Роберт Ладлэм

Дорога в Омаху

Посвящается Генри Саттону, моему крестному отцу, замечательному актеру, прекрасному другу и выдающемуся человеку

Предисловие

Несколько лет назад из-под пера автора этих строк вышел роман «Дорога на Гандольфо». Согласно предерзостному замыслу моему, он должен был потрясти буквально весь мир. Представьте только: я собирался предать гласности историю, поведанную мне слугами самого сатаны, выползшими на свет Божий из преисподней, чтобы осуществить чудовищное злодеяние, которое, продемонстрировав наглядно, что и высочайшие духовные пастыри наши столь же беззащитны в эти дни, как и простой люд, повергло бы в шок всех без исключения верующих — и мужчин и женщин, вне зависимости от исповедуемого ими религиозного учения. Основой сюжета служил рассказ о похищении Папы Римского Франциска I, пользовавшегося всеобщей любовью и искренним почитанием рядовых граждан.

Улавливаете ход моих рассуждений? Если да, то вам придется признать, что фабула и впрямь крута. Однако, вопреки воле писателя, в действительности все получилось по-иному. Я взглянул случайно на свой рассказ с другой стороны и чуть не задохнулся от смеха, хотя и сознавал, сколь непристойно вести себя так по отношению к той глубокой идее, что побудила меня приступить к работе над этой книгой.

Короче, в голову мою закралась крамольная мысль: а вдруг зачинщик тягчайшего преступления — при жизни ставший легендой в армейских кругах боевой офицер, низвергнутый с пьедестала политиканами за брошенный им в открытую вызов их лицемерию, — вовсе не столь уж плохой человек? И что, если высокочтимый Папа Римский ничего не имел против своего похищения, разумеется, при условии, что не надо будет строго придерживаться нудной повестки дня, диктуемой интересами ватиканской политики, тратить свое время и силы на благословение толп, жаждущих попасть в царствие Божие, жертвуя на церковь, и он сможет на расстоянии успешно справляться с делами папского престола, занятого его двойником-кузеном — второразрядным актером из вспомогательной труппы оперного театра. «Ла Скала»? Как видите, это уже — совершенно иной расклад.

Я слышу, как вы осуждаете меня: он предал самого себя, пустив свой челн совсем не по той реке! Но никак не пойму, о какой реке идет речь. Уж не о той ли, из коей черпаю я снотворное для себя? А может, о Стиксе, Ниле или Амазонке? Ибо Колорадо[1]в данном случае отвергается напрочь: там меня наверняка уже давно повесили бы на одной из белоснежных прибрежных скал по обвинению в кощунстве.

Не знаю, совершал я предательство или нет, но мне известно другое: на протяжении тех лет, что прошли после публикации «Дороги на Гандольфо», многие читатели, нередко угрожая мне физической расправой, задавали мне вопрос в письмах и по телефону: «Что стало потом с теми клоунами?» Понятно, они имели в виду исключительно участников преступления, но никак не высочайшую особу, добровольно согласившуюся стать жертвой насильников.

Скажу откровенно: все это время «клоуны» жили в ожидании, когда я придумаю наконец что-то не менее сногсшибательное, чем та умопомрачительная концепция, что предопределила более чем специфический характер вышеупомянутого произведения. И рассчитывали они на меня не зря. Как-то ночью одна из скромных муз моих, словно осведомленная о таившейся где-то в моем подсознании мысли, воскликнула в восторге: «Право же, вы созрели уже для нового подвига!»

И бедный глупец писатель решился-таки с той же бесцеремонностью с какой некогда при написании «Дороги на Гандольфо» вторгся он в сферу религии и экономики, действовать и во время работы над этим столь же научным трудом — естественно, при неукоснительном соблюдении уважения к закону и судебной системе своей родины.

Да и кто бы отважился на иное? Во всяком случае, не мой и не ваш адвокат.

При беллетристическом описании достоверных, хотя и не подтвержденных документально событий я, следуя указаниям музы своей, вынужден был обращаться к смежным с историей дисциплинам, чтобы придать сей удивительной истории неопровержимо правдивый характер. Особая точность требовалась от меня, когда дело касалось Блэкстона.

Вынесенная же мною из собственного опыта мораль, позволяющая придерживающемуся ее субъекту вести жизнь, не ведая страха, состоит примерно в следующем:

Держитесь подальше от зала судебных заседаний, если вы не сумели загодя подкупить судью или же, при особо неблагоприятных обстоятельствах, заручиться поддержкой моего адвоката, что, впрочем, вам никак не удастся, ибо он и так не знает ни минуты покоя, спасая меня от тюрьмы.

И, обращаясь в заключение к моим друзьям из адвокатов — и не только к ним, но и к актерам и к закоренелым убийцам, словно все они связаны единою цепью, — я прошу их не слишком строго судить меня, когда в романе рассматриваются деликатнейшие вопросы юриспруденции, оказывающиеся, однако, на практике не столь уж и деликатнейшими и являющиеся к тому же вовсе и не вопросами. Тем более что несмотря ни на что мой неаккуратный внешне подход к подобной проблематике в действительности, может статься, по сути своей вполне аккуратен.

Роберт Ладлэм

Пролог

Пламя с ревом рвалось в ночное небо, отбрасывая плотные трепетные тени на раскрашенные лица индейцев, собравшихся вокруг костра. Вождь племени, высоченного роста, облаченный в подобающее его сану одеяние и свисавший до земли головной убор из перьев, воскликнул громким, полным властного величия голосом:

— Я пришел сказать вам, что белый человек грехами своими лишь прогневил злых духов, кои и сожрут его перед тем, как предать огню вечного проклятия! Верьте, братья, сестры, сыновья и дочери мои, день расплаты близок, мы победим!

Речь его, однако, вызвала кое у кого недоумение: оратор-то и сам ведь был белый.

— Откуда он такой взялся? — спросил шепотом пожилой индеец из племени уопотами сидевшую рядом с ним скво[2].

— Тш-ш! — зашикала та. — Он привез нам целый грузовик сувениров из Китая и Японии. Так что не мути зря воду, Орлиное Око!

Глава 1

Маленький убогий кабинет, обосновавшийся на верхнем этаже правительственного здания в стародавние времена, до появления здесь его нынешнего обитателя пустовал ровно шестьдесят четыре года и восемь месяцев. И вовсе не потому, что с этим помещением были связаны какие-то страшные тайны или под его обшарпанным потолком витали вынырнувшие из прошлого злобные духи: Просто на комнатенку никто не претендовал. Да и чем могла бы привлечь кого-то эта каморка, располагавшаяся даже, строго говоря, Не на верхнем этаже... а в своеобразной надстройке, куда вела узкая деревянная лесенка вроде той, по которой жены нью-бедфордских[3]китобоев взбирались на балкон в надежде увидеть корабли своих ахавов[4], благополучно возвращающихся домой с гневливого океана.

В летние месяцы внутри было душно, потому что в кабинете имелось всего одно оконце. Зимой же там свирепствовал холод: деревянный каркас продувался насквозь, а окно, не поддавшееся многократным попыткам законопатить его, постоянно дребезжало, позволяя студеным ветрам свободно разгуливать по помещению, будто они тут желанные гости. Последним законным обитателем этой своеобразной мансарды со скудной мебелью, купленной на рубеже столетий, и с по-сибирски суровым микроклиматом, не прибавлявшим ей популярности, был трудившийся здесь в качестве государственного служащего некий не вызывавший доверия начальства индеец, позволивший себе безрассудство выучиться читать по-английски и заявивший своим шефам, в грамоте не столь уж сильным, что ряд регламентации, установленных для резервации племени навахо, слишком суров. Говорили, будто человек этот так и умер там в холодном январе 1927 года, и его не обнаружили до мая, когда потеплело и воздух внезапно «заблагоухал».

Нетрудно догадаться, что пресловутое здание занимало Всеамериканское бюро по делам индейцев.

Что же касается нынешнего обитателя этого помещения, то разыгравшаяся некогда трагедия не только не отпугнула его от кабинета, но, напротив, скорее послужила побудительным мотивом разместиться в нем. И теперь над конторкой, едва ли заслуживавшей такого названия, поскольку маленькие выдвижные ящики давно исчезли, а скругленная крышка застревала посередине, одиноко горбился новый хозяин — облаченный в несуразный серый костюм легендарный генерал Маккензи Хаукинз, герой трех войн и кавалер двух присуждаемых конгрессом почетных медалей. Высокого роста, с поджарой мускулистой фигурой, стальными глазами и загорелым, продубленным лицом, изрезанным глубокими морщинами, свидетельствовавшими о его годах, он вновь вступил в схватку. Но на этот раз, впервые в своей жизни, не с врагами столь горячо любимых им Соединенных Штатов Америки, а с самим правительством. Из-за того, что произошло сто двенадцать лет назад.

Не важно, сколько времени минуло с той поры, думал он, поворачиваясь на скрипучем вращающемся стуле к столу, заваленному старыми папками в кожаных переплетах и картами. Главное — это сделали те же самые подонки, что расправились и с ним: сорвали с него погоны и вышвырнули вон из армии пастись на лугу. Они всегда одни и те же, в какие бы одежды ни рядились — во фраки ли поверх рубашек с жабо, как сто лет назад, или в нынешние ублюдочно-элегантные костюмы в обтяжку. Все они мерзавцы! Для таких и веревки не жалко!

Генерал потянул за цепочку лампы под зеленым абажуром и на гибкой ножке, похожей на гусиную шею, — подобные светильники вошли в моду в начале двадцатых годов, — и с большой лупой в правой руке принялся изучать карту. Потом снова повернулся к обветшалому бюро и перечитал подчеркнутый им параграф документа, взятого из папки с давно уже истлевшими тесемками. С широко раскрытыми, сверкающими от возбуждения глазами, он потянулся к некоему раструбу — единственному имевшемуся в его распоряжении средству связи, — установка телефона могла бы вызвать подозрения в отношении его не вполне научных изысканий, — дважды дунул в него знак срочного вызова и стал ждать ответа. Через тридцать восемь секунд из допотопного переговорного устройства послышался дребезжащий голос:

— Да, Мак?

— Хизелтайн, я нашел!

— Дуй в эту штуку не так сильно, ладно? Боюсь, моя секретарша подумала, что это свистят мои зубные протезы.

— Она вышла?

— Так точно! — подтвердил Хизелтайн Броукмайкл, директор Всеамериканского бюро по делам индейцев. — А что случилось?

— Я же сказал: я нашел!

— Что нашел?

— Грязнейшее дело, которое обстряпали эти юродивые — те самые, что заставили нас облечься в гражданское тряпье, старина!

— С удовольствием бы прищучил я их всех! Где и когда это произошло?

— В Небраске. Сто двенадцать лет назад.

Молчание. Потом недоуменное восклицание:

— Мак, но нас же тогда там не было! Ни меня, ни тебя!

— Не имеет значения, Хизелтайн: дерьмо всегда дерьмо. Эти ублюдки сотворили с ними то же, что и с нами — с тобой и со мной — сто лет спустя.

— С кем эго «с ними»?

— С отпрысками могауков[5], именующими себя уопотами. Эти индейцы поселились на территории Небраски в середине прошлого века.

— И что же дальше?

— Пора заняться секретными архивами, генерал Броукмайкл.

— И не заикайся ни о чем подобном! Доступ туда закрыт.

— Но не тебе, генерал. Мне недостает лишь нескольких деталей, чтобы свести концы с концами.

— Зачем?

— Да затем, что уопотами имеют законное право владеть землей и воздухом как в Омахе, штат Небраска, так и вокруг нее.

— Ты с ума сошел. Мак! Это же зона, подведомственная командованию стратегической авиации!

— Мне надо всего пару-другую страниц, затерявшихся где-то в архивах, и тогда у меня в руках окажутся все нужные факты. Итак, до встречи в подвалах архивов, генерал Броукмайкл! Или, может, мне величать тебя, как, впрочем, и себя, сопредседателем Комитета начальников штабов? Если я прав, — а я, черт побери, уверен, что прав, — мы так зажмем Пентагон с Белым домом, что вся эта свора и пикнуть не посмеет.

— Хорошо, Мак, я впущу тебя туда, но сам слиняю, — ответил Хизелтайн после короткой паузы. — Буду себе преспокойненько ждать в сторонке, когда же ты известишь меня о возвращении мне мундира.

— Согласен. Кстати, все, что удалось мне раскопать здесь, я забираю с собой в Арлингтон. Ну а что касается бедолаги, который скончался в этой крысиной норе и оставался там, пока аромат не дошел до первого этажа, то умер он не зря!

* * *

Оба генерала медленно пробирались среди металлических стеллажей секретных архивов. Оплетенные паутиной лампы светили так тускло, что им приходилось полагаться исключительно на карманные фонарики, которые они прихватили с собой. Остановившись у седьмого ряда, Маккензи Хаукинз направил луч света от своего фонарика на старинный фолиант в потрескавшемся кожаном переплете.

— Думаю, Хизелтайн, это именно то, что мне нужно.

— Хорошо. Но выносить его отсюда нельзя!

— Ясно, генерал! И посему я ограничусь лишь несколькими снимками, после чего поставлю его на место.

Хаукинз извлек из кармана пиджака пользующийся успехом у шпионов миниатюрный фотоаппарат с микропленкой.

— Сколько у тебя катушек? — поинтересовался бывший генерал Хизелтайн Броукмайкл, когда Маккензи перетащил огромный том на стальной стол в конце прохода.

— Восемь, — ответил Хаукинз, открывая на нужном месте древний, с пожелтевшими страницами, фолиант.

— У меня тоже есть парочка — на случай, если тебе не хватит. Не то чтобы меня очень вдохновляла твоя затея, но если имеется хоть какая-то возможность поквитаться с Этелредом, я принимаю твои правила игры.

— Я думал, вы помирились, — бросил Маккензи, переворачивая страницу за страницей и отщелкивая кадры.

— Этому не бывать!

— Но ведь Этелред тут ни при чем, во всем виноват этот гадкий мальчишка-адвокатишка из управления генерального инспектора, придурок с гарвардским дипломом Сэм Дивероу. Это из-за допущенной им ошибки заварилась каша, а не из-за Броуки Второго. Откуда тому парню было знать, что Броукмайклов — двое? Вот он и перепутал вас.

— Дерьмо собачье! Но и Броуки Второй не лучше: взял да и ткнул пальцем в меня!

— Думаю, ты неправ, но мы с тобой здесь не для того, чтобы обсуждать все это... Броуки, мне нужен следующий или один из соседних томов. На его корешке должна еще стоять римская цифра «сто двенадцать». Принеси его, а?

Как только директор Всеамериканского бюро по делам индейцев вернулся к металлическим стеллажам, Хаук вырезал извлеченной из кармана опасной бритвой пятнадцать страниц подряд и запихнул их торопливо за пазуху.

— Я никак не могу его разыскать, — послышался голос Броукмайкла.

— Не важно, я уже нашел, что искал.

— Ну и что теперь. Мак?

— А теперь надо набраться терпения, Хизелтайн. Мне потребуется время, много времени — может быть, год или около того: я должен обставить все так, чтобы комар носа не подточил.

— Что ты имеешь в виду?

— Судебное дело, которое я намерен возбудить против правительства Соединенных Штатов, — произнес Хаукинз, доставая из кармана помятую сигару и закуривая ее с помощью зажигалки времен Второй мировой войны. — Ты же, Броуки Первый, жди и наблюдай.

— Боже милостивый, но зачем?.. И брось дымить: курить здесь нельзя!

— Знаешь, Броуки, ты и твой кузен Этелред всегда слишком рабски следовали уставу, а когда тот расходился с жизнью, вы искали подходящую статью где-нибудь еще. Но есть нечто такое, чего не найти ни в уставе, ни в других руководствах, проштудированных вами. Это сидит где-то в тебе, в печенках. Человек интуитивно чувствует, что правильно, а что — нет, что хорошо и что — плохо. Все очень просто: само нутро подсказывает тебе, как поступить.

— Да о чем ты, черт возьми?

— Тебе вдруг приходит внезапно в голову, что надо почитать кое-что и помимо уставов — то, что вовсе не предназначено для тебя. И что хранится в секретных архивах, таких, как вот этот.

— Мак, я ни черта не понимаю!

— Дай мне годик, от силы два, Броуки, и тогда поймешь. Я должен до конца довести свое дело. Чтобы было все по-настоящему честно и справедливо.

С этими словами генерал Маккензи Хаукинз направился между стеллажами к выходу.

«Черт возьми, — сказал он про себя, — теперь-то я всерьез возьмусь за дело! Ждите меня, славные уопотами. Я — ваш!»

Прошел двадцать один месяц, и тем не менее, как оказалось, Повелителя Грома, вождя уопотами, в резервации вовсе не ждали.

