыми лучами полуденного солнца, заигравшего на волнах Ла-Манша. Виктор склонился к жене и прижался лицом к ее щеке. Оба молчали.

Вдруг с палубы донесся шум. Близнецы затеяли ссору. Эндрю рассердился на Адриана. Мальчики тузили друг друга. Фонтин улыбнулся: «Дети...»

Книга вторая

Часть первая

Глава 18

Июнь 1973 годаМужчины...

Уже мужчины, думал Виктор Фонтин, наблюдая за сыновьями, лавирующими между гостями на освещенной солнцем лужайке. И близнецы. Это важная особенность, хотя никто уже давно не заостряет на этом внимание. Кроме, разумеется, Джейн и его самого. Братья — да, но не близнецы. Странно, что об этом слове все вдруг забыли.

Может быть, на сегодняшнем банкете кто-то о нем и вспомнит. Джейн бы это понравилось. Для Джейн они всегда оставались близнецами. Ее созвездием Близнецов.

Прием в доме на Лонг-Айленде организован для Эндрю и Адриана. Сегодня их день рождения. Лужайка и сад за домом превратились в площадку для «fete champetre»[6] под открытым небом, как назвала это Джейн.

— Старомодный пикник на природе! Теперь такие не устраивают, а мы устроим!

Небольшой оркестрик расположился около террасы: музыка служила фоном для множества голосов. Длинные столы, ломящиеся от угощения, стояли посреди тщательно подстриженной лужайки; у прямоугольного буфета суетились два бармена. «Fete champetre». Виктор раньше не знал этого выражения. За все годы их брака она ни разу его не употребляла.

Как же быстро пролетели годы! Словно три десятилетия были спрессованы в капсулу, которую на огромной скорости запустили в космос только для того, чтобы, когда она упадет на землю, ее вскрыли и осмотрели участники запуска, которые просто стали старше.

Эндрю и Адриан стояли теперь рядом. Энди болтал с Кемпсонами у столика с закусками. Адриан у бара беседовал с молодыми девчонками и ребятами, чья одежда едва выдавала их половую принадлежность. Вполне естественно, что Эндрю общался с Кемпсонами. Пол Кемпсон — президент «Сентоур электроникс». Его ценят в Пентагоне. Как и Эндрю. А Адриан, как всегда, в гуще студентов, которые рады засыпать вопросами молодого, но уже известного и многообещающего юриста.

Виктор с удовлетворением отметил про себя, что оба близнеца значительно выше прочих гостей. Этого следовало ожидать: ни он, ни Джейн отнюдь не коротышки. И очень похожи, хотя и не одинаковы. У Эндрю светлые волосы, а у Адриана темные, каштановые. У обоих резкие черты лица — как у них с Джейн, но у каждого четко выраженная индивидуальность. Единственная общая деталь внешности — глаза, глаза Джейн. Голубые, пронзительные.

Временами, на очень ярком солнце или в вечерних сумерках, их можно было спутать. Но только при таких условиях. А они не искали подобных случаев. Каждый был сам себе хозяин.

Светловолосый Эндрю был кадровым военным, преданным своему делу, — профессионал высокого класса. Пользуясь своим влиянием, Виктор добился для него места в Вест-Пойнте, где Эндрю блистал. Он уже дважды побывал во Вьетнаме, но ему претила стратегия и тактика этой войны. «Побеждай или выходи из игры» — таково было его кредо, но никто его не слушал. Правда, если бы и слушал, это едва ли что-нибудь изменило бы. Победить в этой безнадежной войне было невозможно. Коррупция в Сайгоне достигла невиданных масштабов.

Но Эндрю отнюдь не был убежденным убийцей. Виктор это понимал. Его сын верил. Глубоко, тревожно, искренне, всем сердцем. Военная мощь — залог величия Америки. Когда исчерпаны все слова, приходится применять силу. Применять мудро, осмотрительно, но — применять...

Для темноволосого Адриана не могло быть никакого оправдания использованию военной силы. Юрист Адриан столь же предан своему ремеслу, как и его брат, хотя по его внешнему виду этого и не скажешь. Адриан чуть сутулился; он казался беззаботным, хотя отнюдь таким не был. Его юридические противники давно уяснили, что нельзя обманываться его зубоскальством или кажущимся равнодушием. Адриан не был равнодушен. В зале судебных заседаний это был тигр. Во всяком случае так обстояли дела в Бостоне. Теперь он работал в Вашингтоне.

Адриан прошел путь от подготовительной школы до Принстона и юридического колледжа Гарварда, потратив год своей жизни на бродяжничество, когда, отрастив бороду, он бренчал на гитаре да спал с доступными девицами Сан-Франциско. Это был год, когда Виктор и Джейн, не теряя надежды, но порой теряя выдержку, следили за сыном.

Но бродяжническая жизнь, как и заточение в провинциальных коммунах хиппи, скоро наскучила Адриану. Как и Виктор три десятилетия назад, в конце мировой Я войны, он не мог выдержать бесцельности никчемного существования.

Фонтина оторвали от дум. К нему направлялись Кемпсоны, с трудом пробираясь в толпе гостей. Они, как и прочие гости, знали, что он не поднимется им навстречу, но Виктора раздражало, что он не может это сделать. Без посторонней помощи.

— Отличный парень, — сказал Пол Кемпсон. — У него котелок варит, у твоего Эндрю. Я сказал ему, что, если ему когда-нибудь захочется снять военный мундир, в «Сентоур электроникс» для него всегда найдется место.

— А я сказала, что ему как раз следовало бы надеть сегодня военную форму, — добавила с улыбкой жена Кемпсона. — Она ему очень идет.

— Я думаю, он считает, что это выглядело бы здесь неуместно, — сказал Фонтин, вовсе так не думавший. — Никому не хочется вспоминать о войне на дне рождения.

— Давно он вернулся, Виктор? — спросил Кемпсон.

— Вернулся? К нам? Несколько дней назад. Он же теперь в Виргинии. В Пентагоне.

— А второй мальчик в Вашингтоне? По-моему, я что-то читал про него в газетах.

— Да, наверно, читал, — улыбнулся Фонтин.

— Ага, значит, теперь они вместе. Это хорошо, — сказала Элис Кемпсон.

Оркестр закончил одну мелодию и начал другую. Молодежь парочками сгрудилась у террасы — вечеринка шла полным ходом. Кемпсоны с улыбками и поклонами уплыли прочь. Виктор задумался над замечанием Элис...

«...Они теперь вместе. Это хорошо». Но Эндрю и Адриан вовсе не были вместе. Они находились друг от друга в двадцати минутах, но у каждого была своя жизнь. Иногда Фонтин даже сокрушался: слишком уж они отдалились. Они больше не смеются вместе, как в детстве. Между ними что-то произошло. Интересно что.

Джейн уже, наверное, в сотый раз повторила про себя, что вечеринка удалась. Слава Богу, погода не подвела. Официанты поклялись, что в случае чего им потребуется не больше часа, чтобы разбить тенты над столами, но к полудню солнце уже сияло вовсю. Погожее утро превратилось в прекрасный день.

Вот только к вечеру немного заненастило. Далеко над горизонтом, ближе к Коннектикуту, небо над океаном посерело. Сводка погоды обещала: «моросящие дожди ночью, возможна гроза, давление будет расти». Нет чтобы просто сказать: всю ночь будет лить как из ведра...

С двух часов дня до шести вечера. Подходящее время для, «fete champetre». Она посмеялась над Виктором, который не знал этого слова. Оно было такое претенциозно викторианское, ей нравилось его произносить. Пригласительные открытки получились забавные. Джейн улыбнулась, но подавила смешок. Надо быть посдержаннее, подумала она. В ее-то годы.

Адриан, окруженный гостями на лужайке, улыбнулся ей. Он что, прочитал ее мысли? Адриан, темноволосый близнец, унаследовал ее слегка шальной британский юмор.

Теперь ему тридцать один. Им обоим тридцать один. Как же быстро пронеслись эти годы! Кажется, только считанные месяцы назад они приплыли в Нью-Йорк. А затем Виктор летал по всей стране, в Европу, все строил и строил...

И добился, чего хотел: «Фонтин лимитед» стала одной из самых престижных консалтинговых фирм в Америке. Опыт Виктора требовался прежде всего промышленникам, участвующим в восстановлении Европы. Одно только имя Фонтина, фигурировавшее на презентациях компаний и фирм, уже укрепляло их позиции. Это был надежный признак глубокого знания рынка.

Виктор посвятил себя работе целиком, без остатка, не только из гордости или врожденной работоспособности, но и еще из-за чего-то. Джейн знала из-за чего. И знала, что она не в силах ничем ему помочь. Работа отвлекала его от страданий. Ее муж редко когда не испытывал боли, операции продлили ему жизнь, но не смогли уменьшить физических мук.

Она взглянула на Виктора, сидящего посреди лужайки в жестком деревянном кресле с прямой спинкой. Металлическая палка стоит рядом. Он так гордился, когда смог заменить костыли на простую палку, с ней он не казался беспомощным инвалидом.

— Привет, миссис Фонтин, — сказал молодой парень с очень длинными волосами. — Отличный пикник! Спасибо, что разрешили мне привести друзей. Они ужасно хотели познакомиться с Адрианом.

Майкл Рейли. Семейство Рейли — соседи, их дом располагается примерно в полумиле отсюда на побережье. Майкл был студентом юридического факультета Колумбийского университета.

— Приятно слышать!

— Да он же гений! Как он скрутил этого «Теско» по антимонопольному закону, а ведь даже в федеральном суде считали, что дело гиблое. Все же знали, что 3W отделение «Сентоур», но только Адриану удалось их припечатать!

— Смотри только не обсуждай это с мистером Кемпсоном.

— Не беспокойтесь. Я столкнулся с ним как-то в клубе, и он посоветовал мне постричься. Черт, в точности как мой отец.

— Но, я смотрю, ты пропустил их просьбы мимо ушей. Майкл улыбнулся:

— Мой старик прямо-таки бесится. Но он ничего не может поделать — я лучше всех сдал сессию. Мы заключили сделку.

— Молодец. Пусть он берет с тебя пример. Рейли-младший засмеялся, нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— Ну, вы вне конкуренции! — сказал он, улыбнулся и убежал к подозвавшей его девушке.

Молодежь меня любит, подумала Джейн. Это было приятно: сегодня ведь молодые, кажется, никого ни в грош не ставят. А ее любят, невзирая на то, что она не делает скидок на юность. И на старость. В ее волосах уже появились седые прядки — Боже, если бы только прядки, лицо покрылось морщинами — так оно и должно быть, — и уж она, в отличие от многих знакомых, не будет делать никаких подтяжек. Никаких «омоложении». Она благодарила судьбу, что ей удалось сохранить хорошую фигуру. Все не так уж плохо для шестидесяти... и-сколько-там-летней!

— Простите, миссис Фонтин! — Служанка, на минутку вырвавшаяся из суеты кухни.

— Да, Грейс. Что-нибудь случилось?

— Нет, мэм. Там пришел какой-то джентльмен. Он спрашивает вас или мистера Фонтина.

— Попросите его пройти сюда.

— Он отказался. Это иностранец. Священник. Я подумала, что когда в доме так много гостей, мистер Фонтин...

— Ты правильно подумала, — прервала ее Джейн, поняв сразу, что имеет в виду служанка. Виктору будет неприятно на виду у всех ковылять в дом. — Я выйду к нему.

В прихожей стоял священник.

Его черный костюм был потрепан, а сам он мешковат, худ и устал. И испуган.

Джейн заговорила с ним холодно. Она не могла себя пересилить.

— Я миссис Фонтин.

— Да, вы — синьора, — смущенно ответил священник. В руке он держал большой запечатанный конверт. — Я видел ваши фотографии. Я не хотел вас беспокоить. Передо домом так много автомобилей.

— Что вам угодно?

— Я прибыл из Рима, синьора. Я привез хозяину письмо. Пожалуйста, передайте ему. И священник протянул конверт.

Эндрю смотрел на брата: тот стоял у бара со своими волосатыми студентами в неизменных джинсах и замшевых куртках. На шее цепочки. Адриану этого не понять. Его обожатели, что смотрят ему в рот — никчемные пустышки. Его, солдата, раздражали не просто их нечесаные космы и дрянная одежонка — это только внешние проявления. А претензия, сопровождавшая это жалко выражение нонконформизма. В основном все они просто омерзительные: задиристые, пустые людишки с непричесанными мозгами.

Они с таким апломбом разглагольствуют о «движениях» и «контрдвижениях», словно сами в них участвуют словно сами имеют какое-то влияние на политику. «Нащ мир», «третий мир»... Вот это самое смешное, потому что ни один из них понятия не имеет, как должен вести себя настоящий революционер. У них для этого нет ни мужества, ни выдержки, ни смекалки.

Неудачники, которые только и могут, что устраивав мелкие пакости в людных местах, когда на них не обращают внимания. Чокнутые, а он, Бог свидетель, терпеть не может чокнутых. Но Адриан этого не понимает. Его братец ищет смысл там, где его нет и никогда не было. Адриан просто дурак — он-то это понял еще семь лет назад. Но обиднее всего то, что он мог избежать участи неудачника.

Адриан взглянул на него. Эндрю отвернулся. Его брат зануда, и наблюдать, как он проповедует свои дурацкие взгляды этой кучке остолопов, было противно.

Майор не всегда так думал. Десять лет назад он, выпускник Вест-Пойнта, не был обуян столь неукротимой ненавистью к брату. Он в ту пору даже и не думал об Адриане и его сборище чокнутых, и ненависти в нем не было. При том, как команда президента Джонсона действовала в Юго-Восточной Азии, с тем, что говорили эти раскольники, даже можно было согласиться. «Убирайтесь!»

Другими словами: «Сотрите Вьетнам с лица земли. Или убирайтесь из Вьетнама!»

Он неоднократно объяснял свою позицию. Чокнутым. Адриану. Но никто из них не хотел разговаривать с солдатом. «Солдатик» — вот как они его называли. И «боеголовка». Или «военщина». Или «чертов боевик».

Но дело было не в этих прозвищах. Прошедшие через Вест-Пойнт и Сайгон могли пропустить их мимо ушей. Дело было в их безмозглости. Они не просто затыкали людям рот — они их намеренно дразнили, злили и в конце концов просто сбивали с толку. Вот в чем заключалась их безмозглость. Даже тех, кто им симпатизировал, они заставляли переходить в оппозицию.

Семь лет назад в Сан-Франциско Эндрю попытался открыть Адриану на это глаза, попытался доказать ему, что то, чем он занимается, глупо и неправильно — и весьма опасно для его брата, кадрового военного.

За два с половиной года до того он вернулся из дельты Меконга с прекрасными характеристиками. Его взвод имел на своем счету самое большое количество убитых. Он сам был дважды награжден и проходил с нашивками старшего лейтенанта всего месяц: ему присвоили звание капитана. В вооруженных силах он был редким экземпляром: молодой талантливый стратег, выходец из богатейшей и влиятельнейшей семьи. Он стремительно взбирался по служебной лестнице к верхней ступеньке, которой заслуживал по праву. Его вернули на родину для нового назначения, что на языке Пентагона означало: «Это наш человек. Надо за ним приглядеть. Богатый материал для будущей вакансии в Комитете начальников штабов. Еще два-три боевых задания — где-нибудь в неопасных районах на непродолжительный срок — и военный колледж».

Пентагон никогда не отказывался увенчать лаврами такого, как он, особенно если это были заслуженные лавры. Армии требовались молодые офицеры из богатых кланов, чтобы укрепить ими военную элиту.

Однако, как бы его ни ценили в Пентагоне, когда он прилетел из Вьетнама в Калифорнию семь лет назад, в аэропорту его встретили ребята из военной разведки. Они привезли его к себе в контору и дали почитать газету двухмесячной давности.

На второй странице он увидел репортаж о мятежах в Сан-Франциско. К репортажу были подверстаны фотографии участников мятежа. На одной была изображена группа штатских с лозунгами в поддержку восставших призывников. Одно из лиц было обведено красным карандашом.

Это был Адриан. Невероятно, но и в самом деле он. Ему там нечего было делать, он заканчивал юридический колледж. В Бостоне. Но он был не в Бостоне, а в Сан-Франциско и укрывал трех дезертиров. Вот что тогда сказали ребята из армейской разведки. Его брат-близнец работал на врага! Черт побери, все волосатики и дезертиры работают на врага. И вот чем, оказывается, занимается его брат! Да, Пентагон не будет от этого в восторге. Господи! Его родной брат! Его близнец!

Агенты военной разведки доставили его в Сан-Франциско, и он, сняв военную форму, отправился на поиска брата в Хейт-Эшбери — район, облюбованный калифорнийскими хиппи. Скоро он нашел Адриана.

— Они же не мужчины, а просто подростки, которым забили голову всякой чушью, — говорил ему Адриан a тихом баре. — Им даже не объяснили, какие у них есть права на альтернативную службу. Их просто загрузили в вагоны и повезли.

— Они принесли присягу. Как и все. Нельзя сделать для них исключение, — возражал Эндрю.

— Ох, да перестань. Двое из этих троих понятия не имеют, что вообще эта присяга означает, а третий передумал. Но их никто и слушать не хочет. Военная прокуратура мечтает устроить показательный процесс, а защита не хочет поднимать лишнего шума.

— Иногда показательные процессы необходимы, — настаивал солдат.

— Но закон говорит, что они имеют право на компетентного адвоката, а не на солдафонов-забулдыг, которые хотят казаться чистенькими.

— Хватит, Адриан! — прервал он тогда брата. — Сейчас идет настоящая война! И стреляют настоящими патронами. Из-за этих подонков там гибнут люди.

— Если они не отправятся туда, погибнет меньше людей.

— Не меньше! Потому что в таком случае те, кто сейчас там, начнут задавать себе вопрос: почему они там?

— Может быть, так и надо?

— Послушай, ты говоришь о гражданских правах, не правда ли? — спросил солдат юриста.

— Ну, допустим.

— Так вот, неужели у бедняги, стоящего в дозоре на рисовой плантации, меньше прав, чем у этих? Может быть, и он не понимал, во что вляпался, — он просто отправился туда, потому что его позвали. Может быть, он тоже передумал — там! Но у него нет времени над этим поразмыслить. Он пытается выжить. И вот его начинают обуревать всякие там сомнения, он начинает распускать сопли, и его убивают...

— Мы не можем обратиться к каждому. Это один из недостатков законодательства, дефект системы. Но мы делаем все, что в наших силах.

Тогда, семь лет назад, Адриан ничего ему не сообщил. Он не сказал, где прячет дезертиров. Поэтому солдат попрощался с братом-юристом и покинул бар. Он дождался Адриана в темном переулке за баром. Он шел за ним следом по грязным улицам часа три. Солдат приобрел большой опыт, преследуя одиночные патрули в джунглях. Сан-Франциско — тоже джунгли.

Брат встретился с одним из дезертиров недалеко от набережной. Это был негр с трехдневной щетиной. Высокого роста, худой — парень с газетной фотографии.

Адриан дал дезертиру денег. Незамеченный, Эндрю пошел за негром к набережной, к развалюхе-дому, который годился для убежища, как любой другой в этом районе.

Он позвонил в полицейский участок. Десять минут спустя троих дезертиров выволокли из заброшенного дома, и они отправились отдыхать на восемь лет.

Чокнутые заволновались. Их толпы собирались у призывных пунктов, они орали всякие лозунги, пели свои дурацкие гимны. И забрасывали окна и стены пластиковыми пакетами, наполненными дерьмом.

Однажды, во время пикетирования, к нему подошел брат, молча посмотрел на него в упор. Потом сказал:

— Ты меня разбил. Спасибо.

И быстро пошел к шеренгам самодеятельных революционеров.

Воспоминания Эндрю прервал Эл Уинстон, бывший Вайнштейн, инженер авиакосмической компании. Уинстон окликнул его и стал пробираться к нему сквозь толпу. Эл Уинстон имел несколько военных контрактов eжил в Хемптоне. Эндрю не любил этого Уинстона-Вайнштейна. Встречаясь с ним, он всегда вспоминал другого еврея и сравнивал их. Тот попал в Пентагон, отсидев четыре года в окопах под ураганным огнем в трясинах дельты Меконга. Капитан Мартин Грин был крутой мужик, настоящий солдат, не то, что этот слюнтяй Уинстон-Вайнштейн из Хемптона. И Грин не получал доходов от накрутки цен. Он просто следил за ценами и вносил их в свой каталог. Мартин Грин был одним из них.Он состоял в «Корпусе наблюдения».

— Поздравляю с днем рождения, майор, — сказал Уинстон, поднимая стакан.

— Спасибо, Эл. Как дела?

— Шли бы куда лучше, если бы мне удалось скинуть вам, ребята, какой-нибудь товар. Наземные войска ian не поддерживают, — усмехнулся Уинстон.

— Но ведь ты неплохо держишься и в воздухе. Я где-то читал, что ты получил контракт у «Груммана».

— Так, мелочишка. У меня есть лазерная установка, которую можно установить на тяжелые орудия. Но все никак не могу попасть на: прием к самому главному начальнику.

Эндрю с иронией подумал: вот бы послать этого Уинстона к Мартину Грину! К тому моменту, как Грин закончит с ним все переговоры, Эл Уинстон пожалеет, что связался с Пентагоном!

— Постараюсь что-нибудь для тебя сделать, — сказал он. — Но ведь я не связан с управлением военных поставок.

— Тебя послушают, Энди!

— А ты все трудишься, Эл.

— Большой дом, большие расходы, дети-подлецы замучили... — Уинстон усмехнулся, потом посерьезнел и перешел к делу. — Замолви за меня словечко. Я в долгу не останусь.

— А чем отплатишь? — спросил Эндрю, и его взгляд упал на болтающиеся у причала яхты. — Деньгами?

Уинстон опять заулыбался, но теперь как-то нервно, смущенно.

— Я не хотел тебя обидеть, -тихо сказал он. Эндрю посмотрел на еврея-инженера и снова подумал о Мартине Грине и о разнице между ними.

— Я и не обиделся, — сказал он и отошел. Боже! Ничуть не меньше, чем чокнутых, он терпеть не мог тех, кто сует взятки. Нет, неверно. Тех, кто берет взятки, он презирал еще больше. Они везде. Заседают в советах директоров, играют в гольф в Джорджии и в Палм-Спрингс, веселятся в загородных клубах Эванстона и Гросс-Пойнта. Они же запродались с потрохами!

Полковники, генералы, командующие армиями, адмиралы. Весь военный истеблишмент пронизан сверху донизу новейшей разновидностью воров. Люди, которые весело подмигивают, улыбаются и ставят свои подписи на рекомендательных заключениях комитета по вооружениям, дают санкции на поставки, на заключение новых контрактов, на превышение бюджетных смет. Ибо рука руку моет. Сегодняшний бригадный генерал завтра становится «консультантом фирмы» или «представителем администрации».

Боже, как же он всех их ненавидит! Неудачников, коррумпированных генералов, чиновников-ворюг...

Вот почему они и создали «Корпус наблюдения». Небольшая группа избранных офицеров, которым до смерти надоели всеобщая апатия, коррупция и продажность на всех уровнях власти в вооруженных силах. «Корпус наблюдения» был ответом — лекарством, долженствующим исцелить болезнь. «Корпус наблюдения» занимался сбором сведений обармейских торговых операциях от Сайгона до Вашингтона. Сводил все данные воедино: имена, даты, тайные связи, незаконные доходы.

К черту так называемые соответствующие инстанций, к черту субординацию. К черту генеральную инспекцию! И министра обороны. Кто может сегодня поручиться за высшее командование? А за генеральную инспекцию? А кто, находясь в здравом уме, может поручиться за гражданских чиновников?

Они никому не доверяли. Они все сделают сами. Каждый генерал, каждый бригадный генерал или адмирал — всякий, кто хоть в малейшей степени чем-то себя запятнал, будет выведен на чистую воду, и всем будет предъявлен счет за их преступления.

«Корпус наблюдения». Вот чем они занимались. Когорта лучших боевых офицеров. Когда-нибудь они придут в Пентагон и возьмут бразды правления в свои руки. Никто не посмеет встать у них на пути. Обвинения «Корпуса наблюдения» будут висеть дамокловым мечом над головами высшего генералитета. Меч упадет, если генералы не уступят своих кресел людям из «Корпуса наблюдения». Пентагон принадлежит им. Они вновь вернут ему истинное предназначение. И мощь. По праву.

Адриан Фонтин облокотился на стойку бара и слушала жаркий спор молодых студентов, чувствуя на себе взгляд брата. Он посмотрел на Эндрю: в холодных глазах майора сверкало извечное его презрение — и перевел взгляд на приближающегося Эла Уинстона, который, подняв стакан, приветствовал его.

Эндрю уже и не скрывает своего презрения, подумал Адриан. Братец растерял всю свою знаменитую невозмутимость. В последнее время его все больше и больше раздражают окружающие.

Боже, как они отдалились друг от друга! А ведь когда-то были очень близки. Братья, близнецы, друзья. Созвездие Близнецов. Близнецы — лучшие из лучших. Какая славная была парочка. Но вот в какой-то момент, когда они уже были подростками и учились в средней школе, все начало меняться. Эндрю тогда стал думать, что он лучше, чем просто лучший из лучших. А вот Адриан все больше сомневался в своем превосходстве над другими. Эндрю не ставил под сомнение свои способности, а Адриан опасался, что обладает не многим.

Но теперь-то он уже не сомневался.

Он прошел через период неуверенности и сомнений и нашел себя в жизни. Во многом благодаря самоуверенному брату-солдату.

И сегодня, в день их рождения, ему придется подойти к брату и задать несколько неприятных вопросов. Вопросов, связанных с источником могущества Эндрю. Его положения в военном корпусе.

Корпус? Это правильное слово. Только корпус особый.

«Корпус наблюдения» — вот что они обнаружили. В списке фигурировало и имя его брата. Восемь невесть что возомнивших о себе офицеров из богатых семей, которые собирали компрометирующие сведения о генералитете ради своих тайных замыслов. Кучка офицеров, решивших, что им удастся подчинить себе Пентагон путем чистейшей воды шантажа. Ситуация могла бы показаться просто комичной, если бы не улики, собранные «Корпусом наблюдения». И Пентагон уязвим для страха. «Корпус наблюдения» был опасен и подлежал уничтожению.

И они приступили. Генералы дали санкцию военным юристам вызвать всех подозреваемых для дачи показаний и попросили не поднимать шума. Возможно, сейчас не время для разоблачительных процессов и длительных сроков заключения. Многие были виновны, а мотивы преступления слишком запутаны. Но было поставлено одно непременное условие: «Выгнать этих зарвавшихся молодчиков из наших рядов. Очистить наш армейский дом».

Господи! Вот ирония судьбы! В Сан-Франциско Эндрю забил тревогу во имя устава, во имя закона. Теперь спустя семь лет, тревогу забил он, Адриан. Не так громко, но, как ему казалось, во имя закона не менее сурового. Им предъявили обвинение в попытке воспрепятствовать деятельности органов правосудия.

Многое изменилось. Девять месяцев назад он был помощником прокурора в Бостоне, радуясь тому, что занимается тем, чем занимается, создавая себе репутацию, которая открыла бы перед ним любые пути. Создавая ее собственными силами. Ему ничего не свалилось с неба только потому, что он был Адрианом Фонтином, сыном Виктора Фонтина, владельца «Фонтин лимитед», или братом славного воина, знаменитого вест-пойнтского выпускника майора Эндрю Фонтина.

А потом в начале октября ему позвонил человек и попросил о встрече. Они встретились в-"Копли-баре" часов в шесть. Незнакомец оказался чернокожим, его звали Джеймс Невинс. Он тоже был юристом и рабе тал в министерстве юстиции в Вашингтоне.

Невинс был доверенным лицом группы государственных юристов, которые некогда погорели на политических интригах министерства юстиции. Фраза «Звонят из Белого дома» в те времена означала, что от них требуют совершить очередную махинацию. Юристы были не на шутку взволнованы. Все эти махинации неминуемо грозили превратить страну в полицейское государство.

Юристам нужна была помощь. Извне. Им нужен был кто-то, кому они могли бы передать имеющуюся у них информацию. Кто-то, кто мог бы трезво оценить факты, кто мог бы создать и возглавить координационной центр — тайное место их встреч и консультаций.

Кто-то, кого нельзя было бы запугать. По вполне очевидным причинам на эту роль подходил Адриан Фонтин. Согласится ли он?

Адриану не хотелось уезжать из Бостона. У него aueaотличная работа, у него была девушка. Мозги у нее, правда, немного набекрень, но девушка замечательная — он ее очень любил. Барбара Пирсон, доктор философии, профессор антропологии в Гарварде. Заливистый смех. Светло-каштановые волосы. Темно-карие глаза. Они жили вместе уже полтора года. Ему трудно было бы покинуть ее. Но Барбара собрала ему чемодан и отправила в аэропорт, понимая, что ехать необходимо.

Как и тогда — семь или восемь лет назад. Тогда ему тоже пришлось покинуть Бостон. Его охватила глубокая депрессия. Богатый сын влиятельного отца, брат-близнец офицера, которого во всех сводках с полей сражений называли одним из талантливейших молодых военных.

Что же ему оставалось? Кто он такой? Что ждет его?

И он сбежал — сбежал от ловушек, подстерегающих его на жизненном пути, чтобы понять, чего он может добиться сам. Это было его — и только его — решение. Он переживал это как личную драму и никому не мог объяснить, что с ним происходит. И его скитания завершились в Сан-Франциско, где шла битва, смысл и цели которой ему были понятны. Где он мог помочь. Пока не вмешался славный воин и все не испортил...

Адриан улыбнулся, вспомнив утро после той ужасной ночи в Сан-Франциско. Он тогда напился вусмерть и очнулся в доме одного адвоката на мысе Мендосино, далеко за пределами Сан-Франциско. Он чувствовал себя отвратительно, его рвало.

— Если ты действительно тот, за кого себя выдаешь, — сказал ему адвокат из Мендосино, — то можешь добиться куда большего, чем все мы вместе взятые. Черт побери, мой папаша был дворником в мелкой корпорации.

И в течение последующих семи лет Адриан старался вовсю. Но он понимал, что все в его жизни только начинается.

— Это же конституционное противоречие! Не правда ли, Адриан?

— Что? Извини, я не слушал. Что ты говоришь? Студенты, жарко спорящие о чем-то у бара, замолкли. Теперь все глаза устремились на него.

— Свободная пресса против предвзятости обвинения, — сказала, запинаясь, девушка с горящими глазами.

— Мне кажется, это «серая зона», — ответил Адриан. — То есть тут нет стандартных подходов. В каждом конкретном случае надо выносить конкретное решение.

Но молодым показались недостаточными его объяснения, и они загалдели, возобновив спор.

«Серая зона». Сайгонский «Корпус наблюдения» тоже был «серой зоной» всего лишь несколько недель назад. В Вашингтоне распространились слухи огруппе молодых офицеров, которые постоянно шантажировали рядовых в доках и на складах, требуя от них копий документов на доставляемые и отправляемые грузы. Вскоре после этого, при рассмотрении в суде дела о нарушении антимонопольного законодательства, истец заявил, что документа были украдены из сайгонского офиса корпорации — Другими словами, улики были добыты незаконным путем? Дело пришлось прекратить.

В министерстве юстиции заинтересовались, не существует ли связи между этой таинственной группой офицеров, которые выколачивают накладные, и корпорациями, имеющими контракты с Пентагоном. Неужели ли военные зашли настолько далеко? Этого подозрения было достаточно, чтобы направить Джима Невинса в Сайгон.

И негр-юрист нашел, что искал. На складе грузового порта в Фантхьете. Там какой-то офицер тайно снимал копии с секретной информации о военных поставках. На офицера нажали, и он во всем признался. Так было раскрыто существование «Корпуса наблюдения». В нем состояли восемь офицеров. Пойманный офицер знал имена только семерых. Восьмой сидит в Вашингтоне. Вот и вей что он знал.

Список офицеров открывал Эндрю Фонтин.

Ишь ты, «Корпус наблюдения». Остроумные ребята, думай Адриан. То, что нужно этой стране: штурмовики, мечтающие о спасении нации.

Семь лет назад в Сан-Франциско брат ни словом ненамекнул ему о предстоящей операции, и сирены завыли в Хейт-Эшбери среди ночи. Адриан поступит более великодушно... Он даст Эндрю пять дней. Не будет ни сирен, ни беспорядков... и восьмилетнего тюремного срока не будет. Но доблестному майору Эндрю Фонтину придется расстаться с армией.

И хотя работы в Вашингтоне еще было невпроворот, он вернется в Бостон. К Барбаре.

Он устал, и ему противно то, что предстоит сделать в ближайший час. Просто мучительно. Ведь как бы там ни было, Эндрю все-таки его брат.

Ушли последние гости. Оркестранты складывали инструменты. Официанты убирали столы и подметали лужайку. Небо помрачнело: с наступлением темноты со стороны океана набежали низкие темные тучи.

Адриан пересек лужайку и спустился по ступенькам к эллингу. Там его ждал Эндрю: Адриан попросил брата встретиться у стоянки яхт.

— С днем рождения, стряпчий! — сказал Эндрю, завидев Адриана. Он стоял у стены эллинга, скрестив руки на груди, и курил.

— И тебя, — ответил Адриан, остановившись у края мостков. — Заночуешь?

— А ты?

— Пожалуй, да. Старик наш что-то плох.

— Тогда я не останусь, — заключил майор. Адриан помолчал, хотя знал: брат ждет, что он скажет. Он пока не знал, как начать, поэтому, чтобы выиграть время, огляделся вокруг.

— Мы тут с тобой когда-то здорово духарились.

— Хочешь удариться в воспоминания? Ты меня для этого сюда позвал?

— Нет... Если бы все было так просто. Майор швырнул окурок в воду.

— Я слышал, ты уехал из Бостона. Теперь в Вашингтоне?

— Да. Ненадолго. Все думаю, когда же мы встретимся.

— Вряд ли, — сказал, улыбаясь, майор, — наши пути не пересекаются. Ты работаешь на фирму?

— Нет. Можно сказать, консультирую.

— Это лучшее занятие для Вашингтона. — В голосе Эндрю послышались нотки презрения. — И кого же ты консультируешь?

—Кое-кого, кто весьма и весьма озабочен...

— А, группа местных потребителей. Что же, очень мило. — Это прозвучало как оскорбление. — Молодец.

Адриан внимательно смотрел на брата. Майор тоже не спускал с него глаз.

— Сейчас тебе лучше послушать, Эндрю. Тебе грозит беда. И я тебе не смогу помочь. Просто не смогу. Я хочу тебя предупредить.

— О чем это ты, черт возьми? — тихо спросил майор.

— Некий офицер в Сайгоне сделал признание нашим людям. У нас есть подробный отчет о деятельности группы восьми офицеров, которые именуют себя «Корпусом наблюдения».

Эндрю шарахнулся к стене. Его лицо исказилось, кулаки разжались, снова сжались. Он словно окаменел.

— Кто это «мы»? — еле слышно спросил он.

— Ты скоро узнаешь. Из судебной повестки.

— Повестки?

— Да. Повестка будет направлена из министерства юстиции, из управления по проверке деятельности профессиональных служб. Я не стану называть тебе конкретные имена адвокатов, но скажу, что твое имя открывает список членов «Корпуса наблюдения». Мы знаем, что вас восемь. Семь имен нам уже известны. Восьмой работает в Пентагоне. В отделе военных поставок. Мы найдем его.

Эндрю неподвижно стоял, прижавшись к стене. Он не шевелился, только желваки ходили под кожей. И снова он заговорил тихим спокойным голосом:

— Что же вы натворили? Что вы, сволочи, натворили...

— Остановили вас, — просто сказал Адриан.

— Да что ты знаешь? Что тебе наплели?

— Правду. У нас нет оснований не верить.

— Для повестки нужны доказательства.

— Нужен вероятный мотив. У нас он есть.

— Одно признание? Да это же чушь!

— Будут и другие. Но сейчас это не важно. Вам крышка.

Эндрю успокоился. Он заговорил, как ни в чем не бывало.

— Офицеры недовольны. Во всех гарнизонах офицеры постоянно выражают недовольство!

— Но не такими же методами! Граница между недовольством и шантажом отнюдь не зыбкая. Есть вполне четкая грань. И вы ее переступили.

— Кого это мы шантажировали? — быстро спросил Эндрю. — Никого!

— Вы вели записи, утаивали улики. Намерения очевидны. Все это изложено в показаниях того сайгонского офицера.

— Записей не существует!

— Перестань! Где-то они спрятаны, — устало сказал Адриан. — Но повторяю: сейчас это не важно. Вам все равно крышка.

Майор шевельнулся. Он глубоко вдохнул и расправил плечи.

— Послушай меня, — тихо и напряженно произнес он. — Ты сам не понимаешь, что делаешь. Вот ты сказал, что консультируешь каких-то озабоченных чиновников. Мы оба знаем, что это такое. Мы же Фонтины. Они же ни черта не боятся, когда у них есть мы.

— Я так не считаю, — вставил Адриан.

— Но это так! — закричал майор. И, понизив голос, продолжал: — Тебе незачем объяснять мне, чем ты занимаешься, это уже сделали бостонские газеты. Ты прищучиваешь больших боссов, монополистов, как вы их называете. Что ж, отлично. Ну а что же, по-твоему, делаем мы? Мы тоже их прищучиваем. Если вы разрушите «Корпус наблюдения», вы уничтожите лучшую офицерскую молодежь в армии, вы уберете тех, кто хочет вычистить весь мусор! Не делай этого, Адри. Лучше присоединяйся к нам! Я не шучу.

— Присоединиться к вам? — недоуменно переспросил Адриан. И добавил тихо: — Да ты с ума сошел. С чего ты взял, что это хоть сколько-нибудь возможно?

Эндрю, не спуская глаз с брата, отошел от стены.

— Потому что мы стремимся к одному и тому же.

— Нет.

— Да ты только подумай! Монополия, исключительное право, исключительные интересы. Ты талдычишь об этом на каждом углу. Я же читал твое заключение по делу «Теско».

— Это совсем другое. Одна крупная компания подбирает под себя производство и рынок в какой-то области, где нужен простор для конкуренции. Но вы-то к чему стремитесь?

— Ты употребляешь этот термин в отрицательном смысле, потому что ты так его понимаешь. Ладно. Пусть будет так. Но уверяю тебя: на дело можно взглянуть и с другого бока. Монополисты защищают свои интересы. Мы тоже защищаем интересы, только не свои. Нам самим ничего не нужно. Наши интересы — это интересы страны, и у нас огромные возможности. Мы занимаем такое положение, что можем что-то сделать. И я это делаю. Ради всего святого, не мешай мне!

Адриан отвернулся и отошел от брата по влажным скользким мостикам эллинга, уходящим в открытое море. Волны прибоя били в опоры эллинга.

—Ты, Энди, красиво излагаешь. Ты всегда был очень красноречивым, самоуверенным и упрямым, но теперь это не сработает. — Он взглянул на майора. — Ты вот говоришь, что вам ничего не надо. Думаю, что надо. Нам обоим что-то надо. Но то, чего хочешь ты, пугает меня. Я очень хорошо представляю себе, что в твоем понимании является «достойным». И, честно говоря, меня это страшно пугает. Этого твоего заявления о «лучших молодых офицерах», берущих под свой контроль военную промышленность страны, достаточно, чтобы я побежал в библиотеку конгресса и перечитал нашу Конституцию!

— Это дурацкая болтовня! Ты же их даже не знаешь!

— Я знаю, какими методами они действуют — и ты вместе с ними. И если тебе будет от этого легче, то, что ты сделал тогда в Сан-Франциско, было не лишено смысла. Мне это очень не понравилось, но я воздаю тебе должное. — Адриан стал возвращаться по мосткам. — Сейчас ты просто потерял голову, поэтому я тебя и предупреждаю. Постарайся спасти свою шкуру. Постарайся как можно изящнее выйти из игры.

— Ты меня не запугаешь, — зло сказал Эндрю. — У меня лучший послужной список среди офицеров. А ты кто такой? Получил какое-то вшивое признание от офицеришки, сбрендившего под бомбежкой в зоне боевых действий. Чушь собачья!

— Ну, тогда я тебе скажу открытым текстом. — Адриан остановился у открытой двери эллинга и повысил голос. — Через пять дней — в следующую пятницу, чтобы быть точным, — будет подписана повестка военной коллегии. До конца недели будут обсуждаться способы урегулирования. Тут есть что обсуждать. Но одно условие окончательно. Тебя отправят в отставку. Всех вас.

Майор метнулся вперед, замер на краю мостков, словно собираясь прыгнуть на своего врага. Он сдержался; отвращение и ярость накатывали на него волнами.

— Я бы... мог... убить тебя, — прошептал Эндрю. — Я тебя презираю.

— Я так и думал, — ответил Адриан, зажмурился и устало потер глаза. — Отправляйся лучше в аэропорт, — продолжал он, глядя на брата. — Тебе многое предстоит сделать. Я предлагаю тебе начать с так называемых улик, которые вы припрятали. Мы знаем, что вы их копили года три. Передайте их куда следует.

В злобном молчании майор проскочил мимо Адриана и в два прыжка оказался на лестнице. Он побежал вверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

Адриан поспешно взбежал за ним и окликнул брата, когда тот уже шел по лужайке:

— Энди!

Майор остановился. Но не обернулся, не ответил. И юрист продолжал:

— Я восхищаюсь твоей выдержкой и силой. Всегда восхищался. Как восхищался и силой отца. Ты его частица, но ты — это не весь он. Ты кое-что упустил, и я хочу, чтобы мы поняли друг друга. Ты воплощаешь собой все, что я считаю опасным. И полагаю, это означает, что я тебя тоже презираю.

— Мы поняли друг друга, — ровным голосом сказал Эндрю. И пошел к дому.

Глава 19

Музыканты и официанты ушли. Эндрю отвезли в аэропорт «Ла Гардия». Он спешил на девятичасовой самолет в Вашингтон.

После отъезда брата Адриан еще полчаса пробыл на пляже в полном одиночестве. Наконец он вернулся в дом, чтобы поговорить с родителями. Он сказал, что хотел сначала переночевать, но теперь решил тоже уехать. Ему надо возвращаться в Вашингтон.

— Что же ты не поехал с братом? — спросила Джейн.

— Сам не знаю, — ответил Адриан тихо. — Как-то не подумал.

Они попрощались.

Когда он ушел, Джейн вышла на террасу, держа в руках доставленное священником письмо. Она протянула его мужу, не сумев скрыть тревоги.

— Вот, тебе принесли. Часа три назад. Священник. Сказал, что он из Рима.

Виктор молча взглянул на жену, его молчание было красноречиво. Потом он спросил:

— Что же ты не отдала мне его раньше?

— Потому что сегодня день рождения твоих сыновей.

— Они чужие друг другу, — ответил Фонтин, бери конверт. — Они оба — наши сыновья, но они очень не похожи.

— Скоро все будет по-другому. Вот кончится война...

— Надеюсь, что ты права, — ответил Виктор, вскрыл конверт и достал письмо. Несколько страниц мелкого, но разборчивого почерка. — У нас есть знакомый по имени Альдобрини?

— Как?

— Гвидо Альдобрини. Письмо от него. — Фонтин показал ей подпись на последней странице.

— Что-то не припоминаю, — сказала Джейн, садясь на стул рядом с мужем и глядя на мрачное вечерне небо. — Ты разберешь? Темнеет...

— Ничего, света достаточно. — Виктор сложил страницы по порядку и начал читать:

"Синьор Фонтини-Кристи!

Вы меня не знаете, хотя много лет назад мы встречались. Я заплатил за ту встречу лучшей частью своей жизни. Более четверти века я провел в Трансваале в заточении за совершенный мною мерзкий поступок. Я и пальцем вас тогда не тронул, но наблюдал за происходящим и не возвысил свой голос о милосердии, что было недостойным и греховным делом.

Да, синьор, я был в числе тех священников, которые под водительством кардинала Донатти появились на рассвете в Кампо-ди-Фьори. Ибо мы поверили, что совершаем благое деяние ради сохранения Христовой Матери-Церкви на земле; кардинал уверил нас, что нет ни законов Божьих или людских, ни милосердия, могущих встать между нашими деяниями и священной обязанностью защитить Божью Церковь. Наш священнический долг и монашеские обеты о послушании — не только нашим руководителям, но и высшему авторитету совести — были извращены всесильным кардиналом Донатти. Я провел эти двадцать пять лет, силясь все осмыслить, но это уже другой рассказ, неуместный здесь. Надо было знать кардинала лично, чтобы понять.

Я лишен сана. Недуги, подстерегающие человека в африканских джунглях, уже заявили о себе, и, благодарение Господу, я не убоюсь смерти. Ибо я отдал всего себя покаянию. Я замолил свои грехи и терпеливо дожидаюсь суда Господа.

Но, прежде чем я предстану пред очи нашего Господа, я бы хотел довести до вашего сведения информацию, утаить которую будет не меньшим грехом, чем тот, за который мне уже воздалось.

Дело Донатти продолжается. Некий человек, один из трех священников, лишенных сана и отправленных за решетку по приговору гражданского суда за нападение на вас, вышел на свободу. Как вам должно быть известно, Другой покончил с собой, третий умер от болезней в тюрьме. Человек же, уцелевший и вышедший из тюрьмы по причинам мне неведомым, вновь посвятил себя поиску пропавших рукописей из Салоник. Я сказал — по причинам мне неведомым, ибо кардинал Донатти был скомпрометирован и не пользовался доверием в высших кругах Я Ватикана. Греческие документы не в силах поколебать устои Святой Матери-Церкви. Божественное откровение не может быть оспорено писаниями руки смертного.

Сей лишенный сана священник называет себя Энричи Гаэтамо. Он упорствует в ношении сутаны, которую апостольским указом ему запрещено надевать. По моему разумению, годы, проведенные им в исправительном учреждении, ни в малой степени не способствовали просветлению его души и не указали ему пути милостивого Христа. Напротив, сколько я мог судить, он представляет собой новое воплощение Донатти. Его следует опасаться.

В настоящее время он прилагает усилия, чтобы добыть хоть малейшие крупицы сведений о поезде из Салоник, отправившемся в путь тридцать три года тому назад. Он уже объездил большую территорию, начал с сортировочной станции в Эдесе, побывал на Балканах, обследовал все железнодорожные пути в районе Монфальконе вплоть до северных пределов Альп. Он разыскивает всех, кто когда-либо был знаком с сыном Фонтини-Кристи. Он одержим своей маниакальной идеей. И он принимает заветы Донатти. Нет такого закона, ни Божьего, ни человеческого, который мог бы совратить его с пути «паломничества ко Христу», как он это называет. И ни одной душе он не открывает цели своего путешествия. Но я-то знаю, а теперь вот и вы тоже. Вскоре мне предстоит покинуть сей мир.

Гаэтамо живет в небольшой охотничьей сторожке в гоpax близ Варесе. Убежден, что близость к этому месту Кампо-ди-Фьори не ускользнула от вашего внимания.

Это все, что мне известно. То, что он попытается каким-то образом разыскать вас, мне совершенно очевидно. Молюсь, чтобы вас предупредили заранее, и да пребудете вы в руке Божией.

В горести и вине за мое прошлое остаюсь ваш. Гвидо Альдобрини".

Над водой вдалеке раздался раскат грома. Фонтин даже пожалел, что символика получилась такой прямолинейной.

Теперь все небо над ними заволокло тучами, солнце село, заморосил дождь. Он обрадовался перемене погоды и взглянул на Джейн. Она не спускала с него глаз, каким-то образом ей передалась овладевшая им тревога.

— Иди в дом, — сказал он. — Я скоро приду.

— А письмо...

— Конечно, — ответил он на ее невысказанный вопрос, сложил письмо в конверт и отдал ей. — Прочти.

— Ты вымокнешь до нитки. Сейчас хлынет ливень.

— Дождь освежает. Ты же знаешь, я люблю дождь. — Он улыбнулся ей. — Потом, когда прочитаешь письмо, помоги мне снять корсет, и поговорим.

Она постояла рядом некоторое время, он ощущал на себе ее взгляд. Но, как обычно, она оставит его одного, раз он просил.

Его бил легкий озноб — от мыслей, не от дождя. Письмо от Альдобрини оказалось не первым признаком того, что поезд из Салоник вновь замаячил на горизонте его судьбы. Джейн он ничего не рассказывал, ибо ничего конкретного и не произошло — лишь несколько тревожных случайностей.

Три месяца назад он отправился в больницу, где ему предстояло перенести очередную корректирующую ортопедическую операцию. Спустя несколько дней после операции к нему пришел посетитель, удививший и немного встревоживший его: представитель архиепископа Нью-Йорка. Он представился как монсеньор Лэнд. Он вернулся в Соединенные Штаты, проведя много лет в Риме, и ему захотелось повидать Виктора: работая в ватиканских архивах, он случайно набрел на удивительные документы.