Глава 2

Стиснув зубы, сердито сверкая глазами, глава Соединенных Штатов решительно, все убыстряя шаг, направлялся в бронированный отсек подземного комплекса Белого дома. В считанные секунды он обогнал своих спутников. Высокая худощавая фигура была наклонена вперед, словно в лицо президенту дул ураганный ветер. Весь вид его говорил о том, что он спешил на передовые позиции, чтобы лично убедиться в понесенных его войсками потерях и тут же разработать стратегию дальнейших действий по отражению натиска вторгшихся в его владения орд. Было в нем что-то и от Жанны д'Арк, лихорадочно обдумывающей план вылазки из осажденного Орлеана, и от Генриха V, уверенного в своей уже недалекой победе в битве при Азенкуре[6].

Добравшись до ситуационной комнаты, оборудованной в одном из самых нижних этажей Белого дома, он распахнул одну из дверей и шагнул в помещение. Остальные, трусившие рысью чуть позади, ворвались, запыхавшись, внутрь следом за ним.

— Пораскинем-ка мозгами, ребята! — рявкнул он. В ответ воцарилось молчание, нарушенное, впрочем, вскоре высоким дрожащим голосом дамы:

— Я не думаю, что это подходящее место для заседания, господин президент!

— Почему?

— Это же мужской туалет!

— О?.. Но как в таком случае вы здесь оказались?

— Я шла за вами, сэр.

— Вот те на! Произошло небольшое недоразумение. Весьма сожалею. Пойдемте отсюда!

Омываемый боковым светом большой круглый стол отбрасывал неровные блики. На его полированной деревянной поверхности застыли тени сидевших неподвижно людей, чьи недоуменные лица были обращены к тощему человеку в очках, стоявшему за спиной президента перед переносной доской, на которой он начертал цветными мелками многочисленные диаграммы. Подобные наглядные пособия мало что могли дать двум членам команды по кризисным ситуациям, поскольку они не различали цветов. Растерянное выражение на моложавом лице вице-президента — вовсе не внове, поэтому им можно было бы и пренебречь, но с растущим беспокойством председателя Комитета начальников штабов уже нельзя было не считаться.

— Черт возьми, Уошбам, я не... — начал было председатель.

— Это Уошберн, генерал.

— Очень мило. Но я не вижу, где пролегает установленная законом граница.

— Она обозначена оранжевым.

— Где же она?

— Я же сказал уже: она обозначена оранжевым цветом.

— Покажите.

Головы повернулись на голос президента.

— Черт побери, Зэк, ты что, плохо видишь?

— Здесь темно, господин президент.

— Не настолько, Зэк, я вот все вижу прекрасно.

— Признаюсь, у меня некоторые затруднения со зрением, — промолвил генерал, понижая голос. — Я не различаю некоторых цветов.

— Каких именно, Зэк?

— Давайте я скажу! — воскликнул сидевший рядом с председателем Комитета начальников штабов вице-президент, чью голову венчали похожие на паклю волосы. — Он дальтоник.

— Но ты же солдат, Зэк.

— Данное отклонение от нормы выяснилось совсем недавно, господин президент!

— А у меня вот это обнаружили довольно-таки давно, — не унимался легко возбудимый наследник Овального кабинета. — Собственно говоря, потому-то я и не служил в армии. Я бы отдал все на свете, чтобы устранить этот недостаток.

— Неужто не надоело заниматься тягомотиной? — вступил в разговор смуглый директор Центрального разведывательного управления. Голос его звучал негромко, но полузакрытые веками черные глаза смотрели сурово. — Пора кончать с этим, простите меня, бардаком.

— Право же, Винсент, — вмешался президент, — зачем прибегать к таким выражениям? Здесь же леди.

— Ваше замечание едва ли уместно, господин президент: дама прекрасно знакома с забористой речью! — Директор ЦРУ мрачно улыбнулся свирепо воззрившейся на него даме и затем обратился к человеку у переносной доски по имени Уошберн: — Вы наш эксперт по юридическим вопросам. Так что же стряслось?

— Так-то лучше, Винни, — не удержался президент. — Ты мне нравишься.

— Рад служить!.. Продолжайте, господин юрист. Насколько глубоко увязли мы в дерьме и в связи с чем?

— Прелесть, Винни!

— Пожалуйста, босс, нам всем тут не по себе, все мы нервничаем. — Директор ЦРУ, подавшись вперед, устремил обеспокоенный взор на лицо советника президента по юридическим вопросам.

— Отложите, пожалуйста, мел и сообщите нам поконкретнее, что все-таки произошло. Сделайте милость, не заставляйте нас томиться здесь целую неделю.

— Как вам угодно, мистер Манджекавалло, — ответил юрист, кладя цветной мелок на выступ доски. — Я всего лишь пытался продемонстрировать графически исторические прецеденты, представляющие собой определенный интерес ввиду тех изменений в законах, который затрагивают интересы индейской нации.

— Какой нации? — произнес вице-президент высокомерным тоном. — Мы можем говорить в данном случае лишь о племенах, но никак не о нациях, не так ли?

— Продолжайте, — сказал директор ЦРУ юристу. — Замечание вице-президента к делу не относится.

— Итак, я уверен, что все вы помните поступившую от нашего осведомителя в Верховном суде информацию, касавшуюся отсталого, вконец обнищавшего индейского племени, которое обратилось в суд с петицией по поводу некоего соглашения, с федеральным правительством, якобы утерянного или украденного сотрудниками спецслужб. Если этот документ будет найден, то индейцы смогут выступить с требованием восстановить их владельческие права на некоторые территории, имеющие для нас важное стратегическое значение.

— Прямо анекдот! — проговорил президент. — Они направили в суд длиннющую бумагу, которую, правда, там не захотели читать.

— Некоторые невезунчики готовы пойти на все, лишь бы не сидеть без дела! — вступил вице-президент. — Смешно, да и только!

— Наш юрист отнюдь не находит это смешным, — оборвал его директор ЦРУ.

— Нет, не нахожу, сэр, — подтвердил тот. — Наш агент сообщает также, что пошли уже разные там пересуды. Хотя это само по себе еще ровным счетом ничего не доказывает, тем не менее, по всей видимости, эта бумага оказала столь сильное впечатление на пять или шесть членов Верховного суда, что они всерьез обсуждали ее. Некоторые считают, что утерянный договор тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, заключенный племенем уопотами с конгрессом четырнадцатого созыва, и поныне остается в силе, а посему должен неукоснительно соблюдаться правительством Соединенных Штатов.

— Вы там совсем съехали с катушек! — прорычал Манджекавалло. — Это же чушь собачья.

— Позиция сторонников соблюдения условий упомянутого договора совершенно неприемлема для нас, — огрызнулся желчный государственный секретарь, сидевший в костюме в узкую полоску. — Эти юристы-крючкотворы никогда не наберут достаточного числа голосов в свою поддержку!

— Не думаю, что они поставят этот вопрос на голосование, Уоррен, — медленно покачал головой президент, — но я понимаю, что ты хотел сказать. Великий специалист по связям с общественностью частенько говаривал мне: «Эти особы не смогли бы не то что участвовать в массовках в „Бен-Гуре“, но даже изображать толпу в Колизее».

— Глубокая мысль! — кивнул вице-президент. — Впечатляющая! А кто этот Бенджамин Гур?

— Не будем отвлекаться, — изрек лысеющий дородный министр юстиции, который все еще не смог отдышаться после гонки по коридорам подземного царства. — Хотя бы потому, что они не нуждаются в работе подобного рода: должности-то у них пожизненные, и тут мы ничего не в силах изменить.

— Разве что устроить им всем импичмент, — прогнусавил, недобро улыбаясь тонкогубым ртом, государственный секретарь Уоррен Пиз.

— Забудь об импичменте, — откликнулся министр юстиции. — Все они беспорочно белые и безупречно черные, в том числе и женщины. Я раскусил их всех, когда эти умники зарезали на наше горе законопроект о налогах на право участия в выборах.

— Но это было просто чудовищно с их стороны! — воскликнул вице-президент, оглядывая всех широко раскрытыми глазами в поисках поддержки. — Ну что за беда заплатить каких-то пятьсот долларов?

— Совершенно справедливо, — согласился хозяин Овального кабинета. — Добрые граждане могли бы отчислять эту сумму из своих основных доходов. Например, в «Бэнк-стрит джорнэл» была опубликована статья прекрасного экономиста — кстати, нашего однокашника, — в которой объясняется, что перевод капитала из подгруппы «Си» в статью предполагаемых потерь в области...

— Ради Бога, остановитесь, президент! — мягко прервал его директор ЦРУ. — Этот тип, автор пресловутого опуса, в данный момент отбывает срок от шести до десяти лет за подлог... так что лучше не будем об этом, босс, ладно?

— Хорошо, Винсент... Но неужто с ним действительно все столь скверно?

— Подумать только, никто из нас ничего не желает помнить из того, что касается этого сукина сына, — ответил директор ЦРУ голосом чуть громче шепота. — Неужели вы забыли уже о том, как манипулировал он расходными статьями, когда сидел в казначействе? Половину средств, выделенных на оборону, он включил в статью расходов на образование, но ни одной новой школы так и не появилось.

— Это был великий...

— Заткнитесь: опять все та же тягомотина!..

— Ты произнес: «Заткнитесь», Винсент. Ты что, служил на флоте? Это ведь только у моряков в ходу такие выраженьица.

— Скажем так: я служил на многих быстроходных, хотя и небольших, судах, президент... Карибский театр действий, ясно?

— Положено говорить «корабли», Винсент, и никак иначе. Ты ходил через Аннаполис[7]?

— Да. Там еще было одно быстроходное греческое суденышко из Эгейского моря. Так оно могло учуять патрульную лодку в кромешной тьме...

— Корабль, Винсент, корабль!.. Впрочем, если речь идет о патрульных судах, то...

— Пощадите, босс! — Директор ЦРУ Манджекавалло многозначительно посмотрел на министра юстиции. — Может быть, вы все же недостаточно глубоко изучили этот ваш дерьмовый зверинец, в котором собрались такие забавные персонажи, а? Не вполне разобрались в этих юристах-крючкотворах, как охарактеризовал их весьма лестно наш государственный секретарь, мастер изящной словесности? Или где-то еще допустили какой-то просчет?

— Я использовал все ресурсы ФБР, — ответил тучный министр юстиции, стараясь уместиться на стуле, который был ему явно мал, и утирая лоб носовым платком не первой свежести. — Мы не могли навесить на всех на них ярлыки простаков: они ходили в воскресную школу чуть ли не с пеленок.

— Да что понимают эти болваны из ФБР, а? Не они ли отвели от меня все подозрения, не так ли? По их мнению, я оказался святее всех святых в городе.

— И тогда палата представителей и сенат одобрили твою кандидатуру подавляющим большинством голосов. Это свидетельствует о соблюдении конституционных норм, Винсент, и поддержании политического баланса. Ведь верно?

— И конституционные нормы, и политический баланс хороши лишь до тех пор, президент, пока приносят нам дивиденды. Но лучше все же оставить эту тему, согласны?.. Совиный Глаз утверждает, что пятеро или шестеро этих субъектов в судейских мантиях могут сойти с пути истинного, не правда ли?

— Вполне вероятно, что речь идет лишь о высказанных ими частных суждениях, — заметил человек по имени Уошберн. — К тому же камерного характера...

— Разве их в это время снимали?

— Вы не поняли, сэр. Я имею в виду не кинокамеру, а сугубо конфиденциальный характер их бесед. Поскольку прессе об их содержании остается только гадать, то и публика находится в полном неведении. Подобная скрытность обусловлена интересами национальной безопасности, что вполне оправдано в той экстремальной ситуации, в которой оказалась наша страна.

— И в чем же проявляется она, эта экстремальность?

— Боже милосердный! — чуть не взвыл Уошберн. — Если эти пятеро или шестеро идиотов проголосуют по своему разумению, то обстановка в нашей прекрасной стране, в горячо любимой нами родине, может накалиться как никогда за всю историю нашей нации. И не исключено, что нас уничтожат!

— Успокойтесь, господа! — воззвал Манджекавалло, обводя внимательным взглядом всех сидевших за столом, включая президента и его возможного преемника. — Мы кое-чего добились, отвоевав себе статус учреждения с режимом особой секретности. И теперь нам предстоит заняться этими пятью-шестью идиотами в судейских мантиях. Будучи единственным здесь экспертом по вопросам разведывательной деятельности, я утверждаю, что мы обязаны позаботиться о том, чтобы два-три этих «цуккини» остались в нашем огороде. И поскольку это входит в сферу моих служебных обязанностей, я немедленно приступаю к делу. Надеюсь, всем все ясно?

— Вы должны будете действовать необычайно оперативно, господин директор! — констатировал очкарик Уошберн. — Согласно сообщению нашего агента, верховный судья сказал ему, будто собирается в ближайшие сорок восемь часов открыть дебаты по этому вопросу. По словам информатора, верховный судья Рибок заметил относительно нас: «Эти придурки не одни такие умные в городе». Это цитата, господин президент: лично я не пользуюсь подобным языком.

— Весьма похвально, Уошбам...

— Уошберн, сэр.

— Ах, да... Покумекаем-ка, ребята!.. И вы тоже... мисс... мисс...

— Трухарт, господин президент. Тереза Трухарт.

— А чем вы занимаетесь?

— Я личный секретарь руководителя вашего аппарата, сэр.

— И кое-кто еще, — пробормотал директор ЦРУ.

— Заткнись, Винни! А где он, этот руководитель?.. Куда подавался Арнольд?.. Черт знает что творится! Настоящее безумие!

— У него в это время массаж, сэр, — откликнулась бодро мисс Трухарт.

— Мне не хотелось бы никого осуждать, но все же...

— Вы имеете полное право критиковать своих сотрудников, господин президент, — перебил своего хозяина его возможный преемник.

— В последнее время Сьюбагалу пребывает в стрессовом состоянии. Вся журналистская рать честит его почем зря, он же очень чувствителен.

— А массаж — лучшее средство для снятия стресса, — подхватил вице-президент. — Поверьте мне, уж я-то знаю!

— Итак, на чем мы остановились, джентльмены? Давайте сделаем отметку на компасе и закрепим фалы.

— Есть, есть, сэр!

— Господин вице-президент, дайте хоть немного передохнуть нам!.. И не проще ли ориентироваться теперь по луне, коль уж предстоит отныне пользоваться лунным календарем или календарем лунатиков, как вам больше нравится?.. Почему-то, вижу я, никто не засмеялся?

— Как ваш министр обороны, господин президент, — не сводя осуждающего взора с директора ЦРУ, в разговор вступил малорослый человечек, чье худое лицо едва выглядывало из-за стола, — я утверждаю, что ситуация совершенно абсурдна. Нельзя допустить, чтобы эти идиоты в Верховном суде обсуждали вопросы безопасности страны в связи с каким-то давно забытым так называемым соглашением с индейским племенем, о котором никто никогда и не слыхивал!

— Я слышал об уопотами! — не вытерпел вице-президент. — Не скажу, что американская история была моим любимым предметом, но, помню, это название мне показалось забавным, как, скажем, чиппева[8]. Я думал, что их перебили или что они умерли от голода или еще от чего-нибудь.

Воцарившуюся вслед за этим на краткий миг тишину нарушил директор ЦРУ Винсент Манджекавалло. Свистящим шепотом он обратился к молодому человеку, который вот-вот должен был стать главнокомандующим страны:

— Еще одно слово, недоумок, и ты окажешься в цементном купальном халате на дне Потомака. Я ясно выражаю свои мысли?

— Право же, Винсент!

— Послушайте, президент, я ведь отвечаю за безопасность всей страны, не так ли? И да будет вам известно, этот парень — самое большое трепло во всем свете. Если бы я позволил себе проявить крайнюю степень предубеждения, то давно бы покончил с ним, обвинив его в том, чего он, возможно, и не говорил и не совершал... Это, понятно, не для протокола...

— Но это же несправедливо! — взвыл вице-президент.

— А мы и живем в несправедливом мире, сынок! — заметил обильно потевший министр юстиции и вновь переключил свое внимание на стоявшего у доски юриста Белого дома: — Итак, Блэкберн...

— Уошберн...

— Пусть будет «Уошберн», если вам так больше нравится... Поставим на этом точку и займемся нашей проблемой методично и всерьез. А начнем вот с чего: нам надо узнать, кто та сволочь, этот предатель, что стоит за столь исключительно непатриотичным, антиамериканским обращением в суд?

— Он называет себя вождем, Повелителем Грома и исконным американцем, — ответил Уошберн, — а представленное его поверенным исковое заявление — самое блистательное из всех, которые когда-либо доводилось видеть юристам. Так сообщает наш осведомитель. По мнению судей, высказанному ими, конечно в конфиденциальной обстановке, этот документ мог бы служить образцом юридического анализа.

— К черту анализ! — взорвался министр юстиции, прикладывая ко лбу замусоленный платок. — Я сдеру шкуру с этого законника и выставлю его на всеобщее посмешище! Считайте, что с ним покончено, он уничтожен! И когда наше ведомство доберется до него, он не найдет даже места страхового агента в Бейруте, не говоря уже о работе юриста! Его не возьмет ни одна фирма, он не дождется ни одного клиента, его услугами не воспользуется даже мясная лавчонка в Ливенворсе[9]. Кстати, как зовут сукина сына?

— Ну, — замялся Уошберн, и голос его сорвался вдруг на фальцет: — Тут мы столкнулись с временным затруднением.

— И в чем же оно, это затруднение? — Гнусавый Уоррен Пиз, чей левый глаз начинал косить вследствие какого-то дефекта, стоило ему лишь слегка разволноваться, выбросил голову вперед, как это делает курица, когда на нее наседает петух. — Назовите же нам его имя, вы, идиот!

— Да мне пока нечего вам сказать, — с трудом выдавил Уошберн.

— Слава Богу, что этот кретин не служит в Пентагоне! — протявкал крошечный министр обороны. — Иначе мы наверняка не досчитались бы половины своих ракет.

— Я думаю, они все давно уже в Тегеране, Оливер! — произнес президент. — Или это не так?

— Мое высказывание носило исключительно риторический характер, сэр! — Узколицый глава Пентагона, едва видный из-за стола, короткими рывками покачивался взад и вперед. — И замечу еще, что с той поры много воды утекло. И ни вас, ни меня там не было, сэр. Согласны со мною, сэр?

— Да-да, конечно, я не был там.

— Черт побери, Блэкборд, почему вы не можете сообщить его имя?

— Мы столкнулись с юридическим прецедентом, сэр, а что касается моего имени, то... Впрочем, это не важно.

— Что хотите сказать вы этим «не важно», зануда? Мне нужно знать его имя!

— Я совсем не это имел в виду...

— Так что же, черт бы вас побрал, вы имели в виду?

— Non nomen amicus curiae[10], — едва слышно зашептал очкарик, советник по юридическим вопросам при Белом доме.

— Да чем вы, черт возьми, занимаетесь там. Пресвятая Дева Мария? — спросил тихо директор ЦРУ, и его черные средиземноморские глаза выкатились из орбит, выражая крайнее недоумение.

— Видите ли, эта история восходит к тысяча восемьсот двадцать шестому году. Верховный суд согласился принять исковое заявление от имени анонимного истца, так называемого «друга суда».

— Я убью его! — проворчал тучный министр юстиции. С места, где он сидел, явственно послышался неприличный звук выпускаемых газов.

— Да прекратите вы это! — завизжал государственный секретарь. Его левый глаз начал бесконтрольно двигаться из стороны в сторону.

— Вы хотите сказать, что исковое заявление племени уопотами было составлено неизвестным юристом или юристами?

— Да, сэр. Вождь Повелитель Грома прислал своего представителя — молодого выскочку, который только что вступил в коллегию адвокатов штата. Повелитель индейцев наделил его временными полномочиями своего советника и согласился предъявить суду своего подлинного советника и автора анонимного искового заявления в случае, если таковое будет признано недействительным. Но этого не произошло. Большинство членов суда сочли исковое заявление вполне соответствующим принципу «mom nomen amicus curiae».

— Значит, мы даже не знаем, кто стряпал эту чертову бумагу? — все больше возмущался министр юстиции, безуспешно пытаясь сдержать отрыжку.

— Мы с женой называем это «извержением вулкана», — захихикал вице-президент, обращаясь к своему единственному начальнику.

— А мы — «паровозными гудками», — заговорщически ухмыльнулся президент.

— Христа ради! — завопил министр юстиции. — Нет-нет, я не вам это, сэр, и не этому пареньку: я обращаюсь к мистеру Бэкуошу.

— Меня зовут... впрочем, это не имеет значения...

— Уж не хотите ли вы сказать, что нам незачем знать, кто состряпал эту пакость, этот пасквиль, способный убедить пятерых-шестерых пустоголовых идиотов в Верховном суде подтвердить правомочность этого соглашения и тем самым разрушить оперативный центр нашей национальной обороны?!

— Вождь Повелитель Грома известил судей, что в надлежащее время, после того как суд вынесет свое решение и оно станет достоянием общественности, а его народ обретет свободу, он сообщит им имя юриста, составившего исковое заявление от лица его племени...

— Вот и славненько! — произнес председатель Комитета начальников штабов. — Тогда мы загоним этого выродка в резервацию к его краснокожим дружкам и взорвем всю эту милую компанию ядерной ракетой!

— А заодно, генерал, и всю Омаху, штат Небраска!

Экстренное совещание в ситуационной комнате закончилось. За столом остались только президент и государственный секретарь.

— Черт возьми, Уоррен, я просил тебя задержаться, потому что порой я не понимаю этих людей, — признался глава государства.

— Так они же никогда не учились в нашей школе, старый приятель!

— Что верно, то верно, но я имею в виду нечто другое. Они то и дело выходят из себя, орут, ругаются и все в том же духе.

— Люди низкого происхождения склонны к эмоциональным взрывам, мы оба это знаем. Им не свойственна врожденная сдержанность. Ты помнишь, когда жена директора школы, напившись, принималась горланить за часовней своего «Однояйцевого Рейли», она вызывала интерес только у ребят, принятых в школу за казенный счет.

— Ну не совсем так, — возразил, глуповато улыбаясь, президент. — Я тоже слушал ее.

— Да нет же, не могу в это поверить!

— Я вроде как бы подглядывал за нею. Думаю, она меня возбуждала. Все началось в танцклассе, с фокстрота.

— Эта сука проделывала со всеми нами одно и то же! Это ее развлекало.

— Наверное. Но давай вернемся к нашим делам. Надеюсь, ты не думаешь, что из этой индейской затеи может что-нибудь выйти?

— Конечно же нет! Просто верховный судья Рибок опять принялся за свои фокусы. Он пытается довести тебя до бешенства. Не может простить тебе, что ты захлопнул перед его носом дверь в наше общество почетных выпускников.

— Клянусь, я не делал этого!

— Знаю: ведь это сделал я! Его политические взгляды вполне приемлемы, но он крайне непривлекательный малый и одевается ужасно. А в смокинге — так просто нелеп. Итак, я думаю, ему очень хотелось бы нам насолить. Да и не только нам. Ты же сам слышал от Уошборда, как Рибок сказал нашему осведомителю про нас, что «эти придурки — не одни такие умные в городе». Разве этого недостаточно?

— И все-таки ни к чему, что все так распалились, особенно Винсент Манжа... Манжу... Манго... как его там?

— Чего еще ждать от итальянца? Это у него в крови.

— Пусть так, Уоррен. И все-таки Винсент меня тревожит. Не сомневаюсь, что он был прекрасным морским офицером, однако это вовсе не исключает того, что он может оказаться и пустым хвастуном — как сам знаешь кто.

— Пожалуйста, господин президент, не надо больше, а то меня кошмары начнутся.

— Напротив, дружище. Сейчас мы расставим все по местам. Сам видишь, Уоррен, Винсент не в ладах ни с министром юстиции, ни с председателем Комитета начальников штабов, ни, понятно же, с министром обороны. Поэтому мне хотелось бы, чтобы ты — как бы это получше выразиться? — облагородил его, что ли. Словом, постоянно поддерживай с Винсентом контакты по вопросам, связанным с этой индейской историей, постарайся войти к нему в доверие, подружись с ним.

— Это с Манджекавалло-то?

— Ничего не поделаешь, старый приятель: в это дело с индейцами вовлечено и твое министерство.

— Но из этого ничего не выйдет!

— Согласен. Но подумай о той реакции, которую вызовет эта история в мире, когда решение суда станет известно широкой публике. Наша страна уважает законы, но не своеволие, и Верховный суд не допустит никаких нарушений правопорядка. Ты должен внимательно следить за тем, что говорят об этом за рубежом, и принимать соответствующие меры.

— Но почему именно я?

— Черт возьми, кажется, я и так уже разъяснил тебе все, Уорти!

— Но почему не поручить это вице-президенту? Пусть обеспечивает меня всей необходимой информацией.

— О ком это ты?

— Да о вице-президенте!

— А, кстати, как его зовут?

Глава 3

В яркий солнечный летний день Арон Пинкус, признанный лучшим адвокатом Бостона, штат Массачусетс, и известный как один из добрейших и деликатнейших людей среди власть имущих, вышел из собственного лимузина в модном пригороде Уэстоне и улыбнулся шоферу в униформе, придерживавшему для него распахнутую дверцу автомобиля:

— Я сказал Шерли, что эта огромная машина выглядит слишком вызывающе, Пэдди, но и она ничто в сравнении с твоей кепкой с блестящим козырьком, которая прямо вопиет, что владелец ее пребывает во грехе гордыни ложной.

— Здесь, на старом добром Юге, мистер Пинкус, мой головной убор — это то, что надо. Что же касается грехов, то у нас их больше, чем свечей на свечной фабрике, — заметил шофер, среднего возраста плотный мужчина с сединой в волосах, некогда огненно-рыжих. — О своем же драндулете вы твердите одно и то же из года в год, а толку — никакого: миссис Пинкус всегда настоит на своем.

— Мозги миссис Пинкус перегреты от постоянного пребывания под феном в салоне красоты. Но я этого не говорил, Пэдди.

— Конечно, не говорили, сэр.

— Не знаю, сколько я здесь пробуду. Поэтому поставь машину так, чтобы тебя не было видно, — где-нибудь в квартале отсюда, — и...

— "И поддерживай постоянно со мною связь по радиотелефону", — весело закончил за него фразу ирландец, по-видимому наслаждаясь игрой в конспирацию. — Как только замечу машину мистера Дивероу, так тут же посигналю, чтобы вы успели выйти через заднюю дверь.

— Знаешь, Пэдди, если бы кто-нибудь взял да записал наш разговор или хотя бы часть его, мы проиграли бы в суде любое дело.

— А вот и нет: ведь за нами — ваш офис, сэр!

— Опять ложная гордыня, дружище: уголовное право для нашей конторы — не столь уж существенная или, во всяком случае, не самая главная сфера деятельности.

— Но при чем тут уголовное право: вы же не делаете ничего преступного!

— Тогда не будем тревожиться по поводу того, что нашу беседу могут записать. Скажи откровенно, достаточно ли презентабельно я выгляжу, Пэдди, чтобы составить компанию светской леди?

— Позвольте мне поправить ваш галстук, сэр: он чуть-чуть съехал набок.

— Буду весьма признателен, — произнес Пинкус. Пока шофер занимался его галстуком, взгляд адвоката скользил по импозантному сине-серому особняку в викторианском стиле, окруженному белой деревянной изгородью. Белой же краской были щедро обведены окна и расписан высокий фронтон. Хозяйкой этой примечательной резиденции являлась достопочтенная миссис Лансинг Дивероу III, мать Сэмюела Дивероу, в будущем — из ряда вон выходящего юриста, а пока что — личности весьма загадочной с точки зрения его работодателя Арона Пинкуса.

— Все, сэр! — Шофер отступил назад и одобрительно кивнул. — Вот теперь у вас вид что надо! Ни одну особу противоположного пола не оставите равнодушной!

— Послушай, Пэдди, у меня не любовное свидание, а деловой визит с целью выяснения наитактичнейшим образом кое-каких обстоятельств.

— Знаю, босс: Сэм время от времени слетает с катушек.

— Выходит, ты и сам догадываешься обо всем?

— А как же иначе? В этом году вы уже раз десять, если не больше, посылали меня за ним в аэропорт Лоуган. Как я уже упомянул о том, порой он казался немного не в себе, но вовсе не от пьянки. Его что-то беспокоит, мистер Пинкус. У парня с головой не все в порядке.

— В этой голове — блестящий юридический ум, Пэдди. Посмотрим, может, нам и удастся выяснить, что там с ним стряслось.

— Желаю удачи, сэр! Меня не будет видно, но сам я буду, так сказать, в поле зрения, если вы понимаете, о чем я. Так что как только услышите мои сигналы, сразу же выметайтесь оттуда.

— Почему я чувствую себя престарелым костлявым еврейским Казановой, неспособным перелезть через забор, даже если целая свора пит-бультерьеров вцепится ему в пятки?

Пинкус понимал, что ответа на этот вопрос он не получит, поскольку его шофер уже обогнул быстрым шагом лимузин и теперь влезал в него, чтобы тотчас исчезнуть из виду, но не из «поля зрения».

Арон Пинкус встречал Элинор Дивероу лишь дважды за все годы знакомства с ее сыном. Первый раз — когда Сэмюел поступил на работу в его фирму через несколько недель после получения диплома в Гарвардской Школе права. Арон подозревал, что мать просто хотела поглядеть, в какой обстановке будет трудиться ее сын, и что точно так же она приезжала прежде «инспектировать» летний кампус Школы права, чтобы ознакомиться с тамошним бытом и окружением Сэмюела. Второй, и последний раз, встреча произошла в доме Пинкусов, на вечере по случаю возвращения Сэма из армии. Надо заметить, что путь его к родному очагу был едва ли не самым необычным в истории демобилизации из армии. Вышеупомянутое празднество имело место лишь спустя пять с небольшим месяцев после того, как лейтенанту Дивероу, с честью выполнившему воинский долг, полагалось бы уже находиться в Бостоне. Что же случилось за эти месяцы, не знал никто.

И об этих же пяти месяцах размышлял Арон, направляясь к воротам в белом заборе из штакетника. Ведь пять месяцев — это почти полгода. Но Сэм ни словом не обмолвился о них и наотрез отказывался говорить на эту тему, ссылаясь на то, что не вправе разглашать тайну, ибо его задержка была, мол, связана с неким сверхсекретным правительственным заданием.

Пинкус понимал, что он не может требовать от лейтенанта Дивероу, чтобы тот нарушил данную им клятву. Но его и просто как человека и друга, и как юриста-международника терзало любопытство. И посему он решил воспользоваться кое-какими связями в Вашингтоне.

Позвонив в Белый дом по личному телефону президента, установленному в жилых апартаментах верхнего этажа, Пинкус изложил ему суть дела.

— По-вашему, Арон, он мог участвовать в какой-то тайной операции? — поинтересовался президент.

— Откровенно говоря, я не думаю, что это его стезя.

— Но иногда это как раз то, что надо, Пинки. Порой именно нетривиальный ход приносит успех. И, если уж начистоту, многие из этих поганых длинноволосых директоров с грязными мыслишками буквально изощряются в различных там вывертах. Мне рассказывали даже, будто пару лет тому назад они хотели добавить к Мирне лишнюю букву — "С". Хотели осквернить само это понятие. Можете вы представить себе такое?

— С большим трудом, господин президент. Но не смею больше отнимать у вас время.

— Черт побери, Пинки, о чем это вы? Мамочка и я смотрим сейчас «Колесо фортуны». И, знаете, она соображает подчас куда быстрее меня, но мне плевать: президент-то все же я, а не она.

— Вполне понятно. Не могли бы вы уточнить все же, чем он там занимался?

— Конечно, могу. Я записал. Ди-ве-роу... Дивероу, правильно?

— Точно так, сэр.

Спустя двадцать минут президент перезвонил своему приятелю:

— Черт побери, Пинки, думаю, вы попали в точку!

— В какую именно, господин президент?

— Мои люди говорят, что чем бы ни занимался этот Дивероу где-то там, «вне Китая, к правительству Соединенных Штатов его деятельность не имела никакого отношения». Так вот буквально они и выразились: я записал все слово в слово. Но потом, когда я на них нажал, они заметили, что лучше бы мне «ничего не знать».

— Ну и формулировочка! Это, прямо скажем, уход от ответа, господин президент.

— Но подобное частенько ведь случается, не так ли?..

Арон остановился на дорожке и, глядя на величественный старый особняк, подумал о том, в сколь трогательно-теплой обстановке воспитывали Сэма Дивероу в этом старинном здании — наследии более изысканной эпохи. Строение, подметил юрист, отреставрировали столь искусно, что следы восстановительных работ можно было различить лишь с большим трудом. Многие годы дом окружала лишь аура бесспорной, но обветшалой респектабельности, фасад не сверкал, как теперь, свежей краской, и за газонами ухаживали не так уж тщательно. Однако сейчас на все тут, не жалея средств, наводился лоск — с того самого момента, как после пятимесячного отсутствия Сэм вернулся наконец к гражданской жизни.

Перед тем как взять на работу нового служащего, Пинкус внимательнейшим образом знакомился с биографией и уровнем профессиональной подготовки кандидата, чтобы впоследствии не испытывать ненужных огорчений и не оказываться в щекотливой ситуации. И в отношении Дивероу не было сделано исключения. Личное дело молодого юриста возбуждало его любопытство, и всякий раз, проезжая мимо старого дома в Уэстоне, он размышлял о том, какие тайны хранятся в его викторианских стенах.

Отец Сэма, Лансинг Дивероу III, был отпрыском бостонской элитарной семьи, столь же знатной, как Кэботы и Лоджи, от коих он, однако, кое в чем разительно отличался. Склонный к отчаянным авантюрам в мире финансов, сей почтенный муж более преуспел в разбазаривании денежных средств, чем в их приобретении. Хороший в целом человек, несмотря на некоторую дикость и необузданный нрав, и весьма трудолюбивый, он многим предоставил реальный шанс разбогатеть, для себя же редко когда изыскивал удачный, действительно прибыльный объект приложения своей инициативы. Умер незадачливый предприниматель от удара, не выдержав передававшихся по телевидению новостей с фондовой биржи. Своей вдове и девятилетнему сыну Лансинг оставил доброе имя, огромный дом и страховку, впрочем, недостаточную для поддержания привычного образа жизни, чего Элинор явно не собиралась афишировать.