Священник держался почтительно, причем Фонтина поразило то, что тот имел полное представление о его физическом состоянии и знал о семейной трагедии куда больше, чем могло бы быть известно просто сердобольному визитеру.

Это были очень странные полчаса. Священник сказал, что занимается историей. Он наткнулся в архивах на документы, где излагались печальные факты о возникших некогда трениях между кланом Фонтини-Кристи и Ватиканом, которые и привели к разрыву северных синьоров со священным престолом. Когда Виктор поправится, предложил священник, они могли бы встретиться и обсудить прошлое его семейства. Историческое прошлое Фонтини-Кристи. И, прощаясь, священник впрямую намекнул на нападение, произошедшее в Кампо-ди-Фьори.В страданиях и боли, причиненных прелатом-маньяком, нельзя обвинять всю церковь, сказал он.

А пять недель спустя произошел еще один странный случай. Виктор сидел в своем вашингтонском офисе, готовясь к выступлению в сенате по проблемам налоговых льгот для американских торговых кораблей, плавающих под парагвайским флагом. Зазвенел зуммер селектора.

— Мистер Фонтин, к вам пришел мистер Теодор Дакакос. Он говорит, что хочет засвидетельствовать вам свое почтение.

Дакакос был одним из молодых греческих магнатов-судовладельцев — удачливый соперник Онассиса в Ньяркоса, пользующийся куда большей, чем эти двое симпатией в коммерческих кругах. Фонтин попросил секретаршу впустить его.

Дакакос оказался крупным мужчиной с открытым лицом, которое больше подошло бы игроку в американский футбол, чем финансовому гиганту. Было ему около сорока, по-английски он говорил очень правильнее как прилежный студент.

Он прилетел в Вашингтон, чтобы присутствовать ia слушаниях — возможно, чтобы узнать что-то для себя новое, поучиться.

Виктор рассмеялся. Репутацию честного малого, которой пользовался грек, можно было сравнить лишь с его легендарным деловым чутьем. Фонтин ему так и сказал.

— Мне просто очень повезло в жизни. В юном возрасте мне представилась возможность получить образование в общине доброго, хотя и малоизвестного религиозного братства.

— Вам и впрямь повезло!

— Мои родители были не из богатых, но они верно служили своей церкви. Способами, которых я сегодня непонимаю.

Молодой греческий магнат явно вкладывал в свои слова какой-то дополнительный смысл, но Фонтин не мог понять какой.

— Пути благодарности, как и пути Господни, неисповедимы, — сказал улыбаясь Виктор. — У вас блестящая репутация. Вы оправдываете усилия тех, кто вам помогал.

— Теодор — мое первое имя, мистер Фонтин. Полностью меня зовут Теодор Аннаксас Дакакос. В годы учения меня называли Аннаксас-младший. Это вам ни о чем не говорит?

— В каком смысле?

— То, что мое второе имя — Аннаксас.

— Знаете, за многие годы я имел дело с сотнями ваших соплеменников. Но не помню, чтобы я был знаком с кем-то по имени Аннаксас.

Грек некоторое время молчал. Потом тихо произнес:

— Я вам верю.

Наконец, третий случай был самый невероятный, он вернул настолько зримые воспоминания о расстреле в Кампо-ди-Фьори, что Фонтин не на шутку разволновался. Это произошло всего десять дней назад в Лос-Анджелесе. Он остановился в отеле «Беверли-Хиллз», прибыв на конференцию, организованную двумя компаниями, которые намеревались объединиться. Его вызвали для консультаций по некоторым спорным вопросам. Задача была невыполнима.

Потому-то он и грелся на солнышке днем, вместо того чтобы сидеть в конференц-зале отеля, выслушивая доводы адвокатов, которые пытались обосновать претензии своих клиентов. Он потягивал кампари за столиком около бассейна под открытым небом и не уставал поражаться обилию импозантных людей, которым явно не нужно было беспокоиться о хлебе насущном.

— Guten Tag, mein Heir.

Говорившей было лет пятьдесят — возраст, который обеспеченные дамы легко могут скрыть с помощью косметики. Среднего роста, хорошо сложена, перемежающиеся светлые и темные пряди. Белые брюки и голубая блузка. На глазах темные очки в серебряной оправе. Немецкий явно был ее родным, а не выученным языком. Он ответил ей на своем правильном, куда менее естественном немецком и неловко поднялся.

— Добрый день. Мы знакомы? Извините, но я вас не припоминаю.

— Пожалуйста, садитесь. Вам трудно стоять. Я знаю.

— Да? Значит, мы встречались.

Женщина села напротив. Она продолжала по-английски:

— Да. Но у вас тогда было много других забот. Вы тогда были солдатом.

— Это было во время войны?

— Вы летели из Мюнхена в Мюльгейм. И там, в самолете была шлюха, вывезенная из концлагеря. Ее сопровождали три вермахтских скота. Скоты худшие, чем она, — так я себя успокаиваю.

— Боже мой! — изумился Фонтин. — Да вы же были тогда совсем девочка! Что же с вами случилось?

Она рассказала ему свою историю. Ее забрали бойцы французского Сопротивления в лагерь для перемещенных лиц к юго-западу от Монбельяра. Там в течение нескольких месяцев она прожила в сплошных муках, которые, по ее словам, не поддаются описанию, — у нее началась «ломка». Много раз она пыталась покончить с собой, но у французов были иные планы относительно нее. Они полагали, что, когда действие наркотиков пройдет, ее ожившие воспоминания подвигнут ее к согласию стать их тайным агентом.

— Конечно, они были правы, — сказала женщина за столиком на патио отеля «Беверли-Хиллз». — Они следили за мной день и ночь, мужчины и женщины. Мужчинам это даже доставляло удовольствие — французы никогда не упускают случая, не правда ли?

— Вы пережили войну, — сказал Фонтин, пропуская ее намек мимо ушей.

— С пригоршней французских наград: Военный крест, орден Почетного легиона, орден «Легион Сопротивления».

— И стали кинозвездой, а я, дурак, вас не узнал, — продолжил Фонтин с улыбкой.

— Увы, нет. Хотя у меня было немало возможностей сблизиться со многими влиятельными людьми в кинематографе.

— Боюсь, я не совсем понимаю.

— Я стала — и, рискуя показаться нескромной, до сих пор остаюсь — самой преуспевающей «мадам» Южной Франции. Один только Каннский кинофестиваль обеспечивает мне достаточный доход для очень безбедного существования. — Теперь настала ее очередь улыбнуться.

Хорошая улыбка, подумал Фонтин. Искренняя, живая.

— Ну что ж, рад за вас. Я в достаточной мере итальянец, чтобы считать вашу профессию вполне почтенной.

— Не сомневаюсь. Я здесь охочусь за новыми талантами. Мне доставило бы огромное удовольствие выполнить любое ваше пожелание. Здесь поблизости мои девочки.

— Нет, благодарю вас. Вы очень любезны, но я уже не тот, каким был когда-то.

— Я считаю, что вы великолепны, — просто сказала она. — И всегда так считала. — Она улыбнулась. — Ну, мне пора. Я вас узнала, и мне просто захотелось с вами поболтать. Вот и все. — Она поднялась из-за стола и протянула руку. — Не надо вставать.

Ее рукопожатие было твердым.

— Мне было приятно — и утешительно — снова вас увидеть, — сказал он.

Она посмотрела ему прямо в глаза и тихо произнесла:

— Я была в Цюрихе несколько месяцев назад. Меня нашли через человека по имени Любок. Он чех. Педик-"королевка", как мне сказали. Он тогда тоже был в том самолете, верно?

— Да. Исключительного мужества человек, я бы сказал. По моим оценкам — король. — Виктор был настолько ошарашен, что ответил почти машинально, не подумав. Он не вспоминал о Любоке уже много лет.

— Да, я помню. Он всех нас тогда спас. Но его раскололи.

— Раскололи? Боже, если он жив, то ему столько же лет, сколько и мне, а то и больше. Семьдесят или за семьдесят. Кому нужны такие старики? О чем вы?

— Их интересовал человек по имени Витторио Фонтини-Кристи, сын Савароне.

— Вы говорите ерунду. Но эту ерунду я еще могу понять, хотя и не понимаю, какое это может иметь отношение к вам. Или к Любоку.

—Я и сама знаю не больше. И не хочу знать. Ко мне в гостиницу в Цюрихе пришел человек и стал задавать вопросы о вас. Естественно, я не могла на них ответить. Вы были только сотрудником разведки союзников, спасшим жизнь шлюхе. Но ему был также известен и Антон Любок.

— Кто был этот человек?

— Священник. Это все, что я о нем знаю. Прощайте, капитан. — Она повернулась и пошла, одаривая улыбками девушек, которые плескались в бассейне и слишком громко смеялись.

Священник. В Цюрихе.

«Он разыскивает всех, кто когда-либо был знаком с сыном Фонтини-Кристи».

Только теперь он понял смысл загадочной встречи близ бассейна под открытым небом в Лос-Анджелесе. Лишенный сана священник после тридцатилетнего тюремного заключения выпущен на свободу и возобновил охоту за константинскими рукописями.

«Дело Донатти продолжается» — так говорится в письме. "В настоящее время он прилагает усилия, чтобы добыть хоть малейшие крупицы сведений о поезде из Салоник, отправившемся в путь тридцать три года назад... Он уже объездил большую территорию, начал с сортировочной станции в Эдесе, побывал на Балканах... в районе Монфальконе вплоть до северных пределов Альп...

Он разыскивает всех, кто когда-либо был знаком c сыном Фонтини-Кристи".

И вот за многие тысячи миль от Цюриха, в Нью-Йорке, к нему в больницу приходит священник, отнюдь не лишенный сана, и говорит о варварском деянии, прямо связанном с этими рукописями. Утерянными три десятилетия назад и вновь разыскиваемыми...

А в Вашингтоне молодой индустриальный гений приходит к нему в контору и по неизвестным причинам начинает рассказывать о своей семье, которая служила некой церкви, способами, которых он не понимает.

«Мне представилась возможность получить образование в общине доброго, хотя и малоизвестного религиозного братства...»

Ксенопский орден! Вдруг все прояснилось.

Это не просто совпадения.

Все вернулось на круги своя. Поезд из Салоник очнулся от тридцатилетнего сна и снова в пути... Необходимо его остановить — пока не столкнулись ненависть с ненавистью, пока фанатики не обратили свои поиски в священную войну, как они уже сделали это три десятилетия назад. Виктор знал, что это его долг перед отцом, матерью, родными, зверски убитыми в белом свете Кампо-ди-Фьори, перед теми, кто погиб под бомбами в Оксфордшире. Перед обманутым молодым монахом по имени Петрид, который покончил с собой на утесе в Лох-Торридоне, и перед человеком по имени Алек Тиг, и перед подпольщиком Любоком, и перед стариком Гвидо Барцини, который спас его от самого себя.

Нельзя допустить, чтобы снова пролилась кровь.

Дождь хлынул сильнее, плотную пелену воды косо сносил ветер. Фонтин уперся ладонями в металлический стул и с усилием встал, вцепившись в стальную палку.

Ветер и дождь словно омыли его душу. Он знал теперь, что ему делать, куда ехать.

В горы Варесе.

В Кампо-ди-Фьори.

Глава 20

Тяжелый лимузин подъехал к воротам Кампо-ди-Фьори. Виктор смотрел из окна. Спину вдоль позвоночника пронзила спазматическая боль: глаза наблюдали, мозг вспоминал...

Здесь, на этом самом месте, некогда в муках страданий резко переменилась его жизнь. Он старался не давать волю воспоминаниям, но подавить их был не в силах. То, что видели глаза, вытеснили картины, вставшие перед мысленным взором: черные костюмы, белые воротнички.

Машина въехала в ворота. Виктор затаил дыхание. Он тайно прилетел в Милан через Париж. В Милане снял простенький однокомнатный номер в «Альберго Милано», зарегистрировавшись как «В. Фонтин. Нью-Йорк».

Время сделало свое дело. Его уже не встречали ни удивленно поднятые брови, ни любопытные взгляды, а имя ни у кого не вызывало никаких ассоциаций. Тридцать лет назад одно упоминание Фонтина или Фонтини-Кристи в Милане послужило бы пищей для пересудов. Но не теперь.

Прежде чем покинуть Нью-Йорк, он навел справки —вернее, лишь одну справку: обилие информации могло потревожить его душу. Он выяснил, кто приобрел Кампо-ди-Фьори. Покупка была совершена двадцать семь лет назад, и с тех пор владелец оставался неизменным. Но имя его не произвело в Милане никакого впечатления. Там его не знали.

«Барикур, отец и сын». Франко-швейцарская компания из Гренобля — вот и все, что ему сообщили. Он не смог узнать деталей и у адвоката, совершавшего сделку. Тот умер в 1951 году.

Автомобиль миновал насыпь и въехал на круглую площадку перед главным входом. К спазматической боли в позвоночнике добавилась резь в глазах: они въехали на место казни, и кровь застучала в висках.

Фонтин с силой стиснул запястье. Боль помогла — он смог поднять глаза и посмотреть, что делалось здесь сейчас, а не тридцать три года назад.

Его взору предстал мавзолей. Мертвый, но ухоженный дом. Все оставалось таким, как и прежде, но — неживым. Даже в оранжевых лучах заходящего солнца было что-то мертвенное: величавая декоративность без жизни.

— Разве у ворот имения нет сторожей? — спросил он.

— Не сегодня, хозяин, — ответил шофер. — Сегодня сторожей нет. И священников папской курии — тоже.

Фонтин резко подался вперед. Металлическая палка выскользнула из его рук. Он в упор смотрел на шофера.

— Меня обманули.

— Нет. За вами наблюдали. Вас ждали. Там, в доме, вас ожидает человек.

— Один?

— Да.

— Энричи Гаэтамо!

— Я же вам сказал, сейчас здесь нет священников курии. Пожалуйста, зайдите в дом. Вам помочь?

— Нет, я сам. — Виктор медленно вылез из машины. Каждое движение давалось ему с трудом, но резь в глазах уже прошла, боль в позвоночнике отпустила. Он понял. Его сознание переключилось. Он приехал в Кампо-ди-Фьори за ответами. Чтобы вступить в бой. Но он не думал, что все произойдет вот так...

Он поднялся по широким мраморным ступенькам к дубовым дверям своего детства. Он остановился и стал ждать, когда наступит, как ему казалось, неизбежное чувство всепоглощающей печали. Но оно не пришло, потому что дом был безжизнен.

Он услышал за спиной рев автомобильного мотора и обернулся. Шофер развернулся и помчался по дороге к главным воротам. Кто бы он ни был, ему не терпелось побыстрее скрыться.

Виктор еще смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, когда раздался щелчок замка. Он повернулся к дубовой двери. Дверь отворилась.

Он не мог скрыть, насколько поражен. И не хотел скрывать. Все его тело сотрясалось от гнева.

В дверях стоял священник! Одетый в черную сутану. Это был немощный старик. Будь иначе, Виктор не сдержался бы и ударил его своей палкой.

Он посмотрел на старика и тихо сказал:

— Увидеть в этом доме священника для меня невыносимо больно.

— Жаль, что таково ваше чувство, — ответил священник. Его голос был твердым, но слабым. — Мы чтили хозяина Фонтини-Кристи. Мы передали в его руки самые бесценные сокровища.

Они смотрели друг другу прямо в глаза не мигая, но гнев в душе Виктора постепенно сменился недоверчивым удивлением.

— Вы грек, — прошептал он едва слышно.

— Да, но это не важно. Я монах из Константины. Пожалуйста, входите. — Старик священник отступил на шаг от двери, впуская Виктора в дом. — Не спешите. Осмотритесь. Здесь мало что изменилось. Была составлена подробная опись всех вещей в комнатах, сделаны фотографии интерьеров. Мы сохранили здесь все так, как было.

Да, мавзолей!

— Как и немцы. — Фонтин вошел в просторный холл. — Странно, что те, кто предпринял такие ухищрения, чтобы приобрести Кампо-ди-Фьори, не захотели ничего здесь менять.

— Никто не станет распиливать прекрасный бриллиант или замалевывать ценную картину. Так что тут нет ничего странного.

Виктор не ответил. Он крепко сжал палку и с трудом подошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Он остановился перед аркой слева, за которой начиналась гостиная. Там все оставалось по-старому. Картины на стенах, столики у стен, старинные зеркала над столиками, восточные ковры на полу, широкая лестница с блестящими полированными перилами и балюстрадой.

Он взглянул на северную арку: за ней была столовая. Сумеречные тени играли на гигантском обеденном столе — полированном, пустом, без скатерти, за которым когда-то собиралась вся семья. Он представил себе эту картину, даже услышал болтовню и смех. Споры, шутки, нескончаемые беседы. Семейные ужины были важными событиями в Кампо-ди-Фьори.

Фигуры застыли, голоса пропали. Пора возвращаться.

Виктор обернулся. Монах жестом указал ему на южную арку:

— Давайте пройдем в кабинет вашего отца. Он направился впереди старика в гостиную. Машинально — ибо ему совсем не хотелось воскрешать воспоминания — взглянул на мебель, неожиданно такую знакомую. Каждый стул, каждая лампа, каждый гобелен, камин и кресла были в точности такими, какими он их запомнил.

—Фонтин глубоко вздохнул и закрыл на мгновение глаза. Жутко. Он шел по музею, который когда-то был живой частью его жизни. В каком-то смысле это была жесточайшая пытка.

Он подошел к двери в кабинет Савароне; этот кабинет никогда не принадлежал ему, хотя именно здесь едва не закончилась его жизнь. Он прошел сквозь дверной проем, в который швырнули когда-то жуткую окровавленную старческую руку.

Если что и поразило его, так это настольная лампа и свет, который лился из-под зеленого абажура. Все было в точности так, как и три десятилетия назад. Картина впечаталась в память: свет этой лампы падал на размозженный череп Джеффри Стоуна.

— Не хотите ли присесть? — спросил священник.

— Сейчас-сейчас.

— Можно, я...

— Простите?

— Можно, я сяду за стол вашего отца? — спросил монах. — Я наблюдал за вашим взглядом.

— Это ваш дом, ваш стол. Я только гость.

— Но не чужой.

— Разумеется. Я говорю с представителем компании «Барикур, отец и сын»?

Старик священник молча кивнул. Он медленно обошел стол, выдвинул стул и опустил на него свое тщедушное тело.

— Не вините миланского адвоката — он не мог этого знать. «Барикур» выполнил все ваши условия — мы за этим проследили. «Барикур» — это Ксенопский орден.

— Мои враги, — сказал Виктор тихо. — В 1942 году в Оксфордшире находился лагерь МИ-6. Вы пытались убить мою жену. И многие безвинные люди погибли тогда.

— Решения принимались без ведома старцев ордена. Экстремисты всегда поступали по-своему, мы не могли их остановить. Но я не думаю, что вы принимаете такое объяснение.

— Не принимаю. Откуда вы узнали, что я в Италии?

— Мы уже не те, что были раньше, но какие-то связи и возможности у нас еще сохранились. Один из нас постоянно следит за вами. Не спрашивайте кто — я вам не отвечу. Но почему вы вернулись? После тридцати лет, зачем вы вернулись в Кампо-ди-Фьори?

— Чтобы найти человека по имени Гаэтамо. Энричи Гаэтамо.

— Он живет в горах Варесе, — сказал монах.

— И все еще разыскивает следы поезда из Салоник. Он объездил Южную Европу от Эдесы, всю Италию, все Балканы, вплоть до Северных Альп. А почему вы оставались здесь все эти годы?

— Потому что ключ к тайне находится здесь, — ответил монах. — Здесь был заключен договор. В октябре 1939 года я приезжал в Кампо-ди-Фьори. Именно я вел переговоры с Савароне Фонтини-Кристи, я отправил преданного монаха на том поезде — вместе с его братом, машинистом. И потребовал их смерти во имя Господа.

Виктор смотрел на монаха. Свет лампы падал на бледную иссохшую кожу и печальные потухшие глаза старика. Фонтин вспомнил вашингтонского посетителя.

— Ко мне недавно приходил грек и рассказывал, что его семья служила некой церкви способами, которых он не понимает. Не был ли братом того священника машинист по имени Аннаксас?

Старик вздернул голову — его глаза ненадолго ожили.

— Откуда вам известно это имя?

Фонтин отвел взгляд к стене и посмотрел на картину под изображением мадонны. Сцена охоты: люди с ружьями вспугнули стаю лесных птиц. И далеко в небе еще птицы.

— Давайте обменяемся информацией, — спокойно сказал он. — Почему мой отец согласился оказать услугу ксенопцам?

— Вам известен ответ. Он был движим единственной заботой: сохранить единым христианский мир. Он мечтал только о поражении фашистов.

— Хорошо, тогда почему тот ларец был вывезен из Греции?

— Фашисты — известные мародеры, и Константина представляла для них особый интерес. Об этом мы узнали по нашим каналам из Чехословакии и Польши. Нацисты обворовывали музеи Праги, вывозили имущество из скитов и монастырей. Мы не могли рисковать ларцом. Ваш отец выработал план его спасения. Блестящий план. Нам удалось обмануть Донатти.

— С помощью второго поезда, — добавил Виктор. — Который пустили по точно такому же маршруту. Но на три дня позже.

— Да. А для Донатти мы совершили «утечку информации» об этом поезде через немцев, которые тогда еще не осознавали ценности ларца. Они же искали сокровища — картины, скульптуры, произведения искусства, а не какие-то старинные рукописи, которые, как им объяснили, представляли интерес только для ученых. Но Донатти, фанатик, не мог подавить искушения: слухи о существовании рукописей, опровергающих догмат филиокве, ходили десятки лет. Он должен был завладеть этими рукописями. — Ксенопский монах замолчал: воспоминания были для него мучительны. — Интересы немцев и кардинала совпали. Берлин хотел уничтожить Савароне Фонтини-Кристи. Донатти же мечтал воспрепятствовать Савароне встретить тот поезд. Любой ценой.

— Но почему Донатти вообще оказался замешанным?

— Опять же из-за вашего отца. Савароне было известно, что у нацистов есть влиятельный друг в Ватикане. И он хотел разоблачить Донатти. Кардинал не смог бы узнать о том втором поезде, если бы ему об этом не сообщили немцы. И ваш отец намеревался воспользоваться этим фактом как доказательством связей Донатти с нацистами. Это было единственное, что просил у нас Фонтини-Кристи за свою услугу. Но, как потом оказалось, именно из-за этого и свершилась казнь в Кампо-ди-Фьори.

Виктор услышал голос отца, пронзающий десятилетия: «Он издает эдикты и силой заставляет непосвященных подчиняться им... Позор Ватикана...» Савароне знал, кто его враг, но не то, какое он чудовище.

Корсет впивался в тело. Фонтин слишком долго стоял опираясь на палку, он прошел к стулу перед письменным столом.

— Вы знаете, что было в том поезде? — спросил старик.

— Да. Бревурт мне рассказал.

— Бревурт сам не знал. Ему сообщили лишь часть правды. И что же он вам сказал?

Виктора внезапно охватила тревога. Он всмотрелся в глаза священника.

— Он говорил о несостоятельности догмата филиокве, об исследованиях, которые опровергают божественное происхождение Христа, из которых наиболее опасным документом является арамейский свиток, который заставляет усомниться в существовании Иисуса. Из него следует, что Христа вообще никогда не существовало.

— Дело не в несостоятельности догмата. И не в свитке. Дело в некой исповеди, которая датирована более ранним временем, чем все прочие документы. — Ксенопский священник отвел взгляд. Он поднял руки и коснулся костлявыми пальцами бледной щеки. — Над опровержениями филиокве пусть ломают голову ученые. Одно из них, арамейский свиток, столь же неясно, сколь были неясны свитки Мертвого моря, когда их начали изучать через полтора тысячелетия после их написания. Однако тридцать лет назад, в разгар справедливой войны — если это не противоречие в терминах, — опубликование этого свитка могло иметь катастрофические последствия.

Фонтин зачарованно слушал.

— Но что это за исповедь? Я никогда о ней не слышал. Монах вновь обернулся к Виктору. Он помолчал, было понятно, что он мучительно принимает решение.

— Там заключено все. Она была написана на пергаменте, вывезенном из римской тюрьмы в шестьдесят седьмом году. Мы знаем о дате создания этого документа потому, что в нем изложены факты смерти Иисуса с отсылками к древнееврейскому календарю, который относит это событие на тридцать четыре года раньше. Такая дата совпадает и с антропологическими данными. Пергамент был написан человеком, который бродил по Палестине. Он пишет о Гефсимании и Капернауме, о Геннисарете и Коринфе, Галатее и Каппадокии. Писал это не кто иной, как Симон из Вифсаиды, которому человек, называемый им Христом, дал новое имя —Петр. То, что содержится в этом пергаменте, превосходит самое смелое воображение. Его необходимо найти?

Священник замолчал и посмотрел на Виктора.

— И уничтожить? — спросил Виктор тихо.

— И уничтожить, — ответил монах. — Но вовсе не по той причине, о какой вы могли бы подумать. Ибо ничто не изменится, хотя все будет иным. Мой обет не позволяет рассказать вам больше. Мы старики, у нас не осталось времени. Если вы можете нам помочь, вы должны это сделать. Этот пергамент способен изменить всю историю человечества. Его следовало уничтожить века назад, но, увы, победили людская самоуверенность и тщеславие. Этот пергамент мог бы низвергнуть мир в бездну ужасных страданий. Никому не дано оправдать эти страдания.

— Но вы же сказали, что ничто не изменится, — сказал Виктор, повторив слова монаха, — хотя все будет иным. Одно противоречит другому, это не имеет смысла.

— Зато исповедь имеет смысл. Мучительный. Я не могу вам сказать больше.

Фонтин не сводил со священника глаз.

— Мой отец знал об этом пергаменте? Или ему сообщили лишь то, что потом сообщили Бревурту?

— Он знал все, — сказал ксенопский монах. — Опровержение филиокве — это все равно, что американские статьи об импичменте президента, повод для схоластических споров. Даже наиболее взрывоопасный, как вы заметили, арамейский свиток всегда служил лишь предметом для лингвистических интерпретаций эпохи античности. Фонтини-Кристи это бы осознал, а Бревурт — нет. Но достоверность исповеди на пергаменте неоспорима. Это было то единственное, священное, ради чего и потребовалось участие Фонтини-Кристи. Он это понял. И согласился.

— Исповедь на пергаменте, вывезенная из римской тюрьмы, — повторил Виктор тихо. Суть дела прояснилась. — Вот что содержится в ларце из Константины.

—Да.

Виктор молчал. Он подался вперед, крепко обхватив металлический набалдашник палки.

— Но вы сказали, что ключ находится здесь. Почему? Донатти же все обыскал — каждую стену, все полы, всю территорию. Вы прожили здесь двадцать семь лет и ничего не обнаружили. На что же вы еще надеетесь?

— На слова вашего отца, сказанные в этом кабинете.

— Какие?

— Что он оставит пометки здесь, в Кампо-ди-Фьори. Они будут высечены в камне на века. Он так и сказал: «высечены в камне на века». И что его сын все поймет. Что это частица его детства. Но он ничего не сказал сыну. В конце концов, мы это поняли.

Фонтин не захотел ночевать в большом пустом доме. Он решил отправиться в конюшню и лечь на кровати, на которую много лет назад положил мертвого Барцини.

Он хотел побыть в одиночестве и прежде всего вне дома, вдали от мертвых реликвий. Ему надо было подумать, снова вспомнить весь ужас прошлого, чтобы обнаружить отсутствующее звено. Ибо цепочка существовала. Не хватало лишь одной детали.

Частица его детства. Нет, пока что неясно. Начинать надо не здесь. Это следующий шаг. Начинать надо с известного, с того, что видел, что слышал.

Он добрался до конюшни и прошелся по комнаткам, мимо пустых стойл. Электричество было отключено. Старик монах дал ему фонарик. В спаленке Барцини все было как прежде. Голая комнатушка без всяких украшений, узкая кровать, потрепанное кресло, пустой сундук для скудных пожиток конюха.

В мастерской все тоже было неизменно. Сбруи и вожжи на стенах. Он присел на низенькую деревянную лавку, выдохнув от боли, выключил фонарик. В окно светила яркая луна. Он глубоко вдохнул и заставил себя мысленно вернуться к той ужасной ночи.

В ушах снова зазвучали автоматные очереди — к нему вернулись ненавистные воспоминания. Снова заклубился пороховой дым, корчились в муках тела родных, встречающих смерть под слепящими лучами прожекторов.

«Шамполюк — это река! Цюрих — это река!»

Пронзительный крик отца. Слова, повторенные им раз, другой, третий. Слова, обращенные к нему — туда, где он скрывался во тьме, на вершине насыпи, нет, еще выше. Пули прошили грудь отца в миг, когда он из последних сил выкрикивал эти слова:

«Шамполюк — это река!»

Он поднял голову. Так? Голову, глаза. Всегда эти глаза. За мгновение до этого глаза отца были устремлены не на насыпь, не на него...

Он смотрел направо, по диагонали вверх. На три автомобиля, внутрь последнего автомобиля.

Савароне видел Гульямо Донатти. Он узнал его, скрывавшегося в тени на заднем сиденье. В миг смерти он узнал, кто был его палачом.

И ярость обуяла его, и он излил свою ярость, глядя на сына и мимо сына. Мимо, но куда? Что хотел сказать ему отец в последний миг своей жизни? Это и было недостающее звено, которое восстанавливало разъятую цепочку.

О Боже! Некая часть его тела? Голова, плечи, руки. Что же это было?

Все тело! Это было мучительное предсмертное движение тела! Головы, рук, ног. Тело Савароне в последнем мучительном броске устремилось туда... Налево! Но не к дому, не к освещенным окнам оскверненного жилища, а за дом. За дом!

«Шамполюк — это река!»

За домом.

Лес Кампо-ди-Фьори.

Река! Широкий горный ручей в лесу. Их семейная «речка»!

Вот она, частица его детства. Речка его детства протекала в четверти мили от сада Кампо-ди-Фьори.

Крупные капли пота выступили на лице Виктора, он тяжело дышал, руки его дрожали. Он вцепился в доски лавки. Он был в изнеможении, но мозг работал четко: все вдруг совершенно прояснилось.

Река была не в Шамполюке, не в Цюрихе. Она была в нескольких минутах ходьбы отсюда. По узкой лесной тропинке, истоптанной детскими ножками.

Высечено в камне на века.

Частица его детства.

Он представил себе лес, горный ручей, горы... Горы! Валуны, теснящиеся по берегу ручья в самом глубоком месте. Там был огромный валун, с которого он мальчишкой нырял в темную воду, на котором лежал, обсыхая под солнцем, и на котором вырезал свои инициалы, где они с братьями оставляли шифрованные послания друг другу...

Высечено в камне на века. Его детство!

Неужели Савароне выбрал именно этот валун, чтобы оставить на нем свое послание?

Вдруг все стало ясно. Иначе и быть не может.

Ну конечно, отец так и сделал.

Глава 21

Ночное небо постепенно серело, но лучи итальянского солнца не могли пробиться сквозь тучи на горизонте. Скоро пойдет дождь и холодный летний ветер задует с северных гор.

Виктор шел по аллее от конюшни к саду. Было слишком темно, чтобы различать цвета. Но вдоль садовых до рожек не теснились больше цветочные кусты, как раньше столько разглядеть было можно.

Он нашел тропку с трудом, только после долгих поисков в некошеной траве, направляя в землю луч фонарика, отыскивая старинные ориентиры. Но, углубившись в лес за садом, сразу стал замечать знакомые вехи: слива с толстым стволом, семейка березок, уже почти полностью утонувших в разросшихся лозах дикого винограда и умирающего плюща.

Ручей протекал в сотне ярдов отсюда. Если памяти ему не изменяет — чуть правее. Вокруг высились березы и сосны, огромные камыши и осока росли непроходимой стеной — мягкие, но малоприятные на ощупь.

Он остановился. Над головой раздался шум птичьих крыльев, качнулась ветка. Он обернулся и стал вглядываться в темные заросли.

Тишина.

И вдруг в тишине раздался шорох пробежавшего в траве лесного зверька. Наверное, он вспугнул зайца. Окружающий пейзаж сразу же пробудил давно дремлющие воспоминания: мальчишкой он подстерегал здесь зайцев.

Он уже ощущал свежесть близкой воды. Он всегда умудрялся почуять влагу бегущего ручья прежде, чем до его слуха доносился шум потока. Листва прибрежных деревьев была особенно густая, почти сплошная. Подземные токи питали тысячи корней, и потому здесь растительность была особенно буйная. Ему пришлось с усилием пригибать ветки и приминать траву, чтобы выйти на берег.

Левая ступня утонула в густом сплетении вьющейся по земле лозы. Он перенес вес на правую ногу, палкой стал разгребать тонкие змейки сильных веточек, чтобы высвободить плененную ногу, и потерял равновесие. Палка выскользнула из ладони в траву. Он схватился за ветку, чтобы не упасть. Ветка сломалась под его рукой. Упав на колено, он с помощью толстого сука попытался подняться. Его трость исчезла во тьме. Он оперся на сук и стал продираться сквозь кустарник к ручью.

Поначалу ему показалось, что у ручья сузилось русло. Но потом он понял, что виновата серая мгла и разросшийся лес. Три десятилетия за ним никто не ухаживал, и ветки низко нависли над водой.

Огромный валун высился справа, вверх по ручью в каких-нибудь двадцати шагах, но стена непроходимых зарослей словно отодвигала древний камень на полмили. Он начал осторожно пробираться к нему, поскальзываясь и падая, снова поднимаясь. Каждый шаг был мукой. Дважды он на что-то натыкался в темноте. На что-то слишком высокое, узкое и тонкое для камня. Он направил фонарик в землю — это были проржавевшие железные прутья, похожие на останки затонувшего корабля.

Наконец он пробрался к подножию огромного валуна, нависшего над ручьем. Взглянул под ноги, осветив узкую полоску земли между камнями и водой, и понял, что годы сделали его осторожным. Расстояние до воды было всего несколько футов, но ему оно показалось непреодолимым. Он сошел в воду, толстым суком в левой руке пробуя глубину.

Вода была холодная — он вспомнил, что она здесь всегда была холодная, — и доходила ему до пояса: по всему телу пробежал озноб. Он поежился и проклял свою старость.

Но все-таки он здесь. Это самое главное.

Виктор направил луч фонарика на валун. До берега оставалось совсем немного, нужно продумать свои действия. Он мог потерять драгоценные минуты, по нескольку раз осматривая одно и то же место, потому что трудно будет запомнить, где он уже искал, а где еще нет. Он не обманывал себя: неизвестно, сколько он выдержит в холодной воде.

Виктор поднял руку и ткнул концам сука в валун. Покрывший его поверхность мох легко отколупнулся. Поверхность валуна, освещаемая лучом фонарика, напоминала пустыню, испещренную мириадами крошечных кратеров и ущелий.

Сердце забилось в его груди сильнее при виде первых признаков человеческого вторжения. Они были едва заметны, но он их увидел и узнал. Это были его метки, сделанные полвека назад. Линии, прорезанные в камне, письмена какой-то давным-давно позабытой игры.

Он ясно увидел букву "В". Он старался как можно глубже запечатлеть ее в камне. Потом "У",за которой следовала какая-то цифра. Потом "Т" и еще какие-то цифры. Он уже забыл, что бы это могло значить.

Он соскреб мох вокруг надписи. И увидел другие едва приметные значки. Некоторые имели тайные смысл. В основном это были какие-то инициалы. И еще примитивные рисунки деревьев, стрелки, кружки. Детские рисунки.

Глаза пристально вглядывались в освещенную фонариком поверхность валуна, пальцы очищали, терли, гладили все большую и большую поверхность. Он провел палкой две вертикальные линии, чтобы отметить месте которое уже обследовал, и двинулся дальше в холодив воде, но скоро холод стал невыносимым, и ему пря шлось выбраться на берег, чтобы отогреться. Руки и ног дрожали от старости и стужи. Он присел на корточки высокой траве и смотрел, как изо рта вырывается пар.

Он вернулся в ручей к тому месту, где прервал свои поиски. Мох здесь был плотнее и гуще. Под ним он обнаружил еще надписи, похожие на те, что нашел раньше. Буквы "В", "У", "Т" и полустершиеся цифры.

И вдруг сквозь пелену лет к нему вернулось воспоминание — неясное, как и эти письмена. И он понял, что идет по верному пути. Он правильно сделал, что вошел в ручей и стал обследовать этот валун.

Как же он мог забыть! «Ущелье» и «тропа». Он всегда на этом камне помечал — регистрировал — маршруты их детских путешествий в горы.

Частица его детства.

Боже, какая частица! Каждое лето Савароне брал сыновей и уводил на несколько дней в горы. Это было не опасно, они просто уходили на пикник. Для детей это было самое восхитительное время летнего сезона. И отец раздавал им карты, чтобы мальчики учились ориентироваться. Витторио, самый старший, неизменно оставлял записи о путешествиях на этом валуне близ «их» реки.

Они называли этот валун Аргонавтом. А надписи на Аргонавте должны были остаться вечным напоминанием об их горных одиссеях. В горах их детства.

В горах.

Поезд из Салоник направился в горы! Константинский ларец находится где-то в горах!

Он оперся на сук и продолжил поиски. Он уже почти обошел вокруг всего валуна. Вода теперь была ему по грудь и холодила стальной корсет под одеждой. И чем дальше он продвигался, тем больше убеждался: он на правильном пути. Едва различимых царапин на камне — стершихся зигзагообразных шрамов — становилось все больше. Поверхность Аргонавта была испещрена датами, относящимися к давно забытым путешествиям детства.

От холода у него заломило позвоночник, и сук выпал из руки. Он зашарил в воде, подхватил сук и потерял равновесие. Он упал, точнее, медленно съехал — прямо на валун, но сумел остаться на ногах, уперев сук в ил.

То, что он увидел прямо перед собой, под водой, изумило его. Это была короткая горизонтальная линия, глубоко прорезавшая камень. Она была высечена человеком.

Виктор встал потверже, взял сук в правую руку, кое-как зажав его между большим пальцем и фонариком, и прижал ладонь левой руки к поверхности валуна.

Он проследил, куда уходит линия. Она резко изгибалась под углом, уходила под воду и там кончалась.

"7".Это была семерка.

Она не была похожа ни на какой другой обнаруженный им на этом валуне иероглиф. Это была не еле заметная царапина, сделанная неумелой детской рукой, а тщательная работа. Цифра не превышала в высоту двух дюймов, но врезалась вглубь на добрых полдюйма. Ну вот и нашел! «Высечено в камне на века». Послание, вырубленное в камне.

Он приблизил к поверхности валуна фонарик и осторожно стал вести дрожащими пальцами по камню. Боже, неужели это то самое? Неужели он сумел найти? Несмотря на то, что он продрог и промок до нитки, кровь застучала в висках, сердце бешено заколотилось в груди. Ему хотелось закричать. Но он должен удостовериться...

На уровне середины семерки, чуть правее, он обнаружил тире. Потом еще одну вертикальную линию. Единица, за которой была еще одна вертикаль, но короче ичуть скошена вправо. И перечеркнута двумя крестообразными линиями... "4". Это была четверка.

«7-14». Цифры были более чем наполовину под водой. За четверкой он увидел еще одну короткую горизонтальную линию. Еще тире. После тире шла... "Г". Нет, не "Г". "Т"... нет, не "Т". Линии не прямые, а изогнутые?! "2". Итак. «7-14-2...» Далее было еще что-то, но не цифра. Серия из четырех коротких, соединенных концами линий. Квадратиц Да, правильный квадратик. Да нет же, это цифра! Нуль. «7-14-20». Что же это значит? Неужели, старик Савароне оставил послание, которое говорило нечто только ему одно"

Неужели все было так логично, кроме этой последней надписи? Она ничего не означала.

«7-14-20...» Дата? Но что за дата?

О Боже! 7-14. Это же 14 июля! Его день рождения!

День взятия Бастилии. Всю жизнь эта дата служила поводом для шуточек в семье. Фонтини-Кристи рожден в день праздника Французской революции.

14 июля... 20. 1920 год.

Это и был ключ Савароне. Что-то случилось 14 июля 1920 года. Но что же? Что же произошло такого, что, по мнению отца, должно было иметь важное значение для сына? Нечто куда более важное, чем другие дни рождения, чем все прочие даты.

Острая боль пронзила: тело, выстрелив опять в самом низу позвоночника. Корсет совсем заледенел, холод от воды передался коже, проник в каждый мускул.

С осторожностью хирурга Виктор провел пальцами по камню, по высеченным цифрам. Только дата. Вокруг поверхность валуна осталась гладкой. Он взял сук в левую руку и погрузил его в донный ил. Скрипя зубами от боли, он стал продвигаться обратно к берегу, пока уровень воды не опустился до колен. Он остановился, чтобы перевести дыхание. Но приступы боли усилились. Он причинил себе больше вреда, чем подозревал. Надвигался приступ. Виктор стиснул челюсти и напряг живот. Надо выбраться из воды и лечь на траву. Потянувшись к свисающим ветвям, он упал на колени. Фонарик выскочил из руки и покатился по мшистому берегу: луч его устремился в лесную чащу. Фонтин ухватился за сплетение корней и подтянулся к берегу, упираясь суком в илистое дно ручья.

И замер, потрясенный увиденным.

Прямо над ним, во мгле береговых зарослей, стояла человеческая фигура. Огромного роста человек, одетый во все черное, неподвижно смотрел на него. Вокруг его шеи, резко контрастируя с черным одеянием, белела узкая полоска воротничка. Воротничок священника. Лицо — насколько он мог разглядеть в серых предутренних сумерках — было бесстрастным. Но глаза, устремленные на него, пылали ненавистью.

Священник заговорил. Медленно, тихо, клокоча ненавистью.

— Враг Христов вернулся!

— Ты — Гаэтамо, — сказал Виктор.

— Приезжал человек в автомобиле, чтобы наблюдать за мной в моей хижине в горах. Я узнал этот автомобиль. Узнал этого человека. Он служит ксенопским еретикам. Монах, живущий ныне в Кампо-ди-Фьори. Он хотел помешать мне проникнуть сюда.

— Но не смог.

— Не смог. — Расстрига не стал развивать эту тему. — Значит, вот оно где. Все эти годы ответ был там! — Его глубокий голос словно парил, начинаясь неизвестно где, внезапно обрываясь. — Что он сообщил тебе? Имя? Чье? Банк? Здание в Милане? Мы думали об этом. Мы перевернули все вверх дном.

— Что бы то ни было, это для вас ровным счетом ничего не значит. Ни для вас, ни для меня.

— Лжешь! — тихо сказал Гаэтамо все тем же леденящим душу монотонным голосом. Он посмотрел направо, потом налево. Он вспоминал. — Мы прочесали в этом лесу каждый дюйм, испещрили мелом все деревья, отмечая каждый квадратик земли. Мы даже хотели сжечь, спалить весь этот лес... но боялись уничтожить предмет наших поисков. Мы прокляли этот ручей, когда исследовали его дно. Но все было тщетно. Громадные камни покрыты бессмысленными надписями, среди которых и дата рождения семнадцатилетнего гордеца, который запечатлел свое тщеславие на камне. И ничего!

Виктор напрягся. Вот оно! Одна короткая фраза священника-расстриги отомкнула замок. Семнадцатилетний гордец, запечатлевший свое тщеславие на камне. Но «запечатлел» не он! Донатти нашел ключ, но не понял его! Он рассуждал просто: семнадцатилетний юноша вырезает памятную дату на камне. Это настолько естественно, настолько не бросается в глаза. И настолько ясно.

Насколько ясными стали теперь воспоминания. Вик тор вспомнил почти все.

14 июля 1920 года. Ему семнадцать лет. Он вспомнил, потому что такого дня рождения у него еще не было.

Боже, подумал Виктор, Савароне невероятный человек. Частица его детства. В тот день отец подарил ему то, о чем он давно мечтал, о чем постоянно просил: путешествие в горы вдвоем, без младших братьев. Чтобы взойти на настоящую вершину. Выше их обычных и — ему — надоевших стоянок у подножий.

В день его семнадцатилетия отец подарил ему альпинистское снаряжение — каким пользуются настоящие покорители горных вершин. Нет, конечно, отец не собирался отправиться с ним на Юнгфрауони и не замышляли ничего столь необычайного. Но тот первый поход с отцом отметил важную веху в его жизни. Альпинистское снаряжение и поход явились для него доказательством того, что он наконец в глазах отца стал взрослым.

А он-то забыл! Он и сейчас еще сомневался — ведь потом было много других походов. Неужели тот первый доход был в Шамполюк? Да, должно быть, так. Но куда? Этого он уже не мог вспомнить.

— ...и окончишь свою жизнь в этом ручье. Гаэтамо говорил, но Фонтин не слушал его. Лишь последняя угроза донеслась до его слуха. Кому-кому, а этому безумцу ничего нельзя говорить!

— Я обнаружил лишь бессмысленные каракули. Детские надписи, ты прав.

— Ты обнаружил то, что по праву принадлежит Христу! — Голос Гаэтамо загремел, прокатившись эхом по лесу. Он встал на одно колено, его массивные плечи и грудь нависли над Виктором, глаза его сверкали. — Ты нашел меч архангела ада. Довольно лжи! Скажи мне, что ты обнаружил?

— Ничего.

— Лжешь! Почему ты здесь? Старик. В воде и грязи! Что спрятано в этом ручье? Что таит этот камень? Виктор посмотрел прямо в безумные глаза.

— Почему я здесь? — повторил он, вытягивая шею, выгибая истерзанную спину и морщась от боли. — Я стар. У меня остались воспоминания. Я убедил себя, что ответ должен быть здесь. Когда мы были детьми, мы оставляли друг другу послания на этом камне. Ты сам их видел. Детские каракули, нацарапанные камешком на большом валуне. Я и подумал, что, может быть... Но я ничего не нашел. Если что и было, то все уже давно смыто.

— Ты обследовал валун, но потом внезапно прекратил поиски. Ты собрался уходить.

— Взгляни на меня! Сколько, ты думаешь, старик может пробыть в ледяной воде?

Гаэтамо медленно покачал головой.

— Я следил за тобой. Ты вел себя как человек, который нашел то, зачем пришел.

— Ты видел то, что хотел увидеть. Не то, что было на самом деле.

Нога Виктора скользнула, сук, на который он опирался, глубоко ушел в береговой ил. Священник протянул руку и схватил Фонтина за волосы. Свирепо рванул и поволок Виктора на берег, вывернув его голову вбок. Все тело пронзила острая боль. Широко раскрытые безумные глаза, казалось, принадлежали не стареющему священнику, но скорее молодому фанатику, мучившему его тридцать лет назад.

Гаэтамо прочитал в его взгляде это воспоминание.

— Мы тогда решили, что ты сдох. Ты не должен былвыжить. И то, что ты выжил, лишь убедило нашего преподобного отца, что ты посланник ада. Ты помнишь. А теперь я продолжу то, что начал тридцать лет назад. И с каждой сломанной костью тебе представится возможность — как и тогда, раньше, сказать мне, что же ты нашел. Но не пытайся солгать. Боль прекратится лишь после того, как ты скажешь мне правду.

Гаэтамо нагнулся и начал выкручивать Виктору голову, прижимая его лицо к каменистому берегу, раздирав кожу, стискивая горло.

Виктор попытался вырваться из его рук, но священник сильно ударил его лбом о шишковатый корень. Из ран хлынула кровь и залила Виктору глаза, ослепив и разъярив его. Он поднял правую руку и схватил Гаэтамо за запястье. Священник стиснул ему ладонь и загнул ее внутрь, крепко обхватив пальцы. Он вытащил Фонтина из воды, не переставая выкручивать ему голову назад, так, что острый стальные перемычки корсета вонзились ему в спину.

— Я не перестану, пока ты не скажешь мне правду!

— Сволочь! Сволочь, приспешник Донатти! — Виктор перекатился на бок. Гаэтамо ответил ударом кулака в ребра. Удар был страшен — боль парализовала его.

Палка! Нужна палка. Фонтин перевалился на левый бок, левой рукой ухватившись за сломанную ветку, как человек хватается за что-то в минуту боли. Гаэтамо нащупал у него под одеждой корсет. Он вцепился в него и стал дергать вверх и вниз, пока сталь не разодрала тело.

Виктор чуть-чуть приподнял палку, прижав ее к берегу. Она коснулась его груди, он почувствовал это. Ближний к нему конец был зазубрен. Ах, если бы возник хоть малейший зазор между ним и этим зверем — этого было бы достаточно для того, чтобы ткнуть палкой вверх, в лицо и шею.

Вот оно! Гаэтамо поднял колено. Этого было достаточно.