В результате Сэмюел Лансинг Дивероу стал белой вороной среди своих богатых сверстников, поскольку учился он на стипендию, а в свободное от занятий время прислуживал за столом в ресторане «Филлипс Андовер». На школьных вечеринках, где безудержно веселились его однокашники, ему отводилось место за стойкой с закусками. А когда молодежь, все более чуждая ему в социальном плане, участвовала в регате на Кейпе[11], Сэм работал на дорогах, по которым устремлялась она в Деннис или Хайаннис. Понимая, что хорошее образование — единственное, что могло бы ему помочь вернуться в мир богатства и изобилия, в коем обитали предки его из рода Дивероу, он упорно, как одержимый, грыз гранит наук. Он болезненно реагировал на то, что вынужден со стороны наблюдать красивую жизнь, вместо того чтобы участвовать в ней, и это обстоятельство лишь подстегивало его и без того не малое рвение.

Более щедрые стипендии в Школе права Гарвардского университета несколько поправили его дела. Кроме того, у него не было отбоя от частных уроков, которые он давал своим однокашникам обоего пола. Однако загруженность подобного рода занятиями в финансовом отношении мало что приносила ему, потому довольно часто вознаграждением служили не деньги, а возможность установления в будущем полезных связей.

После получения им высшего образования началась его многообещающая карьера в конторе «Арон Пинкус ассошиэйтс», грубо прерванная вмешательством вооруженных сил Соединенных Штатов. В период резкого усиления влияния Пентагона армия, испытывавшая острую нужду в юристах, попыталась привлечь к службе всех специалистов подобного профиля, кого только смогла, в надежде, что они сумеют предотвратить шумные разоблачения снабжения на базах на родине и за границей. Военные компьютеры раскопали давно забытое решение об отсрочке от военной службы, предоставленной некогда Сэмюелу Лансингу Дивероу, и вооруженные силы заполучили красивого солдата, пусть и не столь уж боевитого, но зато обладавшего блестящим юридическим умом, коим и не преминуло воспользоваться без зазрения совести армейское начальство.

«Что же с ним стряслось? — спрашивал себя Пинкус. — Что за ужасные события произошли несколько лет назад, если они и по сей день не дают ему покоя? Если от них так и не оправился этот из ряда вон выходящий интеллект, отлично разбирающийся в наисложнейшей юридической казуистике, легко выискивающий здравое зерно в самых туманных толкованиях закона и вызывавший когда-то благоговение у судей и присяжных, пасовавших перед его эрудицией и способностью к всепроникающему анализу? Что же застопоривает порой деятельность этого незаурядного ума?»

Что-то должно было все-таки произойти — это единственное, что знал Арон, приближаясь к огромной парадной двери, увенчанной сверху старомодным застекленным коническим оконцем, и недоумевая, где раздобыл Сэм такую уйму денег на реставрацию этого чертова дома? Конечно, Пинкус щедро платил своему выдающемуся и, по правде говоря, любимому служащему, но не настолько же, чтобы тот смог потратить как минимум сто тысяч долларов на обновление семейного гнезда. Что принесло ему подобные средства? Наркотики? Отмывание денег? Какие-то тайные операции? Продажа оружия за границу?

Однако, поскольку речь шла о Сэме Дивероу, догадки подобного рода теряли всякий смысл. Этот парень не годился для таких дел: он был совершеннейшим недотепой в вопросах, требовавших изворотливости, ибо — слава тебе. Господи! — являл собою по-настоящему честного человека в этом мире подонков.

Впрочем, данное весьма лестное для Сэма мнение о нем, понятно, не объясняло происхождения денег. Когда несколько лет назад Арон в разговоре с Сэмюелом упомянул мимоходом о впечатляющей картине реставрационных работ, которые наблюдал он, проезжая по пути домой мимо особняка, тот небрежно, в тон ему, ответил, будто один из богатых родственников из рода Дивероу, почивший в бозе, оставил его матери весьма приличное наследство.

Пинкус, покорпев над нотариальными реестрами зарегистрированных завещаний и наведя справки в налоговой инспекции, выяснил, что не существовало ни того состоятельного родственника, ни наследства. И в сокровенной глубине его религиозного сознания вызрела мысль о том, что, что бы ни угнетало Сэма сейчас, это каким-то образом связано с неизвестно откуда свалившимся на него богатством. Но что же, в конце концов, это было? Возможно, ответ на этот вопрос таился в стенах этого величественного старого дома.

Пинкус нажал на кнопку звонка, зазвучавшего басовито в ответ.

Прошла добрая минута, прежде чем дверь отворила пухлая горничная средних лет в накрахмаленной зеленой с белым униформе.

— Да, сэр? — спросила она излишне холодно, как решил Арон.

— Я — к миссис Дивероу, — ответил Пинкус. — Надеюсь, она ждет меня.

— Так это вы! — отозвалась горничная еще более ледяным, по мнению Пинкуса, тоном. — Буду рада, если вам придется по вкусу этот чертов ромашковый чай, приятель, у меня же к нему душа не лежит. Входите же.

— Благодарю вас! — Прославленный, но отнюдь не импозантный юрист вошел в вестибюль, облицованный норвежским розовым мрамором. Запрятанный в его голове компьютер мгновенно оценил стоимость отделочных работ. Сумма оказалась грандиозной. И, находясь под впечатлением цифр, он произнес туповато: — А какой чай предпочитаете вы, моя дорогая?

— Сдобренный хлебной водкой! — воскликнула женщина и, рассмеявшись хриплым смехом, ткнула локтем в хрупкое плечо Арона.

— Я вспомню об этом, когда нам с вами доведется как-нибудь пополдничать в отеле «Ритц».

— То будет чудесный праздник, не правда ли, дружочек?

— Итак, прошу прощения, куда мне?

— Вот сюда, в двустворчатую дверь, — указала горничная налево. — Эта задавака ждет вас. У меня же дел невпроворот.

С этими словами она повернулась и, пройдя нетвердой походкой через богато обставленный холл, исчезла за винтовой лестницей с изящными перилами.

Распахнув правую створку двери, Арон заглянул внутрь. В дальнем конце роскошной комнаты в викторианском стиле на кушетке, обтянутой белой парчой, восседала Элинор Дивероу. На кофейном столике перед ней поблескивал серебряный чайный сервиз. Хозяйка была все такой же, какой он ее помнил, — прямой, сухопарой, с лицом хоть и стареющим, но не утратившим следов былой красоты, разбившей немало сердец и с огромными синими глазами, говорившими гораздо больше, чем ей хотелось бы.

— Миссис Дивероу, рад видеть вас снова!

— Я испытываю те же чувства, мистер Пинкус. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Благодарю вас! — Арон прошел по огромному, стоившему бешеных денег восточному ковру и опустился в обитое белой парчой кресло справа от дивана, на которое миссис Дивероу указала кивком аристократической головы.

— Я поняла по безумному смеху, доносившемуся из холла, — заметила гранд-дама, — что вы встретили кузину Кору, нашу горничную.

— Вашу кузину?

— Если бы не это, она не осталась бы в доме и пяти минут. Богатство налагает некоторые обязательства и в сфере семейно-родственных отношений, разве не так?

— Да, мадам, noblesse oblige![12]Выражено очень точно.

— Я тоже так думаю. И желаю всей душой, чтобы никому никогда не доводилось самому следовать этому постулату. Однажды она обопьется виски, которое крадет, и с обязательством будет покончено, не правда ли?

— Вывод вполне логичный.

— Но ведь вы пришли сюда не затем, чтобы говорить о Коре?.. Позвольте предложить вам чаю, мистер Пинкус. Какой вы предпочитаете: со сливками или с лимоном, с сахаром или без?

— Простите меня, миссис Дивероу, но я вынужден отказаться: у меня простительное для старого человека неприятие дубильной кислоты.

— Вот и прекрасно! У меня как у старой женщины точно такое же отношение к ней. А посему я наполню вот эту маленькую чашечку, четвертую за сегодняшний день. — Элинор взяла с подноса, уставленного серебряной посудой, лиможский[13]заварочный чайник. — Это прекрасный, тридцатилетней выдержки бренди, мистер Пинкус, и уж его-то кислота никому не пойдет во вред. Я сама мою эти чашки, чтобы у Коры не возникало никаких идей на этот счет.

— Это и мой любимый напиток, миссис Дивероу, — признался Арон. — И я тоже не собираюсь вводить своего врача в курс дела, дабы и у него не возникало никаких ненужных мыслей.

Элинор Дивероу плеснула каждому по доброй порции спиртного.

— Ваше здоровье, мистер Пинкус! — провозгласила она, поднимая чайную чашку.

— A votre sante[14], миссис Дивероу, — отозвался Арон.

— Нет-нет, мистер Пинкус, при чем тут французский? Хотя фамилия «Дивероу», возможно, и французского происхождения, но предки моего мужа переселились в Англию еще в пятнадцатом веке. Вернее, их взяли в плен во время битвы при Креси[15], но они прижились в Англии. Мало того, собрали свои собственные дружины и были посвящены в рыцари. И придерживаемся мы англиканского вероисповедания.

— Так что же я тогда должен сказать?

— А как насчет «Выше хоругви!»?

— Это уже что-то из области религии?

— Вот мое мнение насчет всего этого: если вы убеждены, что Господь Бог с вами, значит, так оно и есть. — Отпив по глоточку, они поставили свои чашечки на изящные блюдца. — Хорошее начало, мистер Пинкус! А теперь перейдем к тому, что нас больше всего тревожит, — к моему сыну. Согласны?

— Думаю, это было бы весьма разумно, — кивнул Арон, поглядывая на часы. — Сэм должен бы уже отбыть на совещание в связи с особо сложной тяжбой, которое наверняка продлится не один час. Но, как признали мы оба во время нашей беседы по телефону, в последние несколько месяцев его поведение частенько бывало непредсказуемым, и поэтому ему ничего не стоит в любой момент покинуть зал заседания и уехать домой...

— Или отправиться в музей, в кино или, да простит меня Господь, в аэропорт, чтобы улететь Бог знает куда, — перебила Элинор Дивероу. — Я достаточно хорошо осведомлена о неожиданных, необъяснимых выходках сына. Вернувшись две недели назад из церкви, я обнаружила на кухонном столе записку, в которой он сообщал, что уходит и позвонит мне чуть позже. И во время обеда Сэм действительно позвонил. Из Швейцарии.

— Наши впечатления совпадают до боли, поэтому не буду отнимать у вас время, пересказывая вам все случаи, которые наблюдали и я сам, и другие у меня в офисе.

— Моему сыну грозит потеря места, мистер Пинкус?

— Нет, миссис Дивероу. Во всяком случае, что касается меня, то я этого не хотел бы. Я слишком долго и тщательно искал себе преемника, чтобы так легко от него отказаться. Но было бы совсем нечестно с моей стороны уверять вас, что меня устраивает сложившийся к настоящему времени status quo[16]. Совсем напротив: данная ситуация неблагоприятна и для Сэма, и для фирмы.

— Я с вами полностью согласна. Но что можем мы сделать? И что я могу сделать?

— Рискуя посягнуть на частную жизнь Сэма, я все же, руководствуясь исключительно любовью к нему и стоящими передо мной профессиональными задачами, преследующими самые возвышенные цели, спрашиваю, не могли бы вы рассказать мне что-либо, что пролило бы свет на становящееся все более загадочным день ото дня поведение вашего сына? Уверяю вас, все останется в строжайшей тайне, как это принято во взаимоотношениях между клиентом и адвокатом, хотя я никогда не посмел бы претендовать на роль вашего поверенного.

— Милый мистер Пинкус, несколько лет назад мне и в голову не пришло бы просить вас выступить в этой роли. Но если бы у меня была надежда собрать достаточную для оплаты ваших услуг сумму, я бы не поскупилась на деньги из тех, что причитались моему мужу после его кончины.

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, Лансинг Дивероу помог многим своим коллегам открыть весьма прибыльные предприятия, оговорив для себя право на получение определенной, хотя и довольно скромной, доли дохода после возмещения первоначальных затрат. Когда он умер, лишь некоторые из них, самые порядочные, сочли нужным выполнять условия подобных соглашений.

— Простите, но о каких соглашениях идет речь? В устной пли письменной форме?

— Лансинг не отличался особой аккуратностью при ведении дел. И все же с тех времен сохранились протоколы заседаний, записи бесед и прочее в том же духе.

— У вас есть их копии?

— Конечно. Правда, мне говорили, что они не представляют никакой ценности.

— И ваш сын того же мнения?

— Я никогда не показывала и не покажу ему этих бумаг. У него было довольно тяжелое во многих отношениях отрочество, что и повлияло, вероятно, на формирование его характера. Так зачем же вновь бередить старые раны?

— Когда-нибудь мы займемся этими «не представляющими никакой ценности» бумагами, миссис Дивероу, но сейчас давайте вернемся к тому, что больше всего интересует нас в данный момент. Не знаете ли вы, что произошло с вашим сыном в армии? Нет ли у вас каких-либо соображений на этот счет.

— Он проявил себя наилучшим образом, как говорят англичане. Служил в офицерском звании. И здесь, и за границей его использовали как юриста. Насколько мне известно, особенно Сэм отличился на Дальнем Востоке. К моменту, когда его демобилизовали, он, будучи помощником генерального инспектора, занимал майорскую должность. Большего и желать было нельзя.

— На Дальнем Востоке, говорите? — подхватил Арон, настраивая свою антенну на соответствующую волну. — А что он делал там?

— Это, конечно же, было связано с Китаем. Но нам едва ли что-либо удастся узнать о роли Сэма в тех событиях, поскольку о ней «умалчивают», как принято говорить, из политических соображений. Он вел переговоры в Пекине об освобождении некоего безумного американского генерала, ну, того, который отстрелил... интимные принадежности высокочтимой статуи в Запретном городе[17].

— Вы упомянули о «безумном американском генерале». Уж не о Маккензи Хаукинзе ли идет речь?

— Кажется, его так зовут.

— Но это же самый психованный из всех психопатов, сумасброд-фанат, едва не ввергший нашу планету в третью мировую войну! И Сэм еще представлял его интересы?!

— Да. В Китае. И, по-видимому, весьма успешно.

Арон несколько раз глотнул, прежде чем обрел голос.

— Ваш сын никогда и словом не обмолвился об этом в разговорах со мной, — произнес он чуть слышно.

— Ну, мистер Пинкус, вы же знаете военных: они о стольких вещах умалчивают, если я правильно это понимаю!

— Тихо-тихо, шито-крыто, — бормотал монотонно знаменитый бостонский адвокат, будто читал Талмуд. — А скажите, миссис Дивероу, а не говорил ли Сэмми...

— Сэм или Сэмюел, мистер Пинкус!

— Да, конечно... Так вот, не упоминал он этого генерала Хаукинза в разговоре с вами после того, как вернулся из армии?

— Нет, никогда не слышала от него ни звания, ни имени этого человека, и вообще он не заговаривал на эту тему в трезвом виде... Я должна кое-что объяснить. До того как его демобилизовали и он вернулся в Бостон, — правда, несколько позже, чем мы ожидали, нужно добавить...

— Не надо ничего добавлять, миссис Дивероу. Все это — как в случае с посыльным из гастрономической лавки: ему поручили доставить пятьдесят фунтов копченой лососины, а он куда-то запропастился.

— Простите, не понимаю.

— Не важно... Так что вы говорили?

— Видите ли, мне позвонил полковник из Генеральной инспекции и сообщил, что Сэма в Китае пропустили через «хорошую мясорубку». Когда я спросила, что он имеет в виду, он заявил довольно грубо, что я, как «всякая порядочная жена военного», сама должна понимать, о чем речь. Я объяснила ему, что я не жена, а мать Сэма. И тогда этот весьма циничный человек сказал что-то насчет того, что этот, как он выразился, паяц слегка не в себе и что мне следует ожидать, что пару месяцев у него будут перепады в настроении и, возможно, он пьет.

— И что вы на это ответили?

— Признаюсь, будучи замужем за Лансингом Дивероу, я не могла не знать некоторых вещей, мистер Пинкус. Мне, например, прекрасно известно, что если человек затевает ссору, когда напряжение переходит всякие границы, то это означает, что ему необходимо выпустить пар. Но эмансипированным дамам этого не понять. Мужчина по-прежнему вынужден защищать свое логово ото львов. Это обусловлено биологически, и так будет всегда. Однако тот, кто позволяет срывать на себе зло, — просто болван в физическом, нравственном и правовом плане.

— Я начинаю понимать, от кого Сэм унаследовал такой ум!

— И ошибаетесь, Арон... Могу я называть вас так?

— Это доставило бы мне величайшую радость, Элинор.

— Знаете ли, ум, или назовите это как-то еще, представляет ценность только в том случае, если человек обладает фантазией. Ее же у моего Лансинга было в избытке, и когда на него находили вдруг приступы мужского самоутверждения, мне приходилось обуздывать его нрав. Я как бы выполняла в таких случаях роль своего рода противовеса и, если угодно, подстраховывала его.

— Вы замечательная женщина, Элинор!

— Еще бренди, Арон?

— Почему бы и нет? Я чувствую себя сейчас учеником в присутствии учителя: он наставляет меня в вопросах, о которых я никогда не задумывался. Возможно, вернувшись домой, я брошусь на колени перед женой.

— Только не переиграйте: нам нравится считать себя движущей силой.

— Но вернемся к вашему сыну, — предложил Пинкус, не забывая и о бренди: попивая его, он каждый раз делал по два глоточка вместо одного. — Вы сказали, он никогда не упоминал генерала Хаукинза ни по имени, ни по званию, но, как вы дали мне понять, намекал на него... не будучи трезвым, что вполне понятно. И что же он говорил?

— Бормотал что-то о каком-то Хауке, как он называл его, — опираясь головой на изогнутую спинку обитого парчой дивана, произнесла Элинор негромко, как бы размышляя вслух. — Сэм уверял меня, что это настоящий герой, военный гений, преданный теми самыми людьми, которые ранее восхваляли его как выразителя своих интересов. Они молились на этого Хаука, как на идола, но, когда он стал неудобен им, отвернулись. Он мешал им, несмотря на то, что реализовывал их фантазии и мечты. А все потому, что взялся он за дело не для вида, а всерьез, чем и поверг их в ужас: они осознали, что претворение в жизнь их фантазий может привести к самым нежелательным для них последствиям. Подобно большинству фанатиков, не нюхавших пороху, они боялись таких вещей, как возможные осложнения или смерть.

— А Сэм что?

— Он утверждал, что никогда не разделял взглядов Хаука и вообще не хотел иметь с ним ничего общего, но каким-то образом его принудили к сотрудничеству с этим генералом, однако как именно, этого я не знаю. Иногда, если ему хотелось просто выговориться, он придумывал какие-то невероятные истории, чистую чушь, вроде ночной встречи с наемными убийцами на площадке для гольфа. И даже называл гольф-клуб в окрестностях Лонг-Айленда.

— Лонг-Айленд — это в штате Нью-Йорк?

— Да. А еще я слышала от него, будто он выторговывал какие-то контракты на огромные суммы у изменников-англичан в Белгрейв-сквер в Лондоне, у бывших нацистов на птицефермах в Германии... и даже у арабских шейхов в пустыне. Кстати, шейхам этим, как следовало из его слов, принадлежали дома в районе тель-авивских трущоб, и во время йом-киппурской войны[18]они выступили против обстрела египетской армией их владений. Безумные истории, прямо скажу вам, Арон, просто бред какой-то!

— Просто бред какой-то, — слабым, едва слышным голосом повторил Пинкус, чувствуя, что в желудке у него образовался ком. — Если я правильно вас понял, он и сейчас рассказывает эти странные истории?

— Не так часто, как прежде, но да, рассказывает, когда находится в особо подавленном состоянии или, опрокинув лишний стаканчик мартини, который ему совсем ни к чему, выползает из своей берлоги.

— Из берлоги? Или, что то же самое, из пещеры, не так ли?

— Он называет это берлогой в шато, или шато-берлогой.

— Шато — это очень большой дом или замок?

— Совершенно верно. Так вот, время от времени он говорит об огромном шато в Церматте в Швейцарии и о своей «леди Энни» и «дяде Зио». Все это чистейшей воды фантазии! Или, точнее, галлюцинации.

— Хорошо, коли так, — пробормотал Пинкус.

— Что вы сказали?

— Да нет, ничего... И много времени Сэмюел проводит в своей берлоге, Элинор?

— Он, собственно, и не покидает ее, разве что иногда обедает со мной, но это случается крайне редко. Его апартаменты — в восточном крыле дома — изолированы от нас. Там отдельный вход и все, что надо: две спальни, кабинет, кухня и так далее. Имеется даже собственная прислуга — сколь ни удивительно, исключительно из мусульман.

— Фактически это его личные владения, — констатировал Пинкус.

— Совершенно верно. И он полагает, что ключи от его апартаментов только у него одного.

— А на самом деле это не так? — быстро спросил Арон.

— Боже сохрани, конечно же, нет! Люди из страхового агентства настояли в свое время, чтобы мы с Корой тоже имели туда доступ. И тогда однажды утром моя кузина украла связку его ключей и сделала дубликат... Арон Пинкус! — Элинор Дивероу смотрела прямо в глубоко посаженные глаза юриста, многозначительно поглядывавшие на нее. — Вы и в самом деле думаете, что можно что-то узнать, покопавшись в его шато-берлоге? И не нарушим ли мы этим закон?

— Вы его мать, моя дорогая леди, и совершенно естественно, что вас беспокоит его нынешнее душевное состояние. Ваши чувства превыше любых законов. Однако прежде, чем вы решитесь на это, я позволю себе задать вам парочку вопросов... Этот дом, этот великолепный старый дом, претерпел за последние годы немало изменений. Еще не заходя внутрь, я предположил, что на это ушло тысяч сто. Теперь же, обозревая интерьер, я прихожу к выводу, что указанную сумму следовало бы увеличить во много раз. Откуда у Сэма такие средства? Он вам не говорил?

— Так, лишь в общих чертах... По его словам, выполняя после демобилизации секретное задание в Европе, он вложил деньги в произведения искусства — какие-то недавно найденные предметы, некие реликвии, и когда через несколько месяцев рынок буквально взорвался, он неплохо заработал.

— Понятно, — промолвил Пинкус, чувствуя, что ком в его желудке становится все тяжелее. Ему ничего еще не было ясно, но в голове его уже раздавались отдаленные раскаты грома. — Итак, предметы культа... А эта леди Энни, о которой, сказали вы, он упоминал... Что говорил он о ней?

— Нес все ту же околесицу. Леди Энни — этот плод его воображения — занимает особое место в фантазиях или бредовых галлюцинациях моего сына, — называйте это, как вам больше нравится. Так вот, она, эта девушка, о которой, как считает мой сын, он мечтал всю жизнь, будто бы покинула Сэма, бежав с Папой Римским.

— О Бог Авраама! — прошептал Пинкус и невольно потянулся к своей чашечке.

— Мы, последователи учения святой англиканской церкви, не можем одобрять подобное, Арон. О Генрихе Восьмом[19]я не говорю: это особая тема. Прегрешения лица, носящего высокий духовный сан, осуждаются церковью. И Папа Римский — пусть и необходимая, хотя и несколько претенциозная символическая фигура — не является исключением.

— Теперь, думаю, самое время отважиться на решительный шаг, милая Элинор, — произнес Пинкус, допивая остаток бренди в надежде заглушить растущую в его желудке боль. — Я имею в виду посещение шато-берлоги.

— Вы действительно полагаете, что это может нам помочь?

— Заранее трудно что-либо сказать, но я уверен, что попытаться стоит.

— Тогда пошли. — Леди Дивероу встала со своей кушетки и, не совсем твердо держась на ногах, указала на двустворчатую дверь. — Ключи в коридоре в цветочном горшке... Да-да, в цветочном горшке в коридоре... Кажется, я перебрала малость, а?.. Если в нем их не окажется, поищите за ним.

— Коридор... цветочный горшок... горшок для цветов... цветочный коридор... — С трудом поднимаясь на ноги и не вполне понимая, где он находится, Пинкус меланхолично нанизывал слово за словом.

Подойдя к массивной двери шато-берлоги Сэмюела Лансинга Дивероу, мать Сэма вставила ключ в замочную скважину — правда, не без учтивой помощи человека, уполномоченного ею выполнять обязанности ее поверенного. Оказавшись в святая святых, они прошествовали по коридору, ведшему в довольно обширный холл, залитый лучами послеполуденного солнца, проникавшими слева сквозь импозантную, выглядевшую непроницаемой застекленную дверь, служившую отдельным входом в апартаменты. Затем повернули направо и, пройдя в открытую дверь, очутились в темной комнате с опущенными жалюзи на окнах.

— Что здесь? — спросил Арон.

— Кажется, его кабинет, — ответила Элинор, мигая. — Я не была тут не помню уж с каких пор. Вероятно, с того времени, как здесь закончились отделочные работы. Сэм еще показывал мне тогда помещение.

— Ну что же, посмотрим, что к чему. Вы знаете, где выключатели?

— Обычно выключатели бывают на стене, — глубокомысленно заметила миссис Дивероу.

Так оно и оказалось. И вскоре три напольные лампы осветили столько же доступных для обозрения стен большого кабинета в сосновых панелях. Впрочем, стены как таковые практически скрывали от взора фотографии в рамках и газетные вырезки, приклеенные в промежутках между ними липкой лентой. Многие образцы печатной продукции то ли в спешке, то ли во гневе были наляпаны вкривь и вкось.

— В этом свинарнике сам черт ногу сломит! — возмутилась Элинор. — Я заставлю его навести порядок!

— Я бы не обращал на это внимания, — проговорил Пинкус, подходя к вырезкам из газет на стене слева. То были в основном снимки монахини в белом одеянии, раздававшей пищу и одежду нуждающимся — белым, неграм, латиноамериканцам — в разных частях света. Надпись над одним из них, запечатлевшим трущобы Рио-де-Жанейро, о чем вполне определенно свидетельствовало распятие на вершине горы, на фоне которой простерся сей город богатых, гласила: «Сестра Энни Милосердная несет слово Господне во все концы земли нашей!» Остальные иллюстрации представляли собой лишь вариации на ту же тему. Портреты на диво привлекательной монахини, сделанные в Африке, Азии, Центральной Америке и на тихоокеанских островах, заселенных прокаженными, сопровождались подписями типа «Сестра Энни», «Сестра Милосердия», «Сестра Надежды» и, наконец, «Энни Благотворительница, достойная быть причисленной к лику святых».

Надев очки в стальной оправе, Арон принялся изучать фотографии, заключенные в рамки. Все они были сняты где-то в Альпах, удивительно красивом месте, на родине эдельвейсов. Люди на карточках выглядели счастливыми и беззаботными, их лица светились радостью жизни. Некоторых из них было нетрудно узнать. Вот Сэм Дивероу в несколько более юном возрасте. А рядом — высокая воинственная фигура маньяка-генерала, безумца Маккензи Хаукинза. В роскошной сладострастной женщине с пепельными волосами и в шортах и лифчике безошибочно угадывалась «Энни Милосердная». Был там и еще один человек, четвертый, — веселый, плотного сложения малый в коротком поварском переднике, едва прикрывавшем кожаные штаны. Кто же он? Его лицо казалось Арону знакомым... Впрочем, нет-нет. Не может того быть!

— Бог Авраама отступился от нас! — прошептал Арон Пинкус с дрожью в голосе.

— Ради всего святого, скажите, о чем это вы? — спросила Элинор Дивероу.

— Вероятно, вы этого не помните, поскольку подобные вещи мало что значили для вас, — отозвался взволнованно Арон. — Несколько лет назад в Ватикане разразился скандал из-за каких-то финансовых нарушений. Деньги из церковной казны полились не на божеские дела, а на поддержку третьесортных оперных трупп, проведение карнавалов, создание чуть ли не по всей Европе приютов для проституток и тому подобные безрассудства. Люди тогда поговаривали, что Папа рехнулся: он, мол, попросту сошел с ума. Но позже, когда Вечный город был уже на краю бездны, что вызвало бы панику на рынке капитала, все вдруг вернулось на круги своя. Папа, снова став самим собой, взял бразды правления в свои руки. И тогда средства массовой информации принялись трубить, что там, дескать, было двое: один — сумасшедший, другой же — тот самый прекрасный добрый человек, которого все знали и любили.

— Дорогой мой мистер Пинкус, я так ничего и не поняла.

— Да вот же, посмотрите! Взгляните только! — вскричал Арон, указывая на улыбающееся мясистое лицо на одной из фотографий. — Это же он!

— Кто?

— Да Папа! Папа Римский!.. Теперь ясно, откуда взялись деньги: выкуп! Пресса оказалась права: их было двое! Генерал Хаукинз и ваш сын похитили Папу!.. Элинор!.. Да где же вы?

Арон повернулся к ней. Почтенная леди лежала на полу без чувств.

Глава 4

— Абсолютно безупречных людей не существует, — изрек спокойно Манджекавалло, обращаясь к двоим мужчинам в темных костюмах, сидевшим за столом напротив него в тускло освещенной кухне директора ЦРУ в Маклине, штат Вирджиния. В голосе его сквозило недоверие. — Это же противоестественно! Понимаете, что я имею в виду? Может, вы плохо искали, Лапа?

— Говорю тебе, Винни, я был потрясен, — произнес тучный коротышка по кличке Лапа, трогая узел белого шелкового галстука, выделявшегося на фоне его черной рубашки. — Это не только противоестественно, как заметил ты, но и не по-человечески. В каком мире живут эти высоконравственные судьи? Может, в стерильном?..

— Ты не ответил на мой вопрос, — прервал его мягко Винсент, поднимая брови и переводя взгляд на своего второго гостя. — А ты что скажешь. Туша? Вы, ребята, не растрогались случаем до слез?

— Послушай, Вин, — запротестовал крупный мужчина с бочкообразной грудью, растопырив перед собой массивные руки, прикрывшие частично красный галстук поверх розовой рубашки, — мы классно потрудились. Работа была высший сорт, уж поверь мне! Эти чистюли сами напрашивались на это, верно? Мы даже задействовали мальчиков Хайми Голдфарба в Атланте: им ведь ничего не стоит собрать улики и против святого. Я прав или нет?

— Да, мальчики Хайми знают все ходы и выходы, что правда, то правда, — согласился директор ЦРУ, наливая себе очередной стакан кьянти[20]и извлекая из кармана рубашки сигару «Монте-Кристо». — Они справляются со своими обязанностями куда лучше, чем все фэбээровцы в Гувервилле[21]вместе взятые. Они накопали нам дерьма на сто тридцать семь конгрессменов и двадцать шесть сенаторов, что вкупе с вознаграждением в денежной форме и обеспечило мне поддержку со стороны этих прохвостов.

— Как ты сказал там, Винни, в денежной форме?.. — решил уточнить Лапа.

— Забудь об этом. Я просто не могу представить себе, чтобы все эти пятеро или шестеро свихнувшихся судей оказались чисты как стеклышко и что ни на одного из них нет компромата. Такого не бывает! — Манджекавалло поднялся из-за стола и, закурив сигару, принялся шагать взад и вперед вдоль стены, на которой висели вперемешку гравюры с изображением святых, пап римских и овощей, пока вдруг не остановился в облачке дыма, окутавшем его голову, словно нимб, и начавшем затем медленно опускаться. — Вернемся-ка на исходные позиции и взглянем реально на вещи.

— На какие, Винни?

— Не исключено, что эти пятеро или шестеро — всего-навсего либеральные клоуны, не способные мыслить практически. Что из того, что люди Голдфарба не сумели ничего накопать против них? А как насчет этого большого черного кота? Вдруг у него были грешки в детстве или в юности! Кто-нибудь подумал об этом? Или никто из вас не заглядывал столь далеко в его прошлое? Если это так, то вы допустили серьезный промах!

— Он был прислужником в церкви, псаломщиком, хористом, Вин. Ну, сущий праведник, просто ангел во плоти, и к тому же он очень-преочень умный.

— А как насчет женщины-судьи? Она ведь большая шишка, верно? А это значит, что ее мужу пришлось заткнуться и сделать вид, будто он в восторге от того, что его жена занимает такой важный пост. Но на самом деле это не может ему нравиться: он же мужчина. Представьте, что она перестала готовить еду, и он бесится из-за этого, однако выказать своего возмущения не смеет: обычно люди предпочитают помалкивать в подобных случаях.

— Там тоже не подступишься, Вин, — печально покачал головой Туша. — Он каждый день присылает ей в офис цветы и твердит всем и каждому, как он ею гордится. И это понятно: он — известный адвокат и не захочет нажить себе врага в суде, особенно в лице собственной жены.

— Ну и дерьмо же он!.. Послушай, а этот ирландский святоша? Что, если он напивается втихую после их грандиозных представлений? Что скажешь? Неплохо бы сыграть на этом: соорудить небольшое досье, совершенно секретное, — мол, вопросы национальной безопасности и все такое. Покупаем полдюжины свидетелей, которые утверждают, что видели его горяченьким и пузырившимся пивом после того, как он покинул свой офис. Это сработало бы. Кроме того, почему бы не приписать ему пару девочек? Это же так естественно?

— Дохлый номер. Вин! — возразил Туша, вздыхая и снова качая головой. — Ирландский парень такой чистоплюй, что простыни под ним скрипят от крахмала. Всем известно, что он никогда в жизни не выпивал больше одного бокала белого вина. Что же касается девочек, то и там тоже глухо.

— А вдруг все-таки удастся что-нибудь найти?

— Зря стараешься. Вин: он идеалист, какими бывают только в возрасте бойскаутов.