Собрав всю оставшуюся в его измученном теле силу, Фонтин рывком вонзил сук в распростертого на нем священника. Раздался вопль, наполнивший лес:

А затем серую тьму потряс разрыв. Выстрелило мощное оружие. Стаи птиц и лесные звери всполошились во всех концах леса, а тело Гаэтамо рухнуло на Виктора. И откатилось в сторону.

В горле его торчал сук. А ниже шеи грудь представляла собой месиво из развороченного мяса и крови. Его убил наповал прогремевший из лесной чащи выстрел.

— Да простит меня Господь, — произнес во тьме голос ксенопского монаха.

Виктор провалился в черную пропасть. Он почувствовал, что сползает в воду, и что его схватили чьи-то дрожащие руки. Его последние мысли, почему-то умиротворенные, были о сыновьях. О близнецах. Это могли быть руки сыновей, которые пытались спасти его. Но руки его сыновей не дрожат.

Часть вторая

Глава 22

Майор Эндрю Фонтин сидел за своим столом и прислушивался к звукам утра. Было пять минут восьмого, соседние кабинеты начинали заполняться сотрудниками. Голоса в коридоре вспыхивали и затухали: в Пентагоне начался очередной рабочий день.

У него оставалось пять дней на размышление. Нет, не на размышление — на действие. Раздумывать особенно не о чем — нужно действовать! Нужно что-то предпринять. Предотвратить то, что затеяли Адриан и его «обеспокоенные граждане».

Их «Корпус наблюдения» был самой что ни на есть законной, хотя и тайной, организацией в армии. Молодые офицеры делали именно то, что ставили себе в заслугу горластые волосатики студенты. Только не подрывая основ системы, не выявляя ее слабостей. Наращивай мощь и создавай иллюзию мощи. Вот что самое главное. Только они сделали все по-своему. Их «Корпус наблюдения» родился не в Джорджтауне, не в пустопорожней трепотне за рюмкой бренди под висящими на стенах картинками Пентагона. Чушь! Идея родилась в бараке в дельте Меконга. После того, как он вернулся из Сайгона и рассказал троим своим подчиненным все что случилось в штабе командования.

Он прибыл в Сайгон, имея на руках несколько поступивших с передовой жалоб. Это были неопровержимые факты, свидетельствующие о коррупции в системе военных поставок. Каждую неделю утекали сотни тысяч долларов — брошенные при отступлении боеприпасы и техника, которые потом обнаруживались на черном рынке. Деньги прикарманивали себе высшие командиры, а потом на них закупались наркотики, которые перепродавались через нелегальную южновьетнамскую сеть в Хюэ и Дананге. Выкачивались миллионы долларов, и никто, похоже, не знал, как с этим бороться.

Словом, он привез в Сайгон свои доказательства и предъявил их высшим армейским чинам. И что же сделали генералы? Они его поблагодарили и пообещали провести расследование. А что там было расследовать! Он привез достаточно фактов для того, чтобы сразу же предъявить обвинения по меньшей мере дюжине штабных офицеров.

Бригадный генерал повел его в кафе и поставил выпивку.

— Слушай, Фонтин. Пусть лучше они проворачивают мелкие махинации, чем мы будем закапывать в землю груды металлолома. Эти людишки — воры по природе, мы не сможем их изменить.

— Но мы можем схватить их за руку, чтобы другим было неповадно, сэр.

— Да Бог с тобой! У нас и так довольно проблем! Такого рода разоблачение только будет на руку антивоенщикам в Штатах! У тебя отличный послужной список, не порть его.

Вот когда это все началось, когда был создан «Корпус наблюдения». Название говорило само за себя: это была группа людей, которые глядели в оба и все подмечали. Шли месяцы, и четверка стала пятеркой, потом семеркой. А недавно они ввели в свои ряды и восьмого. Капитана Мартина Грина, сотрудника Пентагона. Им руководило чувство отвращения. Во главе армии стоят слабонервные бабы, которые боятся обидеть. Это что, достойное военное руководство могущественнейшей страны мира?

Произошло и еще кое-что. По мере того, как составляемый ими список преступлений рос и внутренние враги были выведены на чистую воду, члены «Корпуса наблюдения» поняли очевидное: они подлинные наследники! Они неподкупные, они элита. — Раз обычным порядком пресечь преступления невозможно, они решили действовать по-своему. Собирать сведения, составлять досье на каждого жулика, каждого предателя, каждого спекулянта-ворюгу, мелкого и крупного. Сила на стороне тех, кто способен поставить эту мразь на колени. Заставить их делать то, что хотят сильные, неподкупные.

«Корпус наблюдения» уже почти добился этой цели. Почти три года трудов по выявлению улик. Боже! Юго-Восточная Азия оказалась идеальным местом. Скоро они войдут в Пентагон и возьмут власть. У них для этого есть все: отличная военно-техническая подготовка, патриотизм, способность постичь всю многосложную механику военной машины. Это не заблуждение, они действительно элита.

Ему казалось это даже естественным. И отец бы это тоже одобрил — если бы только удалось с ним поговорить. Может быть, когда-нибудь... С самого раннего детства он ощущал рядом с собой присутствие гордого, влиятельного человека, облеченного властью... Да, властью. Это вовсе не бранное слово. Власть должна принадлежать тем, кто умеет с ней обращаться должным образом. Это его право!

А теперь Адриан хочет все сломать. Что ж, ему не удастся! Он не уничтожит «Корпус наблюдения».

«...Чтобы как следует подготовиться». Так сказал Адриан.

Ион прав! Необходимо как следует подготовиться, но сделать вовсе не то, о чем пекутся Адриан и его «обеспокоенные граждане». До начала расследования может случиться многое.

Пять дней. Адриана не научили принимать во внимание альтернативы. Практические альтернативы, a iaпустые словеса, не «позиции». Армейским чинам придется изрядно попотеть, чтобы через пять дней отыскать майора Фонтина, особенно если он окажется за десять тысяч миль отсюда в зоне боевых действий, имея надежное прикрытие... У него достаточно связей в разведке, чтобы отправиться во Вьетнам и обеспечить себе «крышу».

Найти предателя — вот главная цель его поездки.

В Сайгоне он найдет слабака, который предал их всех. Предал «Корпус наблюдения». Найти его... и принять решение.

А когда он его найдет — и примет решение, — все упростится. Он проинструктирует остальных людей «Корпуса наблюдения», что говорить в военной коллегии, если потребуется.

Даже в армии для обвинения необходимо представить доказательства вины. Но им не удастся получить эти доказательства.

Здесь, в Вашингтоне, восьмой член «Корпуса наблюдения» сам позаботится о своей безопасности. Капитан Мартин Грин — парень со стальными нервами. И башковитый. Выстоит под любым огнем: Он же потомок людей Иргуна — знаменитых израильских бойцов. Если вашингтонские генералы загонят его в угол, он через секунду окажется в Израиле и осчастливит своим появлением израильскую армию.

Эндрю взглянул на часы. Начало девятого, пора звонить Грину. Прошлой ночью он решил не рисковать. Адриан со своими «гражданами» пытается отыскать неизвестного им офицера, сотрудника Пентагона. Внешним телефонам доверять нельзя. Ему с Марти надо бы переговорить с глазу на глаз. Нельзя ждать следующей запланированной встречи. Еще до конца дня он, Эндрю, будет сидеть в самолете на Сайгон.

Они договорились: их не должны видеть вдвоем. Случайно встречаясь на конференциях или на приемах, они притворялись, будто видят друг друга впервые. Никто не должен подозревать, что они каким-то образом связаны. Если они встречались, то это всегда были встречи вдали от сторонних глаз, в заранее оговоренное время. На этих тайных встречах они обменивались информацией, почерпнутой из секретных пентагоновских досье за истекшую неделю. Они запечатывали документы в конверты и отправляли на абонентский ящик в Балтимор. Сведения о врагах «Корпуса наблюдения» поступали отовсюду.

В экстренных ситуациях, когда кому-то из них требовался совет компаньона, они посылали друг другу условный знак, делая через пентагоновский коммутатор якобы «ошибочный звонок». Это был сигнал придумать какой-нибудь повод, чтобы выйти из кабинета и отправиться в бар в центре Вашингтона. Эндрю сделал такой «ошибочный» звонок два часа назад.

Эти был мрачный дешевый бар с кабинками у дальней стены, откуда можно было следить за входом. Эндрю сидел в одной из кабинок у стены со стаканом бурбона. У него не было никакого настроения пить. Он внимательно следил за входом. Когда дверь распахивалась, утреннее солнце да мгновение заглядывало внутрь, вторгаясь в полумрак. Грин опаздывал. Это на него не похоже.

Дверь снова открылась, и в проеме вырос силуэт крепкого мускулистого парня с широченными плечами. Мартин. Он был не в мундире, а в белой рубашке-апаш и в светлых брюках. Он кивнул бармену и двинулся к дальней стене. Этот Грин прямо-таки излучает силу и мощь, подумал Эндрю. От крепких ног до огненно-рыжих волос, аккуратно подстриженных под бокс.

— Извини, что задержался, — сказал Грин, опускаясь на скамью напротив Эндрю. — Пришлось заехать домой переодеться. А потом я вышел через черный ход.

— Что-нибудь случилось?

— Может, да, а может, и нет. Вчера вечером, когда я выезжал из гаража, мне показалось, что за мной хвост — темно-зеленая «электра». Я покрутился по городу — он не отстал. Тогда я поехал домой.

— В какое время?

— Полдевятого — без четверти девять.

— Да, похоже. Поэтому я тебя и вызвал. Они ждут, что я свяжусь с кем-нибудь из твоего отдела и назначу встречу. Наверное, они сели на хвост еще нескольким вашим.

— Кто?

— Один из них — мой брат.

— Твой брат?

— Он юрист. И работает на...

— Я знаю, кто он, — прервал его Грин, — и знаю, на кого он работает. Это просто шакалы...

— Ты ни разу мне не говорил, что знаешь его. Почему?

— Повода не было. Так вот, это банда ищеек из минюста. Их сколотил черномазый по фамилии Невинс. Мы за ними внимательно следим: они увлеклись контрактами на поставки вооружений гораздо больше, чем нам хотелось бы. Но до вас им никакого дела нет.

— А теперь есть. Вот почему я тебя вызвал. Один из шестерых в Наме раскололся. Они выбили из него признание. И список. Восемь офицеров, семь из которых названы поименно.

Холодные глаза Грина сузились.

— Что это ты несешь? — тихо, с расстановкой спросил он.

Эндрю рассказал ему все. Выслушав его, Грин заговорил — ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Этот черномазый сукин сын Невинс две недели назад летал в Сайгон. По своим делам. К нам это не имело отношения.

— Теперь имеет, — сказал майор.

—У кого признание? Есть копии?

— Не знаю.

— Почему до сих пор не выписаны повестки в суд?

— Тоже не знаю, — ответил Эндрю.

— Но ведь причина должна быть? Бог ты мой, что же ты не спросил?

— Спокойно, Мартин. Для меня это все было как гром среди ясного неба...

— Мы должны быть готовы к любому грому, — холодно перебил Грин. — Ты можешь выяснить?

Эндрю глотнул бурбона из стакана. Он еще ни разу не видел капитана таким.

— Я не могу звонить брату. Даже если я к нему и обращусь, он мне скажет.

— Хорошая семейка. Дружные братишки. Ладно, может, мне удастся. У меня есть люди в минюсте. Управление военных поставок всегда о себе заботится. Я сделаю все, что в моих силах. Где находятся наши досье в Сайгоне? Это наше основное оружие.

— Они не в Сайгоне. Они в Фантхьете, на побережье. Спрятаны на складе. Только мне известно точное место. Два шкафа среди тысяч сейфов армейской разведки.

— Лихо! — одобрительно кивнул Грин.

— Я проверю их прежде всего. Вылетаю сегодня после обеда. Неожиданная инспекционная командировка.

— Очень хорошо! — снова кивнул Грин. — Ты сможешь найти гада?

—Да.

— Прощупай Барстоу. Этот чайник обожает бренчать своими медалями.

— Ты его не знаешь?

— Я знаю его методы работы, — усмехнулся Грин. Эндрю поразило совпадение: такими же словами Адриан охарактеризовал деятельность «Корпуса наблюдения».

— Он незаменим на поле боя...

— Храбрость, — прервал его капитан, — в данном случае к делу не относится. Проверь прежде всего Барстоу!

— Непременно. — Эндрю не мог больше выслушивать упреки Грина. Надо было перехватить инициативу. — Что в Балтиморе? Я беспокоюсь.

Конверты в Балтиморе получал двадцатилетний племянник Мартина.

— Там все спокойно. Он скорее покончит с собой.

Я был там в прошлую субботу. Если бы что-то случилось, я бы знал.

— Ты уверен?

— И обсуждать не стоит. Я хочу поподробнее узнать об этом чертовом признании. Когда расколешь Барстоу, постарайся узнать точно, слово в слово, что он им наплел. Они, наверное, оставили ему экземпляр. Узнай, есть ли у него военный адвокат.

Майор снова приложился к своему стакану, отводя взгляд от Грина. Эндрю не нравился тон капитана. Он явно командовал. Но вообще-то Грин был парень что надо — особенно в трудную минуту.

— А что ты можешь узнать у своих людей в минюсте?

— Больше, чем думает этот чертов черномазый. У нас есть специальный фонд, чтобы подкармливать маклеров, которые перехватывают контракты на вооружения. Нам наплевать, кому перепадают лишние бабки, нас интересуют только поставки. Ты бы удивился, узнав, как госслужащие с мизерной зарплатой катаются в отпуск на острова в Карибском море. — Грин усмехнулся и откинулся на спинку скамьи. — Думаю, мы это обстряпаем. Без наших досье их повестка в суд — пустая бумажка. А то, что офицеры на передовой вечно чем-то недовольны, так это ни для кого не новость.

— Именно это я и сказал своему брату, — заметил Эндрю.

— Я что-то не могу его понять, — сказал Грин и наклонился поближе к майору. — И вот еще что: чем бы ты там в Наме ни занимался, смотри, чтобы все было чисто!

— В этом деле, надеюсь, у меня опыта побольше, чем у тебя. — Эндрю закурил. Рука его не дрожала, хотя раздражение росло. Он был этим доволен.

— Очень может быть, — сказал Грин спокойно. — Ладно, у меня для тебя кое-что есть. Мне казалось, с этим можно подождать до нашей следующей встречи, но нет смысла.

— А что такое?

— В прошлую пятницу к нам поступил запрос из конгресса. От некоего конгрессмена Шандора, он член комитета по вооруженным силам. Речь шла о тебе, поэтому я попридержал бумагу.

— Что им надо?

— Не много. Сведения о твоих служебных перемещениях. Сколько времени ты находился в Вашингтоне. Я им выдал стандартный ответ. Что ты был кандидатом на высокий пост. И что в Вашингтоне находился постоянно.

— Интересно, что...

— Я не закончил, — сказал Грин. — Я позвонил помощнику этого Шандора и спросил его, чем это ты так заинтересовал конгрессмена. Он проверил какие-то бумаги и сообщил, что запрос направил приятель Шандора, некто по имени Дакакос. Теодор Дакакос.

— Это еще кто?

— Греческий судовладелец. Из вашего круга. Миллионер.

— Дакакос? Первый раз слышу.

— Эти греки шустрые ребята. Может, у него для тебя подарочек? Маленькая яхточка или собственный батальончик?

Фонтин поморщился.

— Дакакос? Я сам могу купить себе яхту. И получу батальон, если захочу.

— Ты и батальон можешь купить, — сказал Грин и выбрался из-за стола. — Ну, желаю удачной командировки. Позвони, когда вернешься.

— А ты что собираешься делать?

— Разнюхать все, что можно, об этой черномазой сволочи, которую зовут Невинс.

Грин зашагал к выходу. Эндрю посидел еще минут пять. Ему надо заехать домой и вернуться на работу. Его самолет улетает в половине второго.

Дакакос. Теодор Дакакос.

Кто же это?

* * *

Адриан встал с кровати, сначала опустив на пол правую ногу, потом левую. Он старался не шуметь, чтобы не разбудить Барбару. Она спала, но у нее чуткий сон.

Было половина десятого вечера. Он встретил ее в аэропорту около пяти. Она отменила семинары в четверг и пятницу. Барбара была слишком взволнована, чтобы заниматься со скучающими студентами из летней школы.

Она получила возможность ассистировать крупному антропологу Саркису Хертепияну в Чикагском университете. Хертепиян в настоящее время занимался изучением результатов раскопок в районе Асуанской плотины. Барбара была в восторге, и ей захотелось немедленно отправиться в Вашингтон и рассказать о своей удаче Адриану. Когда в ее жизни все шло как нужно, она была очень энергична: ученый, ни на минуту не утрачивающий способности удивляться...

Странно. Ведь и он, и Барбара выбрали профессию из чувства противоречия. Его профессиональная биография началась с уличных беспорядков в Сан-Франциско, ее — со скандальной истории, происшедшей с ее матерью, которую лишили законного места работы в колледже только потому, что она была матерью. Женщине с ребенком было отказано в праве занять высокую должность в университетской иерархии. И тем не менее и Адриан и Барбара нашли себе в жизни дело, которое погасило в их душах обиду и гнев.

Это их тоже связывало.

Он бесшумно пересек комнату и сел в кресло. Его взгляд упал на кейс, лежащий на столике. Ночью он никогда не оставлял его в гостиной. Джим Невинс предупреждал, чтобы он был осторожен. Невинс был немного сдвинут на подобных мелочах.

Невинс тоже выбрал свою профессию из чувства противоречия. Это чувство иногда ему мешало. Это было не просто разочарование негра, пытающегося преодолеть расовые барьеры, но и гнев адвоката, который постоянно сталкивался с фактами несправедливости и беззакония в городе, где рождалось законодательство.

Но ничто не злило Невинса более, чем существование этого «Корпуса наблюдения». Группа офицеров, возомнивших себя «элитой», ради собственной выгоды скрывает улики, разоблачающие коррупцию в армии, — опаснее этого адвокат ничего даже представить себе не мог.

Когда он прочел в списке имя майора Эндрю Фонтина, то попросил Адриана выйти из игры. Адриан давно уже стал одним из его ближайших друзей, и он не мог допустить, чтобы хоть что-то помешало привлечь «Корпус наблюдения» к ответственности.

Все-таки братья есть братья. Пусть даже они и белые...

— Ты такой серьезный. И такой голый. — Барбара откинула светло-каштановые волосы с лица и повернулась на бок, обняв подушку.

— Извини. Я тебя разбудил?

— Да нет, что ты! Я же просто дремала.

— Поправочка. Твой храп был слышен, наверное, на Капитолийском холме.

— Ты бесстыдно лжешь. Который час?

— Без двадцати десять, — ответил он, поглядев на часы. Она села в постели и потянулась. Простыня упала ей на колени, ее красивые полные груди плавно разошлись. Он не мог оторвать глаз от колыхнувшихся сосков и почувствовал, что в нем растет желание. Она, увидев его взгляд, улыбнулась и завернулась в простыню, прислонившись спиной к изголовью кровати.

— Будем разговаривать, — заявила она решительно. — У нас в запасе три дня, чтобы довести друг друга до изнеможения. Пока ты будешь отсутствовать днем, охотясь за своими медведями, я буду наводить марафет, как верная наложница. Удовольствие гарантируется!

— Слушай, тебе бы надо заняться тем, чем занимают себя далекие от науки дамы. Просиживай часами в салоне «Элизабет Арден», принимай молочные ванны, закусывай джин шоколадными конфетами. Ты же вымоталась — отдыхай!

— Давай поговорим не обо мне, — улыбнулась Барбара. — Я и так проболтала о себе всю ночь — почти. Расскажи лучше, что тут происходит? Или ты не можешь? Уверена: Джим Невинс считает, что твой номер прослушивается.

Адриан расхохотался и скрестил ноги. Он потянулся за сигаретами и зажигалкой, лежащими на столике у кресла.

— Присущая Джиму мания заговоров неискоренима. Он больше не оставляет у себя на рабочем столе досье. Он носит все важные бумаги в кейсе. У него самый пухлый кейс в Вашингтоне, — усмехнулся Адриан.

— Но почему?

— Он не хочет снимать копии с документов. Считает, что ребята, сидящие этажом выше, тут же отберут у него половину дел, если узнают, как продвигается его расследование.

— Поразительно!

— Страшно!

Зазвонил телефон. Адриан быстро встал с кресла и подошел к тумбочке.

Это была мать. Она не могла скрыть волнения.

— Мне только что звонил отец.

— Что значит «звонил»?

— В прошлый понедельник он вылетел в Париж. И оттуда отправился в Милан...

— В Милан? Зачем?

— Он тебе сам все расскажет. Он хочет, чтобы вы с Эндрю приехали к нам в воскресенье.

— Погоди. — Адриан стал лихорадочно соображать. — Вряд ли я смогу.

— Ты должен.

— Ты не понимаешь, а по телефону я не могу тебе объяснить. Энди не захочет меня видеть. И я тоже не очень-то хочу его видеть. Я даже думаю, что при нынешних обстоятельствах это было бы неразумно.

— Что ты такое говоришь? — Голос матери внезапно стал холодным. — Что ты натворил? Адриан ответил не сразу.

— У нас разные позиции в одном... споре.

— Что бы там ни было, это не имеет значения! Отец хочет, чтобы вы оба приехали. — Она едва сдерживалась. — С ним что-то случилось! С ним случилось что-то ужасное! Он едва мог говорить.

В трубке раздалось несколько щелчков, после чего к линии подключилась телефонистка отеля.

— Мистер Фонтин, извините, что я вас прерываю, но вас срочно вызывают.

— О Боже! — прошептала мать. — Виктор...

— Если это касается отца, я тебе перезвоню, обещаю, — сказал Адриан. — Спасибо, мисс, я поговорю...

Больше он ничего не успел сказать. В трубке послышался истерический голос. Женщина рыдала и кричала.

— Адриан! Боже мой! Адриан! Он мертв! Его убили! Они убили его, Адриан!

Крики из телефонной трубки были слышны в комнате. Адриан испытал потрясение, какого не испытывал никогда в жизни. Смерть. Смерть, которая коснулась его.

Это была Кэрол Невинс. Жена Джима.

— Я сейчас приеду! Позвони матери в Нью-Йорк, — попросил он Барбару, торопливо одеваясь. — Скажи ей, что это не с отцом.

— А с кем?

— С Невинсом.

— О Боже!

Он выбежал в коридор и помчался к лифтам. Нажал на кнопку вызова — как же медленно поднимается лифт, как медленно! Он побежал к двери на лестницу, распахнул ее. Устремился вниз, перепрыгивая через ступеньки, и выскочил в вестибюль. Кинулся к стеклянным дверям подъезда.

— Извините! Простите! Пропустите, пожалуйста!

Оказавшись на тротуаре, побежал направо к свободному такси. Сел, назвал шоферу адрес Невинса.

Что же произошло? Что же, черт побери, произошло? Что хотела сказать Кэрол? «Они его убили». Кто его убил? Боже! Он мертв!

Джим Невинс убит! Ну, коррупция. Ну, алчность. С этим все ясно. Но убийство?!

На Нью-Хэмпшир-авеню они остановились на красном. Он извелся: до дома Невинса осталось два квартала!

Не успел желтый смениться зеленым, как такси сорвалось с места. Водитель газанул, но, проехав полквартала, затормозил. Они попали в пробку. Впереди мигали подфарники. Поток машин замер.

Адриан выскочил из такси и стал пробираться между стоящими впереди автомобилями. Со стороны Флорида-авеню движение перекрыли патрульные машины. Полицейские свистели, указывали дорогу флюоресцирующими оранжевыми перчатками, направляя поток транспорта в объезд.

Он добежал до оцепления. За заградительной лентой стояли два офицера. Они заорали на него:

— Сюда нельзя, мистер!

— Иди-иди, приятель! Тебе тут не место. Но ему там было самое место. Он прошмыгнул между двумя патрульными машинами с мигалками и помчался к груде покореженного металла и битого стекла — Адриан сразу узнал эту кучу металлолома. Это была машина Джима Невинса. То, что от нее осталось.

Задние дверцы фургона «Скорой помощи» были раскрыты. От груды металла двое санитаров несли носилки с телом, покрытым белым больничным покрывалом. Третий, с черным чемоданчиком, шагал рядом.

Адриан подошел к нему, отстранив руку полицейского, пытающегося преградить ему путь.

— Не мешайте! — твердо сказал он полицейскому, хотя голос его дрожал.

— Извините, мистер, я не могу вам...

— Я прокурор. А этот человек, как мне кажется, мой друг-Врач услышал, с каким отчаянием он произнес эти слова, и махнул рукой полицейскому. Адриан взялся за покрывало. Врач мгновенно схватил его за руку.

— Ваш друг негр?

—Да.

— Его фамилия Невинс?

— Да.

— Он мертв, уверяю вас. Не надо смотреть.

— Вы не понимаете. Я должен посмотреть! Адриан отдернул покрывало. К горлу подступила тошнота. Он ужаснулся тому, что предстало его взору. У Невинса было снесено пол-лица. Там, где было горло, зияла кровавая дыра: ему вырвало половину шеи.

— Боже! О Господи!

Врач накинул покрывало на труп и знаком приказал санитарам внести носилки в фургон. Врач был совсем мальчишка, длинные светлые волосы обрамляли юное лицо.

— Вам лучше присесть, — сказал он Адриану. — Я же предупреждал. Пойдемте, я отведу вас к машине.

— Нет, спасибо. — Адриан подавил приступ тошноты и попытался вдохнуть. Воздуха не хватало. — Что произошло?

— Пока что мы не знаем всех подробностей. Вы в самом деле прокурор?

— Да. Он был моим другом. Что случилось?

— Похоже, что он начал сворачивать влево на подъездную аллею к дому, и тут вдруг в него врезался гигантский грузовик на полной скорости.

— Грузовик?

— Точнее, тягач — знаете, из тех, что возят трейлеры, со стальной рамой впереди. Он несся так, точно ехал по загородному шоссе.

— И где он?

— Неизвестно. Он на какую-то секунду притормозил, сигналя, как сумасшедший, и укатил. Очевидцы говорят, грузовик был взят напрокат: у него сбоку была эмблема прокатной компании. Могу вас уверить, что полиция уже объявила розыск.

И вдруг Адриан вспомнил и удивился, что сумел вспомнить. Он схватил врача за руку.

— Вы можете провести меня через кордон полицейских к его машине? Это очень важно.

— Я же врач, а не полицейский.

— Пожалуйста, попытайтесь!

Молодой врач щелкнул языком, потом кивнул.

— Ну ладно, пошли, я проведу вас. Только без глупостей.

— Я просто хочу кое на что взглянуть. Вы же сказали, что очевидец видел, как грузовик остановился.

— Я знаю точно, что он остановился, — загадочно ответил врач. — Пойдемте.

Они двинулись к груде металла. Машина Невинса завалилась на левый бок, стекла были выбиты, кузов покорежен. Над бензобаком курился дымок, из выбитых окон вырывались белые клубы дыма.

— Эй, док! В чем дело? — крикнул полицейский усталым и злым голосом.

— Давай-давай, малыш, иди отсюда! И ты тоже! — крикнул второй.

Молодой врач поднял свой черный чемонданчик.

— Медэкспертиза, ребята. Можете позвонить в участок!

— Чего?

— Какая еще медэкспертиза?

— Патология, черт побери! — Врач подтолкнул Адриана вперед. — Лаборант, возьмите пробы и уйдем поскорее отсюда!

Адриан заглянул в машину.

— Ну, что-нибудь заметили? — спросил врач вполголоса.

Адриан заметил: кейс Невинса исчез. Они вернулись через полицейский кордон к «скорой помощи».

— Вы и в самом деле что-то обнаружили? — спросил молодой врач.

— Да, — тупо ответил Адриан. Мысли его мешались. — Нечто, что должно было там быть, но чего там не оказалось.

— Ладно. А теперь я вам скажу, почему я вас туда провел.

— Что?

— Вы видели своего друга. Я бы не подпустил к нему его жену. Ему снесло лицо и разорвало шею осколками стекла и металла.

— Да... Знаю. Я же видел. — Адриан снова ощутил волну тошноты.

— Но сегодня довольно теплый вечер. Думаю, стекло слева, со стороны водителя, было опущено. Не могу присягнуть — машина-то вся покорежена, — но очень может статься, что в вашего приятеля стреляли в упор из обреза.

Адриан поднял на врача глаза. В сознании вдруг всплыли слова, которые семь лет назад брат сказал ему в Сан-Франциско: «...Идет настоящая война... И стреляют настоящими патронами».

Среди бумаг в «дипломате» Невинса лежало признание, собственноручно написанное офицером в Сайгоне. Приговор «Корпусу наблюдения».

А он дал своему брату пять дней на размышление.

Боже! Что же он наделал!

Адриан доехал на такси до ближайшего полицейского участка. Пользуясь своим положением юриста, он получил возможность переговорить с сержантом.

— Если тут дело нечисто, мы выясним, — процедил сержант, глядя на Адриана с недовольным выражением — так полицейские всегда смотрят на юристов, которые суют свой нос в расследование еще до того, как полиция сумела во всем разобраться.

— Он был моим другом, и у меня есть основания полагать, что дело весьма нечисто. Вы нашли грузовик?

— Нет. Но нам известно, что на шоссе его нет. Вертолеты держат под наблюдением все дороги.

— Грузовик был взят напрокат.

— И это нам известно. Мы проверяем все прокатные агентства. Почему бы вам не пойти домой, мистер?

Адриан перегнулся через стол, вцепившись рукой в его край.

— Мне кажется, вы не совсем серьезно ко мне отнеслись.

— Слушайте, мистер! Каждый час нам докладывают о десяти смертельных исходах. И что же вы хотите — чтобы я бросил все другие дела и послал взвод людей играть в прятки с этим грузовиком?

— Я скажу вам, чего я хочу, сержант. Я хочу получить рапорт патологоанатомической экспертизы о происхождении ран, обнаруженных на лице погибшего. Ясно?

— Что вы такое говорите? — презрительно отозвался полицейский сержант. — Каких ран?

— Я хочу знать, отчего его разорвало в клочья!

Глава 23

Поезд из Салоник востребовал свою последнюю жертву, думал Виктор, лежа в постели у себя дома в Норт-Шоре и глядя на пробивающиеся сквозь зашторенные окна лучи утреннего солнца. На свете не существует больше причин, по которым во имя его может быть загублена еще хоть одна жизнь. Энричи Гаэтамо стал последним мертвецом, но Виктор не сожалел о его смерти.

Ему самому уже не долго осталось. Он прочел это в глазах Джейн, в глазах врачей. Этого следовало ожидать. Ему было даровано слишком много отсрочек.

Он надиктовывал все, что мог вспомнить о том давнем июльском дне. Господи, как же давно это было — почти вся жизнь прошла с тех пор! Он пытался проникнуть в самые потаенные уголки памяти и отказался от болеутоляющих наркотиков, боясь, что они притупят воспоминания.

Константинский ларец надо найти во что бы то ни стало и передать его содержимое ответственным людям, способным оценить это должным образом. И необходимо предотвратить, сколько бы ни была мала такая возможность, бездумное раскрытие его тайны. Он возложит эту миссию на сыновей. Теперь тайна Салоник принадлежит им. Близнецам. Они сделают то, чего не сумел сделать он: найдут константинский ларец.

Но в цепи по-прежнему недостает звена. Он должен найти его прежде, чем состоится разговор с сыновьями. Что знают в Риме? Что удалось Ватикану узнать о Салониках? Вот почему он позвал сегодня этого человека. Священника по имени Лэнд, монсеньора из Нью-Йоркского архиепископства, который навещал его в больнице несколько месяцев назад.

За дверью спальни раздались шаги, потом послышались тихие голоса Джейн и посетителя. Священник!

Тяжелая дверь бесшумно отворилась. Джейн впустила гостя и вышла. Священник держал в руках книгу в кожаном переплете.

— Спасибо, что пришли, — сказал Виктор.

Лэнд улыбнулся и тронул кожаный переплет книги.

— Это «Милосердное завоевание. Во имя Господня». История клана Фонтини-Кристи. Мне подумалось, вам это может быть интересно, мистер Фонтин. Я обнаружил эту книгу очень давно в одной книжной лавке в Риме.

Монсеньор положил фолиант на тумбочку рядом с кроватью. Они пожали друг другу руки: каждый из них, подумал Виктор, оценивает собеседника.

Лэнду было не более пятидесяти. Среднего роста, широкоплечий, с могучей грудью. Лицо резко очерченное, типичное лицо англиканского священника, карие глаза под густыми бровями — более темными, чем его коротко стриженные и тронутые сединой волосы. Приятное лицо, умные глаза.

— Боюсь, что издание было предпринято из тщеславных побуждений. Сомнительного достоинства привычка, типичная для начала века. Наверняка эта книга никогда не переиздавалась и написана по-итальянски.

— И к тому же старомодным североитальянским стилем, — добавил Лэнд. — Полагаю, что-то вроде придворного викторианского стиля, если подумать об английском эквиваленте. Со множеством архаизмов.

— Тут у вас преимущество! Мое знание языков не столь глубоко, как ваше.

— Но для Лох-Торридона оказалось достаточно, — сказал священник.

— Да, вероятно. Садитесь, пожалуйста, монсеньор Лэнд. — Виктор указал на стул рядом с кроватью. Священник сел. Они смотрели друг на друга. Виктор заговорил: — Несколько месяцев назад вы посетили меня в больнице. Зачем?

— Мне хотелось увидеть человека, чью жизнь я столь тщательно изучал. Позвольте быть с вами откровенным?

— Вы бы не пришли ко мне, если бы решили избрать иную линию поведения.

— Мне сказали тогда, что вам осталось жить недолго. И я самонадеянно вообразил, что вы позволите мне причастить вас.

— Что ж, это откровенно. И в самом деле, самонадеянно.

— Я это понимал. Вот почему я больше не приходил. Вы тактичный человек, мистер Фонтин, но вам не удалось скрыть свои чувства.

Виктор внимательно посмотрел в лицо священника. Та же печаль, что запомнилась ему в больнице.

— Зачем вы изучали мою жизнь? Неужели Ватикан до сих пор занимается розысками? Неужели Донатти и его поступки не получили должной оценки?

— Ватикан постоянно что-то изучает. Исследует. Эти исследования не прекращаются. А Донатти не просто получил должную оценку. Он был отлучен от церкви, и его останки не были преданы земле по католическому обряду.

— Вы ответили на два моих последних вопроса, но не на первый. Почему — вы?

Монсеньор положил ногу на ногу, сцепив руки на колене.

— Меня интересует социальная и политическая история. Иными словами, я ищу признаки конфликтных отношений между церковью и обществом в разные исторические периоды. — Лэнд улыбнулся. — Побудительным мотивом для этих исследований послужило стремление доказать превосходство церкви и ошибочность попыток тех, кто с ней боролся. Но невозможно отыскать благо во всех случаях. И, разумеется, его не найти в тех бесчисленных прегрешениях против здравого смысла и морали, которые я обнаружил. — Лэнд больше не улыбался. Его намек был вполне ясен.

— То есть казнь Фонтини-Кристи была прегрешением? Против чего? Здравого смысла? Морали?

— Пожалуйста, — быстро сказал священник. Он заговорил тихо, но настойчиво. — Мы оба знаем, что это было. Убийство. Которое невозможно ни одобрить, ни простить.

Виктор вновь увидел печаль во взгляде священника.

— Я принимаю ваши слова. Я их не совсем понимаю, но я их принимаю. Итак, я стал предметом ваших социально-политических штудий?

— Вкупе с прочими проблемами того времени. Я уверен, вам они известны. Хотя в то время творилось немало добрых дел, было совершено многое, чему нет прощения. То, что случилось с вами, с вашей семьей, безусловно, относится к такого рода вещам.

— Я стал предметом вашего интереса?

— Вы стали моей навязчивой идеей! — Лэнд снова улыбнулся, несколько смущенно на этот раз. — Не забывайте, я ведь американец. Я учился в Риме, и имя Виктора Фонтина было мне хорошо известно. Я читал о вашей деятельности в послевоенной Европе — об этом писали все газеты. Я знал о вашем влиянии ив государственных и в общественных кругах. Можете себе представить мое изумление, когда, изучая тот период, я вдруг обнаружил, что Виктор Фонтин и Витторио Фонтини-Кристи — одно и то же лицо.

— Вы смогли многое почерпнуть из ватиканских архивов обо мне?

— О семье Фонтини-Кристи — да. — Лэнд кивнул на фолиант в кожаном переплете. — Но, как и эта книга, найденные мною материалы были, боюсь, несколько необъективны. Хотя, конечно, не столь лестны. Но лично о вас — почти ничего. Признавался, разумеется, факт вашего существования. Вы первый ребенок Савароне мужского пола, который в настоящее время является американским гражданином и носит имя Виктор Фонтин. И более ничего. Досье обрывалось информацией, что остальные члены семьи Фонтини-Кристи были уничтожены фашистами. Такой конец показался мне неполным. Даже даты никакой не было указано.

— Чем меньше остается на бумаге, тем лучше!

— Да. И вот я стал изучать документы репарационного суда. Там я обнаружил куда более подробные сведения. Но то, что поначалу было простым любопытством, обернулось подлинным потрясением. Вы представили военному трибуналу обвинения. Эти обвинения я счел ужасными, нетерпимыми, ибо вы не обошли и церковь. И вы назвали имя священника курии — Гульямо Донатти. Это было недостающее звено моих поисков. Все, что требовалось.

— Вы хотите сказать, что в материалах, относящихся к семейству Фонтини-Кристи, не было упоминания имени Донатти?

— Теперь — есть. Тогда — не было. Создавалось впечатление, что архивисты просто не захотели увидеть здесь некую связь. Все бумаги Донатти опечатаны — как обычно и поступают с бумагами отлученных. А после его смерти ими завладел его секретарь...

— Отец Энричи Гаэтамо. Лишенный сана, — прервал его Фонтин.

Лэнд ответил не сразу.

— Да, Гаэтамо. Я получил разрешение ознакомиться с опечатанными документами. Я читал параноидальные бредни безумца, фанатика, самолично причислившего себя к лику святых. — Монсеньор замолчал. Он не смотрел на Виктора. — То, что я там обнаружил, заставило меня отправиться в Англию. К человеку по фамилии Тиг. Я встречался с ним лишь однажды в его загородном доме. В тот день шел дождь, и он поминутно подходил к камину и ворошил дрова. Мне не приходилось встречать другого человека, который бы так пристально следил за часами. Хотя он уже был на пенсии и спешить ему было некуда. Виктор улыбнулся:

— Ох уж эти часы! Эта его дурацкая привычка меня всегда раздражала. Сколько раз я ему об этом говорил!

— Да-да, вы были добрыми друзьями, я это сразу понял. Знаете, он вами просто восхищался.

— Восхищался? Алек? Не могу поверить!

— Он признался, что никогда не говорил вам об этом, но это правда. Он сказал, что рядом с вами чувствовал свою неполноценность.

— Но он никогда не подавал виду!

— Он сказал даже больше. Он все рассказал! И о казни в Кампо-ди-Фьори, и о вашем бегстве из Челле-Лигуре, и о Лох-Торридоне, и о бомбежке в Оксфордшире, о вашей жене, о сыновьях. И о Донатти. И как он скрывал от вас это имя.

— У него не было другого выбора. Если бы я узнал, лох-торридонская операция провалилась бы.

Лэнд снял руки с колена. Казалось, он с трудом подыскивает нужные слова.

— Тогда-то я в первый раз услышал о поезде из Салоник.

Виктор быстро поднял глаза — до этого он смотрел на пальцы священника.

— Это странно. Вы же читали бумаги Донатти.

— И вдруг все прояснилось. Безумные словесные излияния, отрывочные фразы, на первый взгляд ничего не значащие ссылки на какие-то населенные пункты, даты... Вдруг все стало осмысленным. Даже в личных записях Донатти ни разу не писал об этом прямо — слишком велик был его страх... Все вращалось вокруг того поезда. И груза, который он вез.

— А вы знаете?

— Я узнал. Мне удалось бы это узнать намного раньше, но Бревурт отказался встретиться со мной. Он умер спустя несколько месяцев после моей первой попытки добиться с ним встречи. Я отправился в тюрьму, где отбывал наказание Гаэтамо. Он плюнул мне в лицо сквозь решетку, он колотил в нее кулаками, пока не сбил кожу в кровь. И тем не менее у меня был источник информации. В Константине. В патриархии. Я добился аудиенции у одного из старцев. Он был очень стар и все мне рассказал. Поезд из Салоник вез ларец с документами, опровергающими догмат филиокве.

— И все? Монсеньор Лэнд улыбнулся:

— С теологической точки зрения, и этого достаточно. Для этого старца и для его противников в Риме документы подобного рода означают, с одной стороны, триумф, с другой — полный крах.

— А вы их воспринимаете иначе? — Виктор внимательно смотрел на священника, вглядываясь в его немигающие карие глаза.

— Да. Церковь ныне не имеет ничего общего с церковью прошлых веков или даже недавнего прошлого. Проще говоря, если бы она была таковой, она бы просто не выжила. Есть старики, которые цепляются за то, что, как они верят, неопровержимо... В большинстве случаев это единственное, что у них остается. И нет нужды разубеждать их, лишать этой веры. Время великодушно дарует изменения. Ничто не остается таким, каким было прежде. С каждым годом — когда нас покидает старая гвардия — церковь все быстрее и неотвратимее движется к социальной ответственности. Она обладает властью, чтобы творить безграничное благо, обладает возможностью — и в прагматическом, и в духовном смысле — смягчать тягчайшие страдания. Я говорю со знанием дела, ибо принадлежу к этому движению. Мы — в каждом епископстве, по всему миру. Это наше будущее. Мы сегодня — в мире и с миром.

Фонтин отвернулся. Священник замолчал. Он поведал о силе, стремящейся творить добро в мире, который, увы, этим добром обделен. Виктор снова посмотрел на Лэнда.

— Значит, вам не известно точно, что содержится в тех документах?

— А какая разница? В худшем случае — повод для теологических дебатов. Доктринальные уловки. Этот человек существовал. И звали его Иисус из Назарета... или ессейский Архангел света... и он вещал от чистого сердца. Его слова дошли до нас, и их историческая аутентичность доказана исследователями арамейских и библейских текстов — как христианами, так и нехристианами. Какая в таком случае разница, как его называть — плотником, или пророком, или Сыном Божьим? Главное — что он говорил истину, как он ее понимал и как она ему раскрылась в откровении. Его искренность, если угодно, — вот то единственное, что имеет значение, а это не подлежит обсуждению.

Фонтин вздрогнул. Мысленно он вернулся к Кампо-ди-Фьори, к старику, ксенопскому монаху, который рассказал ему о пергаменте, вынесенном из римской темницы.

«...То, что содержится в этом пергаменте, превосходит самое смелое воображение. Его необходимо найти-уничтожить... ибо ничто не изменится, хотя все будет иным».

Уничтожить!

«...Важно лишь то, что он изрекал истину так, как он ее понимал и как она ему раскрылась в откровении... Его искренность, если угодно, — вот то единственное, что имеет значение... это не подлежит обсуждению».

Или подлежит?

Готов ли этот священник-ученый, этот добрый человек столкнуться с тем, с чем должны рано или поздно столкнуться люди? Честно ли попросить его об этом?

«Ибо ничто не изменится, хотя все будет иным».

Что бы ни означали эти странные слова, как поступить — будут знать лишь исключительные люди.

Он приготовит сыновьям список таких людей.

Священник по имени Лэнд будет одним из кандидатов.

* * *

Тяжелый четырехлопастный винт постепенно замирал, металлический лязг отдавался по всему телу вертолета. Пилот открыл дверцу и дернул за рычаг, который выбросил за борт короткую лесенку под брюхом фюзеляжа. Майор Эндрю Фонтин спустился по металлическим ступенькам на вертолетную площадку военно-воздушной базы «Кобра» в Фантхьете.

Его документы обеспечивали ему приоритетное транспортное обслуживание и доступ к секретным складам на побережье. Сейчас ему надо получить джип в офицерском гараже и отправиться прямо к побережью. И найти нужный сейф на складе номер четыре. Там спрятаны материалы, собранные «Корпусом наблюдения». Там, в самом безопасном тайнике во всей Юго-Восточной Азии, они и останутся — надо только удостовериться в их целости и сохранности. После поездки на склад ему предстоят еще два путешествия — сначала к северу от Дананга, потом южнее — минуя Сайгон, в район дельты Меконга. В Канто.

В Канто находится капитан Джером Барстоу. Мартин Грин прав: Барстоу провалил «Корпус наблюдения». Остальные тоже сошлись на этом: его поведение выдавало в нем человека, которого раскололи. Его видели в Сайгоне с военным юристом Таркингтоном. И было нетрудно понять, что произошло: Барстоу подготавливает себе защиту, а раз так, значит, он собирается давать показания. Барстоу не знал о местонахождении документов «Корпуса наблюдения», но он их как-то видел. Видел, черт! Он и сам готовил бумаги — двадцать или тридцать копий. Показания Барстоу будут означать крах «Корпуса наблюдения». Этого нельзя допустить!

Военный юрист Таркингтон сейчас в Дананге. Он не знает, что ему предстоит встретиться еще кое с кем из «Корпуса наблюдения». Это будет его последняя в жизни встреча. Его найдут в парке, с ножом в животе, со следами виски на рубахе и во рту.

Потом Эндрю вылетит в район дельты. К предателю по имени Барстоу. Барстоу пристрелит проститутка — там с этим делом просто.

Он шагал по горячему бетонному покрытию к управлению транзита. Его ждал подполковник. Сначала Эндрю всполошился: не случилось ли чего? Пять дней еще ведь не истекли. Но потом он увидел улыбку на лице подполковника — снисходительная, но все же дружеская улыбка.

— Майор Фонтин? — Офицер протянул руку: значит, не хочет здороваться официально.

— Да, сэр. — Эндрю пожал протянутую руку.

— Из Вашингтона пришла телеграмма, подписанная министром сухопутных войск. Вам надлежит вернуться домой, майор. И как можно скорее. Мне неприятно вам это говорить, но речь идет о вашем отце.

— Отец? Он умер?

— Он при смерти. Я обеспечил вам преимущественное право на получение предписания на ближайший рейс из Тансоннута. — И подполковник вручил ему конверт с красной каймой, на котором стояла печать штаба войск в Сайгоне. В таких конвертах перевозится почта курьерами из Белого дома и курьерами Объединенного комитета начальников штабов.

— Мой отец уже давно болеет, — задумчиво сказал Фонтин. — Этого известия можно было ждать. У меня здесь на день работы. Я буду в Тансоннуте завтра вечером.

— Как хотите. Главное, что мы вас нашли. И вы получили сообщение.

— Я получил сообщение, — сказал Эндрю.

* * *

Стоя в будке телефона-автомата, Адриан слушал усталый голос сержанта. Сержант лгал, но теперь более правдоподобно, кто-то, видимо, солгал ему самому. Результаты вскрытия: Невинс, Джеймс, мужчина, черный, жертва наезда, грузовик с места происшествия скрылся, не обнаружено никаких признаков повреждений черепа, шеи и глотки, не связанных с механическими травмами, полученными при столкновении с грузовиком.

— Перешлите мне копию отчета и рентгенограмму, — попросил Адриан. — Мой адрес у вас есть.

— К отчету не приложены рентгеновские снимки, — машинально ответил сержант.

— Запросите их! — отрезал Адриан и повесил трубку. Ложь! Повсюду ложь и уклончивые ответы. И он — самый большой лгун! Он солгал себе, согласился с этой ложью и заставил других принять ее. Он встретился с группой не на шутку перепуганных молодых юристов, сотрудников министерства юстиции, и убедил их, что в данных обстоятельствах необходимо отсрочить оформление судебных повесток. Надо продумать логику обвинения, сопоставить улики, получить хотя бы второе признание — идти в военную коллегию, имея на руках список имен, бессмысленно.

Нет, не бессмысленно! Момент был очень удачный, чтобы прижать военных и потребовать немедленного расследования. Человека убили, улики, которые он держал при себе, были украдены с места преступления. В уликах содержался приговор «Корпусу наблюдения»! Вот вам имена! Это же важнейший пункт признания.

Давай действуй!

Но он не смог. Список открывался именем его брата. Выписать судебную повестку — означало обвинить брата в соучастии в убийстве.

Иной вывод сделать невозможно. Эндрю был его братом-близнецом, и он не был готов назвать его убийцей.

Адриан вышел из телефонной будки и зашагал по направлению к своему отелю. Эндрю должен вернуться из Сайгона. Он улетел в прошлый понедельник. Не надо было обладать слишком богатым воображением, чтобы догадаться, с чем был связан этот отъезд. Его брат не глуп: Эндрю пытался выстроить себе защиту на месте своих преступлений, которые включали в себя тайный заговор, сокрытие улик, попытку помешать деятельности органов правосудия. Мотивы: сложные, небезосновательные, но тем не менее преступные.

Но не убийство же поздно вечером на вашингтонской улице!