— Вот прохвост!.. Раз так, не будем трогать этих двоих англосаксов, тем более что наши люди умеют совершать славные налеты на этих богатых ребят в лучшей части города. Не стоит зря обижать эту компанию, пусть себе развлекаются в загородных клубах. Мне это не нравится, но я готов смириться... Итак, переходим к нашему собственному олуху.

— Прескверный малый, Винни! — заявил сердито Лапа. — Он был очень груб со многими из наших ребят, будто вовсе и не знает, кто мы такие. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Так, может, дать ему понять, что мы-то уж, во всяком случае, знаем, кто он такой. Согласны?

— О'кей. Вин! Но как это сделать?

— Мне-то откуда знать, черт возьми! Мальчики Голдфарба уж непременно придумали бы. Не одно, так другое! Может быть, он трахнул пару монахинь в приходской школе или стибрил набор посуды во время мессы, чтобы купить «харли» и присоединиться к банде мотоциклистов!.. Обязан я, что ли, за всех ломать голову?.. Должна же у него быть хоть какая-то слабость: за всеми этими жирными олухами какие-нибудь грешки да водятся!

— Туша тоже жирный...

— Стоп, Лапа, и ты не жердь.

— Тебе не достать этого олуха, Вин, — вмешался Туша, здоровяк в розовой рубашке. — Он настоящий эрудите, у него в запасе столько высоких слов, что он может сбить с толку кого угодно, и к тому же он чист, как ирландец, вымоченный в отбеливателе. По сути он не делает ничего предосудительного. Разве что без конца распевает свои любимые арии и при этом безбожно фальшивит, что, конечно, раздражает людей. Мальчики Голдфарба кинулись было по его следам, потому что, как большинство любителей ермолок[22], они считают себя либералами, наш же чистюля к таковым себя не относит. У них был политический мотив, понятно?

— Черт возьми, какое отношение имеет к этому политика? Столь серьезной проблемы, с какой пришлось нам столкнуться сейчас, не было за всю историю существования нашей страны, а мы тут жуем жвачку по поводу политики!

— Послушай, Винни, — взмолился Лапа, — но ведь это ты хотел замарать тех важных судей. Или нет?

— О'кей! О'кей! — Манджекавалло, продолжая рассеянно дымить сигарой, направился к своему месту за кухонным столом. — Я знаю, когда наши фокусы не срабатывают, ведь верно? Так на чем мы остановились? Ах да, мы должны защитить страну, которую любим, потому что без страны, которую мы любим, мы останемся не у дел. Ясно я выражаюсь?

— Вполне, — заверил его Лапа. — Я тоже не хочу жить ни в какой другой стране.

— И я бы не смог, — признался Туша. — Куда бы я сунулся с Анджелиной и семью ребятишками? В Палермо, ты знаешь, слишком жарко, чуть не задыхаюсь. А Анджи приходится еще хуже, чем мне. Вот уж она-то потеет! От нее вся комната может провонять.

— Это отвратительно, — произнес тихо Манджекавалло, уставившись темными глазами на своего огромного сподвижника в розовой рубашке. — Даже очень! Не понимаю, как можешь ты говорить такие вещи о матери своих детей.

— Так ведь это не ее вина, это все ее железы.

— Хватит разводить бодягу, Туша! Баста! Это нас никуда не приведет. — Директор ЦРУ снова вскочил со стула и сердито зашагал по кухне, дымя сигарой. Потом, задержавшись у плиты, приподнял крышку с дымящейся кастрюли, но, обжегшись, тут же уронил ее. — Черт возьми, что она там готовит? На вид — обезьяньи мозги.

Он потряс обожженной рукой.

— Ты это о своей горничной. Вин?

— О горничной? О какой такой горничной? Или ты подумал про ту, что сидит рядом с Розой? И вяжет и болтает, болтает и вяжет! Они там, словно две сицилийские шлюхи, пытаются вспомнить, кто на кого взобрался сорок лет назад в Мессине! Она не готовит. И не только не готовит, но и не моет окон и не чистит туалета. Они с Розой лишь шастают по супермаркетам и покупают падаль, которой я и кошек не стал бы кормить.

— Так избавься от нее, Вин.

— А ты, как я вижу, остряк! Роза говорит, что она похожа на одну из ее сестер, только не такая уродина, как та... Это же дерьмо, пусть они сами едят, мы же поостережемся. Нация в опасности! Ты понял, куда я клоню?

— Понял, Винни! — Лапа кивнул большой головой со слегка кривым носом. — Это когда говорят: «Коренное население пришло в волнение», — верно?

— О Господи, ну какое отношение имеет ко всему этому коренное население!.. Хотя... постой-ка, постой-ка!.. Коренное... Коренные американцы... Надо же, черт возьми!.. Очень может быть, что так оно и есть.

— Что это за «оно». Вин?

— Мы ведь не можем подкопаться под этих судей, не так ли?

— Да, все так, Винни.

— Значит, Верховный суд может нас всех спустить в унитаз, согласен?

— Согласен, Вин.

— Ну и зря: такое вовсе не обязательно. Представь — только представь, — что этот идиот индейский вождь, способный вызвать величайший в нашей истории кризис всей системы национальной безопасности, — омерзительнейший тип, вконец испорченная личность, в сердце которой нет ни крупицы любви, а только злоба. Ясно, что к чему? Предположим, что ему тысячу раз наплевать на его диких собратьев с Запада и что он жаждет лишь славы, которую рассчитывает добыть с помощью этого процесса. А мы возьмем да положим этого типа на обе лопатки, и суду не придется рассматривать никакого дела. Со всей этой галиматьей будет покончено раз и навсегда.

— Не знаю, Вин, — возразил неуверенно Туша. — Ты говорил, что великий юрист из Белого дома, — ну тот, с цветными мелками, — сообщил, будто пять или шесть судей выплакали себе глаза, когда читали заявление этого чертова истца. И что они, мол, устроили настоящее молебствие, — ты ведь так и сказал: «Молебствие», — Вин. И я тогда решил навести кое-какие справки. Оказалось, в том обращении речь шла об обмане, мошенничестве и даже об истреблении и доведении до голодной смерти целых, племен в Соединенных Штатах Америки. А теперь выходит, что ты и я и еще вот он, Лапа, умнее всех. Я же на самом-то деле не шибко умный, да и у Лапы котелок не очень-то варит. Неужели кто-нибудь из нас может надеяться переиграть этих мозговитых парней из Верховного суда и превратить то дело в чистое дерьмо? Я, во всяком случае, не верю в то, что нам повезет, и поэтому не вижу никакого смысла во всей нашей возне.

— А мы и не ищем смысла, дружище, нам надо лишь найти выход из положения, чреватого национальной катастрофой. Вколоти это в свою дырявую башку. А сейчас запомни: человека, грозящего всем нам бедой, зовут Повелителем Грома. И отправь-ка этих мальчиков Голдфарба в Небраску!

* * *

— Небраска... Небраска... Небраска... — нараспев, словно читая ветхозаветные псалмы, долдонил в телефонную трубку Хайман Голдфарб.

Восседая за элегантным письменным столом в своем не менее элегантном кабинете в элегантнейшем отеле Атланты «Фиппс-Плаза», он то возводил очи горе, то поглядывал с любовью на сидевших перед ним мужчину и женщину — стройных, хорошо одетых, средних лет. Впрочем, если придерживаться более точно возрастных показателей, то им обоим Давно уже перевалило за сорок, и, следовательно, они были не намного моложе мускулистого загорелого Голдфарба, облаченного в белый полотняный костюм, сидевший как влитой на его внушавшем благоговейный трепет теле атлета.

— Выходит, я вновь должен посылать своих лучших людей в эту забытую Богом Небраску, чтобы выслеживать туман, облако пара, называющее себя Повелителем Грома, вождем уопотами? Ведь именно этого вы хотите? По-видимому, мне следовало бы все же стать раввином, чему я, кстати, и обучался, а не футболистом: гоняя мяч по полю, знаний особых не приобретешь. — Предоставив своему собеседнику на другом конце провода возможность высказаться, Хайман Голдфарб время от времени отнимал со вздохом трубку от уха, пока наконец не решил, что пора положить конец словоизлиянию: — Пожалуйста, выслушайте меня, позвольте мне сэкономить ваши деньги, ладно?.. Благодарю вас. А теперь вот что. Если и есть такой вождь — Повелитель Грома, то он неуловим. Мои люди вовсе не утверждают, что его не существует, поскольку стоило им только упомянуть это имя последним оставшимся в этой злосчастной резервации индейцам, как в ответ простерлось молчание, лишь изредка нарушавшееся перешептыванием на языке уопотами. При этом, как я понял из их рассказов, у них было такое чувство, будто они оказались внезапно в капище, возведенном в первозданных лесных чащобах, где спиртного в избытке и Повелитель Грома воспринимается скорее как миф, нежели как реальная личность. В общем, это что-то вроде иконы или племенного божества, чье изображение вырезано на тотемном столбе — языческом объекте поклонения. Едва ли речь идет о существе из плоти и крови. Во всяком случае, что касается меня, то я в это не верю... Вы спрашиваете, что я думаю? Вас это интересует?.. Не надо кричать! Если говорить откровенно, мой легковозбудимый друг, то я полагаю, что сей вождь — Повелитель Грома — фигура исключительно символическая, некий образ... Нет, представления о сексе здесь ни при чем... Так вот, этот образ — своеобразное воплощение неких, вне всякого сомнения, благородных устремлений, обусловленных неблагоприятным в целом отношением нашего правительства к индейцам. Вероятно, кучка ученых-юристов из Беркли или Нью-Йоркского университета откопала где-то какие-то документы с целью поставить в неловкое положение нашу судебную систему. Все это — пена, приятель, самая настоящая пена, но сколь блестящая.

Голдфарб снова отнял трубку от уха и прикрыл глаза. Голос на линии заполнил своим металлическим звучанием весь его кабинет.

— Что это за разговор?! — ревел незримый собеседник. — Великая страна на пороге национального кризиса, а вы не можете предложить мне ничего разумного! Позвольте же сказать вам, мистер Великий Футболист: человек из Лэнгли, штат Вирджиния, чьими словами лучше не пренебрегать, советует вам разузнать что-нибудь поконкретнее о вожде Повелителе Грома, и к тому же немедля! Хотелось бы добавить также, что из нас никого не тянет назад в Палермо. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Не будем повторяться: к чему тратить попусту время? Будем поддерживать связь. — Консультант ЦРУ опустил с тяжелым вздохом трубку на рычаг, откинулся назад в своем вертящемся кресле и, покачивая головой, обратился к привлекательной паре, сидевшей напротив: — О Господи, да при чем тут я? Вы уверены в своей правоте?

— Я бы не ставила так вопрос, Хайман, — ответила бойко женщина с безукоризненным британским выговором, свидетельствовавшим о том, что в ее семье из поколения в поколение получают дорогое образование. — Нет, мы ни в чем не уверены, как, впрочем, не был бы уверен и любой другой, окажись он на нашем месте. Однако, если даже и в самом деле существует вождь по имени Повелитель Грома, то его все равно не найти, что вы и объяснили столь убедительно по телефону этому джентльмену.

— Но я же использовал ваши собственные формулировки, — уточнил Голдфарб. — Ну а относительно того, что он джентльмен, я весьма сомневаюсь.

— И, думаю, не без основания, — вступил в разговор мужчина, тоже, судя по всему, англичанин. — Мы придерживались плана «Си». Объявили себя антропологами из Кембриджа, изучающими пусть и немногочисленное, но великое племя, чьи предки были приведены к присяге в верности британской короне Уолтером Рейли в начале семнадцатого века. Если бы действительно существовал такой вождь — Повелитель Грома, то, по логике вещей, он должен был бы потребовать своего признания со стороны британской короны, а заодно и денежного содержания, несомненно, незначительного в те времена, но ныне, учитывая задолженность за огромный период, составившего бы внушительную сумму. Однако он не появился. И следовательно, его не существует.

— Зато существует исковое заявление, направленное в Верховный суд, — не успокаивался консультант. — Это сущее безумие!

— Да, вещь невероятная, — согласился англичанин. — Куда мы отсюда, Хайман? Видать, вы «под прицелом», как имели мы обыкновение говаривать на секретной службе ее величества, хотя я всегда считал, что это довольно банальное выражение, страдающее избыточным мелодраматическим пафосом.

— И все же, что касается вашего «под прицелом», вы и правы, и нет, — заметил Голдфарб. — История весьма странная и запутанная, а ситуация чрезвычайно опасная. И о чем только думают эти судьи?

— Осмелюсь высказать свое мнение. Мы знаем истинную цену и судьям и закону, — заявила женщина. — Безотносительно к этому, милый Хай, — простите меня за то, что я говорю вам это, — человек, с которым вы беседовали по телефону, хоть вы и не считаете его джентльменом, в сущности прав. Кто бы ни скрывался под маской Повелителя Грома, — а возможно, что это и не один человек, — ключ к разгадке дела в нем или в них.

— Но, Даффи, по вашему собственному признанию, вы не можете его найти.

— Не исключено, Хайман, что мы просто недостаточно усердно его искали. Что скажешь, Реджи?

— Милая девочка, да мы же с тобой облазили все это чертово болото без единого приличного жилья, и все впустую!

— Это так, дорогой, но был там один тип, который как-то не вписывался в обстановку. Помнишь, я говорила тебе о нем?

— Ах, это тот неприятный молодой парень, такой мрачный? — отозвался англичанин безразличным тоном.

— О ком вы? — подался вперед Голдфарб.

— Он не мрачный, Реджи, а скорее необщительный, — возразила мужчине Даффи. — Выражался он на ломаном английском, но все, что мы ему говорили, понимал. Это было видно по его глазам.

— Да о ком же вы? — вновь спросил консультант ЦРУ.

— Об одном индейце-удальце. По-моему, такое определение подходит к нему лучше всего. Ему лет двадцать с небольшим. Он, все время делал вид, будто не очень хорошо понимает по-английски, и когда мы задавали ему вопросы, лишь пожимал плечами. Впрочем, вполне вероятно, что знание английского тут ни при чем. Тогда я как-то об этом не подумала, но сейчас мне вдруг пришло в голову: все это возможно потому, что нынешняя молодежь такая неприветливая, ведь верно?

— Одет он был не вполне прилично, — вмешался Реджиналд. — На нем, кажется, ничего не было, кроме набедренной повязки. В общем, зрелище омерзительное. А когда он влез с грехом пополам на лошадь, то, скажем прямо, обнаружил полное неумение ездить верхом.

— К чему вы все это? — недоумевал Голдфарб.

— Он свалился с лошади, — решила уточнить Даффи. — Да, ему явно не хватало сноровки...

— Стойте, стойте! — Голдфарб налег на стол широкой грудью. — Как я понял, тогда вы не придали особого значения встрече с этим молодым индейцем, но теперь почему-то вспомнили о нем. Не так ли?

— В свете определенных обстоятельств, милый Хай, я стараюсь ничего не забывать.

— Вы полагаете, он знал что-то такое, чего не хотел вам рассказать?

— Это одно из возможных объяснений его поведения.

— Как вы считаете, смогли бы снова найти его?

— Конечно! Я запомнила вигвам, из которого он вышел. Жилье это принадлежало ему.

— Как, они до сих пор обитают в вигвамах?

— Само собой, Хайман! — ответил Реджиналд. — Они же индейцы. Краснокожие, как вы называете их в своих фильмах.

— Здесь-то и зарыта собака, — произнес Голдфарб, взяв телефонную трубку и набирая номер. — Вигвам! Да теперь никто же не спит в вигвамах!.. — Выговорившись, он бросил гостям: — Не распаковывайтесь. — И снова переключил внимание на телефон: — Мэнни? Отправляйся к Заступу, а потом на летное поле. Поведешь «Лир» в Небраску.

* * *

У входа в большой, нарядно убранный вигвам стоял молодой индейский удалец, совершенно голый, если не считать своеобразной короткой кожаной юбки.

— Верни мне мою одежду, Мак! — вопил он в отчаянии. — Ты не имеешь права так поступать со мной! Я устал, меня тошнит от всего этого!.. Нас всех тошнит!.. Мы давно уже не живем в грязи и подобных дурацких хибарах и не обжигаем рук, готовя пищу на костре. И пользуемся туалетами, а не бегаем по нужде в эти чертовы чащобы. А раз так, верни эту злосчастную клячу Джеронимо![23].. Я ненавижу лошадей и не езжу верхом, и никто из нас, слава Богу, не ездит! Мы ездим на «шевви» и «фордах» и на паре старых «кадиллаков», но никак не на лошадях!.. Мак, ты меня слушаешь? Да ответь же!.. И послушай еще: мы ценим твои деньги и твои добрые намерения, и даже эту идиотскую одежду из костюмерной Голливуда, но дело зашло слишком далеко, разве не ясно?

— Ты видел фильм, который состряпали они обо мне? — Раздался рев из вигвама. — Сукин сын, что играет меня, шепелявит, как никто другой на свете. Никогда не слышал ничего подобного! Право же, ужас какой-то!

— А разве не ужас участвовать в той безумной шараде, в которую ты вовлек моих соплеменников? Нас уничтожат! Над нами станут смеяться во всех резервациях!

— Пока что, во всяком случае, над нами не смеются. Хотя твое высказывание по поводу того, что нас, мол, уничтожат, представляется мне любопытным.

— Подумай только, садовая голова, прошло уже три месяца — три месяца безумия! — и никакого отклика. Носимся повсюду полуголые или в костюмах, расшитых бусами, впивающимися в зад, обжигаем пальцы на кострах, обжигаемся ядовитым плющом в местах, где отправляем нужду в кустах.

— Траншеи всегда составляли неотъемлемую часть воинского быта, парень. И с отсутствием женщин тоже приходится мириться: в армии иначе не бывает.

— Но мы же не в армии и я не солдат. И хочу лишь получить назад свою одежду...

— Все изменится со дня на день, сынок, — отозвался из вигвама грубый солдатский голос. — Вот увидишь!

— Ты сумасшедший, ничего не изменится ни на днях, ни в ближайший месяц или год! Эти старые перечницы в Верховном суде, вероятно, сидят сейчас в своих кабинетах и покатываются с хохоту. Я не смогу теперь работать даже в самых захолустных судах Американского Самоа... Пойми, Мак, из твоей затеи ничего не выйдет! Это был безумный замысел. Допускаю, что он, возможно, и содержал крупицу здравого смысла, но в целом, тем не менее, производит впечатление нелепой, смехотворной идеи.

— Вот уже сто двенадцать лет, паренек, как наш добрый народ страдает. Страдает от рук грубого, жестокого, алчного белого человека. И мы должны наконец добиться справедливого воздаяния за эти страдания, а также долгожданной свободы! Потерпим еще немного.

— Мак, но ты-то какое имеешь ко всему этому отношение?!

— Это старое солдатское сердце не делит людей на своих и чужих. И верь мне, сынок, я не подведу тебя!

— Не подведешь? Да плевать хотел я на твои заверения! Лучше верни мне одежду и скажи приставленным следить за мной тем двум идиотам, чтобы они оставили меня в покое!

— Побольше выдержки, молодой человек! Я запрещаю тебе относиться так к братьям и сестрам — своим соплеменникам...

— Соплеменникам?! Да ты. Мак, совсем рехнулся: клинический случай, уверяю тебя, мой отважный брат. Существует простейшая юридическая норма, о которой ты, возможно, и не подозреваешь, хотя и должен был все же, черт возьми, знать. Четыре месяца назад, когда заварилась вся эта каша, ты спросил меня, сдал ли я свой адвокатский экзамен, и я ответил тебе, что, разумеется, сдал. Я и сейчас скажу то же самое, но если бы ты попросил меня предъявить свидетельство, я не смог бы этого сделать. Видишь ли, я не получил официального уведомления из коллегии адвокатов Небраски, и, возможно, ждать-то придется еще месяца два. Это не мешает мне заниматься адвокатской практикой, а вот принимать участие в заседаниях Верховного суда я пока что не имею права.

— Что?! — вздрогнул вигвам от мощного рыка.

— В Верховном суде заседают люди занятые, краснокожий брат мой, и за исключением особых случаев, когда четко аргументируется необходимость сделать исключение из правила, неаккредитованный юрист не вправе обращаться туда с петицией в качестве временного поверенного. Я уже говорил тебе об этом. Если бы даже решение было принято в твою пользу, — что, впрочем, столь же маловероятно, как и то, что подобный мне удалой индеец смог бы когда-нибудь научиться ездить верхом, — то и тогда тебя не впустили бы в зал суда.

Из конусообразного сооружения, покрытого раскрашенными искусственными звериными шкурами, вырвался еще более отчаянный, чем прежде, протяжный вопль, сменившийся укором:

— Как мог ты предположить такое?

— Да я здесь ни при чем. Мак. Ты сам во всем виноват. Разве не советовал я тебе официально зарегистрировать своего поверенного? Но ты сказал, что не можешь этого сделать, поскольку он умер, и что позже ты что-нибудь придумаешь, а пока суть да дело, мы, дескать, сославшись на прецедент тысяча восемьсот двадцать шестого года, подадим обращение без указания имени истца.

— Так прецедент-то откопал ведь ты! — вновь взревел скрытый в причудливом вигваме человек.

— Совершенно верно, и ты еще благодарил меня за это от всей души. А теперь позволь мне дать тебе совет: откопай своего покойного поверенного и пусть он поучаствует в бумажных баталиях.

— Но это невозможно! — На этот раз вместо яростного рева прозвучало жалобное мяуканье обескураженного котенка.

— Почему, интересно?

— Чем бы смог он теперь помочь нам?

— Как чем?.. Ах, Боже мой, да я же имел в виду не собственно твоего поверенного, покоящегося с миром в могиле, а его бумаги — различные документы, которые удалось ему раздобыть, записи опросов, показания, одним словом, все, что накопилось у него в ходе проведенного им расследования.

— Ему это не понравилось бы! — Теперь это уже было даже не мяуканье котенка, а мышиный писк.

— Но он ведь все равно ничего не узнает!.. Пойми, Мак, рано или поздно какой-нибудь столичный клерк этих судей пронюхает, что я новичок, недавно окончивший юридический колледж и проработавший в суде каких-то шесть месяцев, и тогда поднимется страшный шум. Никакая молитва не поможет тебе: Бог Громовержец судебной империи, всемогущий Рибок поразит тебя молнией за обман. И в еще большей степени — за то, что ты выставил их дураками. И даже если бы один или двое судейских крючков встали вдруг на твою сторону, что, поверь мне, исключено, то проку от этого все равно бы не было. Так что забудь о своей затее. Мак: она провалилась. Верни мне одежду и выпусти отсюда.

— И куда ты намерен направиться, сынок? — Голос попискивающей мышки-невидимки набрал постепенно силу и, словно пробившись из подземелья, зазвучал крещендо: — Я спрашиваю тебя: куда, паренек?

— Кто знает? Может, в Американское Самоа — после того, как я получу соответствующее свидетельство из коллегии адвокатов штата Небраска.

— Никогда не думал, что скажу тебе это, сынок, — снова раздался громоподобный рык из вигвама, — потому что считал тебя стоящим парнем. Я полагал, что ты стоящий товар, а теперь не решился бы отправить тебя на базар.

— Спасибо за рифму, Мак. А как насчет моей одежонки?

— Вот она, желтокожий койот! — Искусственная звериная шкура отодвинулась, и из темного проема вылетел сверток с эмблемой «Лиги плюща»[24].

— Не желтокожий, а краснокожий. Мак, запомни! Удалец в набедренной повязке, рванувшись вперед, схватил на лету шорты, рубашку, серые фланелевые брюки и ярко-синий блейзер.

— Искренне благодарен тебе за это, Мак...

— Подожди, мальчик, еще успеешь поблагодарить меня: хороший командир никогда не забывает солдат, какими бы никчемными они ни оказались на поле боя. Ты помог мне, о чем я и заявлю на заседании в ставке главного командования. И не забудь оставить свой будущий адрес вечно пьяному дебилу, которого ты зовешь Орлиным Боком!

— Орлиным Оком, — поправил удалец, заменяя набедренную повязку шортами, и, потянувшись за оксфордской рубашкой, продолжил: — Ты сам снабжал его выпивкой, целыми ящиками. Я никогда не разрешал ему пить так много.

— Бойся индейца-ханжи, отвергшего племя свое! — возгласил незримый манипулятор племени уопотами.

— Хватит, Мак! — огрызнулся молодец, засовывая ноги в мокасины производства «Бэлли». Затем, затолкав полосатый галстук в карман и облачившись в свой блейзер, он спохватился: — А где, черт подери, мой товарищ?

— За восточным пастбищем, в шестидесяти шагах бегущих оленей, если идти направо от высокой сосны августовской совы.

— Чего шестидесяти? И о какой такой сове ты толкуешь?

— Ты никогда не блистал смекалкой в полевых условиях. Орлиный Бок сам говорил мне это.

— Орлиное Око! Он, мой названый дядя, ни разу не просыхал с тех пор, как ты появился тут, и посему не различал ни одного предмета!.. Но где же оно, восточное пастбище?

— Ориентируйся по солнцу, мальчик: это компас, который никогда тебя не подведет. Но будь осторожен, закопай свое орудие, чтобы не выдал тебя его блеск.

— Законченный псих! — крикнул молодой удалец из племени уопотами и устремился на запад.

И тут же издав первобытный боевой рык, из вигвама выскочил здоровый, высокий мужчина. Откинутый резко полог из звериных шкур, заменявший собою дверь, опустился на стену жилища, покрытого тем же материалом. Богатырь во всем блеске праздничного облачения — в индейском головном уборе и в расшитых бисером одеждах из оленьих шкур, приличествующих его высокому положению в племени, зажмурился от яркого солнца и, засунув в рот помятую сигару, принялся яростно ее жевать. Прищуренные глаза на бронзовом, продубленном и прорезанном морщинами лице выдавали его полнейшую растерянность, а возможно, и страх.

— Проклятье! — изрек сердито Маккензи Хаукинз, обращаясь к самому себе. — Никогда не думал, что мне придется пойти на это!

Покопавшись в пестрых своих одеяниях из оленьих шкур с вышитой на груди желтой молнией, Хаук извлек наружу радиотелефон:

— Справочное бюро Бостона?.. Мне нужен домашний телефон Дивероу. Зовут его Сэмом.

Глава 5

В пятницу вечером, в самом начале массового разъезда из Бостона, Сэмюел Дивероу вел автомобиль по дороге Уолтхэм — Уэстон. Ехал он, как всегда, осмотрительно, словно маневрируя на трехколесном детском велосипеде, по полю боя между наползавшими на него со всех сторон танками, задавшимися целью раздавить его. Сегодняшний вечер был хуже обычного. И дело было вовсе не в обилии транспорта: его было столько же, как и обычно, — раздражающе много. В глазах пульсировала мучительная боль, сердце тяжело колотилось, сосало под ложечкой. Из-за всех этих симптомов глубокой депрессии Сэму с трудом удавалось улавливать причудливый ритм двигавшихся в различных направлениях автотранспортных средств. Стараясь по мере сил своих концентрировать внимание на машинах, мчавшихся почти впритирку к нему, он молил Бога уберечь его от столкновения. Окно его легковушки было открыто, и он то и дело подавал знаки рукой. Шедший позади грузовик рванул внезапно вперед и задел у машины Сэма зеркало бокового обзора. Тот с вскриком вцепился инстинктивно в визуальное приспособление и с минуту ожидал в ужасе, что руку ему вот-вот оторвет и она исчезнет за капотом.

О том, что испытал Сэм за этот короткий отрезок времени, лучше всего было сказано у великого французского драматурга, имени которого Сэм никак не мог вспомнить. Он не воспроизвел бы в точности этих слов по-французски, но знал, что они верно передавали его нынешние ощущения... О Боже, скорей бы добраться до своей берлоги и, окунувшись в звуки музыки и воскресшие картины былого, переждать кризис!.. Ануй[25]— вот оно, имя этого чертового писателя! А та его фраза? Il n'y a rien... [26]Что за дьявол, по-английски она производит куда большее впечатление, чем на этом вшивом французском, на котором ему так и не удалось воссоздать ее в полном виде. «Ему не оставалось ничего иного, кроме как закричать», именно так и было это у писателя. В общем-то довольно глупая мысль, подумал Сэм. И тем не менее перед тем, как повернуть на север, к Уэстону, он снова издал крик, едва замечая сидевших в других машинах водителей и их пассажиров, взиравших на него сквозь стекла со столь неотступным вниманием, будто им наконец довелось наблюдать совокупление человека с животным. Замерший вскоре вопль сменила широкая, достойная Альфреда И. Ньюмена ухмылка, появившаяся на устах Дивероу сразу же, как только он нажал на акселератор и позади него столкнулись одновременно три машины.

В смятенных чувствах он оказался уже после того, как покинул офис, где всю вторую половину дня провел один на один с гогучущей толпой из представителей обоего пола, являвшей собою высшее руководство семейной фирмы, которая оказалась бы по уши в дерьме, если бы собравшиеся не последовали в конце концов совету Сэма. Проблема заключалась не в преступных наклонностях его клиентов, а в глупости, которая оказалась неотделимой от их упрямства, и ожесточенная полемика с ними продолжалась до тех пор, пока Сэм не объяснил им, что если они не прислушаются к его словам, то могут искать себе другого поверенного, он же будет посещать поочередно каждого из своих нынешних подопечных, в какую бы тюрьму ни поместили их — его или ее, но только как частное лицо. Хотя вопрос и так был предельно ясен, Сэм тем не менее счел необходимым совершенно недвусмысленно подчеркнуть лишний раз, что, согласно закону, дедушки и бабушки не имеют права вводить своих внуков в состав совета директоров с жалованьем, исчислявшимся семизначной цифрой, если их славные отпрыски пребывают еще в возрасте от шести месяцев до двенадцати лет. Выдержав бурю ирландского негодования, Сэм, проклятый навеки за ущемление прав клана Донгалленов, бежал в изнеможении в свой любимый бар, что в двух кварталах от фирмы «Арон Пинкус ассошиэйтс».

— Ах, Сэмми, малыш, — приветствовал его владелец питейного заведения, как только тот плюхнулся на стул, отстоявший дальше всех от двери. — Как вижу, денек выдался хлопотный. Я всегда чувствую, когда одного-двух стаканчиков целебного снадобья оказывается недостаточно и требуется добавить еще малость. Так что устраивайся у этого конца стойки.

— Сделай одолжение, О'Тул, умерь свое ирландское словоизвержение: с меня хватит и тех чуть ли не трех часов, что я провел с твоими соплеменниками.

— Позволю тебе заметить, Сэм, хуже этого ничего не может быть. Знаю я эту разновидность, ну тех, кто завел себе квартиру с двумя туалетами и может позволить себе нанимать таких, как ты. Пока еще рано, поэтому давай-ка налью я тебе твоего любимого и запущу телевизор, чтобы ты отвлекся от дел. Футбольного матча сегодня нет, поэтому я включу дневные новости.

— Спасибо, Тули, — благодарно кивнул Дивероу, принимая напиток.

Заботливый хозяин разыскал передававшуюся по кабельному телевидению информационную программу. Судя по живописанию добрых деяний некой неизвестной особы, этот телеканал занимался рассмотрением обыденных, затрагивающих интересы широких слоев тем.

— Вот она, та женщина, чьи самоотверженность, милосердие и доброта делают время невластным над ней. Взгляните на ее лицо, хранящее следы ангельских поцелуев, даровавших ей вечную юность, загляните в глаза ее, неизменно ясные и в то же время непреклонные, — торжественно вещал звучным голосом диктор.

Камера скользнула в сторону, и на экране появилась женщина в белом одеянии монахини. Она раздавала подарки в детской больнице в какой-то охваченной войной стране «третьего мира».

— Зовут героиню нашей сегодняшней передачи сестрой Энни Милосердной, — продолжал диктор, растягивая гласные. — Это все, что известно нам о ней, и, как услышали мы из ее собственных уст, большего мир никогда не узнает. Каково ее настоящее имя, откуда она — окутанная загадочностью тайна, пронизанная, возможно, безысходной болью и неизбывным стремлением к самопожертвованию...

— Тайна — как бы не так! — заорал в телеэкран Сэмюел Лансинг Дивероу, подскакивая от гнева. — Это я, а не ты, испытываю безысходную боль! Чертова кукла, ты слышишь меня?

— Сэмми, Сэмми! — Размахивая обеими руками, кинулся к нему с криком вдоль стойки красного дерева Гэвин О'Тул, горя искренним желанием успокоить своего друга и клиента. — Заткни свою поганую глотку! Эта женщина, дьявол бы побрал ее, как-никак, святая, а мои завсегдатаи, сам понимаешь, не все протестанты. — Потянув к себе Дивероу через стойку, он, оглянувшись кругом, понизил голос: — Иисусе, кое-кто из них не согласится с твоими словами, Сэмми! Но не волнуйся: Хоган сумеет с ними справиться. Сиди смирно и помолчи!

— Тули, ты не понимаешь! — вопил элегантный бостонский юрист, чуть не плача. — Она — вечная, неиссякаемая любовь моя! Девушка, о которой я так мечтал!

— Это уже лучше. Много лучше, — прошептал О'Тул. — Продолжай в том же духе.

— Видишь ли, она была шлюхой, а я спас ее!

— Да перестань ты!

— Она убежала с Дядюшкой Зио! С нашим Дядюшкой Зио. Он развратил ее!

— С каким таким дядюшкой? О чем ты, черт тебя возьми, толкуешь, малыш?

— Собственно говоря, это Папа Римский. Он заморочил ей голову и забрал ее с собой в Рим, в Ватикан...

— Хоган, выстави отсюда этих ублюдков и закрой за ними дверь!.. А ты, Сэмми, уходи через кухню: через парадную дверь тебе не прорваться.