О Боже! Даже сейчас он себе лжет! Или из милосердия просто отказывается взглянуть возможной правде в глаза. Да не хватит ли? Скажи, скажи! Ведь так оно и есть!

Возможная правда.

В Вашингтоне — восьмой участник «Корпуса наблюдения». Кто бы он ни был, это убийца Невинса. И убийца Невинса не мог действовать, не зная о разговоре двух братьев на Лонг-Айленде.

Когда самолет Эндрю приземлится, он узнает, что повестка еще не выписана. У «Корпуса наблюдения» на какое-то время будут развязаны руки. У них еще есть возможность для маневра...

Впрочем, теперь их можно обезвредить. Обезвредить молниеносно — и тем самым вселить надежду на успех тем перепуганным молодым юристам, которые опасаются, что судьба Невинса, может быть, уготована каждому из них. Они же юристы, а не коммандос...

Адриан взглянет брату в глаза и, если увидит в них тень смерти Невинса, отомстит. Если майор отдал приказ об убийстве, он должен быть уничтожен.

Или он опять лжет себе? Может ли он назвать собственного брата убийцей? Неужели да?

Но что же нужно отцу? Возможно, эта встреча что-нибудь изменит?

Глава 24

По обе стороны кровати поставили два стула. Так будет удобнее. Он сможет попеременно смотреть на обоих сыновей: они совершенно разные и реагировать будут по-разному. Джейн предпочла стоять. Он попросил ее выполнить тяжкую задачу: рассказать сыновьям о поезде из Салоник. Все, не упуская ни одной детали. Они должны осознавать, что очень влиятельные люди, организации и даже правительства многих стран могут вступить в борьбу за константинский ларец. Как это уже было три десятилетия назад.

Сам он не в силах рассказывать об этом. Он умирает. При полном сознании. Необходимо сохранить силы, чтобы ответить на вопросы сыновей и передать им тайну. Ибо теперь на их плечи ляжет ответственность Фонтини-Кристи.

Они вошли к нему в сопровождении матери. Высокие, похожие и — такие разные! Один в военной форме, другой — в неизменном твидовом пиджаке и джинсах. Светловолосый Эндрю был взбешен. Ярость читалась на его лице: выдавали плотно сжатые губы и суровый затуманенный взгляд.

Адриан, похоже, был не в своей тарелке. В его голубых глазах застыл вопрос, рот был слегка приоткрыт, губы безвольны. Он провел рукой по темной шевелюре, уставившись в пол с выражением удивления и сострадания.

Виктор указал на стулья. Братья переглянулись: этот обмен взглядами был весьма красноречивым. Что бы ни произошло между ними в прошлом, какова бы ни была их размолвка, теперь надо все забыть. Того требует возлагаемая на них миссия. Они сели, держа в руках ксерокопии воспоминаний Фонтина о дне 14 июля 1920 года. Он попросил Джейн дать каждому по экземпляру, чтобы они прочли текст до встречи с ним. Виктору не хотелось терять драгоценное время на предварительные объяснения. У него уже не было на это сил.

— Не будем тратить слова впустую. Мать все вам рассказала, и вы прочли то, что я написал. У вас, видимо, есть вопросы.

Заговорил Эндрю.

— Предположим, что этот ларец будет найден — об этом мы еще поговорим, — что тогда?

— Я подготовлю список людей. Пять-шесть — не больше. Найти их будет непросто. Вы отдадите ларец им.

— Как они с ним поступят? — не унимался Эндрю.

— В зависимости от того, что именно содержится в ларце. Они обнародуют документы, или уничтожат их, или снова спрячут.

Вмешался Адриан: юрист внезапно забеспокоился.

— Разве у нас есть выбор? Думаю, что нет. Это ведь принадлежит не нам. Следует обнародовать содержимое тайника.

— Чтобы ввергнуть мир в хаос? Надо думать о последствиях.

— У кого-нибудь еще есть ключ? — поинтересовался майор. — Маршрут того путешествия четырнадцатого июля тысяча девятьсот двадцатого года?

— Нет. Для всех прочих это полная бессмыслица. Осталось очень немного людей, кто знает об этом поезде и о том, что именно он вез. Старцы из патриархии. Один из них жив и находится в Кампо-ди-Фьори, но его дни сочтены.

— И нам не следует никому рассказывать, — продолжал майор. — Никто, кроме нас, не должен ничего знать.

— Никто. Есть немало людей, кто готов пожертвовать всем чем угодно, лишь бы получить информацию об этом ларце.

— Ну, я думаю, ты преувеличиваешь!

— Ты очень ошибаешься. Надеюсь, мать рассказала вам все. Помимо опровержения догмата филиокве и арамейского свитка в том ларце находится пергамент, на котором написана исповедь, способная изменить всю церковную историю. Если ты полагаешь, что правительства многих стран и многие народы в данном случае останутся всего лишь равнодушными наблюдателями, ты глубоко ошибаешься.

Эндрю примолк. Адриан посмотрел на него, потом на Виктора.

— Как ты считаешь, сколько времени это может занять? Поиски... ларца? — спросил он.

— По моим расчетам — месяц. Вам понадобятся снаряжение, альпийские проводники, неделя на инструктаж, но не более, я полагаю.

Адриан потряс в воздухе ксерокопиями.

— А какова, по твоим подсчетам, возможная территория поисков?

— Трудно сказать. Это будет зависеть от того, как успешно будет продвигаться поиск, насколько изменилась за прошедшие годы местность. Но если память мне не изменяет, от пяти до восьми квадратных миль. —От пяти до восьми! — воскликнул майор. — Да это же нереально! Извините меня, но это безумие. Поиски могут затянуться на годы и годы. Речь же идет об Альпах, где нужно обнаружить ямку в грунте, а в ямке ящик размером не больше гроба. Да придется облазить с десяток вершин!

— Число наиболее вероятных мест тайника ограничено. Речь идёт об одном из трех-четырех перевалов высоко в горах — думаю, туда мы с отцом никогда не лазили.

— Мне раз пятьдесят приходилось делать съемку местности в труднодоступных районах, — произнес майор медленно и так подчеркнуто вежливо, что его слова прозвучали снисходительно. — Ты очень упрощаешь эту чрезвычайно сложную проблему.

— Не думаю. Я же только что сказал Адриану, что все будет зависеть от того, что там сейчас делается. Ваш дед всегда был очень скрупулезен в серьезных делах. Он наверняка предусмотрел все возможности, все случайности. — Виктор замолчал и сел поудобнее. — Савароне был стар. За этот ларец шла настоящая война, и он лучше, чем кто-либо другой, это понимал. В Кампо-ди-Фьори он не стал бы оставлять легко опознаваемого знака, но я не сомневаюсь, что вблизи тайника с ларцом должен быть какой-то ориентир, какой-то знак, какая-то веха. Он должен был оставить нам свое послание.

— И что же нам надо искать? — спросил Адриан, на мгновение переведя взгляд на брата. Майор рассматривал ксерокопированные страницы.

— Я изложил все возможные варианты, — сказал Виктор. — В городе Шамполюк жила семья проводников. Гольдони. К их услугам прибегал мой отец, а до него и его отец. К северу от городка есть небольшая горная гостиница. Пансионат. Уже много десятилетий пансионат принадлежит семейству Капомонти. Когда мы отправлялись в Шамполюк, мы всегда останавливались в этом пансионате. Хозяева были близкими друзьями Савароне. Если он кому-то что-то и рассказал, то, несомненно, только им.

— Да, но прошло более пятидесяти лет, — возразил Адриан.

— Члены семей, живущих в горах, сохраняют очень тесные узы. Жизнь двух поколений одной семьи — не слишком большой отрезок времени. Если Савароне оставил им какое-то устное поручение, то оно должно передаваться от отца старшему ребенку. Запомните: ребенку — то есть либо сыну, либо дочери! — Он слабо улыбнулся. — Спрашивайте! Ваши вопросы помогут мне еще что-нибудь вспомнить.

Они задали несколько вопросов, которые не вызвали у Виктора никаких ассоциаций. Он пытался вспомнить, но не мог. Если что-то и было, то уже за пределами его утомленной памяти.

Но тут кое-что припомнила Джейн. Слушая ее, Виктор улыбнулся. У его голубоглазой англичанки была потрясающая память на мелочи.

— Ты написал, что железнодорожная колея вилась в горах к югу от Церматта и спускалась к Шамполюку мимо семафоров. Еще там были вырубки, сделанные в лесу для стоянок альпинистов и лыжников.

— Да. До войны. Теперь-то на автомобилях проще простого преодолеть заснеженные поля.

— Но вполне логично предположить, что поезд с ларцом, судя по описанию, тяжелым и громоздким, наверняка должен был остановиться на одной из этих вырубок. Чтобы ларец можно было перенести из вагона на трактор или вездеход.

— Согласен. И что же?

— А то, что вырубок между Церматтом и Шамполюком было... Сколько ты сказал?

— Много. Не меньше девяти или десяти.

— Ну вот видишь! Впрочем, вряд ли это поможет делу. Увы!

— К северу от Шамполюка первая вырубка называлась «Пик Орла», по-моему. Потом «Воронья сторожка» и «Гнездо кондора»... — Виктор замолчал. Птицы! Названия птиц. Память ожила... Он стал вспоминать, но на этот раз воспоминания унесли его не на тридцать лет, а всего лишь на несколько дней назад. В Кампо-ди-Фьори. — Картина! — произнес он тихо.

— Какая картина? — спросил Адриан.

— Под изображением мадонны на стене. В кабинете отца. Сцена охоты с птицами...

— И в названии каждой вырубки вдоль дороги, — сказал поспешно Эндрю, выпрямившись на стуле, — фигурировало название птицы. А какие птицы изображены на той картине?

— Не помню. Освещение было тусклое, я думал о своем. И не вгляделся в картину.

— Картина принадлежала твоему отцу? — спросил Адриан.

— Не уверен.

— А ты можешь туда позвонить? — спросил майор: его вопрос прозвучал скорее как приказ.

— Нет. Кампо-ди-Фьори — склеп, отрезанный от внешнего мира. Единственная линия связи с поместьем — это абонентский ящик в Милане, зарегистрированный на фирму «Барикур, отец и сын».

— Мать сказала, что там живет старик священник. Как же он там существует? — Майор был недоволен.

— Я у него не спрашивал, — ответил Виктор. — Был там еще один — шофер, который привез меня из Милана. Думаю, это курьер того монаха. Мы со стариком проговорили почти всю ночь, но он сам меня мало заботил. Я все еще считал его своим недругом. И он это понял.

Эндрю взглянул на брата.

— Остановимся на Кампо-ди-Фьори, — подытожил он. Адриан кивнул и обратился к Виктору:

— Может быть, стоит возложить эти поиски на кого-то другого? На специалистов?

— Нет, — решительно ответил Виктор. — Их черед еще наступит. Но пока — нет. Не забывайте, с чем вы имеете дело. Содержимое этого ларца представляет смертельную опасность для всего цивилизованного мира. Исповедь, запечатленная на старинном пергаменте, — смертоносное оружие, пусть у вас не останется никаких заблуждений. Сейчас эти документы ни под каким видом нельзя доверять общественности, никаким «инициативным комитетам» и тому подобное. Слишком велика опасность.

— Я понял, — сказал Адриан и взглянул на страницы. — Ты вот тут упоминаешь некоего Аннаксаса, но не уточняешь. Ты пишешь: «Отец Аннаксаса был машинистом поезда, которого убил ксенопский священник». Так? Кто такой этот Аннаксас?

— Я специально так написал, на тот случай, если эти бумаги вдруг попадут в чужие руки. Речь идет о Теодоре Дакакосе.

Раздался хруст. Майор держал в руке карандаш. Карандаш переломился пополам в его пальцах. Отец и брат удивленно взглянули на него.

— Извините, — только и сказал Эндрю.

— Я уже слышал это имя, — сказал Адриан. — Вот только не помню, когда и где.

— Это грек. Преуспевающий судовладелец. Священник, ехавший на том поезде, был братом его отца — его дядей. Брат убил брата. Таков был приказ ксенопских старцев — чтобы тайна захоронения ларца умерла вместе с ними.

— Дакакосу это известно? — спросил тихо майор.

— Да. Что ему еще известно, я не знаю. Знаю только, что он занят поисками ответов на многие вопросы. И поисками ларца.

— Ему можно доверять? — спросил адвокат.

— Нет. В том, что касается поезда из Салоник, я не доверяю никому. — Виктор порывисто вздохнул. Ему стало трудно говорить: дыхание участилось, силы покидали его.

— Как ты себя чувствуешь? — Джейн встала между Адрианом и постелью мужа, склонилась к нему и положила ладонь на его щеку.

— Нормально, — ответил он, улыбнувшись. И посмотрел на Эндрю, потом на Адриана. — Мне непросто просить вас об этом. У каждого из вас своя жизнь, свои интересы. У вас есть деньги. — Виктор поспешно поднял руку. — Спешу заметить, что вы имеете на это право. Я обладал правом не меньшим, на то же должны рассчитывать и вы. В этом отношении мы привилегированная семья. Но эта привилегия возлагает на нас и огромную ответственность. Неизбежно наступают времена, когда приходится отложить все личные дела из-за неожиданно возникшей необходимости. Теперь такая необходимость появилась. Ваши жизненные пути разошлись. Я знаю. Вы ныне оппоненты, как я понимаю, и в мировоззренческих и в политических вопросах. В этом нет ничего страшного, но эти ваши расхождения несущественны по сравнению с тем, что вам теперь предстоит сделать. Вы братья, внуки Савароне Фонтини-Кристи, и вы должны сделать то, чего не смог сделать его сын. Привилегия не подлежит обжалованию. Не пытайтесь уклониться.

Он замолчал. Больше сказать было нечего. Каждое слово давалось ему с трудом.

— Ты никогда нам ничего не говорил... — В глазах Адриана снова стоял вопрос, а вместе с тем благоговение и печаль. — Боже, какая же это была тяжкая для тебя ноша!

— У меня был выбор, — ответил Виктор едва слышно. — Либо предпринять поиски, либо самоустраниться. Это был несложный выбор.

— Тебе бы следовало убрать всех соперников, — спокойно сказал майор.

Они стояли на подъездной аллее к родительскому дому. Эндрю, скрестив руки на груди, привалился к капоту взятого напрокат «линкольна-континенталя». Солнце весело поблескивало на медных пуговицах и значках его кителя.

— Он умирает, — проговорил Эндрю.

— Знаю, — ответил Адриан. — И он это тоже знает.

— А мы опять вместе.

— Опять, — согласился юрист.

— Мне легче выполнить его просьбу, чем тебе. — Эндрю посмотрел на зашторенные окна спальни на втором этаже.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я практик. Ты нет. Лучше нам действовать вместе чем по отдельности.

— Удивительно, ты признаешь, что от меня может быть прок. Это не ущемляет твоего самолюбия?

— В полевых условиях личных отношений не существует. В данном случае главное — цель операции, — будничным тоном сказал Эндрю. — Мы сможем действовать быстрее, если разделим задачи. Его воспоминания неточны, он все время сбивается с мысли. Он плохо помнит те места. А у меня есть некоторый опыт в ориентировании на местности. — Эндрю выпрямился и отошел от автомобиля. — Думаю, нам надо вернуться назад. На семь лет. До Сан-Франциско. Ты способен на это?

Адриан посмотрел на брата:

— На этот вопрос можешь ответить только ты. И прошу тебя, не лги, ты никогда не умел врать. Мне, во всяком случае.

— А ты — мне.

Они взглянули друг другу в глаза. Ни один не отвел взгляда.

— Вечером в среду был убит человек, — сказал Адриан. — В Вашингтоне.

— Я же был в Сайгоне. Ты знаешь. Кто этот человек?

— Чернокожий юрист из министерства юстиции. Его фамилия...

— Невинс, — закончил Эндрю, прервав брата.

— Боже мой! Ты знал!

— О нем — да. О том, что он убит, — нет. Почему я должен об этом знать?

— "Корпус наблюдения"! У него же был рапорт на «Корпус наблюдения»! Рапорт находился в его атташе-кейсе. Кейс выкрали из машины.

— Ты что, совсем спятил? — Майор говорил спокойно. — Ты можешь нас не любить. Ты можешь думать о нас все что угодно, но мы же не дураки! Убить человека, имеющего к нам хотя бы отдаленное отношение, — значит навлечь на себя сотни ищеек из Генеральной инспекции! Есть варианты и получше. Убийство — это, конечно, хороший способ. Но зачем же использовать его во вред себе?

Адриан все еще смотрел на брата, ища его взгляд. Наконец он заговорил — тихо, почти шепотом:

— Более отвратительного заявления мне еще не приходилось слышать!

— Что именно?

— Что убийство — это хороший способ. Ты ведь так выразился?

— Конечно. Это же правда. Я ответил на твой вопрос?

— Да, — тихо проговорил Адриан. — Мы вернемся... к временам до Сан-Франциско. Но очень ненадолго. Запомни. Пока все это не закончится.

— Отлично... Тебе надо привести в порядок свои дела, прежде чем мы отправимся в путь. И мне тоже. Скажем, недели тебе хватит?

— Да. Неделя, считая с завтрашнего дня.

— Я собираюсь лететь шестичасовым рейсом в Вашингтон. Отправимся вместе?

— Нет. У меня встреча в городе. Я возьму какую-нибудь машину здесь.

— Знаешь, это даже смешно, — сказал Эндрю, качая головой, словно то, что он собирался сказать, было совсем не смешно. — Я ведь даже не знаю твоего телефона. И адреса твоей гостиницы.

— "Дистрикт-Тауэрс". На Небраска-авеню.

— Так, «Дистрикт-Тауэрс». Хорошо. Значит, через неделю, начиная с завтрашнего дня. Я закажу нам билеты. Прямой рейс до Милана. У тебя паспорт не просрочен?

— Думаю, нет. Он в гостинице. Я проверю.

— Хорошо. Я позвоню. Встретимся через неделю. — Эндрю потянулся к дверце. — Кстати, а что с повесткой?

— Ты же знаешь. Она не выписана. Майор усмехнулся и сел в машину. — Все равно ничего бы не вышло.

* * *

Они сидели за столиком уличного кафе «Сент-Мориц» на Южной Сентрал-парк-стрит. Они обожали людные места. У них была такая игра: выбирать пешеходов в толпе и придумывать им биографии.

Сейчас они были заняты другим. Адриан решил, что просьба отца никому ничего не рассказывать о поезде из Салоник не касается Барбары. Его решение основывалось на убеждении, что, окажись Барбара на его месте, она бы ему все рассказала. Не мог же он уехать из страны на месяц или два, ничего ей не объяснив? Она заслуживает лучшего отношения.

— Вот и все, что мы имеем. Религиозные документы полуторатысячелетйей давности, арамейский свиток, из-за которого британское правительство едва не потеряло голову в самый разгар европейской войны, и исповедь, написанная на пергаменте два тысячелетия назад, причем одному Богу ведомо, что там изложено. Из-за этого ларца пролилось столько крови, что и подумать страшно. Если отец говорит правду, то и эти документы, и этот свиток, и в особенности эта исповедь на пергаменте способны изменить всю историю человечества!

Барбара откинулась на спинку стула, ее карие глаза были устремлены на него. Помолчав, она сказала:

— Все это кажется маловероятным. Ежедневно находятся новые и новые документы. Но история не меняется.

— Ты когда-нибудь слышала 6 догмате филиокве?

— Конечно! Его добавили в никейский «Символ веры». Это послужило поводом раскола церкви на западную и восточную. Споры продолжались сотни лет, пока не привели к схизме Фотия в... девятом веке. Так, кажется. Затем последовал раскол 1054 года. На сей раз предметом споров стала непогрешимость папы...

— Да откуда ты все знаешь? Барбара засмеялась:

— Это же моя область. Ты забыл? Во всяком случае, поведенческие аспекты.

— Но ты же сказала: девятый век. А мой отец говорил, пятнадцать веков назад...

— Раннехристианская история очень запутана. С первого по седьмой век состоялось так много вселенских соборов, так много решений то принималось, то отменялось, столько было споров относительно того или иного догмата, что теперь почти невозможно разложить все это по полочкам. Эти рукописи имеют отношение к филиокве? В них что, содержится опровержение догмата?

Адриан замер со стаканом в руке.

— Да. Так сказал отец. Он использовал именно эти слова. Опровержение филиокве.

— Их не существует.

— Что?

— Они были уничтожены — торжественно преданы огню, по-моему, a Стамбуле в мечети Святой Софии в самом начале Второй мировой войны. Есть документы, есть, если не ошибаюсь, очевидцы. Даже обуглившиеся останки, подлинность которых подтверждена спектрохимическим анализом.

Адриан смотрел на нее. Это какая-то чудовищная ошибка. Слишком просто! Подозрительно просто.

— Откуда ты это знаешь?

— Откуда? Ты хочешь знать, где именно я все это прочитала?

—Да.

Барбара склонилась к нему, задумчиво вертя бокал и хмурясь.

— Это не совсем по моему профилю, но я, конечно, найду. Дело было несколько лет назад. Я очень хорошо помню, что это заявление произвело сенсацию.

— Сделай мне одолжение, — сказал он торопливо. — Когда вернешься, постарайся найти все, что можно. Это же просто ерунда какая-то! Мой отец бы знал.

— Почему? Это сугубо научная проблема.

— Все равно это какая-то ерунда...

— Кстати, вернемся в Бостон, — перебила она его. — Моя секретарша сообщила, что мне дважды звонил какой-то человек. Он разыскивает тебя. Некто Дакакос.

— Дакакос?

— Да. Теодор Дакакос. Он сказал, что дело неотложное.

—. И что ты сказала секретарше?

— Что передам тебе. Я записала его номер. Но мне не хотелось тебе говорить. Зачем тебе эти истерические звонки из Вашингтона. У тебя и так голова забита другими делами.

— Он не из Вашингтона.

— Но звонил именно оттуда.

Адриан взглянул на ящики с миниатюрными кустарниками, огораживающие уличное кафе. Он увидел то, что искал: телефонную будку.

— Я сейчас.

Он вошел в будку и позвонил в отель «Дистрикт-Тауэрс» в Вашингтоне.

— Пожалуйста, портье.

— Да, мистер Фонтин. Вам неоднократно звонил мистер Дакакос. В вестибюле вас сейчас дожидается помощник мистера Дакакоса.

Адриан стал соображать. Ему на память пришли слова отца. Он спросил отца, можно ли доверять Дакакосу. «В том, что касается поезда из Салоник, я никому не доверяю».

— Послушайте! Скажите этому человеку, что я только что вам звонил. И что меня не будет в Вашингтоне несколько дней. Я не хочу видеть этого Дакакоса.

— Разумеется, мистер Фонтин.

Адриан повесил трубку. Его паспорт в Вашингтоне. Он войдет через гараж. Но не сегодня. Слишком рано. Он подождет до завтра. А сегодня переночует в Нью-Йорке... Отец. Надо сообщить отцу об этом Дакакосе. Он позвонил родителям в Норт-Шор.

У Джейн дрожал голос.

— У него сейчас врач. Слава Богу, он согласился принять болеутоляющее. Долго он не протянет. У него такие спазмы...

— Я позвоню вечером.

Адриан вышел из телефонной будки и вернулся к столику.

— Что-нибудь случилось? — встревоженно спросила Барбара.

— Свяжись со своей секретаршей в Бостоне. Пусть они сами позвонят Дакакосу и скажут, что мы с тобой разминулись. Что я улетел, ну, скажем, в Чикаго. По делам. И оставил тебе в отеле записку.

— Ты и в самом деле не хочешь с ним встречаться?

— Мне надо его избегать. Его надо убрать с дороги. Он, наверное, пытается связаться и с братом.

* * *

Тропинка в Рок-Крик-парке. Место назначил Мартин Грин. По телефону он говорил странно, как-то вызывающе. Словно ему уже на все было наплевать.

Но что бы там ни терзало Грина, все пройдет, как только Эндрю расскажет ему о том, что произошло. Боже, еще как пройдет! В один миг «Корпус наблюдения» сделал гигантский шаг вперед! О таком они и мечтать не могли. Если все, что рассказал отец об этом ларце — о тех усилиях, какие предпринимались могущественными людьми и правительствами всего мира, чтобы завладеть им, — если в этом была хотя бы доля истины, то «Корпус наблюдения» проскочил в дамки! Теперь они неуязвимы.

Отец сказал, что подготовит список. Ха, отцу не стоит утруждать себя: список уже готов. Семерка из «Корпуса наблюдения» получит доступ к ларцу, получит власть над ларцом. А он, Эндрю Фонтин, получит власть над «Корпусом наблюдения»!

Черт побери, от этого с ума можно сойти! Но факты не лгут, отец не лжет. Тот, в чьи руки попадут эти документы, этот пергамент, написанный в римской тюрьме, получит возможность предъявить миру немыслимые требования. Белое пятно в историй, фрагмент, утаенный от человечества из неодолимого страха. Эти откровения окажутся невыносимыми для людей. Что же, страх — великая сила. Как и смерть. Даже больше.

«Запомните: содержимое этого ларца представляет смертельную опасность для всего цивилизованного мира...»

Шаги, предпринятые влиятельными людьми — в мирное и в военное время, — лишь подтверждают предположение отца. И вот теперь другие влиятельные люди под водительством одного весьма отважного человека найдут ларец и смогут определить судьбу человечества последней четверти двадцатого века. Надо теперь думать такими категориями, большими историческими периодами — в масштабах, недоступных разумению простых смертных. Его талант, его опыт, его подготовка. Все теперь имеет значение. Все неразрывно взаимосвязано. Он готов взвалить на себя неподъемное бремя ответственности. Он избран для этого, и ему предстоит это доказать, когда он обнаружит ларец в глубине итальянских Альп.

А Адриана необходимо нейтрализовать. Это просто: его брат слабак, он нерешителен, он ему не соперник.

Надо просто ему помешать. Он проникнет к нему в гостиничный номер — и все.

Эндрю двинулся по тропинке Рок-Крик-парка. Вдали виднелось несколько пешеходов. Этот парк в вечернее время не место для прогулок. Где же Грин? Его квартира ближе к парку, чем аэропорт. А Грин попросил его поторопиться.

Эндрю взял левее и вышел на лужайку. Закурил. Не следует стоять в свете фонаря. Он увидит Грина на тропинке.

— Фонтин!

Майор, вздрогнув, обернулся. В двадцати ярдах от него за деревом стоял Мартин Грин. В штатском. В левой руке он держал атташе-кейс.

— Мартин? Какого черта...

— Иди сюда, — приказал капитан сурово. Эндрю поспешно подошел к дереву.

— Что такое?

— Все пропало, Фонтин. Все полетело к черту. Я тебе обзвонился. Со вчерашнего утра!

— Я был в Нью-Йорке. Что случилось?

— Пятеро наших офицеров сидят в карцере в Сайгоне. Догадайся — кто?

— Что? Но ведь повестка не выписана!

— Никому эта повестка и не понадобилась. Генеральная инспекция нагрянула как снег на голову. Они обложили нас со всех сторон. По моим подсчетам, через двенадцать часов они, меня вычислят. А ты уже под колпаком.

— Погоди! Постой! Но это же черт знает что! Они же пока не предъявили нам обвинения!

— И я единственный, кому это на руку. Ты же не упоминал моего имени там, в Сайгоне?

— Конечно нет. Я лишь сказал, что у нас есть свой человек.

— А им больше ничего и не надо. Они меня вычислят!

— Но как?

— Масса способов. Возьмут регистрационные журналы и сверят отметки о моих приходах-уходах с твоими отметками — это первое, что приходит на ум. Что-то там произошло. Кто-то нас провалил. — Взгляд Грина блуждал.

Эндрю дышал ровно, спокойно глядя на капитана.

— Нет, не там, — сказал он мягко. — Здесь. Вечером в среду.

Грин вскинул голову.

— А что вечером в среду?

— Этот черномазый адвокат Невинс. Ты, идиот несчастный, подстроил его убийство. Мой брат обвинил меня! Обвинил нас! Он поверил мне, потому что я сам так думал. Это было слишком глупо! — Майор говорил яростным шепотом. Только так он удержался, чтобы не наброситься на собеседника.

Грин ответил тихо и надменно:

— Вывод правильный, но исходные посылки неверны. Что я подстроил — да, так я заполучил чемоданчик этого гада, где лежала «телега» на нас. Но цепочка была столь длинной, что исполнители даже и не подозревают о моем существовании. И чтобы тебе уж все было известно, сегодня их поймали в Западной Вирджинии. Они просто отмывали деньги, принадлежащие некой компании, которая давно уже в розыске, — их ищут за мошенничество. Мы тут ни при чем... Нет, Фонтин, дело не во мне. Что бы там ни было, мы погорели во Вьетнаме. И, я полагаю, провалил все ты.

Эндрю замотал головой:

— Это невозможно. Я все сделал...

— Перестань. Не будем терять время. Мне это уже безразлично, потому что я выхожу из игры. В камере хранения аэропорта Даллеса стоит мой чемодан, а в кармане у меня билет до Тель-Авива — в один конец. Но я окажу тебе последнюю услугу. Когда все провалилось, я позвонил приятелям в Генеральную инспекцию — они мне кое-чем обязаны. Так вот, этот рапорт Барстоу, из-за которого мы в штаны наложили, не самое главное.

— Что ты хочешь сказать?

— Помнишь запрос о тебе из конгресса? Грек, о котором ты слыхом не слыхивал...

— Дакакос?

— Верно. Теодор Дакакос. В Генинспекции это называется «проба Дакакоса». Это он. Никто не знает, каким образом, но именно этот грек получал все данные о деятельности «Корпуса наблюдения». И он переправлял каждую бумажку в Генинспекцию.

Теодор Дакакос, подумал Эндрю. Теодор Дакакос, сын грека-машиниста, убитого тридцать лет назад на миланской сортировочной станции монахом, который приходился ему братом.

Сколько отважных людей предпринимало попытку завладеть ларцом из Константины! Майор вдруг совершенно успокоился.

— Спасибо за информацию, — сказал он. Грин помахал в воздухе атташе-кейсом.

— Кстати, я съездил в Балтимор.

— Балтиморские сведения — одни из самых ценных, — сказал Фонтин.

— Там, куда я направляюсь, может понадобиться наше «железо». Эти бумажки помогут мне переправить кое-что из Вьетнама в долину Негев.

— Вполне вероятно.

Грин поколебался, прежде чем спросить:

— Не хочешь со мной? Мы тебя можем спрятать. Это лучший для тебя выход.

— У меня есть выход еще лучше.

— Перестань себя обманывать, Фонтин! Воспользуйся своими знаменитыми деньжатами и сваливай отсюда побыстрее. Купи себе убежище. Твое дело кончено.

— Ошибаешься. Только начинается.

Глава 25

Июньская гроза еще больше замедлила движение транспорта на улицах Вашингтона. Это был один из тех потопов без единого просвета, когда пешеходы передвигаются бросками: подъезд — навес — подъезд. А автомобильные «дворники» не справляются с пеленой воды, застилающей лобовое стекло.

Адриан сидел на заднем сиденье такси и размышлял о троих людях. Барбара. Дакакос. Брат.

Барбара в Бостоне, возможно, сидит сейчас в библиотечном архиве и ищет интересующие его сведения — сведения чрезвычайной важности об уничтожении свитков, опровергающих догмат филиокве. Если эти документы находились в старинном ларце и существует несомненное доказательство их уничтожения — значит ли это, что ларец был обнаружен? Если А равняется Б, а Б равняется В, значит, А равняется В. Или равнялось.

Теодор Дакакос, неутомимый Аннаксас, наверное, прочесывает все чикагские отели и адвокатские конторы в поисках Адриана Фонтина. А что ему остается делать? Служебная командировка в Чикаго — тут нет ничего невероятного. Адриану только того и надо: отвлечь грека. Сейчас он поднимется к себе в номер, возьмет паспорт и позвонит Эндрю. И они вылетят из Вашингтона, обведя Дакакоса вокруг пальца. Этот Дакакос, по всей видимости, пытается помешать им. А это означает, что он знает о плане отца. Догадаться было несложно. Старик вернулся из Италии, жить ему уже осталось недолго. И он вызвал обоих сыновей.

Адриан беспокоился. Где брат? Он звонил Эндрю домой весь вечер. Адриану не нравилось — и сама мысль была ему неприятна, — что брат лучше него подготовлен к поединку с Дакакосом. Удар — контрудар... Из этих тактических хитростей состоит вся его жизнь. Это тебе не тезис-антитезис...

— Въезд в гараж, — объявил таксист. — Прибыли. Адриан бросился сквозь дождь к гаражу отеля «Дистрикт-Тауэрс». Он не сразу нашел дорогу к лифтам. Затем нащупал в кармане ключ от номера: он никогда не сдавал его портье.

— Здравствуйте, мистер Фонтин. Как дела? Сторож гаража. Адриан смутно помнил его. Противный двадцатилетний попрошайка с глазами хорька.

— Привет, — ответил Адриан, нажимая кнопку вызова.

— Еще раз спасибо! Очень вам благодарен. Это было очень любезно с вашей стороны.

— Да ладно, — отозвался Адриан, думая, когда же придет лифт.

— Знаете, — сторож подмигнул ему, — а вы сегодня выглядите куда лучше, чем вчера. А то прямо на вас лица не было!

— Что?

Сторож улыбнулся. Нет, это была не улыбка, а какая-то кривая усмешечка.

— Я один уже примерил. Как вы и посоветовали. Здорово!

— Что? Вы меня видели вчера?

— Вот дела! Вы что, сами не помните? Здорово вы, видать, набрались...

Эндрю! Эндрю такие штучки удавались без труда! Надо чуть сгорбиться, надеть широкополую шляпу, чуть протяжно произносить слова. Сколько раз он его так изображал...

— Скажите-ка мне, а то что-то не могу припомнить. В котором часу это было?

— Ну и ну! Да вы, видать, совсем были не в себе. Около восьми, неужели не помните? Вы же мне дали... — Сторож замолчал: попрошайка, таящийся в его душе, приказал ему держать язык за зубами.

Двери лифта открылись. Адриан вошел внутрь. Значит, Эндрю приходил сюда, пока он пытался дозвониться ему в Вирджинию. Может, Энди что-то узнал о Дакакосе? Может, Дакакос уже уехал? Может, ждет наверху? И эта мысль его сначала опечалила, но потом он с некоторым облегчением подумал о предстоящей встрече с братом. Эндрю знает, что делать.

Адриан дошел по коридору до двери своего номера, отпер замок, вошел. И тотчас услышал за спиной шаги. Он резко обернулся и увидел армейского офицера в дверях спальни. Это был не Эндрю — какой-то полковник.

— Вы кто такой?

Офицер ответил не сразу. Он стоял и зло смотрел на него. Затем заговорил с южным акцентом:

— Да, вы точно на него похожи. Надеть на вас мундир, расправить плечи — и вылитый Эндрю. А теперь скажите-ка мне, где он?

— Как вы сюда попали? Кто вас впустил?

— Не отвечайте вопросом на вопрос. Я первый спросил!

— Прежде всего, хочу вам заявить, что вы нарушаете закон о неприкосновенности жилища. — Адриан быстро подошел к телефону. — Если у вас нет ордера, вы немедленно отправитесь в полицейский участок.

Полковник расстегнул верхнюю пуговицу кителя и достал пистолет. Он щелкнул предохранителем и навел оружие на Адриана.

Адриан держал телефонный аппарат в левой руке, правая зависла над диском. Пораженный, он застыл. Выражение лица офицера не изменилось.

— Сначала выслушайте меня, — тихо сказал полковник. — Я бы мог вас покалечить только за то, что вы на него похожи. Понятно? Я цивилизованный человек, такой же, как вы, юрист. Но там, где речь идет о «Корпусе наблюдения» майора Фонтина, о законах нужно забыть. Я доберусь до этой сволочи любой ценой. Вы меня поняли?

Адриан медленно поставил телефон на столик.

— Да вы маньяк!

— Куда менее опасный, чем он. Так вы мне скажете, где брат?

— Я не знаю.

— Не верю!

— Погодите! — Все произошло так неожиданно, что Адриан поначалу пропустил сказанное полковником мимо ушей. Теперь он осмыслил его слова. — Что вам известно о «Корпусе наблюдения»?

— Куда больше, чем вы, ублюдки чокнутые, думаете! Надеялись отвертеться?

— Вы заблуждаетесь! И вам это стало бы ясно, узнай вы, кто я такой. Против «Корпуса наблюдения» мы с вами воюем на одной стороне! Скажите, ради Бога, что у вас есть на него?

— На нем два убийства, — ответил полковник. — Он убил капитана Барстоу и военного юриста Таркингтона. В обоих случаях были инсценированы убийства на битовой почве — по пьянке, из-за шлюхи. Но это были не бытовые убийства. С Таркингтоном вышла осечка. Парень-то вообще не пил.

— Господи!

— Кроме того, у Таркингтона из его сайгонского кабинета были выкрадены важные досье. Тут они действовали безошибочно. Но они не знали, что у нас имеются копии всех документов.

— У кого это «у нас»?

— Управление Генерального инспектора вооруженных сил. — Полковник по-прежнему держал его под прицелом, говорил он, характерно растягивая слова. — Ну а теперь, когда я объяснил, зачем он мне нужен, скажите, где его искать. Моя фамилия тоже Таркингтон. Я пью и очень не люблю, знаете ли, миндальничать. Я должен знать, где этот подонок, который убил моего брата.

У Адриана перехватило дыхание.

— Мне очень жаль...

— Теперь вам ясно, почему я вытащил эту пушку и почему я собираюсь пустить ее в ход. Куда он сбежал? Каким образом?

Адриан не сразу осознал смысл вопроса.

— Куда? Каким образом? Я и не знал, что он уехал. Вы уверены?

— Уверен. Он знает, что мы охотимся за ним. И нам известно, что его предупредили. Некий капитан Грин, сотрудник Пентагона. Из управления военных поставок. Он, разумеется, тоже скрылся. Возможно, он уже в другом полушарии.

«...в другом полушарии...» Только теперь Адриан начал понимать, что происходит. «В другом полушарии». В Италии. В Кампо-ди-Фьори. Картина на стене и воспоминания о событиях полувековой давности... Константинский ларец.

— Вы проверяли аэропорты?

— У него обычный военный паспорт. А все военные...

— О Боже! — Адриан бросился в спальню.

— Ни с места! — Полковник схватил его за плечо.

— Пустите! — Фонтин сбросил руку полковника и подбежал к письменному столу.

Выдвинул верхний правый ящик. Появившаяся из-за спины рука полковника с силой задвинула ящик. Адриану прищемило запястье.

— Если вы вытащите что-то, что мне не понравится, вы покойник! — И полковник отпустил руку.

Фонтин чувствовал острую боль и видел, как запястье на глазах начинает опухать. Но сейчас было не до того. Он открыл кожаную папку. Его паспорт исчез. Исчезли и международные водительские права, и чековая книжка женевского банка с зашифрованным кодовым номером его счета.

Адриан развернулся и молча прошел через спальню. Он бросил папку на кровать и остановился у окна. Дождевые потоки струились по стеклу.

Брат обманул его. Эндрю отправился на поиски ларца, бросив его здесь. Он не нуждался в его помощи, никогда не нуждался. Константинский ларец — последнее оружие Эндрю. А в его руках это смертельное оружие.

Ирония ситуации, подумал Адриан, в том, что этот полковник с пистолетом — единственный, кто реально способен ему помочь. Он может преодолеть любые бюрократические препоны и помочь ему добраться до Европы. Но ни в коем случае нельзя даже словом обмолвиться о поезде из Салоник.

«Еще остались те, кто готов пожертвовать чем угодно, лишь бы раздобыть информацию об этом» — слова отца.

Не поворачиваясь, он обратился к полковнику:

— Вот доказательство, полковник.

— Понимаю.

Адриан обернулся и посмотрел на офицера.

— Скажите мне, как один брат другому брату, как вы вышли на «Корпус наблюдения»? Полковник убрал пистолет.

— Через человека по имени Дакакос.

— Дакакос?

— Да, грек. Вы его знаете?

— Нет.

— Сначала сведения поступали весьма скудные. Информация ложилась прямо ко мне на стол. Когда Барстоу раскололся и дал показания в Сайгоне, Дакакос снова возник на горизонте. Он намекнул моему брату, чтобы тот взял Барстоу в оборот. Мы накрыли «Корпус наблюдения» и здесь, в Вашингтоне, и там, в Сайгоне.

— "Мы" — это вы двое, братья, которые могли обмениваться информацией, минуя бюрократические процедуры, просто подняв телефонную трубку? — перебил его Адриан.

— Именно так! Не знаю почему, но этот Дакакос тоже охотился за «Корпусом наблюдения».

— Несомненно! — подхватил Адриан, восхищаясь тем, как чисто работал Дакакос.

— А вчера все раскрылось. Дакакос сидел у Фонтина на хвосте во время его путешествия в Фантхьет. На склад. Мы теперь располагаем всеми материалами «Корпуса наблюдения». У нас есть доказательства...

Зазвонил телефон. Адриан не сразу услышал звонок — настолько был поглощен рассказом полковника.

Раздался еще один звонок.

— Вы позволите? — спросил Адриан.

— Да уж. — Глаза Таркингтона снова стали холодными. — Я буду стоять рядом.

Это звонила Барбара из Бостона.

— Я сижу в архиве, — сказала она. — Я нашла информацию о сожжении церковных документов в сорок первом году. О том самом сожжении рукописей, опровергающих догмат филиокве...

— Погоди. — Адриан взглянул на офицера. Сможет ли он сказать это так, чтобы слова звучали естественно? — Вы можете снять трубку в соседней комнате, если хотите. Это по поводу одной нужной мне справки.

Хитрость сработала. Таркингтон пожал плечами и отошел к окну.

— Я тебя слушаю, — сказал Адриан в трубку. Барбара говорила как эксперт, с полным знанием дела, излагая факты, интонацией выделяя важнейшие.

— 9 января 1941 года в мечети Святой Софии в Стамбуле состоялось собрание старцев. В одиннадцать часов вечера. Это была церемония избавления. По словам очевидцев, священные предметы вверялись на вечное хранение Небесам... М-да... Небрежная работа. Тут бы по-настоящему должны быть цитаты и дословный перевод. Ну, да ладно... Здесь приводятся данные, подтверждающие акт сожжения, и список лабораторий в Стамбуле и Афинах, в которых исследовались фрагменты золы. Анализ подтвердил возраст и химический состав рукописей. Вот так-то, мой дорогой Фома неверующий.

— А что свидетельства очевидцев?

— Ну, может быть, я слишком придираюсь. А может, и не слишком. В таком докладе должны быть точно указаны все реквизиты, регистрационные номера. Но, впрочем, это уже технические детали. Самое главное, что здесь имеется подлинная архивная печать. А это уже кое-что. Это означает, что некий весьма авторитетный человек присутствовал там и подтвердил акт сожжения, который он наблюдал собственными глазами. Так что фонд Аннаксаса не зря истратил свои деньги. Они получили то, что хотели. Об этом и свидетельствует печать.

— Какой фонд? — тихо спросил он.

— Аннаксаса. Это фонд, который выделил деньги для данного исследования.

— Спасибо. Я тебе потом перезвоню. — Он положил трубку. Таркингтон стоял у окна и смотрел на дождь. Ему надо во что бы то ни стало избавиться от этого человека, надо немедленно отправиться на поиски ларца.

Барбара была, по крайней мере, в одном права. Дакакос-Аннаксас получил то, за что выложил кругленькую сумму: фиктивный доклад.

Он знал, куда ему теперь надо ехать.

В Кампо-ди-Фьори.

Дакакос. Дакакос, Дакакос, Дакакос!

Это имя горело в мозгу Эндрю, с высоты тридцати тысяч футов вглядывавшегося в берег Италии. Теодор Аннаксас Дакакос уничтожил «Корпус наблюдения» с единственной целью — уничтожить Эндрю Фонтина, отстранить его от поисков ларца, погребенного в горах. Что же толкнуло его на такое решение? Как ему удалось? Необходимо узнать все, что возможно об этом человеке. Чем лучше знаешь противника, тем эффективнее борешься с ним. В сложившихся обстоятельствах Дакакос остается единственным препятствием, единственным соперником.

В Риме есть человек, который может ему помочь. Банкир. Он часто появлялся в Сайгоне, скупал целые флотилии и переправлял суда в Неаполь, где распродавал краденое по всей Италии. «Корпус наблюдения» заарканил его, и он выдал им немало имен. Все нити вели опять-таки в Вашингтон.

Такой человек, конечно, знает Дакакоса.

Стюардесса рейса «Эйр Канада» объявила, что самолет пошел на снижение и через пятнадцать минут они совершат посадку в римском аэропорту Леонардо да Винчи.

Фонтин вытащил паспорт. Он купил его в Квебеке. Паспорт Адриана помог ему пройти через канадскую таможню, но он знал, что больше не сумеет им воспользоваться. Вашингтон уже наверняка объявил розыск Фонтина и разослал запрос во все аэропорты Европы.

Смешно, в два часа ночи он случайно встретил в Монреале каких-то дезертиров. Этим изгнанникам-моралистам позарез нужны были деньги, моральные ценности, оказывается, трудно проповедовать, не имея ни гроша в кармане. Длинноволосый болтун в потрепанной полевой гимнастерке привел его к себе на квартиру, насквозь провонявшую наркотой, и за десять тысяч «зеленых» ему через час доставили чужой паспорт.

Он уже настолько оторвался от Адриана, что тому его не догнать.

Теперь Адриана можно сбросить со счетов. Если Дакакос хотел преградить путь одному, то, уж конечно, захочет остановить и второго. Военный ему не по зубам, зато с юристом он справится без труда. А если Адриана не остановит Дакакос, отсутствие паспорта станет непреодолимой помехой. Брат сошел с дистанции, он больше не соперник.

Самолет коснулся земли. Эндрю отстегнул ремень: он выйдет из самолета одним из первых. Он торопился найти телефон-автомат.

Толпы вечерних пешеходов заполнили виа Венето. Почти все столики уличного «Кафе-де-Пари» были заняты, Банкир сел за столик у служебного входа, поближе к проезжей части. Это был сухопарый мужчина средних лет, скромно одетый и очень предусмотрительный. Никто из случайных прохожих не смог бы услышать, о чем велась беседа за этим столиком.

Они торопливо поздоровались: банкир явно хотел как можно быстрее завершить этот разговор.

— Не буду спрашивать, что вы делаете в Риме, почему вы нигде не остановились и где ваш замечательный мундир. — Итальянец говорил быстро и монотонно, не выделяя ни одного слова и тем самым выделяя все. — Я прекрасно понимаю вашу просьбу избавить вас от расспросов. За вами охотятся.

— Откуда вы знаете?

Худой итальянец ответил не сразу — его тонкие губы сложились в язвительную улыбку.

— Вы сами только что сказали.

— Предупреждаю вас...

— А, да перестаньте! Человек прилетает в страну по чужому паспорту, назначает встречу в людном месте. Этого достаточно, чтобы я сбежал на Мальту, лишь бы с вами не встретиться. Кроме того, у вас же все написано на лице. Вы нервничаете.

В общем, банкир прав. Он действительно нервничает. Надо держаться естественнее, надо расслабиться.

— Вы умны. Но это нам было ясно еще в Сайгоне.

— Я вижу вас первый раз в жизни, — заметил итальянец, подзывая официанта. — Два кампари, пожалуйста.

— Я не пью кампари...

— Ну и не пейте. Два итальянца, которые заказывают кампари на виа Венето, не привлекают внимания.

— К этому я и стремлюсь. Так что вы хотели со мной обсудить?

— Человека по фамилии Дакакос. Он грек. Банкир поднял брови:

— Если вы имеете в виду Тео Дакакоса, то он и впрямь грек.

— Вы его знаете?

— А кто же в финансовом мире его не знает? У вас с Дакакосом какие-то общие дела?

— Очень может быть. Он судовладелец, да?

— Помимо прочих Интересов — да. Он, кроме того, довольно молод и влиятелен. Даже афинские полковники дважды подумают, прежде чем издать какой-нибудь указ, ущемляющий его права. Его опасаются более опытные конкуренты. Недостаток опыта он с лихвой компенсирует избытком энергии. Это прущий напролом бык.

— Каковы его политические интересы? Брови итальянца еще раз взметнулись вверх.

— Они ограничиваются его собственной персоной.

— У него есть интересы, в Юго-Восточной Азии? На кого он работает в Сайгоне?

— Он ни на кого не работает! — Вернулся официант с кампари. — Он фрахтует сухогрузы и отправляет продовольствие через американских посредников во Вьетнаме в Северный Лаос, в Камбоджу. Как вы сами знаете, эти операции контролируются разведкой. Но, насколько мне известно, он уже вышел из игры.

Похоже на то, подумал Фонтин, отодвигая рюмку с кампари. «Корпус наблюдения» обнаружил махинации, в которых были замешаны эти американские посредники. А Дакакос обнаружил их самих.

— Ему пришлось много потрудиться, чтобы войти в игру...

— И успешно?.. Наверняка да. Аннаксас-младший обычно добивается успеха во всем: он упрямец, и его действия легко предсказуемы... — Итальянец пригубил напиток.

— Как, вы сказали, его зовут?

— Аннаксас. Аннаксас-младший, сын Силача Аннаксаса. Просто Фивы, не правда ли? У греков кровные связи, даже самые незначительные, всегда на языке. По-моему, это претенциозно.

— Он часто пользуется этим именем?

— Сам — не часто. Его яхта называется «Аннаксас», несколько его самолетов называются «Аннаксас-один», «два», «три». Он использует это имя в названиях ряда фирм. Просто мания. Теодор Аннаксас Дакакос. Старший сын в семье, бедной семье, которая получила приют в каком-то религиозном ордене на севере. Обстоятельства туманны: он не поощряет чужого любопытства.

Итальянец осушил свой бокал.

— Интересно.

— Я рассказал вам что-нибудь, чего вы не знали?

— Возможно, — уклончиво ответил Фонтин. — Это не важно.

— Говоря так, вы даете понять, что это важно, — улыбнулся итальянец. — А знаете, Дакакос сейчас в Италии...

Фонтин постарался скрыть удивление.

— Неужели?

— Ага, значит, у вас все-таки с ним дела. Вас что-нибудь еще интересует?

— Нет.

Банкир поднялся и быстро смешался с толпой на виа Венето.

Эндрю остался сидеть. Итак, Дакакос в Италии. Эндрю подумал, где бы они могли встретиться. Он очень хотел этой встречи — не меньше, чем хотел найти ларец из Салоник.

Он хотел убить Теодора Аннаксаса Дакакоса. Человек, который уничтожил «Корпус наблюдения», не должен оставаться в живых.

Эндрю встал из-за столика. Во внутреннем кармане пиджака лежали сложенные листы бумаги — воспоминания отца о событиях пятидесятилетней давности.

Глава 26

Адриан переложил в левую руку кожаную папку и с потоком пассажиров устремился по коридору лондонского аэропорта Хитроу. Ему не хотелось оказаться в очереди среди первых. Он хотел попасть в среднюю группу. Алучше — в последнюю. Тогда у него будет больше времени, чтобы сориентироваться, при этом не привлекая к себе внимания. Интересно, у скольких людей он в поле зрения?

Полковник Таркингтон не дурак: он в считанные минуты мог бы отправить запрос и узнать, что некий Адриан Фонтин стоит в очереди в эмиграционном управлении Рокфеллеровского центра и ожидает выдачи временного паспорта взамен утерянного. Очень может быть, что агент Генеральной инспекции засек его еще до того, как он вышел из здания. Если нет, то наверняка это произойдет очень скоро. И поскольку он был в этом уверен, Адриан вылетел не в Рим, а в Лондон.

Завтра он начнет погоню — любитель против профессионалов. Прежде всего, ему необходимо исчезнуть. Но он не представлял себе, как это сделать. Вроде бы очень просто: одному человеку надо раствориться в многомиллионной толпе — что может быть легче? Но потом пришли другие мысли: придется пересекать государственные границы — то есть необходимы документы; надо есть и спать, а значит, потребуется пристанище — место, где его можно выследить.

Нет, все не так-то просто, особенно если совершенно нет никакого опыта. У него нет связей с преступным миром, и он не знает, как вести себя, если вдруг представится возможность с кем-то из них встретиться. Не может же он просто подойти к незнакомцу со словами: «Я заплачу за фальшивый паспорт», или: «Переправьте меня нелегально в Италию», или даже: «Я вам не назову своего имени, но заплачу за кое-какие услуги...» Подобная бесшабашность встречается только в книжках. Нормальные люди так себя не ведут: нелепое поведение в реальной жизни Может вызвать только смех. Но профессионалы — те, с кем он затеял поединок, — совсем не нормальные люди. У них подобные вещи выходят очень легко.

Адриан увидел очереди к нескольким стойкам паспортного контроля. Шесть. Он выбрал самую длинную. Но, подходя к хвосту этой очереди, понял, что принял глупое, дилетантское решение. Конечно, здесь у него будет больше времени, чтобы осмотреться, но ведь в данной ситуации обычно поступают совсем наоборот, выбирая очередь покороче...

— Род занятий, сэр? — спросил его инспектор иммиграционной службы.

— Юрист.

— Цель поездки — деловая?

— Можно сказать — да. Но также и туризм.

— Предполагаемый срок пребывания в стране?

— Пока не знаю. Не более недели.

— У вас забронирован номер в отеле?

— Я не бронировал. Возможно, остановлюсь в «Савое».

Чиновник поднял глаза: непонятно, то ли это произвело на него впечатление, то ли его раздражает тон Адриана. А может быть, имя «А. Фонтин» уже фигурировало в каком-то «черном» списке и чиновник просто хотел сверить его лицо с описанием внешности разыскиваемого...

Как бы то ни было, инспектор заученно улыбнулся, поставил штамп на новеньком паспорте и передал его Адриану.

— Желаю приятно провести время в Великобритании, мистер Фонтин!

— Благодарю!

В «Савое» ему предложили номер с окнами во внутренний дворик, пообещав позже переселить в люкс с видом на Темзу, как только тот освободится. Он согласился, сказав, что предполагает пробыть в Англии до конца месяца. Он, мол, собирается путешествовать — большей частью вне Лондона, но хочет, чтобы люкс числился за ним все это время.

Он сам удивился, с какой легкостью лгал. Лживые обещания и объяснения слетали с его языка непрерывно, при этом держался он деловито и уверенно. Эта уловка особого значения не имела, но то, что он оказался способен на такую непринужденную ложь, придало ему уверенности. Он воспользовался представившимся случаем, вот что самое главное, получил возможность проверить себя в деле и эту возможность использовал.

Адриан сел на кровать и стал изучать буклеты с расписаниями авиарейсов. Он нашел то, что искал. Рейс авиакомпании «САС» из Парижа в Стокгольм в 10.30 утра; Рейс «Эйр Африка» из Парижа в Рим в 10.15. Рейс «САС» отправляется из аэропорта Шарля де Голля, «Эйр Африка» — из Орли.

Пятнадцать минут разницы между двумя рейсами; отправление из соседних аэропортов. Он стал размышлять — теперь почти с академическим интересом, — сумеет ли осуществить этот обман: все четко рассчитать и реализовать задуманное от начала до конца, шаг за шагом...

Надо учесть все, вплоть до мельчайших деталей его... «маскарада» — вот самое точное слово. Деталей «маскарада», которые должны бросаться в глаза и привлечь к нему внимание даже в многолюдной толчее аэровокзала. На листке бумаги он написал:

"Три чемодана — необычно.

Теплое пальто — привлекает внимание.

Очки.

Шляпа с широкими полями.

Накладная бородка".

Последний пункт — бородка — заставил его смущенно улыбнуться. А не сошел ли он с ума? Что же он такое собирается учудить? Он уже машинально занес карандаш, чтобы вычеркнуть эту глупость. Но остановился. Нет, он не сумасшедший. Это просто проявление той бесшабашной отваги, которой ему теперь надо набраться, того противоестественного поведения, с которым ему придется свыкнуться. Он решительно опустил карандаш и под последней строчкой написал имя:

«Эндрю».

Где-то он теперь? Может быть, брат уже в Италии? Неужели ему удалось перебраться в другое полушарие незамеченным? Может быть, он будет ждать его в Кампо-ди-Фьори?

И если он там его ждет — что они скажут друг другу? Он "не стал размышлять о предстоящей встрече. Ему просто не хотелось думать об этом. Как в тех случаях, когда предстоит выступать с заключительной речью перед недоброжелательно настроенными присяжными, никогда не хочется репетировать речь дома. Он только мог выстроить в уме факты и, когда наступит решающий момент, довериться интуиции. Но что он сможет сказать убийце из «Корпуса наблюдения»? Что можно тут сказать?

«...Имейте в виду: содержимое этого ларца представляет смертельную опасность для всего цивилизованного мира...»

Брата необходимо остановить. Вот и все.

Он посмотрел на часы. Половина первого ночи. Хорошо, что в последние дни он мало спал. Может быть, сейчас ему удастся быстро заснуть.

Надо отдохнуть. Завтра у него очень много дел. Париж...

Он подошел к стойке портье отеля «Пон Руаяль» и отдал ключ от номера. Он не был в Лувре уже пять лет. Это просто грех — не сходить туда, благо музей расположен недалеко от отеля. Портье вежливо согласился, но Адриан заметил тень любопытства в глазах француза. Это было очередное подтверждение его подозрений: за ним следят, о нем расспрашивают.

Он вышел на яркое солнце, залившее рю де Бак. Он улыбнулся швейцару и отрицательно помотал головой в ответ на предложение подогнать такси.

— Я собираюсь в Лувр. Пройдусь пешком.

Подойдя к краю тротуара, он закурил и чуть повернул голову назад, словно закрывая пламя спички. Скосив глаза на огромные окна отеля, он заметила что портье разговаривает с мужчиной в светло-коричневом пальто. Адриан не был совершенно уверен, но все же ему показалось, что два часа назад он уже видел это габардиновое пальто в аэропорту.

Он зашагал по рю де Бак к Сене.

В Лувре было много народу. Туристы и студенты. Адриан поднялся по ступенькам, прошел мимо крылатой Ники и повернул направо, на второй этаж — в зал мастеров девятнадцатого века. Он смешался с группой туристов-немцев.

Немцы все разом перешли к следующей картине, Делакруа. Адриан оказался в середине группы. Прячась за туристами, он обернулся и бросил взгляд мимо старческих фигур, мимо равнодушных лиц.

И увидел то, что хотел и боялся увидеть.

Светло-коричневое пальто.

Человек стоял перед полотном Энгра и делал вид, что читает путеводитель по музею. Но он не читал и не рассматривал картину. Его взгляд то и дело отрывался от буклета и устремлялся к группе немцев.

Туристы завернули за угол, в коридор. Адриан оказался у стены. Он, извиняясь, стал пробираться через группу стариков и старух, опередил гида и, оставив их позади, прошел вдоль правой стены огромного зала, свернул налево и оказался в тускло освещенной комнате. Крошечные прожекторы были направлены с темного потолка на десяток мраморных статуй.

Адриан вдруг понял, что, если человек в габардиновом пальто зайдет в этот зальчик, ему отсюда никак не выбраться.

С другой стороны, самому этому человеку тоже некуда будет скрыться. Кто из них двоих больше теряет? Ответа у Адриана не было, поэтому он отошел в дальний угол зала и стал ждать.

Он увидел, как мимо двери прошла группа немцев. Через несколько секунд он заметил и светло-коричневое пальто: человек бежал. Бежал!

Адриан подошел к двери, дождался, когда немцы свернули налево в другой коридор, вышел, повернул направо и быстро пошел к лестнице.

Лестница была запружена людьми. К ступенькам чинно приближалась группка школьниц в одинаковых платьицах. А за шеренгами девочек он увидел человека в светло-коричневом габардиновом пальто, потерпевшего неудачу в попытке обогнать их.

Все ясно: преследователь потерял Адриана из виду и решил дожидаться его у выхода. Оставалось одно — добраться до выхода первым.

Адриан поспешил вниз с видом человека, опаздывающего на свидание.

На улице, стоя на верхней ступеньке крыльца, он заметил, как из остановившегося неподалеку такси вылезают четверо японцев. Пожилая пара, явно британцы, неторопливо направлялась к освободившейся машине. Он побежал, обогнал стариков и схватился за дверцу такси.

— Depechez-vous, sil vous plait. Tres important.[7]

Водитель усмехнулся и тронулся с места. Адриан обернулся. На ступеньках стоял человек в светло-коричневом пальто и растерянно и сердито оглядывался по сторонам.

— Аэропорт Орли, — сказал Адриан. — «Эйр Африка». В здании аэровокзала было полно народу — больше, чем в Лувре, — и длиннющие очереди, но нужная ему оказалась короткой. Человека в светло-коричневом пальто нигде не было видно. И никто, похоже, не интересовался его персоной.

Чернокожая девушка в форменном кителе «Эйр Африка» улыбнулась ему.

— Мне нужен билет до Рима на ваш завтрашний рейс в десять пятнадцать утра. Фамилия Ллуэллин. Два "л" в начале и два "л" в середине, через "и". В первом классе, пожалуйста, и я бы хотел уже сейчас узнать номер кресла. Завтра утром у меня много дел. Может быть, я немного опоздаю, но не аннулируйте бронь. Я заплачу наличными.

Он вышел из аэровокзала и помахал свободному такси.

— Аэропорт Шарля де Голля, пожалуйста, авиакомпания «САС».

Тут очередь оказалась длиннее, обслуживание медленнее, а какой-то мужчина, сидящий неподалеку, пристально смотрел на него. В Орли его никто не разглядывал подобным образом. Хотелось так думать, хотелось надеяться.

— В Стокгольм, туда и обратно, — надменно сказал он клерку. — У вас завтра есть рейс в десять тридцать. Это то, что мне нужно.

Клерк оторвал взгляд от своих бумажек.

— Сейчас посмотрю, что у нас есть, — чуть раздраженно ответил он. Он говорил с сильным скандинавским акцентом. — Когда вы желаете вернуться?

— Пока не знаю. Оставьте открытой дату. Не гонюсь за дешевизной. Фамилия Фонтин.

Через пять минут он получил билеты и расплатился.

— Пожалуйста, будьте здесь за час до вылета, сэр, — сказал клерк, замученный капризным клиентом.

— Разумеется. Да, одна небольшая проблема. У меня весьма хрупкие предметы в багаже. Притом очень ценные. Я бы хотел...

— Мы не несем ответственности за сохранность хрупких предметов, — поспешно сказал клерк.

— Не мелите чушь! Я и сам знаю, что вы не несете ответственности. Я просто хочу знать, есть ли у вас наклейки «ОСТОРОЖНО: ХРУПКИЕ ПРЕДМЕТЫ» на шведском, или норвежском, или каком еще там языке. Мои чемоданы легко узнать...

Адриан покинул аэровокзал, уверенный, что изрядно надоел этому симпатичному клерку, который наверняка пожалуется на него своим коллегам.

— Отель «Пон Руаяль», пожалуйста. Рю де Бак, — сказал он таксисту.

Адриан заметил его за столиком уличного кафе на рю Демон. Явно американец. Он пил белое вино и был похож на студента, который будет до бесконечности мусолить свой бокал, потому что у него нет денег заказать себе еще. Возраст не имел значения, рост подходящий. Адриан направился прямо к нему.

— Привет!

— Привет! — ответил юноша.

— Можно сесть? Хотите, я вам что-нибудь закажу?

— Почему бы нет? Адриан сел за его столик.

— Учитесь в Сорбонне?

— Не-а. В «Эколь де Боз Ар». Я классно рисую с натуры. За тридцать франков могу вас нарисовать. Как?

— Нет, спасибо, не надо. Но я заплачу вам куда больше, если вы согласитесь оказать мне услугу.

Студент окинул его подозрительным и немного презрительным взглядом.

— Я не занимаюсь контрабандой. Так что кончайте эти штучки. Я уважаю закон.

— Я тоже. Я юрист. Государственный обвинитель, если угодно. У меня есть карточка.

— Что-то не похоже.

— Выслушайте меня. Ну сколько это будет стоить? Пять минут времени и бокал сухого?

В половине десятого утра Адриан вышел из лимузина перед стеклянными дверьми авиакомпании «САС» в аэропорту Шарля де Голля. На нем было длинное расклешенное пальто белого цвета. Вид — идиотский, зато не заметить его было невозможно. На голове красовалась широкополая белая шляпа, глубоко надвинутая на глаза, так что лицо оказывалось в тени. На носу темные очки в большой оправе, скрывающие половину лица, а на шее голубой шелковый шарф, выбивающийся из-под воротника пальто.

Водитель лимузина открыл багажник и подозвал носильщиков, знаком указывая им на своего важного пассажира. Три огромных белых чемодана водрузили на тележку под причитания Адриана, что багаж растрясли.

Он двинулся к стойке регистрации «САС».

— Башка трещит! — раздраженно сказал он клерку, намекая на муки похмелья. — Буду вам признателен если вы избавите меня от волокиты. Я прошу загрузить мой багаж в последнюю очередь — пусть он тут стоит у конвейера до окончания погрузки. Мне всегда оказывают такую услугу. Ваш сменщик вчера уверил меня, что проблем не будет.

Сидящий за конторкой клерк изумился, но промолчал. Адриан бросил билет на стойку.

— Выход номер сорок два, сэр, — сказал клерк, возвращая ему билет. — Посадка начинается в десять.

— Я подожду здесь, — ответил Адриан, указывая пальцем на пластиковые стулья за заграждением. — Не забудьте о моей просьбе относительно багажа. Где тут мужской туалет?

Без двадцати минут десять высокий худой парень в штанах цвета хаки, ковбойских сапогах и американском солдатском бушлате вошел в аэровокзал. Его подбородок украшала бородка, а голову — широкополая австралийская шляпа. Он прошел в мужской туалет.

Без восемнадцати минут десять Адриан встал с пластикового стула и стал пробираться через толпу. Он толкнул дверь с буквой "М" и вошел в туалет.

В кабинке они наспех обменялись одеждой.

— Ну и дела. Вы клянетесь, что в это дурацкое пальто ничего не вшито?

— Оно такое новое, что на него даже пыль не успела сесть. Вот билет, идите к выходу сорок два. Можете выкинуть багажные квитанции, мне наплевать. Если, конечно, вам не нужны чемоданы. Они чертовски дорогие.

— И в Стокгольме меня никто не повяжет? Вы гарантируете?

— Да, только показывайте свой собственный паспорт и не утверждайте, будто вы — это я. Я просто отдал вам свой билет — и все дела. Вот записка — для доказательства. Поверьте мне, никто вас и пальцем не тронет. Вы не знаете, где я, и никакой доверенности я вам не оставил. Все!

— Вы, конечно, чокнутый. Но вы оплатили мне колледж за два года вперед и еще подбросили деньжат на карманные расходы. Вы клевый чокнутый.

— Будем надеяться. Ну-ка, подержите зеркало... Адриан приклеил к подбородку бороду. Борода, пристала мгновенно. Он осмотрел свое отражение в зеркале и остался доволен. Потом надел австралийскую шляпу, чуть сдвинув ее на лоб.

— Ну ладно; пошли. Вид у вас отличный. Без десяти десять мужчина в длинном белом пальто, в белой шляпе, голубом шарфе и темных очках прошествовал мимо стойки авиакомпании «САС» к выходу номер сорок два.

Тридцать минут спустя бородатый молодой человек, — явно американец — в потрепанном армейском бушлате, штанах цвета хаки, высоких сапогах и широкополой шляпе выскользнул из мужского туалета, влился в толпу и направился к выходу из аэровокзала. На улице он сел в такси и сорвал бородку...

— Я Ллуэллин! — крикнул он стюардессе авиакомпании «Эйр Африка», стоящей у выхода на летное поле. — Простите, я опоздал. Я успеваю?

Миловидная негритянка улыбнулась и ответила с французским акцентом:

— Впритык, мсье! Мы уже дали последнее объявление. У вас есть ручная кладь?

— Нет.

В двадцать три минуты одиннадцатого самолет авиакомпании «Эйр Африка» вырулил на взлетную полосу номер семь. В десять двадцать восемь самолет был в воздухе. Он опоздал всего на тринадцать минут.

Человек, назвавшийся Ллуэллином, сидел у иллюминатора. Австралийская шляпа лежала на пустом кресле слева. Он почувствовал, как косметический клей затвердевает на коже, и с некоторым изумлением потер подбородок.

Фокус удался. Он ушел от преследования.

Человек в светло-коричневом габардиновом пальто сел в самолет авиакомпании «САС» до Стокгольма в десять двадцать девять. Вылет задерживался. Спускаясь в салон экономического класса, он прошел мимо экстравагантно одетого пассажира в длинном белом пальто и белой шляпе. Он подумал, что преследуемый объект — просто набитый дурак. А кто же он еще — коли надумал так вырядиться.

В десять пятьдесят самолет, следующий рейсом до Стокгольма, поднялся в воздух. Он опоздал на десять минут, обычное дело. Пассажир экономического класса снял пальто. Он сидел в первом ряду салона — наискосок от объекта наблюдения. Когда шторки, отгораживающие салон первого класса, раздвигали — как сейчас, — ему хорошо был виден высокий мужчина в белом пальто. Через двадцать минут после взлета пилот отключил световое табло. Щеголевато одетый пассажир первого класса расстегнул ремень безопасности, встал и снял ослепительно белое пальто и белую шляпу.

Человек, сидящий сзади в первом ряду экономического класса, едва не вскочил со своего кресла, обомлев от неожиданности.

— Черт дери! — пробормотал он.

Глава 27

Эндрю, прищурившись, вгляделся в выхваченный тусклым светом фар дорожный знак. Уже рассвело, но клочья тумана еще стелились по земле.

«МИЛАН 5 км»

Он гнал всю ночь, взяв напрокат самый быстроходный автомобиль, какой мог найти в Риме. Ночная поездка резко повышала его шансы уйти от возможной погони. Преследователя выдадут фары на длинных участках неосвещенного шоссе.

Однако он и не думал о погоне. В Рок-Крик-парке Грин сказал, что он, Эндрю, под колпаком. Но если бы Генеральная инспекция за ним охотилась, его могли бы сцапать еще в аэропорту. Ведь в Пентагоне точно знали, где он находится: телеграмма из министерства вернула его из Сайгона домой.

Значит, приказа о его аресте еще нет. Сомневаться, однако, в том, что в ближайшие дни, а то и часы такой приказ будет подписан, не приходилось — конечно, будет! Но он как-никак сын Виктора Фонтина. И в Пентагоне не станут торопиться. Армейское начальство поостережется бросать обвинения члену семейства Рокфеллера, или Кеннеди, или, если уж на то пошло. Фонтина. Пентагон будет настаивать, чтобы офицеры «Корпуса наблюдения» были доставлены в Вашингтон для дачи показаний. В Пентагоне не любят рисковать или надеяться на волю случая.

А это означает, что у него есть время. Ибо к тому моменту, когда армейские чиновники решат действовать, он уже будет высоко в Альпах разыскивать этот чертов ларец, который сегодня способен изменить мир самым немыслимым образом.

Эндрю нажал на газ. Ему бы надо поспать. Профессионал знал, когда телу требуется отдых, а глазам — сон. Он найдет маленький отельчик или пансионатик и завалится спать на весь день. А вечером отправится на север, в Кампо-ди-Фьори, и отыщет эту картину на стене. Первый ключ к тайне ларца, спрятанного в горах.

Он миновал полуразвалившиеся каменные ворота и, не снижая скорости, проехал несколько миль. Эндрю пропустил вперед две машины, внимательно приглядываясь к водителям: он их не интересовал. Затем развернулся и еще раз проехал мимо ворот в имение. Трудно сказать, были ли там приняты какие-то меры безопасности: есть ли сигнальные устройства или сторожевые собаки. Он разглядел лишь извилистую мощеную дорогу, убегающую в лес.

Шум автомобиля, едущего по этой дороге, уже будет сигналом тревоги. Он не мог рисковать: у него не было намерения возвещать о своем прибытии в Кампо-ди-Фьори. Он притормозил и свернул в придорожный лес, отъехав как можно дальше от шоссе.

Через пять минут Эндрю подошел к воротам. По привычке он проверил, нет ли здесь колючей проволоки и электронного глазка. Нет. Он вошел в ворота и двинулся по дороге, окаймленной с двух сторон густым лесом.

Он шел по обочине, укрытый зарослями, пока не увидел дом. Точно такой, каким его описывал отец: мертвое, заброшенное здание.

Окна темные, снаружи свет нигде не горел. Хотя фонари не помешали бы. Дом прятался в тени. Старику, жившему здесь в одиночестве, освещение, конечно, требуется. Старики не доверяют зрению. Или священник уже умер?

И вдруг, словно из пустоты, до его слуха донесся голос — высокий, жалобный. Потом шаги. Шаги послышались из-за северного крыла дома, с дороги, которая огибала дом справа. Эта дорога, как он помнил со слов отца, ведет к конюшне. Фонтин припал к земле, укрылся в траве и замер. Чуть приподняв голову, он стал ждать.

Показался старик священник. На нем была черная сутана. Он нес плетеную корзину. Говорил он громко, но Эндрю не мог разглядеть его собеседника. И не мог разобрать слов. Потом монах остановился, обернулся и снова заговорил.

Ему ответили. Быстро, повелительно, на языке, который Фонтин не сразу узнал. Потом он увидел собеседника монаха и тотчас оценил" как соперника. Массивное туловище, широкие, тяжелые плечи. Верблюжьей шерсти пиджак и брюки от лучшего портного. Последние лучи заходящего солнца осветили обоих. Солнце било им в спину, но он смог разглядеть лица.

Эндрю сосредоточил свое внимание на молодом, могучем человеке, который шагал за священником. Крупное лицо, широко расставленные глаза под светлыми бровями и загорелым лбом и короткие, выцветшие на солнце волосы. Немного за сорок, не больше. И походка: так ходит человек сильный, уверенный в себе, который мог двигаться очень Проворно, но не хотел, чтобы об этом знали окружающие. У Фонтина в подчинении были именно такие люди.

Старик священник направился к мраморным ступенькам и переложил корзину из правой руки в левую: правой он подобрал полы сутаны. Поднявшись на верхнюю ступеньку, он обернулся к своему спутнику. Теперь он говорил спокойнее, словно смирившись с присутствием мирянина или его приказаниями. Он говорил медленно, и на сей раз Фонтам без труда понял, на каком языке они изъяснялись. На греческом.

Слушая священника, он пришел к еще одному не менее очевидному выводу. Этот могучего сложения человек — Теодор Аннаксас Дакакос. Бык, прущий напролом.

Священник пересек мраморное крыльцо и подошел к дубовым дверям. Дакакос не отставал. Оба вошли внутрь.

Фонтин несколько минут неподвижно пролежал в траве близ круглой площадки перед домом. Надо все обдумать. Что привело Дакакоса в Кампо-ди-Фьори? Что ему здесь нужно?

На все эти вопросы мог быть единственный ответ. Дакакос, действующий в одиночку, представляет здесь невидимую власть. Разговор, свидетелем которого он только что стал, не был разговором незнакомцев.

Теперь надо выяснить, прибыл Дакакос в Кампо-ди-Фьори один или нет. Привез ли он с собой телохранителей, свою «огневую мощь». Но в доме никого нет, свет не зажжен, окна темны, не доносится ни звука. Остается конюшня.

Эндрю стал отползать по траве прочь, пока дом не скрылся из виду. Он встал за кустарником и достал из кармана «беретту». Взобрался на насыпь, огораживающую круглую площадку перед домом, и на глаз оценил расстояние до конюшни. Если люди Дакакоса в конюшне, взять их ничего не стоит. Даже без стрельбы — а это самое главное. Оружие будет лишь средством достижения цели: они сдадутся, как только он им пригрозит.

Пригнувшись, Фонтин побежал к конюшне. Вечерний ветерок клонил травы и шуршал в листве. Профессиональный солдат, он старался не производить дополнительного шума. Скоро он увидел крышу конюшни и неслышно сбежал по косогору к аллее.

Перед дверью конюшни стоял длинный серый «мазерати». Шины перепачканы грязью. Ни звука, никаких признаков жизни — только тихий шорох веток и листьев. Эндрю опустился на колени, взял пригоршню грязи и бросил в окно конюшни.

Никого. Фонтин проделал то же самое еще раз, примешав к грязи маленький камешек. Стекло звякнуло довольно громко. Этого не могли не заметить.

По-прежнему тихо. Никого.

Эндрю осторожно вышел на аллею и направился к автомобилю. Прежде чем подойти к нему поближе, он остановился. Земля была твердая, но еще влажная от недавно прошедшего дождя.

«Мазерати» стоял капотом к северу. У правой дверцы следов не было. Он обошел машину кругом. Отчетливые следы виднелись около дверцы водителя. Дакакос приехал один.

Теперь нельзя терять ни минуты. Надо снять картину со стены и отправиться в неблизкую поездку в Шамполюк. Есть некая тонкая ирония в том, что он встретится с Дакакосом в Кампо-ди-Фьори. Жизнь доносчика оборвется там, где родилась его мания. «Корпус наблюдения» не остается в долгу!

Теперь он увидел, что в доме зажгли свет — но только в окнах слева от входа. Эндрю прижимался к стене, пригибаясь под окнами, и наконец добрался до того, которое было освещено ярче других. Он приблизил лицо к раме и быстро заглянул внутрь.

Это была огромная комната. Кушетки по углам, кресла, камин. Горели две лампы — одна у дальней кушетки, вторая чуть ближе, справа от кресла. Дакакос стоял у камина и что-то говорил, жестикулируя. Священник сидел в кресле. Над высокой спинкой виднелся его затылок. Голоса звучали приглушенно: о чем говорили, было непонятно. Эндрю не мог определить, вооружен ли грек; надо думать, что да.

Эндрю вытащил обломок кирпича из бордюра аллеи и вернулся к окну. Он встал, держа «беретту» в правой руке, кирпич — в левой. Дакакос подошел к священнику, то ли о чем-то прося, то ли что-то объясняя. Он был целиком поглощен беседой.

Момент настал.

Прикрывая глаза пистолетом, Эндрю размахнулся и с силой ударил кирпичом по стеклу, сокрушив заодно и тонкие деревянные перегородки. В ту же секунду он выбил стволом «беретты» обломки стекла, торчащие из рамы, наставил пистолет на обоих и заорал что есть мочи:

— Ни с места, иначе стреляю! Дакакос замер.

— Ты? — прошептал он. — Тебя же арестовали!

* * *

Голова грека упала на грудь, все его лицо было в глубоких, страшных, кровоточащих ранах от ударов стволом «беретта». Этот человек, подумал Фонтин, заслуживает мучительную смерть.

— Во имя Господа, будьте милостивы! — закричал священник из кресла напротив. Он сидел связанный и беспомощный.

— Заткнись! — взревел майор, не сводя глаз с Дакакоса. — Почему ты это сделал? Что тебе здесь нужно?

Грек, прерывисто дыша, смотрел на него затекшими глазами.

— Они сказали, что ты арестован. Они сказали, что у них теперь есть все, что для этого нужно. — Его голос был едва слышен, словно он говорил с самим собой, а не со своим мучителем.

— Они ошиблись, — сказал Эндрю. — Что-то там у них не сработало. Но ты же не будешь требовать, чтобы они прислали тебе письменные извинения? Что тебе сказали? Что они собираются меня взять?

Дакакос не ответил, моргая, когда в глаза попадали стекающие со лба ручейки крови. Фонтин помнил уроки пентагоновских инструкторов: «Ни секунды промедления. Ничего не объясняй. Главное — взять цель, а дальше дело техники».

— Ладно, черт с ними, — сказал он холодно. — Лучше скажи мне, что ты здесь делаешь?

Глаза грека закатились, губы задвигались.

— Ты мразь! Но мы тебя остановим!

— Кто это «мы»?

Дакакос выгнул шею, резко подался вперед и плюнул майору в лицо. Фонтин обрушил рукоятку «беретты» на челюсть грека. Голова Дакакоса упала на грудь.

— Прекратите! — закричал монах. — Я вам все расскажу. Есть священник Лэнд. Дакакос и Лэнд работают вместе.

— Кто? — резко обернулся к монаху Фонтин.

— Я больше ничего не знаю. Только имя. Они уже давно знакомы.

— Кто это? Что ему нужно?

— Не знаю. Дакакос мне не говорил.

— Он что, ждет его? Священник приедет сюда? Выражение лица монаха внезапно изменилось. Его веки дрогнули, губы задрожали.

Эндрю понял. Дакакос ждет кого-то, но не Лэнда. Фонтин поднял «беретту» и сунул ствол в рот полумертвого грека.

— Вот что, святой отец, у вас есть две секунды, чтобы сказать мне, кого он тут ждет. Кого этот гад ждет?

— Другого...

— Другого — кого?

Старый монах смотрел на него. Фонтин ощутил болезненную пустоту в груди. Он убрал пистолет.

Адриан!

Адриан приближается к Кампо-ди-Фьори! Его брату удалось вырваться из страны, и он все продал Дакакосу.

Картина! Надо убедиться, что картина висит на своем месте. Он обернулся, ища глазами дверь...

Удар был сокрушительный. Дакакос разорвал провод от лампы, которым был связан, и, рванувшись вперед, правой ударил Эндрю по почкам, а левой схватил ствол «беретты» и резко вывернул руку Фонтину — тому показалось, что у него лопнет локтевой сустав.

Эндрю упал на бок, покатившись по полу от мощного броска. Грек оседлал его и стал дубасить кулаком, точно гигантским молотом. Схватив за руку, он колотил костяшками его пальцев по полу, пока «беретта» не выстрелила: пуля угодила в дверной косяк и застряла там. Эндрю согнул колено и ударил грека в мошонку так, что тот согнулся, корчась от боли.

Фонтин снова откатился в сторону, высвободил левую руку и вцепился ею в окровавленное лицо Дакакоса. Дакакос, однако, не сдавался и ударил Эндрю по шее.

Вот оно! Эндрю выгнулся и вонзил зубы в руку, вонзил глубоко, точно бешеный пес, чувствуя, как теплая струйка крови полилась ему в глотку. Грек отдернул руку, Фонтин получил свободу маневра. Он снова со всей силы ударил коленом Дакакоса в промежность и поднырнул под него. Одновременно он протянул левую руку и, собрав все силы, нажал на нерв под мышкой Дакакоса.

Грек дернулся от боли. Эндрю перекатился влево, отпихнув тяжелое тело и высвободив правую руку.

Еще через мгновение, со сноровкой, приобретенной в десятках боев, Фонтин стоял на четвереньках и, подняв «беретту», всаживал пули в незащищенную грудь доносчика, который только что едва не убил его.

Дакакос был мертв. Аннаксаса больше не существует.

Эндрю поднялся, шатаясь. Окровавленный и разбитый. Он взглянул на ксенопского монаха. Старик, закрыв глаза, шептал молитву.

В обойме «беретты» оставался один патрон. Эндрю поднял пистолет и выстрелил.

Глава 28

Адриан удивился, когда портье протянул ему телеграмму. Он пошел к выходу, остановился и развернул сложенный листок.

"Мистеру Адриану Фонтину, отель «Эксельсиор», Рим, Италия.

Мой дорогой Фонтин,

нам необходимо срочно переговорить, ибо вы не должны действовать в одиночку. Меня не нужно опасаться. Поверьте. Я понимаю ваше беспокойство, поэтому обещаю действовать без посредников — мои люди не станут вмешиваться. Я буду ждать вас, приезжайте один, и мы с вами примем соответствующее решение. Справьтесь у своего информатора.

Тео Дакакос".

Дакакос следил за ним! Грек ждет, что они встретятся. Но где? Как?

Адриан понимал, что, пройдя через итальянскую таможню в Риме, он уже не в силах помешать своим преследователям узнать, что он в Италии. Этим объясняется его очередной шаг. Но то, что Дакакос собирается вступить с ним в контакт в открытую, казалось невероятным. Такое впечатление, что Дакакос считает, будто они действуют заодно. Дакакос охотился за Эндрю, неустанно шпионил за его братом и хитроумно расставил сети, в которые попался «Корпус наблюдения», а ведь с «Корпусом наблюдения» не сумели справиться ни Генеральная инспекция, ни министерство юстиции!

Сыновья Виктора Фонтина — внуки Савароне Фонтини-Кристи — искали ларец. Почему же Дакакос ставит преграды на пути одного и помогает другому?

Ответ прост: потому, что именно это ему и нужно. Перед носом осла болтается морковка: предложение обеспечить безопасность и доверие. Что, если перевести на нормальный язык, означает: полный контроль, ограничение свободы действий.

«...Я буду ждать вас, приезжайте один, мы вдвоем с вами примем соответствующее решение. Справьтесь у своего информатора».

Неужели Дакакос тоже едет в Кампо-ди-Фьори? Возможно ли это? И что это за «информатор»? Полковник Таркингтон, с которым Дакакос установил связи, охотясь на «Корпус наблюдения»? Какой еще общий информатор может быть у него и у Дакакоса?

— Синьор Фонтин? — Это был управляющий отелем Эксельсиор". Он стоял в дверях своего кабинета.

—Да?

— Я вам звонил в номер. Вас не было. — Управляющий нервно улыбнулся.

— Верно, — сказал Адриан. — Я ведь здесь. Что вам угодно?

— Интересы наших гостей для нас всегда на первом месте. — Итальянец снова улыбнулся. С ума можно сойти!

— Пожалуйста! Я очень тороплюсь.

— Только что нам звонили из американского посольства. Они сказали, что обзванивают все отели в Риме. Они разыскивают вас.

— И что же вы сказали?

— Интересы наших гостей...

— Так что же вы сказали?

— Что вы только что выехали. Вы же и в самом деле выезжаете. Но если хотите воспользоваться моим телефоном...

— Нет, спасибо, — ответил Адриан и направился к выходу. Потом обернулся; — Позвоните в посольство. Сообщите им, куда я уехал. Портье в курсе.

Это и была вторая часть его стратегического плана для Рима. И когда он это придумал, то понял, что лишь продолжает начатое в Париже. До конца дня профессионалы, которые охотятся за ним, наверняка установят место его пребывания. Благодаря компьютерам, паспортному контролю и международному сотрудничеству информация распространяется по земному шару очень быстро. Ему надо убедить их в том, что он направляется именно туда, куда вовсе не собирается ехать.

Рим — идеальный отправной пункт. Если бы он прилетел прямо в Милан, Генеральная инспекция подняла бы архивы, и тут же всплыло бы название «Кампо-ди-Фьори», а этого нельзя допустить.

Он попросил портье наметить для него маршрут автомобильного путешествия на юг. Неаполь, Салерно и Поликастро — по дорогам, которые могли бы вывести его через Калабрию к Адриатическому побережью. Он взял машину напрокат в аэропорту.

Теперь к охоте подключился и Теодор Дакакос. Дакакос, который владел куда более эффективными каналами передачи информации, чем вся разведка Соединенных Штатов. И это было тем более опасно. Адриан знал, за кем охотится генералитет армии Соединенных Штатов: за убийцей из «Корпуса наблюдения». Но Дакакосу нужен константинский ларец.

Это добыча посерьезнее.

В экспансивном потоке римского уличного движения Адриан направлялся в аэропорт Леонардо да Винчи. Фонтин вернул машину в прокатную контору и купил билет на рейс «Итавиа» до Милана. Он стоял в очереди на посадку опустив голову, ссутулившись, пытаясь раствориться в толпе. Он сделал еще шаг вперед и вдруг, сам не зная почему, вспомнил слова, сказанные одним блестящим юристом: «Ты можешь бежать со стадом, в середине стада, но, если захочешь что-то предпринять, подбирайся к краю и сворачивай в сторону». Это сказал Дарроу.

Из Милана он позвонит отцу. Он солжет об Эндрю, что-нибудь придумает. Сейчас не время об этом думать. Надо узнать побольше о Дакакосе.

Теодор Дакакос настигает его.

Адриан сидел на кровати в миланском отеле «Ди Пьемонте» — точно так же, как недавно сидел в номере отеля «Савой» в Лондоне, и рассматривал разложенные листки бумаги. Но это было не расписание авиарейсов, а ксерокопированный текст воспоминаний отца о событиях пятидесятилетней давности. Он перечитывал этот рассказ не потому, что забыл, нет, он давно уже чуть ли не наизусть выучил эти записки; но просто потому, что чтение оттягивало мгновение, когда нужно будет снять телефонную трубку. И еще он думал о том, насколько внимательно его брат изучил эти странички, эти путаные, часто сбивчивые воспоминания. Эндрю, пожалуй, будет смотреть на эти листки взглядом опытного боевого командира. Тут указаны имена. Гольдони. Капомонти. Лефрак. Люди, с которыми надо связаться.

Адриан понимал, что тянуть больше нельзя. Он сложил листки, сунул их в карман пиджака и направился к телефону.

Через десять минут телефонистка отеля соединила его с Норт-Шором, в пяти тысячах миль отсюда. Трубку взяла мать. Она произнесла эти слова очень просто, без всяких символов горя, ибо они общеупотребительны, а горе сокровенно.

— Отец умер вчера вечером.

Оба молчали. Тишина выразила их любовь. Словно мать и сын обнялись.

— Я немедленно вернусь домой, — сказал он.

— Не надо. Он бы этого не хотел. Ты знаешь, что надо делать.

Они снова замолчали.

— Да, — сказал он наконец.

— Адриан!

— Что?

— Мне надо тебе сообщить две вещи. Но я не хочу вдаваться в подробности. Ты понял? Адриан ответил не сразу:

— Пожалуй.

— К нам приходил офицер. Некий полковник Таркингтон. Он любезно согласился побеседовать только со мной. Он все рассказал мне про Эндрю.

— Мне очень жаль.

— Верни его. Ему нужно помочь. Мы обязаны помочь ему, чем только можно.

— Я постараюсь.

— Так легко оглянуться назад и сказать: «Да, вот теперь я все вижу. Теперь я все понимаю». Он всегда видел только плоды силы и власти. Но никогда не понимал, какая ответственность лежит на плечах сильного. Ему неведомо чувство сострадания.

— Давай не будем вдаваться в подробности, — напомнил ей сын.

— Да, не будем... Боже, я так боюсь!

— Не надо, мама! Джейн глубоко вздохнула.

— И еще кое-что. Здесь был Дакакос. Он говорил с отцом. С нами обоими. Ты должен ему верить. Такова была воля отца. Он в нем уверен. И я.

«Справьтесь у своего информатора».

— Он послал мне телеграмму. Он написал, что будет меня ждать.

— В Кампо-ди-Фьори, — закончила Джейн.

— Что он сказал об Эндрю?

— Что, по его мнению, твоего брата необходимо задержать. Он не стал уточнять, он говорил только о тебе. Он повторял твое имя.

— Ты действительно не хочешь, чтобы я вернулся домой?

— Нет. Здесь тебе нечего делать. Он бы этого не хотел. — Она помолчала. — Адриан, скажи брату, что отец ничего не знал. Он умер, думая, что его близнецы таковы, какими он хотел их видеть.

— Скажу. Я скоро еще позвоню.

Они простились.

Отец умер. «Информатора» больше нет, и утрата ужасна. Адриан сидел у телефонного аппарата, чувствуя, что лоб покрылся потом, хотя в комнате было прохладно. Он встал с кровати. Впереди много дел, надо торопиться, Дакакос уже на пути в Кампо-ди-Фьори. Но и убийца из «Корпуса наблюдения» тоже. А Дакакос этого не знает.

Он сел за стол и начал писать. Словно готовясь к завтрашнему перекрестному допросу в своем бостонском кабинете.

Но только сейчас речь шла не о завтрашнем дне. А о сегодняшнем вечере. И готовиться предстояло не долго.

Адриан остановил машину на развилке, развернул карту и положил ее на приборный щиток. Развилка была обозначена на карте. Больше никаких дорог нет до самого Лавено. Отец говорил, что слева должны быть большие каменные столбы ворот. Въезд в Кампо-ди-Фьори.

Он снова тронул машину, напряженно вглядываясь во тьму, ожидая, когда на фоне сплошной стены деревьев появятся два каменных столба. Мили через четыре он их увидел. Он притормозил у полуразрушенных колонн и осветил их фонариком. За воротами вилась дорога, как и рассказывал отец, которая, резко повернув, исчезала в лесу.

Он взял левее и въехал в ворота. Во рту вдруг пересохло, сердце забилось, каждый его удар отдавался в горле. Им овладел страх перед неведомым. Захотелось поскорее столкнуться с этим неведомым — пока страх не лишил сил. Он нажал на газ.

Нигде не было ни огонька.

Гигантский белый дом оцепенел: мертвое величие, окруженное мраком. Адриан припарковал машину на круглой площадке перед домом, напротив мраморных ступенек, потом заглушил двигатель и нехотя потушил фары. Он вышел из машины, вытащил из кармана дождевика фонарик и направился к ступенькам крыльца.

Тусклая луна на мгновение осветила мрачный пейзаж и скрылась за тучами. Небо хмурилось, но дождя не обещало: тучи быстро неслись за горизонт. Воздух был сух, все вокруг объято тишиной.

Адриан шагнул на ступеньку и осветил фонариком часы. Половина двенадцатого. Дакакос еще не приехал. Брат, видимо, тоже. Они бы услышали шум автомобиля. И не спали бы в такой час. Остается старик священник. А старый человек наверняка ложится спать рано.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул он. — Я Адриан Фонтин и хочу с вами поговорить.

Тишина.

Нет. Какое-то движение. Какой-то шорох, как будто кто-то царапается. Едва слышный скрип. Он направил на звук фонарик. Луч фонарика выхватил из тьмы крыс — три, четыре, пять, — они перелезали через подоконник раскрытого окна.

Адриан осветил окно. Стекло оказалось разбито, из рамы торчали осколки. Он медленно подошел к окну, чего-то вдруг испугавшись.

Под подошвой хрустнули осколки. Адриан остановился и посветил фонариком внутрь.

У него перехватило дыхание, когда в луче света сверкнули две пары звериных глаз. Крысы метнулись назад, испуганные, но свирепые, и до его слуха донесся леденящий душу глухой топот лапок: твари скрылись в темноте дома. Раздался грохот. Обезумевшее от страха животное сшибло в комнате какой-то предмет — то ли стеклянный, то ли фарфоровый.

Адриан вдохнул и содрогнулся. Его ноздри наполнились тонким, едким смрадом гниющего мяса, от которого глаза заслезились и к горлу подкатила тошнота. Он задержал дыхание и полез в окно. Левой рукой зажал нос и рот, спасаясь от отвратительной вони, и осветил фонариком огромный зал.

То, что он увидел, его потрясло. Два трупа: один, в изорванной сутане, сидел привязанный к креслу, другой, полуголый, лежал на полу. Одежду на нем изодрали маленькие острые зубки, те же зубки вырвали куски мяса с груди, боков и живота, спекшуюся кровь разжижали крысиная слюна и моча.

У Адриана закружилась голова, и его вырвало. Он шагнул влево. Свет фонарика выхватил из тьмы дверной проем, он бросился туда, спеша вдохнуть свежего воздуха.

Он оказался в кабинете Савароне Фонтини-Кристи, человека, которого никогда не видел, но которого ненавидел теперь со всей силой ненависти, на которую был способен. Дед, открывший счет убийствам и ненависти, которые, в свою очередь, привели к новым убийствам и новой ненависти.

Из-за чего? Зачем?

— Будь ты проклят! — закричал он, схватил стул с высокой спинки и разбил его об пол. И, вдруг замолчав и мгновенно осознав, что делать, Адриан направил луч фонарика на стену позади письменного стола. Он вспомнил: «...справа, под картиной, изображающей мадонну...»

Рама была на месте, а стекло выбито.

Картина исчезла.

Трепеща, он рухнул на колени. Слезы наполнили его глаза, и он безутешно зарыдал.

— О Боже! — прошептал он, испытывая невыносимую боль. — О, брат мой!

Часть третья

Глава 29

Эндрю остановил «лендровер» на обочине альпийского шоссе и налил в пластиковый стаканчик дымящийся кофе из термоса. Он прокатился с ветерком: судя по карте, до городка Шамполюк оставалось каких-нибудь десять миль. Было утро: солнце поднималось из-за окружающих шоссе горных вершин. Надо немного передохнуть, а потом он поедет в Шамполюк и приобретет необходимое снаряжение.

Адриан отстал безнадежно. Теперь можно немного сбавить обороты и спокойно обдумать дальнейшие действия. К тому же брата ждали обстоятельства, которые окончательно выбьют его из колеи. Адриан обнаружит в Кампо-ди-Фьори два трупа и запаникует, растеряется. Брат не привык встречаться с насильственной смертью: это слишком далеко выходит за рамки привычной ему жизни. Солдат — дело другое. Физическая схватка — тем более кровопролитие — лишь обостряет его чувства, наполняет восхитительным ощущением восторга. Энергия клокотала в нем, он был уверен в своих силах и расчетливо и трезво обдумывал каждый шаг.

Ларец, можно считать, уже у него в руках. Теперь надо сосредоточиться. Изучить каждое слово, каждый намек. Он достал ксерокопию отцовских воспоминаний и стал читать.

"...В городке Шамполюк жила семья Гольдони. Судя по последним переписям жителей, они не покидали Церматта. Нынешний глава семейства — Альфредо Гольдони. Он живет в доме своего отца — там же обитал и его дед — на небольшом участке земли у подножия гор на западной окраине городка. Многие десятилетия Гольдони были самыми опытными проводниками в Альпах. Савароне часто нанимал их, к тому же они были его «северными друзьями» — так отец называл людей, живущих на земле, отличая их от городских торговцев. Первым он доверял гораздо больше, чем вторым. Очень вероятно, что он оставил какую-то информацию отцу Альфредо Гольдони. На случай своей смерти тот должен был позаботиться, чтобы эта информация перешла к его старшему ребенку — сыну или дочери, — как того требуют итало-швейцарские обычаи. Поэтому, если окажется, что Альфредо не старший ребенок, ищите сестру.

К северу, глубже в горы, — между вырубками вдоль железнодорожного полотна, которые называются «Krahen Ausblick» и «Greier Gipfel», если не ошибаюсь, — находится небольшой пансионат, хозяин которого — из семьи Капомонти. Судя по церматтской адресной книге (я не стал интересоваться непосредственно в Шамполюке, чтобы не вызвать подозрений), этот пансионат также еще функционирует. Насколько могу судить, они даже расширили свое дело. В настоящее время им управляет Нейтэн Лефрак, который стал наследником, женившись на представительнице рода Капомонти. Я помню этого человека. Конечно, в то время это был не взрослый мужчина, поскольку он на год-два младше меня. Он сын купца, торговавшего с Капомонти. Мы были друзьями. Я точно помню, что в семье Капомонти его люби—ли и надеялись, что он женится на одной из дочерей Капомонти. Видимо, так и произошло.

В детстве и в юности, отправляясь в Шамполюк, мы всегда останавливались в пансионате Капомонти «Локандо». Я очень хорошо помню теплый прием, смех, пылающие камины и уют. Это была простая семья — в высшей степени открытые и искренние люди. Савароне они очень нравились. Если бы он решил доверить кому-то тайну в Шамполюке, то лишь старику Капомонти — он был надежен как скала".

Эндрю отложил листки и взял карту. Он снова проследил линию Церматтской железнодорожной ветки и снова забеспокоился. Из всех вырубок, которые назвал отец, осталось только четыре, но в названиях ни одной из них не упоминался ястреб.

Картина, висевшая в кабинете в Кампо-ди-Фьори, оказалась не совсем такой, какой ее запомнил отец. Там не было птиц, выпорхнувших из кустов. Там были охотники на поросшем высокой травой лугу, их взгляды и ружья были устремлены вперед, а высоко в небе лениво парили ястребы: иронический комментарий художника к неудачной охоте.

Отец говорил, что вырубки назывались «Пик Орла», «Воронья сторожка» и «Гнездо кондора». Должна быть еще одна вырубка, в названии которой фигурирует «ястреб». Но если она когда-то и существовала, то теперь исчезла. Прошло полвека, и несколько заброшенных вырубок вдоль железнодорожного полотна в Альпах, конечно же, давно уже никого не интересуют. Кто, в самом деле, может вспомнить, где на такой-то улице тридцать лет назад была остановка трамвая, если и рельсы давно уже заасфальтированы! Он отложил карту и снова взялся за ксерокопию. Ключ скрыт где-то здесь, в этом тексте...

"...Мы остановились в центре городка, чтобы то ли пообедать, то ли попить чаю — забыл. Савароне вышел из кафе и отправился на почту проверить, нет ли для него телеграммы, — это я точно помню. Он вернулся очень расстроенный, и я даже испугался, что наше путешествие в горы не состоится. Однако, пока мы сидели в кафе, посыльный принес отцу какое-то сообщение, которое его весьма обрадовало. Больше о возвращении в Кампо-ди-Фьори он уже не говорил. Ужасный для семнадцатилетнего мальчишки миг разочарования счастливо миновал. Из кафе мы зашли в магазинчик. У его хозяина было немецкое по звучанию имя, не итальянское и не французское. Мой отец обыкновенно покупал у него провизию и снаряжение, потому что жалел его. Хозяин был еврей, а для Савароне, который резко осуждал погромы в царской России и лично был знаком с Ротшильдами, доброе отношение к представителям гонимой нации было естественным. Я смутно припоминаю малоприятный эпизод в магазине в тот день. Я уже и не помню, что именно произошло, но что-то серьезное, что вызвало у отца тихий, но решительный гнев. Гнев и печаль, если мне не изменяет память. Мне сейчас мерещится, что тогда он утаил от семнадцатилетнего мальчика подробности происшествия, но после стольких лет, возможно, это мне только мерещится.

Мы покинули магазин и отправились к дому Гольдони в конной повозке. Помню, как я рассматривал свой новенький рюкзак с канатами, альпенштоком, лопаткой и крюками. Я ужасно гордился этим снаряжением, потому что в моих глазах оно символизировало мое превращение в мужчину. Опять-таки мне смутно кажется, что, пока мы находились у Гольдони, в доме стояла какая-то печальная атмосфера. Не могу сказать, почему даже после стольких лет это ощущение не покидает меня, но я соотношу его с тем фактом, что мне никак не удавалось привлечь внимание мужчин в доме Гольдони к моему рюкзаку. И отец, и дядья, я конечно же взрослые сыновья, похоже, были заняты чем-то другим. Было условлено, что один, из сыновей Гольдони на следующее утро поведет нас в горы. Мы пробыли у них еще несколько часов, а потом продолжили путь в повозке до «Локандо» Капомонти. Помню, что, когда мы отправились в путь, уже стемнело, а поскольку дело было летом, то, значит, было уже половина восьмого или восемь".

Итак, таковы факты, думал Эндрю. Мужчина с сыном приезжают в городок, обедают, покупают кое-что в лавке у еврея, которого недолюбливают в округе, потом нанимают проводников, а избалованный подросток обижен тем, что взрослые не уделили должного внимания его новенькому альпинистскому снаряжению. Вся информация сводится к одному имени — Гольдони.

Эндрю допил кофе и навинтил пластиковый стаканчик на термос. Солнце светило вовсю. Пора двигаться. Он сгорал от нетерпения. Многие годы тренировок и участия в боевых операциях подготовили его к предстоящим нескольким дням поисков. Где-то глубоко в горах зарыт ларец, и он его непременно найдет!

«Корпус наблюдения» будет отомщен сполна. Майор повернул ключ зажигания, мотор взревел. Надо купить одежду, снаряжение и оружие. И увидеться с мужчиной по фамилии Гольдони. Или с женщиной по фамилии Гольдони. Скоро он это узнает.

Адриан сидел за рулем припаркованного к обочине автомобиля и вытирал платком рот. Он не мог избавиться от запаха и привкуса блевотины, как не мог отогнать видения двух истерзанных человеческих тел, обнаруженных им в темном доме. Как не мог забыть смрад смерти.

По лицу его градом катился пот. Такого нервного напряжения он никогда в жизни не испытывал, никогда еще не ощущал такого смертельного страха.

Его снова затошнило. Он подавил тошноту, несколько раз глубоко вдохнув. Надо обрести спокойствие и хладнокровие, надо действовать. Нельзя просто вот так сидеть в машине. Надо перебороть шок и обрести ясность мысли. Все, что ему остается, — это способность трезво мыслить.

Безотчетным движением он вытащил из кармана листки с ксерокопированым текстом отцовских воспоминаний и включил фонарик. Слова всегда выручали его — он умеет анализировать слова, оттенки их значений, тонкие нюансы смысла, простоту и сложность.

Адриан разложил странички и стал неторопливо их перечитывать. Итак, мальчик с отцом приехали в город Шамполюк. Мальчик сразу почувствовал: что-то неладно, возможно, даже не просто неладно, «...он вернулся очень расстроенный... Я даже испугался, что наше путешествие...» Магазин, принадлежащий еврею, гнев отца. «Я уже и не помню, что именно произошло, но что-то серьезное, оно вызвало у отца... гнев». И печаль. «Гнев и печаль, если мне не изменяет память». Потом их сменило неясное чувство обиды и растерянности: подростку не уделяли должного внимания те, чье внимание он пытался завоевать. «И отец, и дядья, и конечно же взрослые сыновья были заняты чем-то другим». Их внимание отвлекло иное — то, что вызвало гнев отца? Печаль? А неотчетливые воспоминания, в свою очередь, сменялись рассказом о царившей в доме доброй атмосфере и о пансионате на северной окраине городка, о «теплом приеме». Но за мирной интерлюдией очень скоро следовала смутная печаль и тревога: "Про пансионат Капомонти я мало что помню, разве только теплый прием, как много раз прежде. Но одно осталось в памяти: впервые за все время путешествий в горы у меня была отдельная комната, которую я занимал без младшего брата. Это было очень существенным шагом вперед — я наконец-то почувствовал себя по-настоящему взрослым. Потом был ужин, за которым отец и старик Капомонти изрядно выпили. Я помню это, потому что отправился спать, думая о предстоящем походе в горы, долго слышал их громкие, возбужденные голоса, доносившиеся снизу, и думал, как они не боятся разбудить постояльцев. В то время это был крошечный пансионат, и, кроме нас, в доме было еще, наверное, три или четыре человека. Странно, что это меня тогда заботило, но я никогда не видел отца пьяным. Я до сих пор толком не знаю, был ли он тогда пьян, но шумел вовсю. Ведь для молодого паренька, который в день своего семнадцатилетия ожидал драгоценного подарка, мечты всей его жизни — восхождения на настоящую гору в окрестностях Шамполюка, — даже мысль о том, что наутро отец встанет ослабевшим и злым, была нестерпима.

Однако ничего подобного не произошли. Утром приехал проводник Гольдони с провизией, позавтракал с нами, и мы тронулись в путь.

Сын Капомонти — а может быть, это был молодой Лефрак — немного подвез нас троих в повозке. Мы распрощались с ним и договорились, что он будет ждать нас на том же месте вечером следующего дня. Два дня в горах и ночевка со взрослыми! Меня переполняла радость, потому что я знал, что мы разобьем лагерь в горах выше, чем обычно поднимались с младшими братьями".

Адриан положил листки на сиденье. В последних абзацах описывались запомнившиеся отцу горы, тропы и виды. Путешествие в горы началось.

Необходимая информация, очень возможно, заключена именно в этих сбивчивых описаниях. Надо выявить отдельные вехи их путешествия — тогда можно восстановить весь маршрут. Но какие вехи? Какой маршрут?

О Боже! Картина на стене! Ведь картина у Эндрю!

Адриан подавил внезапную тревогу. Картина, унесенная из кабинета Савароне, может существенно сузить площадь поисков, но что дальше? Прошло пятьдесят лет. Полвека снегопадов, обледенении, весенних паводков, естественных природных процессов в почве...

Картина на стене, может быть, и представляет собой важный ключ к разгадке, возможно, самый главный. Но Адриан чувствовал, что есть и другие ключи, не менее существенные, чем эта картина. Они таятся в словах отцовских воспоминаний. Воспоминаний, которые не померкли за пятьдесят лет насыщенной событиями жизни.

Пятьдесят лет назад там что-то случилось, и это не имело отношения к путешествию отца с сыном в горы.

Он снова обрел способность мыслить. Потрясение и ужас еще владели им, но впереди уже вновь забрезжил свет разума.

«...Имейте в виду, содержимое этого ларца представляет смертельную опасность для всего цивилизованного мира...»

Надо добраться до тайника, найти ларец. Остановить убийцу из «Корпуса наблюдения».

Глава 30

Эндрю припарковал «лендровер» у забора, огораживающего поле. Дом Гольдони находился в двухстах ярдах ниже по дороге, поле было частью их земельных угодий. Вдалеке трактор пахал землю, и сидящий в нем человек то и дело оборачивался назад, глядя на результаты своего труда. Больше вокруг не было ни домов, ни людей. Эндрю решил переговорить с трактористом.

Было начало шестого. Он провел этот день, объезжая окрестности Шамполюка, закупая одежду, провизию и снаряжение, в том числе и отличный альпийский рюкзак. Там сейчас лежало все, что требуется для покорения горных вершин. И еще то, что не требуется. «Магнум» калибра 0,357. Все это он купил в большом магазине, выросшем на месте маленького, который упоминал отец в своих записках. Владельца звали Ляйнкраус; к косяку двери была прикреплена мезуза. Продавец горделиво сообщил ему, что Ляйнкраусы с 1913 года продают лучшее в итальянских Альпах снаряжение. В настоящее время, его магазины открыты в Люцерне и Нёшателе.

Эндрю вылез из «лендровера», подошел к забору и стал махать рукой, привлекая внимание пахаря. Это был низкорослый итало-швейцарец, здоровяк с взъерошенными каштановыми волосами над темными бровями, с грубыми чертами лица типичного обитателя Северного Средиземноморья. Лет на десять старше Фонтина. На лице у него было опасливое выражение, точно он не привык и не любил встречать незнакомцев.

— Вы говорите по-английски? — спросил Эндрю.

— Сносно, синьор, — ответил тот.

— Я ищу Альфредо Гольдони. Мне сказали, чтобы я ехал по этой дороге.

— Вам правильно указали, — ответил итало-швейцарец на более чем сносном английском. — Гольдони мой дядя. Я для него пашу. Сам он уже не может обрабатывать землю. — Пахарь замолчал, ничего больше не объясняя.

— Где я могу найти его?

— Там, где обычно. В дальней спальне дома. Тетя проведет вас к нему. Он любит гостей.

— Спасибо. — Эндрю зашагал к «лендроверу».

— Вы американец? — спросил пахарь.

— Нет, канадец, — ответил Эндрю, решив на всякий случай обеспечить себе «крышу». Он забрался на сиденье и взглянул на пахаря. — Мы говорим одинаково.

— И выглядите одинаково, и одеваетесь одинаково, — ответил фермер спокойно, рассматривая его отороченную мехом альпийскую куртку. — Одежда-то новая, — добавил он.

— Зато ваш английский нет, — усмехнулся Фонтин и повернул ключ зажигания.

Жена Гольдони оказалась тощей, аскетичного вида женщиной. Ее прямые седые волосы были туго затянуты и уложены вокруг головы венцом самоотречения. Она провела незнакомца через две или три опрятные, скудно обставленные комнатки к двери в спальню. Собственно, это был просто дверной проем. Там, где некогда был порожек, доски выкорчевали и заложили ямку дощечкой вровень с полом. Фонтин вошел в спальню. Альфредо Гольдони сидел в инвалидной коляске у окна, выходящего на поля у подножия горы.

У него не было ног. На обрубки его некогда сильных бедер были натянуты штаны, а штанины приколоты английскими булавками к поясу. Тело и лицо у него были большие и неловкие. Возраст и увечье сделали их никчемными.

Старик Гольдони приветствовал незнакомца с деланным радушием. Жалкий калека, благодарный за каждый визит, боялся отпугнуть нового гостя.

Представившись и коротко рассказав, как он его нашел, Фонтин сел напротив инвалидного кресла. Угрюмая жена Гольдони принесла вина. Культяпки безногого старика были совсем рядом. У Эндрю на языке вертелось словечко «уродец». Он терпеть не мог человеческого уродства и не трудился эту неприязнь скрывать.

— Имя Фонтин вам что-нибудь говорит?

— Нет, сэр. Это что-то французское? Но ведь вы американец?

— А фамилия Фонтини-Кристи вам знакома? Взгляд Гольдони изменился. В нем вспыхнула давно позабытая тревога.

— Да, конечно, я знаю эту фамилию, — ответил безногий. Его голос тоже изменился. — Фонтин — Фонтини-Кристи. Значит, итальянец стал французом, а носит эту фамилию американец. Вы — Фонтини-Кристи?

— Да. Савароне мой дед.

— Богатый синьор из северных провинций. Помню, помню. Уже смутно, конечно. В конце двадцатых он останавливался у нас по пути в Шамполюк.

— Гольдони были его проводниками в горах. Он приезжал с сыновьями.

— Мы были проводниками у всех путешественников.

— А вы когда-нибудь были в проводниках у моего деда?

— Возможно. Я, знаете, с ранней юности работал в горах.

— Вы можете припомнить поточнее?

— Знаете, в свое время я проводил по Альпам тысячи людей.

— Но вы только что сказали, что помните его.

— Не очень хорошо. И скорее имя, чем его самого. А что вас интересует?

— Информация. О путешествии в горы, которое пятьдесят лет назад предпринял мой дед со своим старшим сыном.

— Вы шутите!

— Нет, отчего же. Мой отец Виктор... Витторио Фонтини-Кристи послал меня из Америки за этой информацией. Мне это совсем некстати. У меня очень мало времени, поэтому мне нужна ваша помощь.

— Я бы рад вам помочь, да не знаю чем. Путешествие в горы пятьдесят лет назад! Разве такое можно упомнить?

— Меня интересует человек, который их вел. Проводник. Отец утверждает, что это был сын Гольдони. Дата — четырнадцатое июля тысяча девятьсот двадцатого года.

Фонтин не мог сказать с полной уверенностью — возможно, этот инвалид-урод просто превозмог приступ боли или пошевелился в раздумье, — но он отозвался! На дату. Он вспомнил дату. И тут же, пытаясь скрыть волнение, торопливо заговорил:

— Июль двадцатого... Два поколения назад. Нет, невозможно. У вас нет ничего — как это по-английски? — более определенного, что бы помогло мне вспомнить?

— Проводник. Гольдони.

— Это не я. Мне тогда было чуть больше пятнадцати. Я, конечно, уходил в горы в довольно юном возрасте, но не в пятнадцать лет. И не как основной проводник.

Эндрю внимательно посмотрел инвалиду в глаза. Гольдони нервничал: ему не понравился взгляд гостя, и он отвел глаза. Фонтин подался вперед.

— Но ведь что-то вы помните? — спросил он спокойно, не в силах скрыть холод в голосе.

— Нет, синьор Фонтини-Кристи. Ничего.

— Но несколько секунд назад я назвал вам дату — четырнадцатое июля тысяча девятьсот двадцатого года. Вы вспомнили эту дату!

— Я только подумал, что это было слишком давно, чтобы я мог вспомнить.

— Должен вам заметить, я военный. Солдат. Я допрашивал сотни людей. Очень немногим удавалось меня одурачить.

— У меня и в мыслях этого нет, синьор. Зачем? Я же хочу вам помочь.

Эндрю не спускал с него глаз.

— Много лет назад вдоль железнодорожного полотна к югу от Церматта были вырубки.

— Некоторые и до сих пор целы, — закивал Гольдони. — Их осталось совсем немного. Они ведь теперь никому не нужны.

— Скажите мне вот что. В названии каждой фигурировало имя птицы...

— Только в названиях некоторых, — прервал его альпиец. — Не у всех.

— Не было ли там «ястреба»? «Ястребиное...» что-то?

— Ястреб? Почему ястреб? — Теперь безногий смотрел на гостя прямо, не мигая.

— Ну так отвечайте: была ли когда-нибудь вырубка, в названии которой упоминалось слово «ястреб»? Гольдони некоторое время молчал.

— Нет, — сказал он наконец. Эндрю откинулся на спинку стула.

— Вы были самым старшим сыном в семье Гольдони?

— Нет. Скорее всего, пятьдесят лет назад они наняли проводником в горах одного из моих старших братьев.

Фонтин начал понимать. Альфредо Гольдони получил в наследство дом, потому что лишился обеих ног.

— А где ваши братья? Мне надо поговорить с ними.

— И вновь я вынужден спросить, синьор, не шутите ли вы? Они давно умерли, все это знают. Мои братья, дядя, два двоюродных брата. Все умерли. Больше в Шамполюке не осталось проводников Гольдони.

У Эндрю перехватило дыхание. Он осмыслил услышанное и глубоко вздохнул. Надежды на короткий путь были развеяны одной фразой.

— В это трудно поверить, — сказал он холодно. — Все они мертвы? Что же было тому причиной?

— Лавина, синьор. В шестьдесят восьмом одну деревню накрыло лавиной с гор. Близ Вальтурнанша. Спасательные группы были посланы из Церматта и из Шамполюка. Спасателей вели Гольдони. Три государства удостоили нас высших наград. Только мертвым эти награды ни к чему. А мне дали небольшую пенсию. Я ведь тогда ноги потерял. — И он постучал по культяпкам.

— И вам ничего не известно о том путешествии в горы четырнадцатого июля двадцатого года?

— Откуда же? Тем более что у вас нет никаких конкретных деталей.

— У меня есть описание, составленное моим отцом. — Фонтин вытащил из кармана ксерокопию.

— Отлично! Что же вы раньше не сказали? Прочитайте.

Эндрю прочел. Описания были бессвязными, детали, о которых вспоминал умирающий, противоречивыми. Рассказчик путался во времени, и ориентиры на местности, казалось, тоже смешались в его памяти.

Гольдони внимательно слушал. Он то и дело смыкал морщинистые веки и поворачивал голову, словно пытаясь восстановить перед мысленным взором далекие картины. Когда Фонтин закончил, он отрицательно, помотал головой:

— Извините, синьор. То, что здесь описывается, можно встретить на десятках самых разных троп. А многое даже и не встречается в наших местах. Простите, но мне кажется, что ваш отец перепутал наши горы с теми, что на западе, ближе к Вале. Их легко спутать.

— И вам ничего не показалось знакомым?

— Напротив. Все! И ничего. Описание годится для территории в сотни квадратных миль. Увы. Тут ничего не разберешь.

Эндрю был озадачен. Хотя он по-прежнему нутром чувствовал, что старый альпиец лжет. Оставался еще один ход, прежде чем он приступит к более жестокому допросу. Если и это не сработает, он вернется и применит иную тактику.

«Если окажется, что Альфредо не самый старший ребенок в семье, ищите сестру...»

— Вы самый старый член семьи из ныне живущих?

— Нет. У меня две старшие сестры. Одна еще жива.

— Где она живет?

— В Шамполюке. На виа Сестина. Ее сын — фермер.

— Как ее фамилия? По мужу?

— Капомонти.

— Капомонти? Но ведь это люди, которые владеют пансионатом!

— Да, синьор, она вышла замуж за одного из них. Фонтин встал и положил листки ксерокопии в карман. Дойдя до двери, он обернулся:

— Возможно, я еще вернусь!

— Буду рад вас увидеть снова!

Фонтин сел в «лендровер» и запустил мотор. Далеко в поле племянник-фермер неподвижно сидел в кабине трактора и смотрел на гостя. Трактор тихо урчал. И снова дало себя знать внутреннее чутье; на лице у фермера словно было написано: «Давай-давай уезжай, мне надо побежать к хозяину и выяснить, о чем вы там с ним говорили».

Эндрю нажал на газ. Он выехал на шоссе, развернулся и помчался обратно в городок.

И вдруг он заметил самый обычный в мире вид. Он выругался. Вид был настолько привычный, что не бросался в глаза.

Вдоль дороги высились столбы телефонной связи. Бесполезно искать старуху на виа Сестина — ее там не окажется. Майор придумал новый стратегический план. Похоже, на этот раз ему повезет.

— Жена! — закричал Гольдони. — Быстро! Помоги мне! Телефон!

Жена Гольдони поспешно вошла в спальню и схватилась за спинку кресла-коляски.

— Может быть, я позвоню? — спросила она, подкатывая его к аппарату.

— Нет, я сам. — Он набрал номер. — Лефрак? Ты меня слышишь? Он приехал. Столько лет прошло! Фонтини-Кристи. Но он не сказал тех слов. Он ищет вырубку, в названии которой упоминается «ястреб». Больше он мне ничего несказал, а это просто чушь. Я ему не верю. Мне надо поговорить с сестрой. Собери остальных. Встретимся через час... Не здесь! В пансионате!

Эндрю лежал плашмя в поле напротив дома. Он переводил бинокль то на дверь, то на окна. Солнце на западе опускалось за Альпы. Скоро стемнеет. В доме зажгли свет. За окнами маячили тени. Там царило оживление.

С задворков выехала машина и остановилась справа от дома. Из нее вылез племянник-фермер и побежал к двери. Дверь открылась.

На пороге показался Гольдони в кресле-коляске. Кресло толкала жена. Племянник сменил ее и покатил безногого через лужайку к тихо урчащему автомобилю.

Гольдони что-то сжимал в руках. Эндрю навел фокус.

Это была большая книга. И даже не книга, а толстенный тяжелый фолиант. Регистрационный журнал!

Жена раскрыла дверцу автомобиля и держала ее, пока племянник, подхватив безногого под мышки, втаскивал его внутрь. Гольдони заерзал и задвигался; жена перекинула ему через грудь ремень безопасности и пристегнула к сиденью.

Эндрю отчетливо видел профиль бывшего альпийского проводника. Он снова навел бинокль на регистрационный журнал. Гольдони сжимал его в руках, точно J сокровище, с которым не мог расстаться ни на секунду. Потом Эндрю понял, что в руках у Гольдони есть что-то еще — очень знакомое и привычное глазу военного. Между переплетом книги и грудью альпийца поблескивал металлический предмет. Это был ствол небольшого, но мощного обреза — таким обычно пользуются враждующие итальянские кланы на юге страны. В Сицилии. Его называют «lupo» — «волк».

С расстояния больше двадцати ярдов он бил не очень точно, но с близкого расстояния мог уложить человека наповал, да еще отбросить тело футов на десять.

Гольдони оберегал свои фолиант с помощью оружия куда более эффективного, чем спрятанный в рюкзаке Эндрю «магнум». Эндрю перевел бинокль на племянника Гольдони. У того в одежде появилась новая деталь: пояс с пристегнутой к нему кобурой, из которой торчала рукоятка пистолета. Судя по рукоятке пистолет был крупного калибра.

Так вот как оба альпийца охраняют свой журнал! Никто бы не смог приблизиться к нему. Что же это значит?

Господи! Фонтин вдруг все понял. Записи! Записи путешествий в горы. Ничего другого и быть не может. Ему никогда в голову не приходило -и отцу тоже! — спросить, велись ли подобные записи. Особенно после стольких лет. Боже, ведь полвека миновало!

Но отец — и его отец — говорил, что Гольдони были лучшими проводниками в Альпах. Профессионалы с такой репутацией, конечно, должны были вести записи! Это самое естественное дело. Записи всех совершенных ими походов в горы за многие десятилетия.

Итак, Гольдони солгал. Сведения, необходимые Фонтину, были у него. Но Гольдони не сообщил их своему гостю.

Эндрю продолжал наблюдение. Племянник сложил кресло, открыл багажник, бросил туда кресло и побежал к левой передней дверце. Он сел за руль, а жена Гольдони захлопнула правую переднюю дверцу.

Машина выехала на шоссе и помчалась в Шамполюк. Жена Гольдони вернулась в дом.

Майор продолжал лежать в траве. Обдумывая, что делать дальше, он медленно положил бинокль в футляр и застегнул кнопки. Можно броситься к спрятанному «лендроверу» и поспешить вдогонку за Гольдони, но зачем? К тому же риск очень велик. Альпиец, конечно, калека, но «lupo» в его старческих руках может с лихвой компенсировать увечность. Да и мрачный племянник не задумываясь пустит в ход свой пистолет.

Если этот регистрационный журнал и есть тот самый ключ к разгадке, который ищет Эндрю, то они его увозят, чтобы спрятать. Но не уничтожить — никто не станет уничтожать столь ценные записи.

Надо убедиться. И только тогда действовать.

Забавно. Эндрю не предполагал, что Гольдони самолично пустится в путь, — он думал, что приедут к нему. То, что Гольдони сорвался с места, означает, что началась паника. Безногий старик, который целыми днями сидит дома, не стал бы вдруг, с риском для себя, вылезать из своей берлоги, не имея на то достаточно серьезного повода.

И майор решился. Обстоятельства благоприятствовали — жена Гольдони осталась в доме одна. Прежде всего, он выяснит, является ли этот гроссбух именно тем, что он ищет, а потом узнает, куда отправился Гольдони.

Тогда и решит: преследовать их или оставаться здесь и ждать.

Эндрю поднялся. Нет смысла терять время. Он направился к дому.

— Здесь никого нет, синьор, — сказала старуха, испуганно и изумленно глядя на него. — Мой муж уехал с племянником. Они поехали играть в карты в городок.

Эндрю молча оттолкнул старуху. Он прошел прямо в спальню Гольдони. Там ничего не было, кроме журналов и старых итальянских газет. Он обыскал стенной шкаф, нелепый и трогательный. Штаны с приколотыми к поясу штанинами. Ни книг, ни регистрационных журналов, похожих на тот, что увез с собой старый альпийский проводник.

Он вернулся в гостиную. Перепуганная старуха стояла у телефона и трясущимися пальцами коротко постукивала по рычагу.

— Провод перерезан, — подойдя к ней, спокойно сказал он.

— Нет, — прошептала старуха. — Чего вы хотите? У меня ничего нет. У нас ничего нет!

— Думаю, что есть! — ответил Фонтин, оттолкнув ее к стене и приблизив к ней перекошенное от злости лицо. — Твой муж мне наврал. Он сказал, что ему нечего мне сообщить, а сам уехал и увез какую-то очень большую книгу. Это журнал записей, верно? Старый регистрационный журнал, в котором описан подъем в горы пятьдесят лет назад. Журналы! Покажи мне журналы!

— Я не понимаю, о чем вы говорите, синьор! У нас ничего нет. Мы живем на пенсию!

— Заткнись! Покажи мне журналы!

— Прошу вас!

— Старая сволочь! — Фонтин схватил старуху за седые волосы, дернул ее вперед, а потом вдруг с силой ударил затылком по стене. — У меня нет времени. Твой муж мне наврал. Покажи мне журналы! Живо! — Он снова схватил ее за волосы и еще раз ударил головой о стену. На морщинистой шее показалась струйка крови, глаза наполнились слезами.

Майор понял, что перегнул палку. Он принял оперативное решение. Ему это было не впервой: в Наме ему встречалось немало несговорчивых крестьян. Он оторвал женщину от стены.

— Ты меня понимаешь? — заговорил он ровным голосом. — Я зажгу спичку у тебя перед глазами. Ты знаешь, что потом произойдет? Я спрашиваю в последний раз. Где журналы?

Жена Гольдони, рыдая, повалилась на пол. Фонтин удержал ее, схватив за платье. Она указала дрожащей рукой с трясущимися пальцами на дверь справа.

Эндрю поволок ее по полу. Ударом ноги он распахнул запертую дверь и вытащил свою «беретту». В комнатке никого не было.

— Выключатель! Где?

Старуха подняла голову, рот у нее был открыт, дыхание прерывистое. Она скосила глаза налево.

— Lampada, lampada[8], — прошептала она.

Он втолкнул ее в комнатку, потом нашел лампу. Женщина, дрожа, скорчилась на полу. Свет от лампы отразился в застекленных книжных стеллажах у противоположной стены. Пять полок, сплошь уставленные книгами. Он попытался сдвинуть стекло на средней полке. Стекло не поддавалось. Он попробовал остальные. Все заперто.

Рукояткой «беретты» он разбил стекла двух полок. Свет от лампы был слабым, но достаточным. На корешках отчетливо виднелись выцветшие рукописные буквы и цифры.

Каждый год был поделен на полугодия. Тема различались по толщине. Все книги были самодельными. Он взглянул на верхнюю полку. Там стекло уцелело, и отраженный свет мешал разобрать надписи на корешках. Он разбил и это стекло и несколькими взмахами ствола счистил осколки.

Первый том был помечен 1907 годом. Месяц не был проставлен, видимо, стройная хронологическая система записей появилась позже.

Он провел стволом «беретты» по корешкам, пока не дошел до 1920 года.

Том «январь — июнь» стоял на месте.

«Июль — декабрь» отсутствовал. На его место, заполняя пустое пространство, поспешно всунули том, датированный 1967 годом.

Альфредо Гольдони, безногий инвалид, опередил его. Он вытащил ключ из замка двери, за которой хранилась тайна совершенного пятьдесят лет назад путешествия в горы, и сбежал. Фонтин повернулся к жене Гольдони. Она стояла на коленях, тощими руками поддерживая свое тощее трясущееся тело.

Будет нетрудно сделать то, что он должен сделать, узнать то, что должен узнать.

— Вставай! — приказал он.

Он унес безжизненное тело через поле в лес. Луны все еще не было, в воздухе пахло дождем, небо заволокли тучи, звезд не было видно. Лучик фонарика скакал по земле в такт его шагам.

Время.Теперь главное — время. И шок. Ему необходимо вызвать у них шок. Перед смертью старуха сказала, что Гольдони поехал в пансионат. Она сказала, что они все там. Доверенные лица Фонтини-Кристи собрались вместе. К ним пришел незнакомец и не произнес нужных слов.

Глава 31

Адриан приехал обратно в Милан, но в отель не вернулся, а направился прямиком в аэропорт. Он пока еще не представлял себе, как осуществить задуманное, но знал, что сделает.

Надо добраться до Шамполюка. Убийца разгуливает на свободе! И этот убийца — его брат-близнец.

Где-то в гигантском муравейнике миланского аэропорта обязательно должен быть свободный самолетик и пилот. Или хотя бы кто-то, кто мог бы помочь ему нанять их — за любую цену.

Он гнал вовсю, опустив боковые стекла. Ветер гулял по салону автомобиля. Это помогало ему владеть собой, помогало не думать, ибо мысли причиняли ему страдания.

— На окраине Шамполюка есть небольшое летное поле, им пользуются богатые туристы, у которых есть личные самолеты, — сказал небритый пилот, которого разбудил и вызвал в аэропорт клерк из ночной смены авиакомпании «Алиталия». — Но в такое время суток он закрыт.

— Вы можете меня доставить туда?

— Вообще-то это недалеко, но грунт там отвратительный.

— Но вы можете?

— Мне хватит горючего, чтобы вернуться, если не смогу. Но решать не вам, а мне. И я вам не верну ни лиры — ясно?

— Плевать!

Пилот обратился к клерку «Алиталии». Он заговорил вдруг важно, веско, явно ради человека, пообещавшего ему заплатить немалые деньги за этот полет.

— Запроси прогноз погоды. Церматт, южная станция, направление два, от восьмидесяти до девяноста пяти градусов из Милана. Мне нужен радарный фронт.

Клерк недовольно поморщился.

— Вам заплатят, — коротко сказал Адриан. Клерк снял трубку с красного телефона.

— Диспетчерскую! — официальным тоном попросил он.

Совершить посадку близ Шамполюка оказалось не так сложно, как уверял Адриана пилот. Но аэродром и вправду был закрыт: радиосвязь отсутствовала, в окнах диспетчерской башни свет не горел. Однако единственная взлетно-посадочная полоса была размечена: вдоль восточного и западного периметра мерцали сигнальные огни.

Адриан пересек летное поле и направился к зданию с освещенными окнами. Это была полукруглая металлическая раковина пятидесяти футов в длину и футов двадцать пять в высоту. Ангар для частных самолетов. Дверь открылась, и на траву пролился яркий свет из помещения. В дверном проеме вырос силуэт парня в комбинезоне. Он чуть подался вперед, всматриваясь во тьму, потом едва слышно зевнул.

— Вы говорите по-английски? — спросил Фонтин. Он говорил — нехотя и плохо, но понять его было можно. И сообщил Адриану то, что тот ожидал услышать. Сейчас четыре часа утра, и все в округе закрыто. Что это за сумасшедший пилот, который решился прилететь сюда в такой час? Может, стоит вызвать полицию?

Фонтин достал из бумажника несколько крупных банкнот, держа их на свету. Сторож уставился на деньги. Сумма, вероятно, превосходила месячное жалованье сердитого человека.

— Я совершил очень длительное путешествие, чтобы разыскать кое-кого. Я не сделал ничего противозаконного — только нанял в Милане самолет, и он доставил меня сюда. Для полиции я не представляю интереса, но мне необходимо найти того, кого я ищу. Мне нужна машина и маршрут.

— А вы не преступник? Прилететь в такое время...

— Не преступник, — прервал его Адриан, сдерживая нетерпение и стараясь говорить как можно спокойнее. — Я юрист. Awocato, — добавил он по-итальянски.

— Awocato? — уважительно переспросил сторож.

— Мне нужно найти дом Альфредо Гольдони.

— Это безногого, что ли?

— Я не знаю. Мне известно только его имя.

Он получил старенький «фиат» с драной обивкой на сиденьях и потрескавшимися стеклами. Дом Гольдони находится в восьми — десяти милях от городка — так сказал ему сторож. Ехать надо на запад. Он нарисовал план, по которому легко было ориентироваться.

При свете фар Адриан увидел металлический забор, а за забором во тьме различил силуэт дома.

Внутри горел тусклый свет, который освещал ниспадающие ветви сосен, высящихся перед фасадом старого здания у дороги.

Адриан снял ногу с педали акселератора, решая, не стоит ли остановиться здесь и пройти остаток пути пешком. Странно только, что без четверти пять утра в доме горит свет — этого он не ожидал...

Он увидел столбы с телефонными проводами. Может быть, ночной сторож аэродрома позвонил Гольдони и предупредил его о неожиданном госте? Или все фермеры в этих местах обычно встают в столь ранний час?

Он решил подъехать к дому. Если сторож позвонил или если в доме Гольдони уже начинался рабочий день, автомобиль может оказаться куда менее пугающей неожиданностью, нежели тихо подкравшийся к дому незнакомец.

Адриан свернул на подъездную аллею, миновав высокие сосны, и затормозил около дома. Аллея тянулась дальше, мимо дома, и упиралась в амбар. Сквозь распахнутые ворота, при свете фар своего «фиата», он увидел сваленные в амбаре инструменты. Он вылез из машины, прошел под зашторенными окнами и приблизился к двери. Это была типичная дверь деревенского дома — толстая и широкая, верхняя часть была отделена от нижней: такая дверь позволяла освежающему летнему ветерку врываться в дом и в то же время ограждала обитателей от полевых зверьков. В центре висел тяжелый медный молоток. Он постучал.

И стал ждать. Никто не ответил. В доме было тихо. Он постучал снова, на этот раз громче, делая более длинные промежутки между громкими металлическими ударами.

За дверью раздался какой-то звук. Неясный, короткий. Словно прошелестел лист бумаги или ткани, словно рука провела по одежде. Что?

— Пожалуйста! — крикнул он. — Меня зовут Фонтин. Вы знали моего отца и его отца. Из Милана. Из Кампо-ди-Фьори. Пожалуйста, мне нужно с вами поговорить. Я не причиню вам зла. Тишина, ни звука.

Он вернулся на лужайку и подошел к освещенному окну. Прижал лицо к стеклу и попытался рассмотреть комнату сквозь тонкие белые занавески. Но ему мешали складки. А толстое стекло альпийских окон искажало смутные очертания предметов внутри.

Но потом, когда глаза уже могли различить что-то сквозь стекло, он увидел — и на мгновение ему почудилось, что во второй раз за сегодняшнюю ужасную ночь он вот-вот лишится рассудка.

В дальнем левом углу комнаты он разглядел фигуру безногого мужчины, мелкими, конвульсивными рывками продвигавшегося по полу. Изуродованное тело выше талии было огромным, мощным. Рубаха доходила ему до коротких толстых культяпок — остатки ног были облачены в белые трусы. Безногий!

Альфредо Гольдони. Адриан смотрел, как Гольд они перебрался в темный угол комнаты. В руках он держал какой-то продолговатый предмет, сжимая его так, как тонущий держит спасательный круг в бурном океане. Это была короткоствольная винтовка. Зачем?

— Гольдони! Прошу вас! — закричал Фонтин в окно. — Мне надо с вами поговорить. Если вам позвонил сторож, он должен был вам сказать!

Грохнул громоподобный выстрел: стекло разлетелось вдребезги и осколки посыпались на Адриана, впиваясь в кожу, дождевик и пиджак. В последний миг он успел увидеть, как поднялся черный ствол винтовки, и метнуться в сторону, прикрыв лицо. Тысячи мельчайших осколков впились в руку, точно ледяные иголочки. Если бы не толстый свитер, купленный в Милане, он бы сейчас истекал кровью. Тем не менее, рука и шея кровоточили.

Сквозь пороховой дым и звон разбитого стекла он услышал металлический щелчок затвора винтовки: Гольдони перезарядил оружие. Адриан сел, прислонившись спиной к фундаменту. Он ощупал руку и вытащил, несколько осколков, засевших в коже. Он чувствовал, как по шее текут струйки крови.

Он сидел, тяжело дыша. Потом помолился про себя и снова крикнул. Но Гольдони едва ли мог вести переговоры из своего угла. Оба они были узниками, один из которых намеревался пристрелить второго, остановленного невидимой, непреодолимой стеной.

— Послушайте меня! Я не знаю, что вам обо мне наговорили, но это все ложь. Я вам не враг!

— Зверь! — заревел Гольдони из дома. — Я тебя прикончу.

— Но почему. Бога ради, скажите? Я же не хочу причинить вам зла!

— Потому что ты Фонтини-Кристи! Убийца женщин! Истязатель детей! Ты мерзавец! Зверь!

Он опоздал. О Боже! Он все же опоздал: Убийца добрался до Шамполюка, опередив его.

Но убийца все еще на свободе. И значит, все еще остается шанс.

— Повторяю, Гольдони! — сказал он спокойно. — Я Фонтини-Кристи, но я не тот, кого вам нужно убить. Я не убивал женщин и не истязал детей. Я знаю, о ком вы говорите, но этот человек — не я. Это очень просто. Послушайте, я сейчас встану во весь рост перед окном. У меня нет оружия — и никогда не было. Если вы мне не верите — стреляйте. У меня нет больше времени с вами препираться. И мне кажется, вам тоже следует поторопиться. Всем вам...

Адриан уперся окровавленной ладонью в землю и, пошатываясь, встал. Медленно приблизился к разбитому окну.

Альфредо Гольдони слабо крикнул ему:

— Войдите и держите руки перед собой! Я пристрелю вас, если вы сделаете шаг в сторону или остановитесь!

Фонтин вышел из своего укрытия. Безногий направил его к окну, через которое можно попасть в комнату: инвалид не рискнул предпринять мучительные усилия, чтобы открыть незнакомцу дверь. Когда Адриан вынырнул из тьмы, Гольдони вскинул винтовку, изготовившись стрелять.

— Тот самый — и все же не он... — прошептал он.

— Он мой брат, — тихо ответил Адриан. — И я должен его остановить.

Гольдони молча смотрел на него. Наконец, не отрывая от него глаз, он опустил винтовку и положил ее рядом на пол.

— Помогите мне сесть в мое кресло, — попросил он.

Адриан, голый до пояса, сидел перед безногим на корточках спиной к нему. Изувеченный старик вытащил засевшие осколки стекла и смазал раны едкой спиртовой настойкой; она щипала, но кровотечение остановила.

— В горах кровь большая ценность. В наших местах этот раствор называют «лаймен». Это лучше, чем порошок. Вряд ли врачи одобрили бы такое средство, но оно помогает. Наденьте рубашку.

— Спасибо. — Адриан встал и надел рубашку. О том, что должно было быть сказано, они обменялись двумя словами. Практичный, как все альпийцы, Гольдони велел Адриану снять одежду: от раненого, которому не оказали помощь, толку нет. Роль сельского лекаря, однако, не уменьшила ни его боль, ни его гнев.

— Это исчадие ада! — говорил старик, пока Фонтин застегивал рубашку.

— Он не в себе, хотя я понимаю, что вам от этого не легче, — отвечал Адриан. — Он ищет одну вещь. Ларец, спрятанный где-то поблизости в горах. Его привез сюда много лет назад, еще до войны, мой дед.

— Нам это известно. Мы знали, что рано или поздно за ним придут. Но больше нам ничего не известно. Мы даже не знаем, где искать это место в горах.

Адриан не поверил безногому, но кто его знает...

— Вы сказали: убийца женщин. Кого он убил?

— Мою жену. Она исчезла.

— Исчезла? Но почему вы решили, что он ее убил?

— Он солгал. Он сказал, что она побежала по дороге. Что он стал ее преследовать, побежал за ней, догнал и схватил и теперь держит где-то взаперти в городке.

— Может быть, так оно и есть.

— Нет! Я не могу ходить, синьор. Моя жена не может бегать. У нее на ногах вспухли вены. Она ходит по дому в больших башмаках. И эти башмаки стоят вон там!

Адриан взглянул туда, куда указал Гольдони. Пара тяжелых уродливых башмаков аккуратно стояла около стула.

— Люди иногда делают такие вещи, на которые они в нормальных обстоятельствах не способны...

— Весь пол в крови, — прервал его Гольдони, указывая на дверь. Голос его задрожал. — Человек, который называл себя солдатом, не ранен. Подойдите, посмотрите сами!

Фонтин подошел к раскрытой двери и заглянул в маленькую комнатку. Стекла книжных стеллажей были разбиты, осколки валялись на полу. Он подошел к шкафу и, сняв с полки толстый том, раскрыл его. Четким почерком записаны восхождения в горы. На корешках томов были проставлены даты — они начинались раньше 1920 года. На полу у двери запеклась кровь.

Он опоздал.

Адриан быстро вернулся к старику.

— Расскажите мне все, что случилось. Поскорее. Все!

Эндрю все предусмотрел. Он обезвредил своих врагов, запугав их до смерти. Майор из «Корпуса наблюдения» в одиночку захватил пансионат Капомонти. Он провел атаку молниеносно, четко, обнаружив Лефрака и членов семейства Капомонти и Гольдони в комнате на втором этаже, где они проводили свое поспешно созванное совещание.

Дверь распахнулась настежь, и перепуганного портье втолкнули внутрь с такой силой, что он рухнул на пол. Эндрю ворвался в комнату, захлопнул за собой дверь и, прежде чем присутствующие поняли, что происходит, навел на них «беретту».

Затем майор изложил свои требования. Первое — старый регистрационный журнал, в котором сохранилась запись о путешествии в горы пятьдесят лет назад. И карты местности. Точные мелкомасштабные карты, которыми пользуются альпинисты, уходящие в горы близ Шамполюка. Второе — помощь Лефрака или его восемнадцатилетнего внука, который должен провести Фонтина в горы. Третье — внучка в качестве второй заложницы. Отец девочки обезумел от ярости и бросился на вооруженного незнакомца. Но солдат знал свое дело и одолел нападающего без единого выстрела.

Старику Лефраку было приказано открыть дверь и вызвать снизу служанку. Та принесла соответствующую одежду, и дети оделись под дулом пистолета. Вот тогда-то исчадие ада и сообщило Гольдони, что его жена сидит под замком в городке. А ему было приказано возвращаться домой и ждать там, а шофера-племянника отправить прочь. Если он попытается связаться с полицией, то больше не увидит свою жену.

— Но почему? — спросил Адриан. — Почему он так поступил? Зачем он велел вам вернуться сюда?

— Он нас разделил. Моя сестра с племянником вернулись домой на виа Сестина. Лефрак с сыном остались в пансионате. Ведь если бы мы были вместе, мы могли бы подбодрить друг друга. А порознь мы испуганы и беспомощны. Трудно забыть пистолет, нацеленный в голову ребенка. Он знает, что в одиночку мы ничего не сможем сделать. Нам остается только ждать.

Адриан закрыл глаза.

— Боже! — прошептал он.

— Этот солдат — большой специалист! — тихо произнес Гольдони, в нем клокотала ненависть.

Фонтин взглянул на него. Я бежал со стадом, в середине стада, но теперь я выбрался к краю и сверну в сторону, подумал он.

— Почему вы в меня стреляли? Если вы решили, что это он, зачем же вы так рисковали? Не зная еще, что он сделал.

— Я увидел за окном ваше лицо. Я хотел вас ослепить, а не убить. Мертвый ведь не скажет, куда он дел мою жену или тело моей жены. Или детей. Я хороший стрелок. Я целился выше головы.

Фонтин подошел к стулу, на который бросил свой пиджак, и вытащил из кармана ксерокопию.

— Вы, наверное, читали тот журнал. Не помните, что там было написано?

— Вам нельзя его преследовать. Он вас убьет.

— Вы не можете припомнить?

— Они шли два дня и двигались очень запутанными тропами... Он может быть сейчас где угодно. Он сужает район поисков. Он бредет вслепую. Если он вас заметит, то убьет детей.

— Он меня не заметит, если я доберусь туда первым! Если я буду его там дожидаться. — Адриан развернул сложенные листки бумаги.

— Мне это уже читали. Там нет ничего, что могло бы вам помочь.

— Должно быть! Здесь сказано все, что нужно знать.

— Вы ошибаетесь, — сказал Гольдони, и Адриан понял, что Гольдони на этот раз не лжет. — Я попытался его в этом убедить, но он не стал слушать. Ваш дед все очень хорошо подготовил, но не учел, что люди могут внезапно умереть, их может подвести здоровье...

Фонтин оторвал взгляд от страниц. В глазах старика была беспомощность. В горах бродил убийца, а он беспомощен. Безусловно, одна смерть повлечет за собой другую смерть. Ибо, несомненно, его жена погибла.

— Что же он подготовил? — тихо спросил Адриан.

— Я вам скажу. Вы не то что ваш брат. Мы хранили эту тайну тридцать пять лет. Лефрак, Капомонти и мы. И еще один человек. К нам он не имеет отношения — и он умер так внезапно, что не успел сделать соответствующие распоряжения...

—Кто?

— Торговец по фамилии Ляйнкраус. Мы с ним не были близко знакомы.

— Расскажите.

— Мы все эти годы ждали, что к нам придет человек, потомок Фонтини-Кристи... — начал безногий.

Они — Капомонти, Гольдони, Лефрак — полагали, что к ним придет человек, придет с мирными намерениями. Он будет разыскивать железный ларец, спрятанный в горах. Этот человек должен был знать о путешествии в горы, которое много лет назад предприняли отец с сыном, и он должен был знать, что в регистрационном журнале Гольдони это путешествие описано — это знали все те, кто нанимал Гольдони своими проводниками. И поскольку восхождение в горы заняло два дня, за которые отец с сыном и проводник покрыли значительное расстояние, пришелец должен был назвать точное место, откуда путешествие началось — у железной дороги, неподалеку от вырубки, называвшейся некогда «Ошибка охотников». Лет сорок назад вырубку забросили, и она заросла деревьями и кустарником — это произошло задолго до того, как в горах спрятали тот ларец, но вырубка существовала, когда отец с сыном предприняли свое восхождение в горы летом 1920 года.

— Мне казалось, эти вырубки назывались по названию...

— Птиц?

—Да.

— Большинство, но не все. Солдат спрашивал, нет ли поблизости вырубки, в названии которой есть слово «ястреб». Но в горах близ Шамполюка не водятся ястребы.

— Картина на стене, — задумчиво произнес Адриан, скорее самому себе, чем альпийцу.

— Как?

— Мой отец вспоминал, что в Кампо-ди-Фьори висела картина со сценой охоты. Он считал, что эта картина что-то обозначает.

— Солдат не говорил про нее. И не объяснил, зачем ему эта информация, сказал только, что должен ее получить. Он ничего не говорил про поиски клада. Про журналы. И почему ему так важно отыскать старую вырубку около железнодорожного полотна. Он что-то скрывал. И совершенно очевидно, что пришел к нам не с миром... Солдат, который угрожает оружием безногому калеке, коварен. Я ему не поверил.

Все, что натворил тут его брат, никак не вязалось с воспоминаниями этих людей о семействе Фонтини-Кристи. Все решилось бы очень просто, если бы он был с ними откровенен, если бы он пришел с миром. Но майору это оказалось не под силу. Он всегда воевал со всеми...

— Значит, в районе той заброшенной вырубки — «Ошибки охотников» — и находится место захоронения ларца?

— По-видимому, так. Есть там несколько старых троп, которые ведут от железной дороги к высокогорьям. Но какая тропа? Какая вершина? Мы этого не знаем.

— Но в журнале это место должно быть описано.

— Если известно, где искать. Солдат не знает. Адриан задумался. Его брат объездил весь мир, ему удавалось обвести вокруг пальца разведки многих стран.

— Вы его недооцениваете.

—Он не то, что мы. Он чужой в горах.

— Да, — задумчиво произнес Адриан. — Он совсем другой. Куда он направился? Вот о чем сейчас надо подумать.

— В какое-нибудь труднодоступное место. Далеко от исхоженных троп. Место, куда редко доходили люди. Тут таких мест сколько угодно.

— Но вы только что сказали, что он... сужает район поисков.

— Что-что?

— Нет, ничего. Я просто размышляю. Не важно. Понимаете, он знает, чего не надо искать. Он знает, что ларец был очень тяжелым. Его надо было перевозить с помощью механических приспособлений. Поэтому он начнет свой поиск с чего-то, о чем в журнале не упоминается.

— Мы не знали этого.

— А он знает.

— Но сейчас ночь — что он сможет?

— Взгляните в окно! — сказал Адриан. В небе уже забрезжил рассвет. — Расскажите мне о том торговце. О Ляйнкраусе.

— Ляйнкраусе?

— Да. Какое он имел отношение к ларцу?

— Ответ на этот вопрос он унес в могилу. Даже Франческа не знает.

— Франческа?

— Моя сестра. Когда все мои братья умерли, она оказалась старшим ребенком. И конверт передали ей.

— Конверт? Какой конверт?

— С инструкциями вашего деда.

«...Поэтому, если окажется, что Альфредо не самый старший, ищите сестру...»

Адриан снова развернул листки отцовских воспоминаний. Если даже крупицы истины дошли сквозь десятилетия с такой точностью, то надо повнимательнее отнестись к этим разрозненным воспоминаниям отца.

— Моя сестра всю жизнь прожила в Шамполюке, с тех пор как вышла за Капомонти. Она лучше всех нас знала семью Ляйнкрауса. Старик Ляйнкраус умер в своем магазине. Там случился пожар. Многие считали, что это не случайность.

— Не понимаю.

— Ляйнкраусы — евреи.

— Ясно. Продолжайте. — Адриан перевернул страницу.

«...Торговца недолюбливали. Он был еврей... А для Савароне, который резко осуждал погромы в царской России... доброе отношение к представителям гонимой нации было естественным...»

Гольдони продолжал свой рассказ. Человеку, который придет в Шамполюк и заговорит о железном ларце, о позабытом путешествии в горы, о вырубке близ железной дороги, надо было передать конверт, унаследованный старшим ребенком Гольдони.

— Поймите, синьор, — говорил безногий. — Мы теперь одна семья. Капомонти и Гольдони. Столько лет прошло, никто не приходил, и мы все это уже давно обсуждаем вместе.

— Вы забегаете вперед...

— Да. Так вот, конверт направлял человека, который должен был здесь появиться, к Капомонти.

Адриан пролистал назад ксерокопированный текст:

«...Если бы ему понадобилось доверить кому-то тайну в Шамполюке, то, несомненно, старику Капомонти... надежен как скала».

— Когда Капомонти умирал, он обо всем рассказал своему зятю, Лефраку.

— Значит, и Лефрак знает!

— Только одно слово. Имя. Ляйнкраус.

Фонтин нетерпеливо подался вперед. Он был поражен. В мозгу вспыхнула слабая догадка. Так после долгого и запутанного допроса между отдельными фразами и словами наконец складывается некая взаимосвязь, объясняющая все, что прежде казалось совершенно бессмысленным.

Слова. Нужно положиться на слова, как его брат полагался на насилие.

Он стал быстро пробегать глазами текст. И наконец нашел то, что искал.

«Я смутно припоминаю малоприятный эпизод... Я уж и не помню, что именно произошло... но что-то серьезное, это вызвало у отца... гнев... гнев и печаль... складывается впечатление, что тогда он утаил... подробности происшествия.» «Утаил», «гнев», «печаль», «вызвало у отца...».

— Гольдони, послушайте. Постарайтесь вспомнить. Что-то произошло. Что-то неприятное, печальное, возмутительное. И это касалось семьи Ляйнкраусов...

— Нет.

Адриан удивился. Безногий Гольдони прервал его, не дав договорить.

— Что значит «нет»? — спросил он тихо.

— Я же вам сказал. Я их едва знал. Мы даже и не разговаривали.

— Потому что они были евреи? Потому что в те времена сюда дошли веяния с севера?

— Я вас не понимаю.

— Думаю, понимаете! — Адриан не спускал с него глаз. Альпиец отвел взгляд. Фонтин тихо продолжал: — Вы могли их и не знать. Но вы мне в первый раз за все время солгали. Почему?

— Не солгал. Они не были друзьями Гольдони.

— А Капомонти?

— И Капомонти.

— Вы их не любили?

— Мы их не знали! Они всегда держались особняком. Здесь селились другие евреи, и они тоже жили сами по себе. Неужели не понятно?

— Нет! — Адриан чувствовал, что разгадка совсем рядом. Возможно, сам Гольдони и не знал этого. — Что-то произошло в июле тысяча девятьсот двадцатого года. Что?

Гольдони тяжело вздохнул:

— Не помню.

— Четырнадцатого июля тысяча девятьсот двадцатого года. Что произошло?

Гольдони тяжело дышал, стиснув челюсти. Массивные обрубки некогда сильных бедер нервно задвигались в инвалидной коляске.

— Это не важно, — прошептал он.

— Уж позвольте мне об этом судить! — мягко возразил Адриан.

— Теперь-то времена другие. Многое изменилось в нашей жизни, — проговорил альпиец срывающимся голосом. — Но тогда так думали многие.

— Четырнадцатое июля двадцатого года! — Адриан бил в одну точку.

— Я же вам сказал! Это не важно!

— Черт бы вас побрал! — Адриан вскочил со стула. Он был почти готов ударить беспомощного человека. И тут слова были произнесены:

— Избили еврея. Молодого еврейчика, который пришел в церковную школу... Избили. Через три дня он умер.

Альпиец сказал. Но не все. Фонтин отошел от инвалидного кресла.

— Сына Ляйнкрауса? — спросил он.

—Да.

— В церковной школе?

— Он не мог поступить в государственную школу. А там можно было учиться. Священники приняли его. Фонтин сел, глядя на Гольдони.

— Вы не сказали... Кто участвовал в избиении?

— Четверо подростков из Шамполюка. Они сами не понимали, что делают. Так потом все говорили.

— Не сомневаюсь. Это самое простое. Глупые дети, которых надо оградить от наказания. Чего стоит жизнь какого-то еврея!

В глазах Альфредо Гольдони стояли слезы.

— Да...

— Вы были одним из тех четверых мальчишек? Гольдони молча кивнул.

— Пожалуй, я сам вам скажу, что тогда произошло, — продолжал Адриан. — Ляйнкраусу стали угрожать. Ему, его жене, остальным детям. И они молчали, никуда не стали жаловаться. Умер еврейский мальчик — вот и все.

— Давно это было, — прошептал Гольдони. Слезы текли по его щекам. — Теперь уже так больше никто не думает. А мы жили с этим грехом на душе. В конце жизни бремя еще тяжелее. До могилы ведь недалеко.

У Адриана перехватило дыхание. Его изумили последние слова Гольдони. «Могила... недалеко». Могила. О Господи! Неужели — это? Его так и подмывало вскочить, проорать старику свой вопрос прямо в ухо и кричать до тех пор, пока безногий не вспомнит. Точно. Но так нельзя. Не повышая голоса, он резко спросил:

— И что же произошло потом? Что сделал Ляйнкраус?

— Что сделал? — Гольдони печально пожал плечами. А что он мог сделать? Молчал как рыба.

— Похороны состоялись?

— Если и состоялись, мы об этом ничего не знали.

— Но ведь сына Ляйнкрауса надо было похоронить. Ни одно христианское кладбище, конечно, не приняло бы покойника-еврея. Где у вас тут хоронили евреев?

— Сейчас есть кладбище. А тогда не было.

— А тогда — где? Где? Где его похоронили? Где похоронили убитого сына Ляйнкрауса?

Гольдони отшатнулся, точно его ударили по лицу.

— Поговаривали, что взрослые — отец и сыновья — отнесли тело высоко в горы. Там и похоронили, чтобы над телом мальчика больше никто не измывался.

Адриан вскочил на ноги. Вот и разгадка.

Могила еврея. Ларец из Салоник.

Савароне Фонтини-Кристи узрел вечную истину в трагедии, случившейся в альпийском городишке. И использовал ее. Чтобы и святые отцы не забывали.

Паулю Ляйнкраусу было под пятьдесят, внук торговца и сам торговец, но живущий в другое время. Он не многое мог поведать о своем деде, которого едва помнил, или об эпохе унижений и страха, которую и вовсе не знал. Но это был энергичный, толковый коммерсант, которому удалось значительно расширить семейное дело. И он сразу понял, что внезапное появление Адриана вызвано событиями чрезвычайной важности.

Ляйнкраус отвел Фонтина в библиотеку, подальше от жены и детей, и снял с полки фамильную Тору. На фронтисписе книги был изображен подробный план с указанием маршрута к горной могиле сына Ройвена Ляйнкрауса, похороненного 17 июля 1920 года.

Адриан тщательно срисовал план и сверил свой рисунок с оригиналом. Все точно. Теперь путь к месту, где покоится неведомое, открыт.

У него осталась последняя просьба. Ему надо позвонить в Лондон — разумеется, он оплатит этот звонок.

— Наша семья, — ответил торговец, — в неоплатном долгу перед вашим дедом. Так что звоните, пожалуйста.

— Не уходите! Я хочу, чтобы вы присутствовали при разговоре.

Он позвонил в отель «Савой». Поручение было несложным. Как только начнется рабочий день в американском посольстве, пусть портье позвонит туда и оставит записку для полковника Таркингтона, сотрудника Генеральной инспекции вооруженных сил. Если его нет в Лондоне, в посольстве знают, как его разыскать.

Полковнику Таркингтону следует незамедлительно выехать в городок Шамполюк в итальянских Альпах и найти Пауля Ляйнкрауса.

Итак, он отправляется в горы на охоту. Но он не питал иллюзий. С майором ему, конечно, не тягаться. Его попытка может оказаться бесплодной. А может — и смертельной. Это он тоже хорошо понимал.

Мир не осиротеет без него. Он ничем особенным не замечателен, хотя ему хотелось думать, что он не совсем бесталанен. Но что будет с миром, если Эндрю вернется из Альп с содержимым железного ларца, доставленного сюда из Салоник более трех десятилетий назад?

Если из Альп суждено выйти только одному из братьев и им будет предводитель «Корпуса наблюдения», то его нужно обезвредить.

Положив трубку, Адриан взглянул на Пауля Ляйнкрауса.

— Когда с вами свяжется полковник Таркингтон, расскажите ему в точности обо всем, что произошло здесь утром.

Фонтин открыл дверцу своего «фиата», сел и только сейчас заметил, что от волнения оставил ключи в замке зажигания — непростительная оплошность!

Подумав об этом, Адриан перегнулся вправо и открыл «бардачок». Сунул руку внутрь и нашарил там тяжелый черный пистолет. Альфредо Гольдони объяснил ему, как обращаться с этой штукой.

Он повернул ключ зажигания и опустил стекло. Ему вдруг стало трудно дышать. Сердце заколотилось в груди: он вспомнил.

Ему довелось стрелять из пистолета лишь однажды в жизни. Много лет назад в спортивном лагере в Нью-Хэмпшире. Вожатые возили их на стрельбище местного полицейского управления. С ним был и его брат-близнец. Они тогда здорово повеселились.

Где оно, то веселье?

Где его брат?

Адриан ехал по дороге, обсаженной деревьями с обеих сторон, и, свернув налево, вырулил на шоссе, которое вело на север, в горы. Высоко в небе утреннее солнце скрылось под покрывалом нависших туч.

Глава 32

Девочка вскрикнула, поскользнувшись на тропе. Брат схватил ее за руку и удержал. Обрыв был неглубокий, не более двадцати футов, и майор подумал: не лучше ли ударить мальчишку по руке, чтобы девчонка сорвалась вниз? Если она подвернет или даже сломает ногу, с места ей уже не сдвинуться. И конечно, не спуститься вниз по горным кручам на дорогу. Они ведь уже покрыли двенадцать миль за время ночного марша.

На тропах, по которым ходили путешественники пятьдесят лет назад, делать нечего. Другой на его месте этого бы не понял. А он понял. Он читал карты так, как простые люди читают книжки. Глядя на черточки, циферки и разноцветные пятна, он мог представить себе местность, словно на фотографии. Никто не сравнится с ним в умении ориентироваться по карте. В этом деле он ас!

На подробной туристической карте, которой пользовались альпинисты в горах близ Шамполюка, была отмечена железная дорога из Церматта: у горной гряды она делает поворот к западу, огибая горный массив. Перед станцией в Шамполюке миль пять бежит прямо. К востоку от полотна местность ровная, здесь круглый год полным-полно людей. Эти тропы описаны в журнале Гольдони. Если надо спрятать в горах что-то ценное, никто не станет прятать здесь.

Но зато дальше, севернее, там, где железнодорожное полотно изгибается к западу, одна за другой идут старые вырубки. От них начинаются многочисленные маршруты в горы, упоминаемые в вырванных им страницах из журнала. Страницах за 14 и 15 июля 1920 года. Любая из этих троп может оказаться искомой. Надо только осмотреть их при дневном свете — тогда он сразу определит, какую выбрать.

Его выбор будет основан на фактах. Факт первый: размеры и вес ларца таковы, что требовалась его перевозка на машине или гужевым транспортом. Факт второй: поезд из Салоник отправился в путь в декабре — в это время года здесь стоят лютые холода и все горные перевалы завалены снегом. Факт третий: весенние оттепели, летнее таяние снегов, талые воды, эрозия почвы — с учетом всех этих обстоятельств требовалось найти такое место в высокогорном районе, где ларец был бы неуязвим, его нужно было спрятать в каменный тайник. Факт четвертый: этот тайник должен находиться вдали от исхоженных троп, много выше обычных маршрутов, но там, куда можно легко добраться на машине или на запряженной повозке. Факт пятый: эта тропа непременно должна начинаться в непосредственной близости от железнодорожного полотна, у места стоянки поезда, то есть там, где местность по обе стороны колеи ровная. Факт шестой: от вырубки, ныне заброшенной, должен начинаться путь к горным тропам, упомянутым в журнале Гольдони. Проследив по карте каждую из этих троп и оценив возможность продвижения по ним от железной дороги — зимой, во время снегопада, на машине или на гужевой повозке, — можно будет свести количество вероятных троп до минимума, пока он не обнаружит ту единственную; которая и выведет его к тайнику.

Время есть. Много времени. Если понадобится — дни. В рюкзаке у него провизии на неделю. Это обрубок Гольдони и старуха Капомонти, как и Лефрак, слишком напуганы и не станут рыпаться. Он блестяще обеспечил себе поле для маневра. В боевых условиях невидимые преграды всегда надежнее видимых глазу. Он сказал перепуганным швейцарцам, что в Шамполюке у него помощники. Что за ними будет постоянно вестись наблюдение. И ему тотчас доложат, едва кто-нибудь из Капомонти или Лефрак вызовет полицию. Солдатам ведь ничего не стоит организовать надежную связь. И как только ему станет известно об их попытках сообщить о случившемся, он убьет заложников — мальчишку и девчонку.

Он представил себе, что с ним «Корпус наблюдения». Такой «Корпус наблюдения», каким он был — действенный, сильный, маневренный. Когда-нибудь он создаст новый «корпус», еще более сильный, еще более маневренный — неуязвимый. Он найдет ларец, завладеет рукописями, вызовет святых отцов и, глядя им прямо в глаза, объявит им о мировом крахе их церквей.

«Содержимое этого ларца представляет смертельную опасность для всего цивилизованного мира...»

Что ж, об этом приятно думать. Документы попадут в верные руки.

Они выбрались на плоскогорье. В миле от них возвышалась первая вершина. Девчонка, рыдая, упала на колени. Мальчишка смотрел на него: в его глазах застыл ужас, ненависть, мольба. Эндрю пристрелит их, но не сейчас. От заложников надо избавляться, когда они уже бесполезны.

Только идиоты убивают без разбора. Смерть — инструмент, средство, которое надо использовать для достижения цели или выполнения задачи, и все.

Адриан свернул с шоссе в поля. В дно «фиата» стучали камешки, летящие из-под колес. Дальше ехать было невозможно: он достиг горы, за которой начиналось первое плато, помеченное на карте Ляйнкрауса. Он находится в восьми с половиной милях от Шамполюка. А могила — ровно в пяти милях от этого плато, первой вехи маршрута к месту захоронения.

Адриан вышел из машины и зашагал по высокой траве. Задрал голову. Прямо перед ним, точно из-под земли, вырос утес. Сюрприз природы: голая скала, кое-где поросшая зеленью. Он поискал глазами тропу, ведущую к вершине. Тропы не было. Он опустился на колени и потуже зашнуровал ботинки на резиновом ходу. Карман дождевика тяжело оттягивал пистолет Гольдони.

На мгновение он прикрыл глаза. Только бы не думать! О Господи! Дай мне силы не думать.

Теперь надо только идти вперед. Он встал с колен и начал восхождение.

Первые две вырубки оказались, по его прикидкам, непригодными. Ни запряженная повозка, ни машина не могли бы двигаться по этим тропам к востоку от Церматтской ветки. Оставалось еще две. На старой шамполюкской карте они были помечены, как «Ошибка охотников» и «Воробьиная ветка» — ястреб не упоминался. И все же это одна из них!

Эндрю взглянул на своих заложников. Брат и сестра сидели на земле и тихо переговаривались испуганным шепотом, поглядывая на него. Вих глазах теперь не было ненависти — только испуг и мольба. Мерзкие создания, подумал майор. Он не сразу понял, что именно вызывало у него омерзение. В Юго-Восточной Азии дети их возраста уже участвовали р войне наравне со взрослыми, носили оружие поверх военной формы, похожей на пижаму. Они были его врагами, но он уважал их.

А к этим детям он не испытывал никакого уважения. В их лицах не было силы. Только страх, а страх вызывал у майора омерзение.

— Встать! — Он не сдержался и заорал, глядя на эту перепуганную мелюзгу, в чьих глазах не было и следа достоинства.

Господи, как же он презирает этих бесхребетных слабаков!

Он прикончит их — обязательно!

* * *

Адриан взглянул на виднеющееся вдалеке за хребтом плато. Хорошо, что старик Гольдони дал ему перчатки. Сейчас, в теплое время года, они спасали его не от холода, а от острых камней и уступов в скалах. Без перчаток он тут же изодрал бы себе ладони и пальцы в кровь. Для человека, привыкшего хоть к маломальской физической нагрузке, восхождение на эту гору не представляло бы труда. Но он бывал в горах только как лыжник и поднимался на вершины сидя в кабинке фуникулера. В жизни ему редко приходилось полагаться на мускулы, и он не был уверен в своем чувстве равновесия.

Самыми трудными оказались последние несколько сотен ярдов. На карте Ляйнкрауса это место было помечено: скопление серых скал у подножия сланцевых гор, которых, как знает каждый скалолаз, надо избегать, ибо в таких местах порода очень ломкая. Кристаллическая сланцевая гора выше переходила в крутой утес, вздымающийся на высоту в сотню футов над сланцевой горой. Левее слоистых гор сразу начинался непроходимый альпийский лес: деревья поднимались вертикально из каменистой почвы склона. Невесть как выросшая зеленая стена, обрамленная голыми горами. Тропа Ляйнкрауса была отмечена в пятидесяти футах от сланцевых гор. Она вела на вершину лесистого склона, заканчивающегося еще одним плато: тут завершался второй этап его путешествия.

Адриан потерял тропу из виду. Ею не пользовались многие годы, и она заросла. Однако за деревьями ясно виднелся хребет. Раз он его видит, там есть подъём.

Он вошел в густой альпийский лес и стал карабкаться по крутому склону, продираясь сквозь колючий кустарник и острую хвою.

Добравшись до хребта, он сел и перевел дыхание. Печи ныли от постоянного напряжения. По его подсчетам, расстояние от того плато до этого хребта составляло три мили. Он добрался сюда за три часа. Миля в час — через скалы и миниатюрные долины, через холодные горные ручьи, все выше и выше по бесконечным горным склонам. Только три мили. Он взглянул вверх. Тучевая завеса продержалась все утро. И день будет хмурым. Небо здесь походило на небо над Норт-Шором перед штормом.

Когда-то они вместе плавали на яхте в шторм. Смеясь, вступали в единоборство со стихией. Уверенные, что им под силу справиться с волнами, они бесстрашно летели навстречу дождю и ураганным ветрам в открытое море.

Нет, не надо об этом вспоминать. Он встал и посмотрел на план Ляйнкрауса, срисованный с фронтисписа семейной Торы.

На рисунке все казалось просто, но лежащая перед ним дорога простой не была. Он видел свою далекую цель — третье плато на северо-востоке, одиноко возвышающееся посреди моря альпийских лесов. Но горный хребет, на котором он находится сейчас, полого спускается к востоку, подступая к подножию новой горной гряды и уводя его значительно в сторону от плато. Он пошел вдоль темнеющей стены леса, который только что преодолел, и приблизился к краю глубокого ущелья, скалистое дно которого походило на окаменевший бурный поток. Обозначенная на плане тропа шла от одной лесной опушки к другой. Но никакой скалистой гряды на плане не было.

За долгие годы, протекшие с тех пор, как кто-то из Ляйнкраусов в последний раз посещал высокогорную могилу, произошли многие геологические изменения. Одного внезапного сдвига почвы — землетрясения, горного обвала — было достаточно, чтобы тропа стала недоступной.

И все же он отчетливо видел плато. Путь к нему преграждали, казалось бы, труднопроходимые горные кручи, но, преодолев их, он мог оказаться совсем близко к цели — на тропе, которая приведет прямо к тому плато. Вряд ли за эти десятилетия на той стороне что-то изменилось. Он осторожно спустился по уступам к каменной реке и кое-как, стараясь не поскользнуться и не свалиться в одну из бесчисленных расщелин, полез вверх к дальнему лесу.

Третья вырубка оказалась тем, что он искал! «Ошибка охотников». Ныне заброшенная, но когда-то — идеальное место для выгрузки ларца из поезда. Дорога от горного массива к Церматтской ветке казалась вполне проходимой и для машины, и для повозки, а местность вокруг была достаточно ровная. Сначала Эндрю засомневался: уж слишком коротка бывшая вырубка, хотя с удобным подъездом по обе стороны полотна. Сразу за вырубкой рельсы делали резкий поворот к горным грядам. Но потом он вспомнил: отец говорил, что и состав из Салоник был очень коротким — четыре товарных вагона и паровозик.

Такой поезд вполне мог уместиться на прямом участке рельсов. И в каком бы из четырех вагонов ларец ни находился, его без труда можно было вытащить и погрузить на поставленную рядом с железнодорожным полотном платформу.

Но в том, что он близок к цели, его окончательно убедило неожиданное открытие. К западу от колеи явно некогда существовала дорога. Деревья, выросшие на ее месте, были куда ниже и моложе, чем высящиеся вокруг толстые, кряжистые стволы. Этой дорогой давно не пользовались, но то, что это была именно лесная дорога, не подлежало сомнению.

— Лефрак! — крикнул Эндрю восемнадцатилетнему юноше. — Что там? — И указал на северо-запад, туда, куда уходила просека.

— Деревня. В пяти-шести милях отсюда.

— Она стоит у железной дороги?

— Нет, синьор. На пашне, у подножия гор.

— Есть туда какая-нибудь дорога?

— Цюрихское шоссе и...

— Ладно! — Эндрю не дослушал по двум причинам. Во-первых, он уже услышал то, что хотел услышать. А во-вторых, заметил, что девчонка побежала к лесу с восточной стороны от колеи.

Эндрю вытащил пистолет и дважды выстрелил. Выстрелы эхом прокатились по лесу, пули взбили фонтанчиками землю справа и слева от бегущей девочки. Она вскрикнула, насмерть перепуганная. Ее брат, захлебнувшись слезами, бросился на него. Майор увернулся и ударил паренька рукояткой пистолета по виску.

Сын Лефрака рухнул на землю, рыдая от бессильной ярости. Его всхлипывания наполнили безмолвие заброшенной вырубки.

— А ты лучше, чем я о тебе думал, — холодно сказал майор и обернулся к девочке. — Помоги ему подняться. Он не ранен. Мы идем обратно.

Надо дать пленникам слабую надежду, размышлял майор. Чем они моложе и неопытнее, тем больше надежды надо им подарить. Надежда побеждает страх, пагубный для быстрого передвижения. Страх — это тоже способ достижения цели. Как и смерть. И им следует уметь пользоваться.

Эндрю мысленно проделал путь по только что обнаруженной им тропе. Теперь он не сомневался. Здесь можно было проехать и на машине, и на повозке. Почва твердая, помех никаких. И, что самое важное, дорога поднимается прямо к восточным склонам и соединяется с горными тропами, отмеченными в журнале. Падал легкий снежок, морозец сковывал землю. С каждым ярдом солдат в его душе подавал сигнал, что он приближается к неприятельским позициям. Так оно и было.

Они дошли до первой тропы, которую ранним утром 14 июля 1920 года описал в журнале проводник Гольдони. Тропа убегала вправо и терялась в гуще леса — плотной зеленой стены, за которой вздымались белые скалы. Скорее всего, там непроходимые места. Это уже похоже на место для тайника. Случайно забредшему сюда скалолазу-любителю этот горный лес покажется неодолимым, а для опытного альпиниста он не представляет интереса. С другой стороны, это настоящий лес — деревья и земля, не скалы. И поэтому он отверг этот маршрут. Ларец наверняка укрывают камни.

Левее тропа бежала вверх по склону, сворачивая к небольшой горе над ними. Сама тропа была довольно широкая, окаймленная кустарником. Справа от тропы высились гигантские валуны и образовывали неприступную скалистую гряду. Тем не менее тут свободно могла бы проехать повозка или небольшой автомобиль. Тропа, ведущая от Церматтской ветки, не прерывается.

— Идем туда! — крикнул он, указывая налево. Маленькие Лефраки переглянулись. Путь домой, в Шамполюк, лежал вправо. Девочка схватила брата за руку. Фонтин шагнул вперед, разорвал их сцепленные руки и толкнул девочку вперед.

— Синьор! — закричал паренек и встал между ними, подняв руки с раскрытыми ладонями перед собой — очень уязвимое прикрытие. — Не делайте этого! — произнес он глухим дрожащим голосом, надтреснутым от страха, гнев заставлял его превозмогать себя.

— Идем! — приказал майор. Он не мог тратить время на препирательства с детьми.

— Вы слышали меня, синьор!

— Слышал, слышал! Пошли!

У западного подножия небольшой горы тропа неожиданно сузилась. И нырнула под естественную арку в скале, выйдя к голому уступу, на котором не росло ни травинки. Этот естественный проход в скалах был явным продолжением горной тропы, а возвышающаяся за аркой скала должна была казаться неприступной новичкам-туристам. Конечно, преодолеть ее можно без особого труда, но внушительный вид этой величественной громады говорил, что здесь-то и начинается настоящее восхождение в горы. Идеально для восторженного юнца под бдительным оком проводника и отца.

Но сам проход среди валунов был слишком узким, а каменистая почва в проходе — слишком гладкой, особенно зимой, при выпавшем снеге. Животное — мул или лошадь — могло бы здесь пройти, но существовала опасность, что оно поскользнется.

И разумеется, никакая машина здесь не проедет.

Эндрю обернулся и оглядел дорогу, по которой они только что прошли. Никаких других троп он не нашел, но зато заметил, что тридцатью ярдами ниже, чуть левее, грунт плоский и земля покрыта невысоким кустарником. Он тянулся до каменной стены, за которой начиналась горная гряда. Эта стена, точнее небольшой утес, была не более двадцати футов в высоту и почти не видна за кустами и небольшими кривоствольными деревцами, растущими прямо из скалы. Но у подножия утеса грунт был ровняй. Естественные преграды были повсюду, кроме этого участка.

— Идите вон туда! — приказал он юным Лефракам. Там они останутся в поле зрения, и, глядя на них, он прикинет на глаз расстояние. — Идите на ту ровную полянку между скалами. Раздвиньте кусты и идите прямо туда. Глубоко, насколько сможете!

Эндрю сошел с тропы и стал рассматривать утес за поляной. Он тоже был плоский, во всяком случае, казался плоским. И была в нем еще одна странность, которую можно было заметить лишь с того места, где он сейчас стоял. Его словно нарочно очертили. Край утеса, хотя и зазубренный, образовывал почти правильный полукруг. Если этот полукруг превращается в круг, то представляет собой небольшую и очень удобную площадку на вершине неприметной альпийской горы, которая тем не менее возвышается над более низкими вершинами.

Он прикинул на глаз рост Лефрака: пять футов и десять — одиннадцать дюймов.

— Эй, подними руки! — крикнул он юноше. Кончики пальцев поднятых рук доходили примерно до середины небольшого утеса.

Предположим, что груз перевозили не на повозке, а на машине. На плуге или колесном тракторе. Что же, все сходится. На всем протяжении лесной дороги, начинающейся от Церматтской ветки, и здесь, на горной тропе, отмеченной в журнале Гольдони, не было участка, непроходимого для подобной техники. А у плуга и трактора есть подъемный механизм.

— Синьор! Синьор! — закричала девочка; она была странно взволнована: что-то между надеждой и отчаянием. — Если это то самое, что вы искали, отпустите нас!

Эндрю выскочил на тропу и побежал к Лефракам. Он продрался сквозь колючие кусты к подножию утеса.

— Вот там! — крикнула девочка.

В траве, чуть припорошенной снежком, виднелась лестница. Дерево полу сгнило, разбухшие перекладины выскочили из пазов. Но других повреждений не было. Теперь ею нельзя было пользоваться, но вряд ли кто-то сломал ее нарочно. Она пролежала тут многие годы, может быть, десятилетия, подверженная лишь естественному тлению.

Фонтин встал на колени, тронул сгнившее дерево, поднял лестницу — та рассыпалась у него в руках. Он обнаружил орудие человека там, где его никак не должно было быть. И понял, что в каких-то пятнадцати футах над его головой...

Над головой! Он задрал голову вверх и увидел неясный предмет, летящий прямо в него. Удар был сильный. Голову пронзила острая боль, затем он на мгновение перестал ощущать что-либо, кроме сотни молотков, что стучали по черепу. Он упал вперед и затряс головой, пытаясь прогнать боль и обрести зрение.

Он услышал крики откуда-то сверху.

— Fuggi! Presto! In la rraccia![9] — мальчишка.

— Non senza voi! Tu fuggi anche![10] — девчонка. Сын Лефрака нашел на земле крупный камень. И в своей ненависти утратил страх: он обратил свое примитивное оружие против майора.

Зрение начинало возвращаться. Фонтин стал медленно подниматься с земли и вдруг словно сквозь дымку увидел замахнувшуюся руку и летящий камень.

— Ах ты, маленький негодяй! Ах ты, сукин сын! Юный Лефрак запустил в него камнем — наудачу, куда попадет, — и, нанеся этот последний удар, выскочил из-за припорошенных снежком кустов и помчался вслед за своей сестрой к горной тропе.

Эндрю был вне себя от ярости. Он испытывал нечто подобное раз десять за свой жизнь, и всякий раз это бывало в бою, когда враг получал преимущество, а он ничего не мог поделать...

Он выполз из кустов к краю тропы и взглянул вниз. На вьющейся между скалами тропе он увидел брата и сестру, которые, скользя по камням, спешили прочь.

Он полез за пазуху и нащупал пристегнутую к портупее кобуру. В кармане у него лежит «беретта». Но «беретта» в данном случае не годится: на таком расстоянии точного выстрела не получится. Он вытащил здоровенный «магнум», который приобрел в магазине Ляйнкрауса в Шамполюке. Его заложники убежали от него ярдов на сорок. Парень держал девчонку за руку. Они представляли собой хорошую мишень.

Эндрю нажал на спусковой крючок восемь раз подряд. Оба тела, извиваясь, упали на камни. Он услышал их крики. Через несколько секунд крики перешли в слабые стоны. Тела бессильно подергивались. Они сдохнут, но не сразу. Теперь они не сдвинутся с места.

Майор пополз обратно через кусты и, добравшись до ровной поляны посреди скал, осторожно сбросил рюкзак, стараясь поменьше двигать раненой головой. Он раскрыл рюкзак и вытащил пакет первой помощи. Надо наложить пластырь на рассеченную голову и остановить кровотечение, а потом лезть вперед. Господи, надо идти!

Теперь у него нет заложников. Он убеждал себя, что без них даже лучше, хотя понимал, что это совсем не так. Заложники обеспечивали ему спасение. Если он спустится с гор один — те сразу это увидят. Господи! Увидят, и все — он погиб. Они его пристрелят и заберут ларец.

Но есть другая дорога. Так сказал маленький Лефрак! Дорога к западу от заброшенной вырубки «Ошибка охотников». Мимо железнодорожного полотна, к деревне близ цюрихского шоссе.

Но он отправится в ту деревню и выйдет на цюрихское шоссе не раньше, чем заполучит содержимое ларца. И чутье подсказывало ему, что ларец рядом.

Пятнадцатью футами выше.

Эндрю размотал веревку, которая лежала у него в рюкзаке, и укрепил на одном конце стальной крюк с несколькими зубьями. Встал.

В висках стучала кровь, раны болели. Кожу пощипывало от антисептика, но кровотечение прекратилось. Он снова ясно видел.

Эндрю отступил на шаг от утеса и забросил крюк за выступ. Крюк за что-то зацепился. Он полез по веревке вверх.

Край утеса отслоился, и куски породы полетели вниз, увлекая за собой увесистые глыбы. Он отскочил в сторону. Сорвавшийся крюк упал рядом с ним, погрузившись в тонкий слой снега.

Он выругался и снова запустил крюк вверх, перекинув его подальше через выступающий край утёса. Несколько раз резко дернул. Теперь крюк держался прочно. Потянул сильнее. Держит!

Итак, все было готово. Можно влезать. Эндрю поднял с земли рюкзак, накинул лямки на плечи и не стал завязывать передние постромки. В последний раз проверил веревку. Все в порядке. Посильнее оттолкнувшись от земли, он подпрыгнул, ухватился за веревку и, сильно отталкиваясь ногами от утеса, быстро-быстро полез вверх. Перебросил левую ногу через иззубренный край утеса и, упершись правой рукой в камень, перекинул тело на плоскую площадку. Начал было подниматься на ноги, ища глазами то место, в которое впились зубья его крюка. Но так и застыл, пораженный тем, что увидел. В десяти шагах от него, в центре небольшого круглого плато, на камне была укреплена ржавая металлическая звезда. Звезда Давида.

Крюк зацепился за нее, зубья впились в металл.

Перед ним была могила.

* * *

Адриан услышал эхо, прокатившееся по горам, точно резкие удары грома — один за другим. Словно молния расколола крышу леса, расщепив стволы сотен деревьев вокруг. Но это был не гром и не молния. Это были выстрелы.

Несмотря на холод, по лицу Адриана катился пот, и, хотя в лесу было темно, перед глазами вставали страшные картины. Его брат вновь совершил убийство. Майор из «Корпуса наблюдения» умело делает свое кровавое дело. Вслед за выстрелами послышались слабые крики, заглушенные стеной леса. Но это точно были крики людей.

Но зачем? Боже, зачем? Нельзя думать. Нельзя думать о таких вещах. Потом. Сейчас надо думать только об одном — как преодолеть природные преграды. Он уже предпринял пять или шесть попыток выбраться из мрачного лесного лабиринта, каждый раз давая себе десять минут на-то, чтобы увидеть, как забрезжит свет на опушке. Дважды он отдыхал дольше, потому что в глазах уже начало рябить, и он ничего не видел впереди, кроме непроницаемой мглы.

Ему казалось, что он сходит с ума. Он загнал себя в ловушку. Толстая кора, бесчисленные колкие ветки и сломанные сучья царапали ему лицо и ноги. Сколько он кружил по одному и тому же месту? Он сбился со счета. Одно стало похоже на другое. Ну, конечно, он уже видел это дерево. И это... А в это сплетение веток уперся пять минут назад. Фонарик был слабым подспорьем. Места, которые его луч выхватывал из тьмы, повторяли друг друга, он не мог найти отличий. Он заблудился в непроходимой чаще альпийского леса. Природа неузнаваемо изменила тропу, по которой десятилетия назад безутешная семья Ляйнкраус совершила свой печальный поход. Из года в год весенние талые воды, бегущие с гор, разливались по редколесью и, утучнив почву, обеспечили буйный рост дикой растительности.

Этот вывод был столь же бесполезным, сколь бесполезен был в этом мраке фонарик. Выстрелы раздались на той стороне. Оттуда. Теперь ему нечего терять, разве что остатки здравомыслия. И он побежал туда, в ту сторону. В ушах у него все еще отдавалось эхо выстрелов, прозвучавших несколько секунд назад.

Чем быстрее он бежал, тем больше выравнивался его курс. Он прокладывал себе тропу в девственном лесу, раздвигая ветки, пригибая их к земле, приминая все, что попадалось на пути.

И он увидел просвет. Выбившись из сил, Адриан упал на колени в каких-то тридцати футах от опушки. Серые камни, припорошенные снегом, завиднелись за поредевшим строем деревьев. Скалы уходили резко вверх, выше самых высоких деревьев. Он был у подножия третьего плато.

Как и его брат. Убийце из «Корпуса наблюдения» удалось сделать то, что, по мнению Гольдони, он был сделать не в состоянии: он применил записи полувековой давности к теперешним условиям. Было время, когда один брат гордился другим братом, эти времена миновали. Сейчас существовала лишь необходимость остановить его.

Адриан попытался больше не думать об этом, задаваясь лишь одним вопросом: сможет ли он поставить последнюю точку, когда для этого наступит подходящий момент. Момент мучительного решения, который сравнить ни с чем невозможно. Сейчас ему казалось, что сможет. Он думал об этом спокойно, отрешенно, хотя и с холодной печалью. Ибо это был единственный, пусть страшный, но неоспоримый ответ хаосу и кошмару.

Он убьет брата. Или брат убьет его.

Он встал на ноги, медленно вышел из леса и сразу нашел каменистую тропу, отмеченную на карте Ляйнкрауса. Тропа опоясывала склон горы несколькими извивами, которые уменьшали угол восхождения, закручиваясь по часовой стрелке к вершине. Ибо, чтобы подняться на плато, по воспоминаниям Пауля Ляйнкрауса, нужно было преодолеть довольно высокий утес. Он ходил по этой тропе только два раза в жизни — в первый и второй годы войны, когда был еще совсем мал. Возможно, утес окажется и не таким высоким, каким когда-то показался мальчишке. Но Пауль точно помнил, что они тогда взбирались по деревянной лестнице.

Печальный ритуал поминовения мертвого и детское упоение радостью жизни, сказал ему Пауль Ляйнкраус, плохо соответствуют друг другу. Подняться на плато можно и другим путем, недоступным для стариков. Но мальчишка, скучавший на поминальной службе, тщательно обследовал этот второй маршрут. Он начинался у края почти стертой с лица земли дороги на приличном расстоянии от образовавшегося естественным путем узкого прохода среди валунов.

Этот путь представлял собой нагромождение острых скал, по которым можно было добраться до площадки наверху. И чтобы преодолеть эти скалы, надо было обладать ловкостью, бесстрашием и недюжинной выдержкой: один неверный шаг мог оказаться роковым. Отец и старшие братья отругали его за то, что он ходил туда. Сорвавшись с утеса, он мог если не погибнуть, то уж точно сломать ногу или руку.

Адриан подумал, что если он сломает ногу или руку, то погибнет наверняка. Неподвижный человек — легкая мишень.

Он двинулся по извилистой тропе, скрываясь за бесчисленными острыми выступами и пригибаясь как можно ниже к земле. Плато располагалось на высоте трех-четырех сотен футов над ним — ему предстояло покрыть расстояние, соизмеримое с длиной футбольного поля. Начал падать легкий снег, ложась на тонкий белый наст. Адриан то и дело поскальзывался, с трудом удерживал равновесие, хватаясь за ветки кустов и камни.

Он уже преодолел половину пути и прижался к утесу перевести дыхание. Высоко вдали слышались какие-то звуки, точно били металлом о металл или камнем о камень. Он вынырнул из укрытия и как мог быстро побежал вверх и по спирали, осиливая следующие четыре витка, один раз упав, чтобы отдышаться и дать отдых измученным, сбитым ногам.

Он снова вытащил из кармана карту Ляйнкрауса и сверил маршрут. Если верить карте, он уже преодолел восемь виражей. Как бы то ни было, ему осталось не более ста футов до каменной арки, которую на карте изображала перевернутая буква "U". Он поднял голову. Лицо обдало морозным колким воздухом. Прямо перед собой он увидел совершенно прямой отрезок тропы, окаймленный с обеих сторон низким серым кустарником. Как показывала карта, надо преодолеть еще два поворота — и он доберется до арки. Он сунул рисунок в карман, коснувшись пальцами холодной стали пистолета. Поднялся на ноги и побежал.

Сначала он увидел девочку. Она лежала рядом с тропой в кустах, глядя широко раскрытыми глазами в небо. Ноги ее были безжизненно вытянуты. Над обеими коленками виднелись пулевые отверстия, вся одежда была в крови. Третье отверстие виднелось над правой грудью, прямо под ключицей. Ее белая альпийская курточка тоже была вся в крови.

Она дышала, но болевой шок был настолько силен, что она даже не моргала, когда снежинки попадали ей в глаза. Губы ее слабо двигались, и тающий снег крошечными ручейками сбегал по щекам. Адриан склонился над ней.

При виде его лица глаза девочки приняли осмысленное выражение. Она судорожно вздернула голову и закашлялась, намереваясь закричать. Он ласково прикрыл ее рот перчаткой, а другую руку подложил ей под затылок.

— Я другой, — прошептал он.

Кусты над ними зашуршали. Адриан вскинул голову, осторожно выпустил девочку и отпрянул. Из кустов показалась рука — вернее, то, что от нее осталось. Это был окровавленный кусок мяса: перчатка висит лохмотьями, пальцы раздроблены. Фонтин перемахнул через лежащую девочку и устремился в кусты, раздирая переплетенные ветки. Там на островке густого мха лежал на животе паренек. Четыре пулевых отверстия по диагонали пересекали его спину.

Адриан осторожно перевернул юношу на бок, придерживая голову. И снова ему пришлось ласково прикрыть искаженный в ужасе рот. Юноша впился глазами в его глаза и вскоре понял: Адриан не убийца. То, что парень вообще мог говорить, было удивительно. Его шепот едва слышался сквозь завывания ветра, но Фонтин все же разобрал его слова.

— Mia sorella.

— Не понимаю.

— Сестра.

— Она ранена. Ты тоже ранен. Я вам помогу.

— Рассо. Рюкзак. У него рюкзак. Medicina.

— Молчи. Тебе надо беречь силы. Рюкзак, говоришь?

— Si.

«...Альпийский рюкзак — не просто набор необходимого снаряжения. Это произведение умелого мастера». Так говорил отец. Парень не умолкал. Он понимал, что умирает.

— Выход. Церматтская ветка. Деревня. Недалеко отсюда, синьор. На север, недалеко. Мы хотели убежать.

— Тс-с! Не говори больше ничего. Я положу тебя рядом с сестрой. Постарайтесь согреться.

Он поволок юношу к девочке. Это были совсем дети. Его брат — убийца детей! Он снял дождевик и пиджак, отодрал подкладку пиджака, чтобы наложить повязку на раны девочки. Юноше уже вряд ли можно помочь, поэтому он старался не смотреть ему в глаза. Он накрыл их обоих. Они вцепились друг в друга.

Адриан сунул тяжелый пистолет за пояс, выполз из кустов и побежал по тропе к арке. Глаза щипало от ветра, но дышал он ровно. Боль в ногах прошла.

Теперь они остались один на один. Как и должно быть.

Глава 33

Стук становился все громче и громче, точно кто-то свирепо дубасил молотком по камню. Теперь он слышался прямо над головой, выше отвесного скалистого склона, подпирающего небольшое ровное плато. Почву у его ног потревожили до него: снег и земля перемешались, кругом виднелись свежие следы ботинок. Кусочки скалистой породы, разбросанные вокруг, показывали, каким образом человек взобрался на этот утес: закинув наверх веревку с железным крючком. Причем сделать это с первого раза ему не удалось.

В заснеженных серых кустиках валялись обломки обветшалой лестницы с недостающими перекладинами. Лестница, о которой ему говорил Пауль Ляйнкраус. Она была не меньше двадцати футов в длину, явно чуть длиннее скалистого склона, у подножия которого стоял Адриан.

«Могильник расположен на глинистом грунте. Надгробный камень представляет собой хрупкую цементную плиту. Если ее поддеть ломиком и надавить посильнее, плита лопнет. Гроб мальчика просто положили в вырытую яму в грунте и сверху покрыли тонким слоем цемента». Так описал это место Пауль Ляйнкраус.

Наверху брат уже, видимо, сломал тонкое надгробие, о котором говорил Ляйнкраус. Стук молотка прекратился. Металлический инструмент бросили на камни. Сверху полетели куски цемента, отброшенные ногой нетерпеливого искателя. Адриан вскочил и плотно прижался к утесу. Если брат его заметит — он погиб!

Обломки цементной плиты больше не падали. Адриан поежился: надо действовать. Холодный морозный воздух уже проникал сквозь черный свитер, от дыхания изо рта шел пар. Слабый снегопад кончался, из-за туч показалось солнце, но его лучи не грели.

Он стал осторожно продвигаться вдоль утеса, пока дорогу ему не преградил огромный валун, некогда сорвавшийся с вершины соседней горы. Он сделал шаг в сторону и ступил на заснеженную, поросшую мхом землю.

Внезапно почва под ногами обвалилась. Адриан отскочил назад и в ужасе застыл. Грохот рухнувшей глыбы гулко разнесся в воздухе, подхваченный ветром. Он услышал над головой шаги — тяжелые, резкие — и затаил дыхание, чтобы пар изо рта не выдал его присутствия. Шаги замерли: было слышно только, как в тишине завывает ветер. Потом снова послышались шаги, но уже тихие, размеренные — майор успокоился.

Адриан взглянул вниз. Он дошел до конца тропы Пауля Ляйнкрауса, дальше была гора. Ниже, за кромкой обвалившейся почвы и диких трав, расстилалось ущелье — широкая и круто уходящая вниз расщелина, отделявшая возвышенность, где стоял Адриан, от полого уходящего вверх склона, за которым начинались другие горные массивы. Ущелье оказалось куда глубже, чем говорил Ляйнкраус: до его дна, где торчали иззубренные скалы, было футов тридцать. Взрослые отругали мальчика, но не сказали всей правды, чтобы не пугать, не вселить страха перед горами.

Адриан развернулся лицом к скале и, цепляясь за неровную поверхность, дюйм за дюймом стал продвигаться вперед, прижимаясь грудью и ногами, хватаясь за каждый выступ. На другой стороне он обнаружил узкий проход, засыпанный обломками скальной породы, круто уходивший вверх, к ровному плато на вершине утеса.

Он сомневался, что ему удастся туда добраться. Маленький мальчик смог бы — пробежав по кромке похожего на козырек выступа скалы левее валуна. Хрупкий каменный козырек выдержал бы тяжесть детского тела. Но взрослый мужчина рискует куда, больше. Под весом Адриана уступ может обвалиться.

От середины валуна — от того места, где он стоял, — до ближайшего прочного уступа в скале было около пяти футов. В нем роста шесть футов. Если упасть вперед с вытянутыми руками, то его роста хватит с запасом. Еще лучше будет, если удастся сократить расстояние.

Мышцы икр онемели от напряжения. Он ощущал, как судорога сводит пятки. На щиколотках сухожилия натянулись так, что казалось, вот-вот лопнут. Он заставил себя забыть о страхе и опасности и сосредоточился на тех нескольких дюймах, которые ему необходимо преодолеть.

Адриан сделал лишь один шаг, как вдруг почувствовал уходящую из-под ног почву: земля поплыла под подошвами медленно, точно во сне. И услышал — именно услышал — хруст ломающейся скальной породы и шорох осыпающейся промерзлой земли. В последнюю секунду он успел выбросить вперед руки. Уступ, на котором он балансировал, полетел в пропасть, и на долю секунды Фонтин повис над пустотой. Пальцы отчаянно вцепились в край скалы, ветер хлестнул по лицу.

Правая рука скользнула по камню где-то над головой. Он больно ударился плечом и лбом о неровную каменную поверхность. Потом схватился за выступающий камень и инстинктивно подобрался, выгнувшись, чтобы самортизировать силу удара.

Он висел, точно марионетка на ниточке, на одной руке — ноги болтались над бездной. Надо подтянуться. Нельзя терять ни секунды! У него нет времени даже подумать о том, что может произойти с ним через мгновение.

Вперед!

Он ухватился свободной левой рукой за скользкий край утеса, тыча в воздух ногами, пытаясь найти твердую опору. Нашел! Нога уткнулась в неровный выступ в скале. Этого было вполне достаточно. Точно перепуганный паучок, передвигая то одну, то другую ногу, он пополз по склону и забросил свое тело в крошечную пещерку неподалеку от вершины утеса.

Теперь сверху его нельзя было увидеть. А Эндрю, услышав хруст ломающейся скальной породы, подошел к краю плато и заглянул вниз. Солнце светило ему в затылок через правое плечо, и его тень, падая в глубокое ущелье, темнела на заснеженных камнях. Адриан снова затаил дыхание. Он словно смотрел картинки волшебного фонаря, которые показывало ему альпийское солнце. Ясно виделись все движения сильно увеличенной тени майора. Эндрю что-то держал в руке — альпинистскую складную лопатку.

Правая рука майора была согнута в локте: тень от предплечья соединялась с тенью туловища. Большого воображения не требовалось, чтобы понять, что он держит в правой руке пистолет. Адриан тронул свой ремень. Пистолет Гольдони, к счастью, был на месте.

Тень майора передвинулась вдоль края плато: три шага налево, четыре направо. Тень согнулась, затем снова выпрямилась, держа в правой руке какой-то новый предмет. Отбросила предмет в сторону. Здоровенный кусок разбитой цементной плиты пролетел в двух футах от лица Адриана и разбился вдребезги на дне расщелины. Майор стоял не шевелясь, словно следя взглядом за падающим осколком и отсчитывая время падения. Когда затих последний отзвук грохота внизу, майор отошел от края плато. Тень исчезла, остались лишь яркие солнечные блики. Адриан лежал в своем укрытии, скрючившись, но не ощущая неудобства; лицо его заливал пот. Неровные складки утеса вздымались вверх, точно спиральная лесенка в старинном маяке. Длина склона была футов двадцать пять, впрочем, прикинуть его протяженность на глаз было трудновато, потому что дальше за склоном не было ничего, кроме ясного неба и слепящего солнца. Нельзя было двигаться, пока сверху не донесется шум. Шум, который означает, что майор снова копает.

Он услышал шум. Громкий хруст ломаемого камня, удар металла о металл.

Эндрю обнаружил ларец.

Адриан выполз из укрытия и, помогая себе руками и ногами, стал медленно взбираться вверх по крутой каменной лестнице. Край плато был у него прямо над головой. А за спиной теперь зияла не узкая расщелина, а настоящий каньон в несколько сотен футов глубиной, по дну которого вилась горная тропа. Его отделяло от страшной пропасти лишь несколько дюймов. Ветер не стихал, наполняя уши низким свистом.

Адриан нащупал пистолет за поясом, вытащил его и, как учил Гольдони, проверил предохранитель. Рычажок был поднят: спусковой крючок заперт.

Он перевел рычажок предохранителя вниз, вровень со спусковым крючком, и поднял голову над краем плато.

Поверхность плато представляла собой ровную овальную площадку тридцати пяти футов в длину и двадцати в ширину. Майор стоял на коленях в центре у кучи выбранного грунта и обломков цементной плиты. Рядом с ним виднелся продолговатый деревянный ящик с металлической окантовкой. Насколько можно было судить издалека, ящик прекрасно сохранился.

Но никакого ларца не было. Только горка земли, куски цементной плиты и гроб. Ларца нет!

Боже! — подумал Адриан. Мы ошиблись. Мы оба ошиблись!

Это невозможно. Просто невозможно. Не найдя ларца, убийца из «Корпуса наблюдения» обезумеет от ярости — Адриан знал брата. Но брат был спокоен. Он стоял на коленях, задумчиво склонив голову набок. Он смотрел на разверстую могилу. И Адриан понял: ларец внизу, в могиле. Ларец положили под гроб, надежно его укрывший.

Майор встал и подошел к альпийскому рюкзаку, прислоненному к гробу. Он наклонился, развязал веревку и достал короткий заостренный штырь. Вернулся к могиле, встал на колени у ее края и стал орудовать штырем. Через несколько секунд он отшвырнул штырь, и тот с грохотом упал на камни. Потом достал из-за пояса пистолет и медленно направил ствол в могилу.

Прогремели три выстрела. Адриан вжал голову в плечи. Он ощутил ядовитый запах пороха и увидел, как ветер относит дымок в сторону. Потом раздался голос брата. И его обуял такой страх, которого он никогда еще в жизни не испытывал. Это был ужас, рожденный мыслью о неминуемой смерти.

— Вылезай, Лефрак! — тихо приказал майор ледяным голосом. — Так оно будет быстрее. Ты ничего не почувствуешь. Даже выстрела не услышишь.

Адриан медленно поднялся над краем плато. Он ничего не ощущал, даже страха. Он сейчас умрет, вот и все.

Но майор ожидал другого. Другого человека. Убийца из «Корпуса наблюдения» сам испытал внезапное глубокое потрясение. Настолько сильное, что рука его дрогнула и ствол пистолета качнулся вниз. Он вытаращил глаза и, побледнев, невольно шагнул назад.

— Это... ты?!

Точно обезумев, ослепнув, не думая, не чувствуя, Адриан вскинул над краем скалы тяжелый итальянский пистолет и выстрелил в замершую перед ним фигуру. Он нажал на спусковой крючок дважды, трижды. И тут пистолет заклинило. Выстрелы и пороховой дым ожгли ему кожу, глаза, ноздри. Но он попал! Убийца из «Корпуса наблюдения» отшатнулся и, схватившись за живот, припал на левую ногу.

Но не выпустил из рук пистолет. Прогремел выстрел. Над головой Адриана с грохотом лопнул воздух. Он бросился на раненого, стараясь пистолетом ударить брата по лицу. Тем временем правой рукой схватил горячий еще ствол пистолета Эндрю, с силой рванул его вниз и ударил о камни. В это мгновение его собственное оружие попало в цель, переносицу майора залила кровь, она затекла в глаза и ослепила. Эндрю выпустил пистолет. Адриан отпрыгнул назад.

Он прицелился и нажал на спусковой крючок. Опять осечка. Пистолет не стрелял. Майор поднялся на колени, протирая глаза и яростно рыча. Адриан ударил его ногой, метя в висок. Голова майора откинулась назад, но он успел лягнуть, ударить Адриана по ногам, тот отскочил, ощутив резкую боль в коленях.

Он не смог устоять на ногах и упал, откатившись вправо. Майор вскочил, все еще вытирая глаза от крови. Эндрю прыгнул на непрошеного гостя, выставив вперед ладони наподобие двух страшных клешней, стараясь схватить брата за шею. Адриан шарахнулся от него и больно ударился о край гроба. Майор уже не владел собой. Издав яростный вопль, он потерял равновесие и упал, угодив рукой в кучу земли и обломков цемента. От этого удара в воздух взметнулась земля, камень и снег.

Адриан перемахнул через могильную яму. У дальнего ее края лежал брошенный Эндрю металлический штырь. Майор кинулся за ним. Он с воплем прыгнул на Адриана, сцепив руки над головой, изготовившись, как молотом, нанести удар — словно чудовищная птица, что кричит, прежде чем убить жертву. Но Адриан уже сжал в руках металлический штырь и рывком всадил его в рухнувшего на него сверху врага.

Острие вонзилось Эндрю в щеку. Хлынула кровь.

Адриан отскочил прочь, насколько позволяли измученные ноги, и отбросил металлический штырь. Он увидел пистолет майора, лежащий на плоском камне, и потянулся за ним. Пальцы нащупали рукоятку.

Металлический штырь со свистом рассек воздух и чиркнул по плечу, разорвав рукав свитера. Удар отбросил его к самой кромке плато. В страхе он прижал руку с пистолетом к груди и, едва сделав это, понял, что майору только того и надо было. На него обрушился град комьев земли, камней и обломков цементной плиты. Убийца из «Корпуса наблюдения» решил ошеломить его внезапной атакой. Острые осколки рассекли ему кожу на лице, земля попала в глаза, он перестал видеть.

И выстрелил. Руку отдачей отшвырнуло назад; пальцы тряхнуло вибрацией.

Он попытался встать на ноги, но тут тяжеленный ботинок обрушился ему на шею. Падая, Адриан схватил ногу брата и сразу же почувствовал, что верхняя половина его тела балансирует над бездной: он упал на самый край утеса. Адриан откатился влево, не выпуская ногу Эндрю, и нащупал стволом пистолета голень.

Он нажал на спусковой крючок.

В воздух взметнулись фонтаны крови, ошметки мяса и кости. Майор рухнул на камни. Его правая нога ниже колена превратилась в кровавое месиво. Адриан пополз было в сторону, но остановился: силы его покинули, стало нечем дышать. Приподнявшись на локте, он взглянул на Эндрю.

Майор катался по камням, издавая душераздирающие вопли. В уголках его рта вскипала кровавая пена. Он с усилием поднял голову и попытался встать на колени, устремив безумный взгляд на искалеченную ногу. Потом посмотрел на своего палача и завизжал:

— Помоги мне! Ты же не бросишь меня здесь умирать! Ты не имеешь права! Дай мне рюкзак. — Он закашлялся, поддерживая одной рукой раненую ногу, а другой, дрожащей, указывая на свой альпийский рюкзак, прислоненный к гробу. Эндрю истекал кровью. Он умирал.

— Я не вправе оставлять тебя в живых, — пробормотал Адриан, с трудом переводя дыхание. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Скольких людей убил?

— Убийство — это способ действия! — заорал майор. — Вот и все.

— Способ действия! А кто решает — применять его или нет? Неужели ты?

— Да! И такие, как я! Мы знаем себе цену, свои силы. А вы, такие, как ты... О Боже, ради всего святого, помоги мне!

— Ты устанавливаешь правила. А все должны им подчиняться?

— Да! Потому что мы хотим этого. А все прочие не хотят. Ждут, когда для них придумают правила. Ты не можешь этого отрицать!

— Я это отрицаю! — тихо сказал Адриан.

— Значит, лжешь! Или просто дурак! О Боже!.. — Голос майора сорвался, и он надрывно закашлялся. Эндрю схватился за живот, посмотрел на изуродованную ногу, потом на кучку выкопанной им земли, потом снова на Адриана.

— Вот здесь. Здесь...

Майор пополз к могиле. Адриан встал на ноги, не в силах отвести взгляд от страшного зрелища. Еще тлевшее у него в душе сострадание требовало, чтобы он выстрелил и оборвал мучения умирающего. Он увидел ларец из Салоник, присыпанный землей. Полусгнившие доски ящика были отодраны, под истлевшим картоном поблескивал металл. Металлические ободья были разрушены выстрелами, на ларце лежала свернутая веревка. На обрывках истлевшего картона виднелись полустершиеся знаки: терновые венцы и распятия.

Они нашли ларец.

— Ты понял? — прошептал майор. — Вот он. Вот ответ. Ответ!

— На что?

— На все! — На несколько мгновений у Эндрю закатились зрачки, так что показались белки. Эндрю говорил обиженным тоном, точно капризный ребенок, указывая правой рукой на могилу. — Теперь он мой. Ты не имеешь права вмешиваться. Все! Теперь ты должен мне помочь. Я разрешаю. Помнишь, я всегда позволял тебе оказывать мне помощь? — закричал майор.

— Ты всегда сам решал, Энди, когда разрешить мне помочь тебе, — тихо сказал Адриан, пытаясь осмыслить этот детский лепет, пораженный словами брата.

— Конечно, я! Так и должно было быть. Я всегда принимал решения. Я и отец.

И Адриан вдруг вспомнил слова матери: «Он видел плоды силы и власти, но никогда не понимал, какая ответственность лежит на плечах сильного. Ему неведомо чувство сострадания». В Адриане заговорил юрист.

— Что мы будем делать с ларцом? Теперь, когда мы его нашли, что с ним делать?

— Используем его! — прохрипел майор, бросив камень в могилу. — Используем, используем! Все исправим! Мы им скажем, что иначе все уничтожим!

— А если нет? А если до этого ларца никому нет дела? А если в нем и нет ничего?

— А мы скажем, что есть! Ты не знаешь, как это сделать! Мы же можем сказать, что нам взбредет в голову! Да ведь они будут ползать у нас в ногах, умолять...

— Ты хочешь именно этого? Чтобы они ползали и умоляли?

— Конечно! Они же слабаки!

— А ты — нет?

— Нет. И я это доказал. Я не раз доказал. — Майор поперхнулся и мучительно сглотнул. — Ты думаешь, что видишь то, чего не вижу я! Ошибаешься! Я все прекрасно вижу, да только мне на это наплевать, это не имеет значения. То, что тебе представляется таким уж невероятно важным... просто не имеет никакого значения! — Эндрю выкрикнул последние слова, будто раскапризничавшийся ребенок.

— О чем ты, Энди? Что, по-твоему, я считаю таким невероятно важным?

— Людей! То, что они думают! Это не важно! Это не имеет ни малейшего значения! Отец знает это.

— Ты ошибаешься, ты так ошибаешься, — тихо прервал его Адриан. — Он умер, Энди. Он умер на днях.

Взгляд майора стал чуть более осмысленным. В нем была радость.

— Ну, значит, теперь все мое! Все мое! — Он снова закашлялся, глаза опять стали блуждать. — Они должны понять. Они все просто пустое место!

— А ты — нет?

— Да! И не сомневаюсь в этом. А ты сомневаешься. Все никак не можешь решиться!

— Ты решительный, Энди!

— Да, очень решительный. Это самое главное.

— А люди — просто пустое место. И значит, им нельзя доверять.

— Что ты мне пытаешься доказать? — Майор шумно вдохнул, его голова откинулась назад, потом упала на грудь, и на губах показалась кровь.

— Да то, что ты трус! — заорал Адриан. — Ты всегда жил в страхе! И до смерти боялся, как бы кто-нибудь этого не понял! В твоих доспехах зияет гигантская трещина... урод!

Из груди майора вырвался жуткий вопль — нечто среднее между гневным восклицанием и беспомощным всхлипыванием:

— Это ложь! Ты чертов краснобай...

И вдруг он осекся. Под слепящим альпийским солнцем произошло невероятное. И Адриан понял, что если останется стоять, то погибнет. Майор выдернул руку из могилы, сжимая в кулаке веревку, затем, поднявшись, стал ею размахивать над головой. К другому ее концу был привязан гигантский крюк с тремя зубцами.

Адриан отскочил влево и выстрелил из тяжелого пистолета в обезумевшего убийцу из «Корпуса наблюдения».

Грудь майора разорвало. Стиснутая стальной хваткой веревка по инерции сделала еще несколько витков в воздухе: трезубый крюк вращался над головой точно сорвавшийся с оси гироскоп. Майор перевалился через край скалы и рухнул вниз, его вопль повторило эхо, наполнив воздух звучавшим в нем ужасом.

Внезапно веревка задрожала, натянувшись, забилась на тонком настиле потревоженного снега.

Из могилы донесся металлический лязг. Адриан обернулся. Веревка была привязана к стальному обручу, обнимающему ларец. Обруч лопнул. Теперь ларец можно открыть.

Но Адриан не стал этого делать. Он подскочил к краю плато и заглянул в пропасть.

Под ним висело тело майора. Трезубый крюк вонзился ему в шею. Один зубец, проткнув горло, торчал изо рта.

Адриан вытащил из ларца три запаянных металлических контейнера и уложил их в рюкзак Эндрю. Он все равно не смог бы прочитать древние рукописи. Да ему и не надо было этого делать: он знал, что лежало в каждом контейнере. Все три были невелики по размеру. Один был плоский, толще прочих, — в нем хранились рукописи, собранные полторы тысячи лет назад константинскими учеными, исследовавшими, как они считали, поразительный теологический алогизм — признание святого человека единосущим с Создателем. Над этой проблемой придется поломать голову новым поколениям ученых. Второй контейнер представлял собой короткий цилиндр. В нем лежал арамейский свиток, тридцать лет назад настолько перепугавший влиятельных политиков Европы, что в сравнении с этим документом померкли даже стратегические планы операций Второй мировой войны... Но был еще и третий контейнер — тоже плоский, не более восьми дюймов толщиной и около десяти длиной, в котором содержался самый удивительный документ из всех — исповедь на куске пергамента, вынесенная из римской тюрьмы около двух тысяч лет назад. Именно этот резервуар — черный, изъеденный ржавчиной посланец древности — и был самым ценным сокровищем константинского ларца.

Все три рукописи являются в той или иной мере опровержениями. Но лишь из-за исповеди, начертанной на римском пергаменте, могла разразиться катастрофа, какую не в силах вообразить человек. Но это уж не ему решать. Или ему?

Адриан рассовал пластиковые бутылочки с лекарствами по карманам, сбросил рюкзак вниз на тропу, перелез через край плато, осторожно прошел по уступам и спрыгнул на камни рядом с бездыханным телом майора. Закинул тяжелый рюкзак за спину и стал спускаться по тропе.

Юноша умер. Девочка была жива. Вдвоем они уж как-нибудь выберутся из альпийских лабиринтов — Адриан в этом не сомневался.

Шли они медленно. Их путь лежал к Церматтской ветке. Адриан придерживал девочку, чтобы как можно меньше нагрузки приходилось на раненые ноги.

Он оглянулся на горную тропу. Вдалеке на фоне белой скалы висело тело майора. Его уже почти невозможно стало различить — только если знать, куда смотреть, — но оно было там.

Будет ли Эндрю последней жертвой, востребованной ларцом из Салоник? Неужели спрятанные в нем документы стоят стольких смертей? Такой кровавой борьбы, тянувшейся столько лет? У него не было ответов.

Он знал лишь, что человеческое безумие неподобающим образом превозносилось во имя тайны. Священные войны ведутся испокон веков. И всегда будут вестись. Но он только что убил брата — вот какова цена за участие в этих неправедных войнах.

Он ощущал тяжкое бремя того, что нес за спиной. Он испытывал искушение вытащить металлические контейнеры и швырнуть их в бездонную глотку Альп. Пусть истлевают под дождями и снегами. Пусть альпийские ветры унесут их в небытие.

Но он не сделает этого. Слишком велика была цена.

— Идем, идем, — подбодрил он девочку и обвил ее левую руку вокруг своей шеи. Он улыбнулся, глядя в испуганное личико ребенка. — Мы выйдем отсюда — обязательно!

Часть четвертая

Глава 34

Адриан стоял у окна, выходящего на темный массив нью-йоркского Центрального парка, в небольшом служебном кабинете музея «Метрополитен». Он разговаривал по телефону с полковником Таркингтоном. За столом сидел священник из Нью-йоркского архиепископства монсеньор Лэнд. Время было чуть за полночь. Но армейскому офицеру, который звонил из Вашингтона в музей, сказали, что мистер Фонтин будет ждать его звонка в любое время.

Полковник сообщил Адриану, что все документы, связанные с деятельностью «Корпуса наблюдения», будут оглашены Пентагоном в свое время. Руководство министерства хочет избежать публичного скандала, который неминуем, когда станет известно о коррупции и заговоре в вооруженных силах. Особенно если окажутся вовлечены высокопоставленные чины. Это противоречит интересам национальной безопасности.

— Фаза первая, — сказал Адриан. — Укрывательство.

— Возможно.

— Вы этим займетесь? — тихо спросил Фонтин.

— Тут замешана ваша семья, — ответил полковник. — Ваш брат.

— И ваш. Я-то смогу это пережить. А вы? А Вашингтон?

На другом конце провода воцарилось молчание. Наконец полковник сказал:

— Я получил все, что хотел. А Вашингтон вряд ли сможет. Теперь, во всяком случае.

— Никогда не знаешь, что такое «теперь».

— Не учите меня. Никто не сможет вам запретить провести пресс-конференцию. Теперь помолчал Адриан.

— Если я решусь на это, могу я рассчитывать на официальные документы? Или вдруг откуда ни возьмись появится особое досье, описывающее...

— Со многими подробностями, — перебил его полковник, — поведение молодого человека с неустойчивой психикой, который колесил по всей стране, жил в коммунах хиппи, укрывал трех позднее осужденных дезертиров в Сан-Франциско... Не стройте иллюзий, Фонтин. Это досье сейчас лежит передо мной.

— Я так и предполагал. Я учусь. А вы дотошный. Который же из братьев чокнутый?

— Тут сказано даже больше. О том, как отец использовал свое влияние, чтобы сын смог избежать призыва в армию. К тому же ранее он состоял в радикальных молодежных организациях — сегодня эти ребята используют динамит в людных местах. Ваше весьма странное поведение в Вашингтоне и странные отношения с негром-адвокатом, погибшим при невыясненных обстоятельствах. Упомянутый адвокат подозревался в совершении преступных деяний. И так далее, и тому подобное. И это только о вас.

— Что?

— Наружу всплывает правда, задокументированная правда. Отец, который сколотил себе состояние, консультируя правительства, стран, которые, как ныне считается, проводят враждебный нам курс. Человек, имевший тесные контакты с коммунистами, чья первая жена много лет назад погибла в Монте-Карло при очень странных обстоятельствах. Некая малоприятная закономерность. Возникает множество вопросов. Как вы думаете, Фонтины смогут пережить это?

— Меня от вас тошнит.

— Меня тоже.

— Тогда в чем дело?

— А в том, что решение должно приниматься не нами, и это решение касается не только нас с вами и нашей тошноты. — Полковник в гневе повысил голос, но быстро взял себя в руки. — Мне самому очень не нравятся эти мерзкие игры наших генералов. Я только знаю — или думаю, что знаю, — что, возможно, еще не пришло время публично обсуждать «Корпус наблюдения».

— В таком случае все это будет продолжаться и дальше. Сейчас вы говорите иначе, чем тогда в моем гостиничном номере.

— Может быть. Я только надеюсь, ценя ваше праведное негодование, что вы никогда не окажетесь в подобном положении.

Адриан взглянул на сидящего за столом священника. Лэнд задумчиво разглядывал пустую стену. И все же он смог прочитать у него в глазах охватившее его отчаяние. Монсеньор был сильный человек, но теперь он испугался.

— Надеюсь, что не окажусь, — ответил Адриан полковнику.

— Слушайте, Фонтин!

— Что?

— Давайте как-нибудь опрокинем стаканчик.

— Конечно. Обязательно. — Адриан положил трубку.

Неужели теперь все зависит от него? Все? Приходит ли когда-нибудь время рассказать правду?

Скоро он получит один ответ. С помощью полковника Таркингтона он вывез из Италии хранившиеся в ларце рукописи; полковник не задавал вопросов. Это одолжение было оплачено жизнью человека, распростертого под скалистой кручей высоко в Альпах близ городка под названием Шамполюк. Брат за брата. Квиты.

Барбара Пирсон знала, что делать с этими документами. Она обратилась к приятелю, который работал куратором отдела древних рукописей и искусства Древнего мира в музее «Метрополитен». Ученый, посвятивший свою жизнь изучению прошлого. Он повидал довольно древностей, чтобы вынести заключение.

Барбара прилетела в Нью-Йорк из Бостона. Сейчас она вместе со своим приятелем в лаборатории. Они сидят там с половины шестого. Семь часов. Изучают константинские рукописи.

Но теперь лишь один документ имеет значение. Пергамент, вынесенный из римской тюрьмы две тысячи лет назад. Все сводилось к нему. Все.

Адриан отошел от окна и вернулся к священнику. Две недели назад на смертном одре Виктор Фонтин составил список людей, которых можно было ознакомить с содержимым ларца. В списке фигурировало и имя Лэнда. Когда Адриан связался с ним, монсеньор поведал ему то, о чем никогда не говорил Виктору.

— Расскажите мне про Аннаксаса, — попросил Адриан, садясь напротив.

Лэнд вздрогнул и отвел взгляд от стены. Вздрогнул не потому, что услышал имя, подумал Адриан, а потому, что я прервал его раздумья. Большие проницательные серые глаза под густыми темными бровями еще несколько мгновений смотрели отсутствующим взглядом. Лэнд заморгал, словно пытаясь осознать, где находится.

— О Теодоре Дакакосе? А что я могу вам рассказать? Мы познакомились в Стамбуле. Я пытался найти источник ложных сведений о так называемом уничтожении рукописей, опровергающих филиокве. Он узнал, что я в Стамбуле, и вылетел туда из Афин, чтобы перехватить беспокойного работника ватиканского архива. Мы разговорились. И кажется, оба заинтересовались друг другом. Я — тем, почему столь видный коммерсант вдруг занялся поисками старинных богословских документов. А он — тем, почему католический ученый пытается — или даже имеет задание — разузнать о судьбе рукописей, само существование которых вряд ли отвечает интересам Ватикана. Он оказался весьма эрудированным. Мы чуть ли не всю ночь пытались перехитрить друг друга, пока наконец не утомились. Думаю, все произошло именно оттого, что мы переутомились. И оттого, что хорошо узнали друг друга и, вероятно, друг другу понравились.

— Что произошло?

— То, что кто-то из нас упомянул наконец о поезде из Салоник, но я не помню, кто все-таки упомянул о нем первый.

— Он знал про этот поезд?

— Не меньше, а может быть, и больше, чем я. Машинистом того поезда был его отец. Единственным пассажиром — ксенопский священник, брат машиниста. Ни тот, ни другой не вернулись. В своих поисках он нащупал разгадку этой тайны. В архиве миланской полиции сохранились протоколы, относящиеся к декабрю 1939 года. В одном из них сообщалось о двух трупах, найденных в греческом товарном составе на сортировочной станции. Убийство и самоубийство. Трупы так и не были опознаны. И Аннаксас решил выяснить, что случилось.

— Что привело его в Милан?

— Двадцатилетние поиски. У него были на то основания. На его глазах лишилась рассудка мать. Она сошла с ума, потому что церковь ей ничего не объяснила.

— Ее церковь?

— Ксенопский монашеский орден.

— Значит, ей было известно про этот поезд?

— Она не должна была знать. И считалось, что она не знает. Но ведь мужчины доверяют своим женам тайны, о которых никому больше не рассказывают. Перед тем как уйти из дома тем ранним утром в декабре тысяча девятьсот тридцать девятого года, Аннаксас-старший признался жене, что едет не в Коринф, как все считают. Он сказал ей, что Бог оказал милость их семье, ибо он собирается сопровождать своего младшего брата Петрида. Они отправлялись в далекое путешествие вдвоем. Выполняя волю Господа.

Священник сжал в ладони висящий на груди золотой крест. В прикосновении не было нежности, только гнев.

— Он не вернулся домой, — тихо произнес Адриан. — И брата-монаха ей не удалось отыскать, потому что он тоже был мёртв.

— Да. Полагаю, мы оба можем вообразить, как такая женщина — добрая, простая, любящая, оставшаяся с шестерыми детьми на руках — должна была все это пережить.

— Она должна была сойти с ума! Лэнд выпустил из рук крест и снова устремил взгляд на стену.

— Из милосердия ксенопские священники допустили в свое братство эту женщину. И приняли еще одно решение. Она умерла в обители месяц спустя.

Адриан подался вперед.

— Ее убили!

Лэнд взглянул на него. Теперь его глаза смотрели почти умоляюще.

— Они приняли во внимание все возможные последствия. Их беспокоили не опровергающие филиокве рукописи, а тот пергамент, о существовании которого никто из нас в Ватикане даже не подозревал. Я сам узнал о нем только сегодня. Теперь многое становится ясно.

Адриан вскочил и в волнении подошел к окну. Он не будет обсуждать со священником этот пергамент. Отныне священнослужители не имеют права претендовать на него! Юрист в нем осуждал церковников. Законы писаны для всех.

Внизу на тропинке Центрального парка человек выгуливал двух огромных лабрадоров. Собаки натянули поводки. Адриан и сам словно натянул поводок, но Лэнд не должен догадаться об этом. Он отвернулся от окна.

— И Дакакос связал воедино все эти разрозненные факты?

— Да, — ответил Лэнд, смиряясь с тем, что Адриан взял инициативу в свои руки. — Это был его долг. Он поклялся все узнать. Мы договорились обмениваться информацией, но я оказался откровеннее его. Я сообщил ему о существовании Фонтини-Кристи, а он не упомянул о пергаменте. Остальное, как я предполагаю, вам известно.

Адриана удивили последние слова.

— Не стоит строить предположений. Расскажите уж все до конца.

Лэнд вздрогнул. Он не ожидал упрека.

— Извините. Мне показалось, вы все и так знаете. Дакакос стал хозяином Кампо-ди-Фьори. На протяжении многих лет он исправно платил налоги — замечу, весьма солидные суммы, — отваживал от имения настырных покупателей и строительные фирмы, обеспечивал там надежную охрану и...

— А что Ксенопский орден?

— Ксенопского ордена более не существует. Остался лишь крошечный монастырь севернее Салоник. Несколько стариков священников на клочке земли. Без денег. Дакакоса с ними связывало только одно — умирающий священник в Кампо-ди-Фьори. Он не мог его бросить на произвол судьбы. Он выведал у старика все, что тому было известно. В конце концов, оказалось, что его расчеты оправдались. Гаэтамо выпустили из тюрьмы, ссыльный священник Альдобрини вернулся из Африки смертельно больным. И наконец, ваш отец тоже возвратился в Кампо-ди-Фьори — на место казни своего отца и родных. И ужасные поиски возобновились.

Адриан задумался.

— Дакакос встал на пути моего брата. Он предпринял титанические усилия, чтобы загнать того в ловушку. Он даже разоблачил «Корпус наблюдения»!

— Чтобы любой ценой не допустить его к ларцу. Старый монах, должно быть, рассказал Дакакосу, что Виктор Фонтин знал о существовании пергамента. Он понял, что ваш отец постарается действовать в обход государственных инстанций, что он направит на поиски своих сыновей. Он должен был поступить именно так. Учитывая все обстоятельства, другого пути у него не было. Дакакос стал изучать вас обоих. Если хотите знать, он наблюдал за вами в течение многих лет. Но то, что открылось ему в одном из близнецов, потрясло его до глубины души. Вашего брата необходимо было остановить. Его необходимо было уничтожить. Вы же, напротив, показались ему человеком, с которым он мог бы объединить усилия. — Священник замолчал. Он глубоко вздохнул, ладонь его снова накрыла золотой крест на груди. К нему вернулись воспоминания, и они были мучительны. Адриан мог его понять: то же самое он испытал в горах близ Шамполюка.

— А что бы сделал Дакакос, найдя ларец? Проницательный взгляд Лэнда обратился на Адриана.

— Не знаю. Ему было ведомо сострадание. Он знал, каково искать мучительные ответы на мучительные вопросы. Возможно, его конечное решение было бы продиктовано сочувствием. И, однако, он стремился к истине. Я думаю, он бы хорошо подумал о последствиях. Большего я вам не могу сказать.

— Вы очень часто употребляете эти слова: «подумать о последствиях».

— Прошу простить меня, если они вас обижают.

— Обижают.

— Тогда еще раз прошу прощения, но я должен снова обидеть вас. Я попросил вашего позволения прийти сюда, но передумал. Я ухожу. — Священник встал. — Я не могу оставаться здесь. Как бы это вам объяснить попроще...

— Не стоит, — резко перебил его Адриан. — Меня это не интересует!

— Что ж, у вас есть преимущество, — сказал Лэнд. — Видите ли, меня интересуете вы. Ваше отношение ко всему этому... — Теперь священник решился. — Вы полагаете, что можно отбросить все сомнения, принеся клятву? Вы полагаете, что семь тысячелетий человеческой истории для нас — ничто? Для любого из нас, какое бы одеяние мы ни носили? Скольких богов, пророков и святых на протяжении веков создали себе люди? Неужели их количество уменьшает силу веры? Думаю, нет. Ибо каждый приемлет лишь то, что может принять, и чтит свою веру превыше прочих вер. Мои же сомнения говорят мне, что спустя тысячелетия ученые будут изучать останки нашей культуры и сделают вывод, что наша вера, наша преданность Богу были весьма странного рода, ибо мы мифологизировали то, что почитаем священным. Как мифологизировали останки других. Мой рассудок, знаете, может это вообразить. Но здесь, теперь я связал себя обетом. Лучше иметь его, чем не иметь. Я верю. Я убежден.

Адриан вспомнил однажды слышанные слова.

— Священные откровения не могут быть оспорены смертными? — спросил он.

— Очень хорошие слова. Я их принимаю, — сказал Лэнд. — В конце концов, заветы Фомы Аквинского победили время. Но, добавлю, это не есть чья-либо исключительная собственность. Когда разум утрачивает силу, дойдя до последнего предела, тогда в свои права вступает вера, и вера становится разумом. У меня есть такая вера. Но, будучи смертным, я слаб. У меня нет более сил испытывать себя. Я должен вернуться под утешительную сень моего обета, ибо знаю, что так мне будет лучше. — Священник протянул руку. — Прощайте!

Адриан взглянул на протянутую ему руку и пожал ее.

— Поймите, — сказал он, — мне претит только высокомерие вашего обета, вашей веры. Я не знаю, как это выразить.

— Я вас понимаю. Это высокомерие и есть первый грех, который ведет к духовной смерти. И грех, к тому же чаще прочих не замечаемый, — гордыня. Гордыня может однажды убить нас. И тогда, мой юный друг, не будет ничего.

Лэнд повернулся и направился к двери. Он открыл дверь правой рукой — левая ладонь сжимала золотой крест. Жест был красноречивый. Священник словно защищал его. Он в последний раз взглянул на Адриана и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Фонтин закурил, потом затушил сигарету в пепельнице. Во рту был противный вкус: он слишком много курил и слишком мало спал. Он подошел к кофейнику и налил себе кофе.

Примерно час назад Лэнд, проверяя, согрелась ли вода, дотронулся до металлического сосуда и обжегся. Адриан подумал, что этот монсеньор принадлежит к тому типу людей, которые все в жизни подвергают проверке. И тем не менее он отказался от важнейшей в жизни проверки. Он просто ушел. Что ж, он поступил честно.

Куда честнее, чем сам Адриан по отношению к матери. Нет, он не солгал Джейн. Лгать ей было бесполезно: она сразу распознала бы ложь. Но он не сказал и всей правды. Он поступил более жестоко — старался избегать Джейн. Потому что не был морально готов к встрече с матерью.

Он услышал шаги в коридоре, поставил чашку с кофе на стол и вышел на середину комнаты. Дверь открылась. Вошла Барбара. Она придержала дверь и впустила в кабинет ученого. Он еще не снял белого халата. Круглые очки в роговой оправе несколько увеличивали его глаза. Во взгляде Барбары, обычно смеющемся и приветливом, горел профессиональный азарт.

— Доктор Шайер закончил, — сказала она. — Можно нам кофе?

— Конечно! — Адриан подошел к кофеварке и налил две чашки. Ученый сел на стул, где пять минут назад сидел Лэнд.

— Мне черный, пожалуйста, — сказал Шайер, положив на колени листок бумаги. — А ваш знакомый уже ушел?

— Да, ушел.

— Он знает, что там? — спросил ученый, отхлебывая кофе.

— Знает, потому что я ему рассказал. И он поступил так, как счел нужным. Ушел.

— Его можно понять, — произнес Шайер, моргая от пара, поднимающегося от чашки. — Садитесь, послушайте.

Барбара взяла чашку, но не села. Они переглянулись с Шайером, и Барбара отошла к окну. Адриан сел напротив ученого.

— Рукопись подлинная? — спросил Адриан. — Это первое, что я хотел бы узнать.

— Подлинная ли? Что касается времени написания, материала, стиля, почерка — да, подлинная. Мой анализ подтвердил это. И, подозреваю, прочие исследования покажут то же самое. Химический и спектрографический анализ займет длительное время, но мне довелось держать в руках сотни рукописей, датируемых тем же периодом. Так что по всем внешним признакам рукопись подлинная. А вот что касается подлинности ее содержания... Ведь это было написано полубезумным человеком на пороге смерти. Весьма жестокой, мучительной смерти. Так что о подлинности этого документа должны судить другие. Если вообще тут возможно вынести какое-либо суждение. — Шайер поглядел на Адриана, поставил чашку на стол и взял с колен листок бумаги. Адриан не шелохнулся. Ученый продолжал: — Как гласит эта рукопись, узник, которому предстояло на следующий день расстаться с жизнью на арене цирка перед многочисленной публикой, отказывается от своего имени Петр, которым наградил его смутьян по имени Иисус. Он заявляет, что не достоин этого имени. Он изъявляет желание, чтобы завтра объявили о смерти Симона из Вифсаиды — это данное ему при рождении имя. Его переполняет чувство вины, потому что, как он заявляет, он предал своего спасителя... Ибо человек, распятый на Голгофе, был вовсе не Иисус из Назарета.

Пожилой ученый умолк, и его последние слова будто-повисли в воздухе.

— О Боже! — Адриан вскочил со стула. Он посмотрел на Барбару. Она промолчала. Он вновь обернулся к Шайеру: — Прямо так и сказано?

— Да. Этого человека терзали угрызения совести. Он пишет, что трое учеников Христа поступили по-своему, наперекор его желанию. С помощью легионеров Пилата, ими подкупленных, они тайно вынесли Иисуса из узилища — тот был без сознания — и подменили его осужденным преступником, очень на него похожим, которого обрядили в одежду плотника. А на другой день... суматоха, возбужденная толпа, драное рубище, струящаяся из-под тернового венца кровь... Никто и не заметил подмены. Но совсем не этого желал человек, называвший себя мессией...

— Ничто не изменится, — задумчиво перебил его Адриан, вспомнив слова старика священника, — и тем не менее все станет иным.

— Его спасли против его воли. Он хотел умереть, а не жить. В пергаменте об этом заявлено совершенно определенно.

— Но он не умер. Он остался жив.

—Да.

— И он не был распят?

— Нет. Если только принять на веру то, что написано в этой исповеди. И если учесть обстоятельства ее написания. Ведь этот человек был на грани помешательства. Я бы не стал принимать его признания на веру только потому, что документ действительно относится к этой эпохе.

— Таково ваше заключение?

— Таково мое предположение, — поправил его Шайер. — Автор исповеди предается истовой молитве и уповает на судьбу. Его мысли в одних местах ясны, в других — туманны. Кто это — сумасшедший или бичующий себя аскет? Притворщик или истинный мученик? К сожалению, самый факт того, что данный документ составлен две тысячи лет назад, придает ему достоверность, в которой можно было бы усомниться, будь он создан при менее драматичных обстоятельствах. Не забудьте, это было время, когда Нерон жестоко преследовал инакомыслящих, время социального, политического и теологического безумства. Люди умудрялись уцелеть только благодаря собственной изобретательности. Кто же он был на самом деле?

— Но ведь в документе об этом говорится. Симон из Вифсаиды.

— Это только заявление автора исповеди. Нет никаких подтверждений того, что Симон-Петр принял смерть вместе с раннехристианскими мучениками. Разумеется, подобные сведения должны были бы войти составной частью в общую легенду, однако об этом нет упоминания ни в одном из евангельских или околоевангельских текстов. Если же допустить, что этот человек принял мученическую смерть, но факт его смерти каким-то образом остался незамеченным летописцами, то это чрезвычайно странное упущение, не Правда ли?

Ученый снял очки и вытер толстые линзы краешком халата.

— Что вы хотите сказать? — спросил Адриан. Ученый водрузил очки на нос, и задумчивые глаза тотчас увеличились.

— А вы представьте себе, что простой римлянин, которому предстоит ужасающая казнь, выдумывает историю, опровергающую самую суть ненавистной и опасной религии, причем в весьма и весьма достоверной форме. Такой человек может снискать благорасположение у своих палачей и консулов, даже у цезаря. Знаете, в то время многие пытались сделать нечто подобное. В той или иной форме. До нас дошли фрагменты множества аналогичных «исповедей». И вот нам в руки попадает очередное признание — на сей раз сохранившееся полностью. Есть ли у нас основания доверять ему более, нежели всем прочим? И почему? Только лишь потому, что оно сохранилось полностью? Изобретательность и борьба за выживание в человеческой истории всегда взаимосвязаны.

Адриан внимательно смотрел на ученого. В его словах чувствовалось смятение.

— Но сами-то вы что думаете, профессор?

— Не все ли равно, — ответил Шайер, пряча глаза. Наступило молчание, все были взволнованы.

— Вы ведь верите этой исповеди, правда? Шайер ответил не сразу.

— Это поразительный документ.

— Там говорится, что дальше произошло с тем плотником?

— Да, — ответил Шайер, глядя на Адриана. — Он покончил с собой три дня спустя.

— Покончил с собой? Но это же противоречит всему...

— Да, — мягко прервал его ученый. — Сообразуется только время: три дня. Сообразность и несообразность, как найти гармонию? Далее в исповеди говорится, что плотник проклял тех, кто помешал ему, однако перед смертью воззвал к своему Богу с просьбой простить их.

— Что ж, это сообразно.

— А вы думали, что могло быть иначе? Изобретательность и борьба за выживание, мистер Фонтин. Всегда одно и то же.

«Ничто не изменится, однако все будет иным».

— В каком состоянии пергамент?

— Он на удивление хорошо сохранился. Благодаря пропитке животными жирами. Рукопись поместили в вакуумную камеру, под плиту отполированного горного хрусталя...

— А прочие рукописи?

— Я осмотрел их бегло, чтобы найти пергамент. Рукописи, которые, по моему предположению, анализируют соглашения по догмату филиокве с позиции его оппонентов, находятся в почти идеальном состоянии. Для того чтобы расшифровать арамейский свиток, понадобится немало времени и трудов. Адриан сел.

— Это у вас дословный перевод исповеди? — спросил он, указывая на листок бумаги, который ученый держал в руках.

— В общем, да. Перевод не отредактирован. Я бы не решился представлять его в таком виде.

— Можно мне его взять?

— Вы можете взять все. — Шайер наклонился чуть вперед. Адриан протянул руку и принял листок бумаги. — Пергамент, рукописи. Они ваши.

— Они мне не принадлежат.

— Знаю.

— Тогда почему же вы мне их предлагаете? Мне казалось, вы должны просить меня оставить их вам, чтобы изучить. И поразить мир.

Ученый снова снял очки. Его глаза щурились от усталости, голос был тих.

— Вы передали в мои руки очень странную находку. И страшную. Я уже слишком стар. Мне это не по силам.

— Не понимаю.

— Тогда прошу вас принять во внимание вот что. Эта рукопись опровергает смерть, а не жизнь. Но смерть была символом. Усомнясь в символе, вы рискуете подвергнуть сомнению все, что стоит за этим символом. А я не убежден, что это оправданно.

Адриан некоторое время молчал.

— Цена истины слишком велика. Вы это хотите сказать?

— Если это истина. Но, повторяю, у нас распространена иллюзия о неопровержимости древних истин. Гомер выдумал своих героев, но многие века спустя путешественники пускаются в далекие плавания, чтобы найти пещеру, где обитали одноглазые великаны. Фруассар сочинял хроники исторических событий, никогда не имевших места, но его все превозносят как выдающегося историка. Я прошу вас подумать о последствиях.

Адриан встал, задумчиво прошелся по кабинету и остановился у стены, на которую недавно смотрел Лэнд. Плоская поверхность, покрытая белой краской. Пустота.

— Вы можете подержать эти документы здесь?

— Да, я могу запереть их в лабораторный сейф. И прислать вам свидетельство о приеме на хранение. Фонтин обернулся.

— В сейф?

— Да. В сейф.

— Это надежное место?

— Вполне. А на какой срок, мистер Фонтин?

— На какой срок — что?

— Вы хотите все это оставить у нас?

— На неделю, на месяц, на век. Не знаю.

Он стоял у окна своего гостиничного номера и смотрел на силуэт Манхэттена. Нью-Йорк притворялся спящим, но мириады огоньков внизу на улицах разоблачали невинный обман.

Они проговорили несколько часов подряд — он и сам не помнил сколько. Говорил он, Барбара только слушала, мягко уговаривая рассказать ей все.

Ему предстояло столько сделать, столько пережить, прежде чем он сможет вновь обрести душевное спокойствие.

И вдруг — звук напугал его — зазвонил телефон. Адриан резко обернулся, ощущая, как заколотилось сердце в груди, и понимая, что глаза выдают объявший его ужас.

Барбара встала и бесшумно подошла к нему. Она взяла его лицо в свои ладони. Страх прошел.

— Я не хочу ни с кем говорить. Не сейчас.

— Ну и не надо. Кто бы это ни был. Попроси их перезвонить утром.

Как просто. Сказать правду.

Телефон снова зазвонил. Он подошел к тумбочке и снял трубку, зная, что сейчас скажет, уверенный в своей силе.

— Адриан? Куда ты запропастился? Мы тебя ищем по всему Нью-Йорку! Полковник из Генинспекции Таркингтон сказал, в каком тебя отеле искать.

Это был юрист из министерства юстиции, который работал с Невинсом.

— Что такое?

— Дело раскручивается! Все наши труды наконец-то окупаются! Мы прижали их! Белый дом в панике. Мы связались с сенатским комитетом по законодательству. С минуты на минуту нам назначат государственного обвинителя. На лучшее и надеяться было нельзя.

— У вас есть конкретные улики?

— Больше того. Масса свидетелей, показаний, признаний. Вся эта шайка ворюг уже пытается обеспечить себе пути к отступлению. Мы снова на коне, Фонтин. Ты с нами? Нам нельзя останавливаться!

Адриан задумался на мгновение, прежде чем дать ответ.

— Да, я с вами.

Важно только не останавливаться. На одном фронте надо продолжать бой. На другом — заключать мир. Премудрость лишь в том, чтобы определить — на каком именно.

Примечания

1

Стрелочник (ит.).

2

Министерство иностранных дел Великобритании

3

Полиция! Срочно вызовите полицию! Убийство! Человека убили! (ит.)

4

«Вы въезжаете в Монтенотте-Сюд» (ит.).

5

Краткое изложение христианских догматов, безусловное выполнение которых предписывается каждому христианину.

6

Сельский праздник (фр.)

7

Побыстрее, пожалуйста. Это очень важно (фр.).

8

Лампа (ит.).

9

Беги! Быстро! На тропу! (ит.)

10

Без тебя не побегу! Ты тоже беги! (ит.)

Content

Роберт Лалэм
Близнецы-соперники

Книга первая

Пролог

Часть первая

Глава

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 6

Часть третья

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть четвертая

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Книга вторая

Часть первая

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть вторая

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть третья

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть четвертая

Глава 34

Примечания