Спеша на север, в Уэстон, по самой малолюдной и не перегруженной транспортом дороге, Сэм размышлял о том, что этот в сущности невинный эпизод и вызвал у него приступ острой депрессии. Разве мог ничего не подозревавший «мир» понять, что «тайна» не была вовсе тайной для больного от любви, полного обожания человека особого склада души! Бедный Сэм-адвокат воскресил многогрешную, неоднократно побывавшую замужем Энни, шлюху из Детройта, вернул ей самоуважение. И все для того, чтобы она захлопнула дверь на пути к их браку и последовала безрассудно за безумным Зио... Да нет, Дядюшка Зио не был безумным и оступался он только в делах, касавшихся Сэмюела, «сына моего» и «прекрасного адвоката», как величал он своего юного приятеля. Этот Дядюшка Зио — он же Папа Франциск I, самый популярный Папа двадцатого века, — позволил похитить себя на древне-римской Аппиевой дороге, когда ему сказали, что, поскольку дни его сочтены, будет лучше, если его кузен Гвидо Фрескобальди из «Ла Скала Минускола» сядет на престол Святого Петра, а он, настоящий Папа, станет инструктировать его по радио откуда-то из Альп. И план этот удался. Мак Хаукинз и Зио в течение нескольких недель взбирались на крепостные стены замка Махенфельд в Церматте и по коротковолновому передатчику объясняли далеко не блиставшему умом и не способному разобраться в тонкостях Фрескобальди, что следует ему предпринять как Папе Римскому.

А потом все рухнуло — с грохотом, какого не звучало с момента сотворения планеты Земля. Воздух Альп оказал на Дядюшку Зио — или Папу Франциска I — живительное воздействие, к нему вернулось прежнее здоровье. Гвидо Фрескобальди между тем упал на свой коротковолновый приемник, который, не выдержав тяжести, разлетелся на мелкие осколки. Ватикан в итоге оказался на грани экономической катастрофы. Чтобы спасти положение, пришлось прибегнуть к крайне болезненному радикальному способу лечения, что сильнее всех ощутил Сэм Дивероу, лишившийся девушки своей мечты. Энни Исправившаяся слушала самозабвенно весь тот бред, который Дядюшка Зио нашептывал тихонечко ей на ушко, когда они играли по утрам в шашки. И вместо того, чтобы выйти замуж за Сэмюела Лансинга Дивероу, она стала невестой Иисуса Христа, за которым Сэм был вынужден признать безусловные достоинства, значительно более впечатляющие, чем его собственные, хотя земные амбиции Сына Господня следовало бы признать не столь уж большими, если принять во внимание биографию достославной Энни Исправившейся. Боже мой, да его родной Бостон и в наихудшей своей ипостаси был бы куда привлекательнее, чем колония прокаженных! Во всяком случае, во многих отношениях.

«Жизнь продолжается, Сэм! Мы вечно в бою, и не стоит считать себя банкротом, если проиграешь одно или два сражения. Выше голову, и вперед!» — эти бессмысленные фразы из клишированного словоизвержения военного болтуна-психопата генерала Маккензи Хаукинза, бича здравого смысла и ниспровергателя всего доброго и порядочного, павшего так, что дальше некуда, самого униженного во всей вселенной, служившие ему неопровержимым аргументом в пользу полового воздержания или строгого контроля над рождаемостью, были единственным утешением, которое мог он предложить Сэму в минуты отчаянных мук бедолаги-юриста.

— Она меня оставляет, Мак! Она и в самом деле уходит с ним!

— Зио — замечательный малый, Сэм! Прекраснейший человек, сынок! Он отлично управляется со своими легионами, и мы с ним, зная, сколь одиноки главнокомандующие, испытываем взаимное уважение.

— Но, Мак, он же священник, и не просто священник, а Папа — самая крупная рыба в садке служителей культа! Они не смогут ни танцевать, ни ласкать друг друга, ни иметь детей — ничего этого!

— Возможно, насчет двух последних вещей ты и прав, но не в отношении танцев. Зио — большой мастер по части тарантеллы, или ты забыл?

— Так в тарантелле не надо касаться друг друга. Танцующие там просто кружатся и дрыгают ногами, но близко друг к другу не подходят!

— Может, это из-за чеснока, которым насыщают они свою утробу! Или просто боятся отдавить своему партнеру ноги.

— Да ты не слушаешь меня! Она совершает величайшую ошибку в своей жизни, и ты должен это знать! Ты же ведь был на ней женат, что, впрочем, не было для меня утешением в эти последние недели.

— Не распускай нюни, мой мальчик! Я был женат на всех этих девушках, и это им нисколько не повредило. Энни оказалась самым крепким орешком, чего и следовало ожидать, учитывая ее прошлое. И все же, во всяком случае, она прислушивалась к тому, что я ей говорил.

— И что же, черт возьми, ты говорил ей, Мак?

— Что она, оставаясь собой; могла бы стать еще лучше. Проклятье! Дивероу крутанул руль налево, чтобы избежать столкновения с парапетом с правой стороны шоссе.

Его девушки... Боже, как это он ухитрился заполучить их всех? Четверо сногсшибательных и состоятельных женщин побывали замужем за маньяком-военным, не признающим законов, и каждая из них, расставаясь с ним, относилась к нему не только по-дружески, но и с любовью. Четверо разведенных по доброй воле с превеликим энтузиазмом сплотились в некий особого рода клуб, названный ими «Гаремом Хаукинза». И стоило лишь Хауку нажать на кнопку, как все они, в какое бы время и в какую бы часть света ни звал он их, моментально слетались, чтобы поддержать своего бывшего мужа. Что двигало ими? Взаимная ревность? Да ничего подобного. Просто Мак освободил их от ненавистных и мерзких цепей, в которых пребывали они до встречи с ним. Сэм мог все это принять, чему в немалой степени способствовал его собственный опыт общения с этими незаурядными созданиями. Во время событий, коим все они были обязаны своим пребыванием в замке Махенфельд, каждая из бывших жен Хаука поддерживала Сэма в минуты его истерических припадков. Женщины не только сочувствовали ему, но и, являя если не страсть, то уж нежность, пытались вырвать его из тех невыносимых ситуаций, в которые ставил Хаук своего юного друга. И каждая из них содействовала избавлению Сэма от плена.

Все они оставили неизгладимый след в душе его. Воспоминания о подругах Мака были исключительно яркими. Но самым незабываемым, самым великолепным существом среди них была все же белокурая, пластичная, как статуэтка, Энни, чьи большие синие глаза выражали невинность, перечеркивавшую все ее прошлое. Обрушиваемый ею на собеседника нескончаемый поток робких вопросов в связи с любой вообразимой темой был столь же удивителен, как и та жадность, с которой набрасывалась она на книги. Содержание многих из них сперва было, по всей вероятности, малопонятно ей, но в конце концов она осваивала его, даже если у нее и уходило при этом по месяцу на каждые пять страниц. В общем, Энни как бы брала реванш за потерянные годы. Но в ней не было и намека на жалость к себе. И хотя некогда у нее так много и столь грубо было отнято, ее всегда отличала душевная щедрость. А как — о Боже! — умела она смеяться! Всякий раз в ее глазах вспыхивал шаловливый огонек. И никогда она не веселилась за счет унижения другого. Чего же тут изумляться, что Сэм так любил ее!

А она, эта потерявшая рассудок чертовка, возьми да и променяй на Дядюшку Зио и разные там проклятущие колонии прокаженных чудесную жизнь в качестве жены Сэма Дивероу, юриста, который раньше или позже непременно стал бы судьей Сэмюелом Лансингом Дивероу и смог бы принять участие в любой вшивой регате на Кейп-Код, в какой только заблагорассудилось бы ему. Нет, положительно, она была не в своем уме!

Спеши! Доберись побыстрее до дома, а там забейся в свою берлогу в надежде забыться в воспоминаниях о неразделенной любви.

«Лучше любить безответно, чем не любить вовсе». Интересно, какой идиот изрек это?

Промчавшись стремительно по последней на его пути улице в Уэстоне, Сэм завернул за угол, в свой квартал. Еще несколько минут — и с помощью виноградного сока и переливчатых тирольских напевов, записанных на единственной имевшейся у него пластинке, он погрузится в мир своих грез и воздыхании об утратах.

Черт возьми, что там перед домом? У самых ворот?.. Иисусе, да это же лимузин Арона Пинкуса! Уж не случилось ли что с его матерью, пока он горланил перед телевизором О'Тула? Если так, то он никогда не простит себе этого!

Заскрежетав тормозами, автомобиль резко остановился позади огромного драндулета Арона. Выпрыгнув из машины, Сэм бросился с воплем к шоферу Пинкуса, появившемуся из-за капота кабриолета:

— Пэдди, что стряслось? Что-то неладно с моей матерью?

— Да нет, насколько мне известно, Сэмми. Разве что с языком вот не все в порядке, на котором изволила она изъясняться, ничего подобного я не слышал с тех пор, как покинул Омаха-Бич.

— Что?

— Я бы на твоем месте прошел в дом, малыш.

Дивероу поспешил к воротам и, миновав их одним прыжком, побежал к двери, шаря в кармане в поисках связки ключей. Но они ему не понадобились: дверь открыла кузина Кора, которой вовсе не обязательно было находиться в прихожей.

— Что стряслось? — повторил свой вопрос Сэм.

— Госпожа Ломака и этот коротышка или напились до бесчувствия, или с ума посходили под воздействием полнолуния, хотя на небе и светит еще солнце. — Кора икнула, потом рыгнула.

— Что ты несешь, черт бы тебя побрал? Где они?

— Наверху, в твоих комнатах, паренек.

— В моих комнатах? Уж не хочешь ли ты сказать?..

— Да, хочу. Это то самое, о чем ты подумал, мой чудо-богатырь.

— Никто не должен входить в мою берлогу! Мы же договорились!

— В таком случае, полагаю я, одна из договаривающихся сторон нарушила данное ею слово.

— Боже мой! — воскликнул Сэмюел Лансинг Дивероу и, промчавшись через огромный, отделанный розовым норвежским мрамором коридор, мигом взлетел по винтовой лестнице в свои апартаменты в восточном крыле здания.

* * *

— Снижаю обороты перед последним заходом, — произнес спокойно пилот, выглядывая из левого окна и попутно размышляя о том, приготовила ли его жена на обед рубленое жареное мясо, как обещала. — Будь добр, подготовься к выпуску элеронов.

— Полковник Гибсон? — грубо вторгся в его мысли радист.

— Хут слушает, сержант. В чем дело?

— Вы не подключились к диспетчерскому пункту, сэр!

— Очень жаль, но я только что от него отключился. Как бы там ни было, закат прекрасен, инструкции мы получили, и я доверяю и своему первому помощнику, и тебе, великий специалист по связи!

— Подключитесь, Хут... полковник, хотел я сказать. Пилот мотнул головой и с изумлением увидел, что у его помощника вылезли на лоб глаза и отвисла челюсть.

— Они не сделают этого! — закричал первый помощник с придыханием.

— Чего «этого»? — спросил Гибсон, мгновенно переключаясь на частоту диспетчера. — Пожалуйста, повторите вашу информацию. Мы отключились, потому что проводили маневр.

— Он, полковник, видать, шутник, этот ваш мастер высшего пилотажа, что справа от вас. Скажите ему, что мы сделаем это, потому что соответствующее распоряжение исходит от командования авиационного крыла по разведывательным операциям, сэр.

— Пожалуйста, повторите еще раз. А то мой специалист по высшему пилотажу в шоке.

— И мы тоже, Хут! — прозвучал еще один знакомый голос с диспетчерского пункта, принадлежавший его коллеге, офицеру в том же звании, что и Гибсон. — Мы сменим вас, как только сможем, а сейчас следуйте указаниям сержанта до места дозаправки горючим.

— При чем тут дозаправка?.. О чем это вы, черт побери? Мы уже отработали свои восемь часов! Произвели сканирование Алеутских островов и Берингова моря, и притом в такой близи от матушки-России, что почувствовали запах щей. Тем более что время сейчас обеденное. Если уж быть точным, пора приниматься за ростбиф.

— Сожалею, но больше мне нечего вам сказать. Мы разрешим вам вернуться, как только это будет возможно.

— Тревога, что ли?

— Во всяком случае, не из-за матушки-"Щи". Это все, что я могу вам сообщить.

— Но «этого всего» недостаточно. Уж не приближаются ли к нам малютки-инопланетяне с квазара[27]Тинкербелла?

— Мы держим связь непосредственно с главнокомандующим стратегической авиации и с пунктом контроля охранного кодового устройства. Этого-то вам достаточно, Хут?

— Достаточно, чтобы лишить меня обеда. Позвони моей супруге, ладно?

— Не волнуйся: мы непременно известим об изменениях в плане работ жен и остальных родственников.

— Эй, полковник! — прервал офицера с диспетчерского пункта первый помощник. — Имеется одно местечко в Омахе, в центре города, на Фарнэм-стрит. Называется оно «Дуги». Так вот, часов в восемь в этот бар заглянет рыжая крошка. Размеры примерно такие: тридцать восемь, двадцать восемь и тридцать четыре. Откликается на имя Скарлет О. Не пошлете ли вы туда кого-нибудь?..

— Достаточно, капитан, вас отключают!.. Впрочем, погодите. Вы ведь сказали «Дуги», не так ли?

Гигантский реактивный самолет «ЕС-135», известный как «Зеркало» и участвовавший в нескончаемом поиске в небесах, осуществляемом командованием стратегической авиации, резко взмыл вверх и, набирая скорость, поднялся до начальной высоты в восемнадцать тысяч футов. Затем, повернув на северо-восток, пересек реку Миссури и, покинув пределы штата Небраска, пошел над Айовой. С земли, из диспетчерской базы военно-воздушных сил Оффат, откуда командование стратегической авиации осуществляло контроль над своими подразделениями в различных уголках мира, полковнику Гибсону приказали шифровкой взять курс на северо-запад и идти на сближение с самолетом-заправщиком с целью пополнения запасов горючего, что должно было произойти в еще светлом на западе небе.

В данном случае спорить не приходилось. Пятьдесят пятая стратегическая разведывательная эскадрилья — основное подразделение в Оффате — проводила наблюдательные полеты в рамках глобальных программ. Безотносительно к своему месту базирования она, как и родственная ей пятьдесят четвертая стратегическая разведывательная эскадрилья, обслуживала суперкомпьютер «Крэй Икс-Эм-Пи», находившийся в ведении ГНВВСП, что расшифровывалось как «Глобальные наблюдения военно-воздушных сил за погодой», хотя единственными, кто верил в то, что это чудо электронной техники и в самом деле имеет какое-то отношение к метеорологии, были всего лишь несколько высокоученых исследователей из СВК — «Стратегического воздушного контроля».

— Что же должно произойти здесь? — проговорил полковник Гибсон, адресуясь скорее к себе, чем к своему первому помощнику.

— Меня больше интересует, что, черт возьми, произойдет в «Дуги»! — произнес разгневанно молодой капитан. — В общем, дрянь мое дело!

* * *

В Пентагоне, в разукрашенном флагами кабинете всемогущего министра обороны, на трех диванных подушках восседал за огромным письменным столом крошечный человечек с узким личиком и слегка сбившимся набок хохолком и буквально выплевывал слова в трубку:

— Я скручу их в бараний рог! Клянусь Богом, я устрою этим неблагодарным дикарям такую жизнь, что они попросят яду. Но я не дам его им! Никому не удастся загнать меня в угол! Я буду держать эти «сто тридцать пятые» в воздухе и в боевой готовности, если даже придется дозаправлять их и днем и ночью!

— Я на вашей стороне, Феликс, — сказал несколько обалдело председатель Комитета начальников штабов. — Но я ведь не представляю военно-воздушных сил. Почему бы нам не разрешать им время от времени приземляться? Завтра к полудню вы будете иметь в воздухе четверку «сто тридцать пятых». Все они — из Оффата, что позволяет нам сэкономить время. Не могли бы мы разделить эти тяготы с другими базами командования стратегической авиации?

— Ни в коем случае, Корки! Омаха — главный объект нашего наблюдения, и мы не допустим, чтобы кто-то еще совал туда нос! Ты что, не видел картин Дьюка? Стоит только дать хоть какую-то поблажку этим кровожадным краснокожим ублюдкам, этим отбросам общества, хоть в чем-то уступить им, как они тотчас подкрадутся к тебе сзади и снимут с тебя скальп!

— Но как все-таки насчет самолетов и их экипажей?

— Ты ничего не понимаешь. Корки! Разве не слышал ты таких вещей, как «Помоги мне подняться. Скотти!» и «Помоги мне сесть, Скотти!»?

— Нет. Наверное, я в то время был во Вьетнаме.

— Оставим это. Корки! — Министр обороны швырнул трубку на рычаг.

* * *

Бригадный генерал Оуэн Ричардс, главнокомандующий стратегической авиацией, разглядывал двух довольно странных субъектов из Вашингтона — в черных пальто военного образца и темных солнцезащитных очках под темно-коричневыми шляпами, которых не сняли они даже в присутствии женщины — майора военно-воздушных сил, проводившей их в его кабинет. Подобную неучтивость Ричардс приписал негласному воинскому кодексу, которого сам он никогда не признавал. Например, как нечто само собой разумеющееся, он отворял дверь своей секретарше, поскольку главным для него было не то, что она пребывала всего лишь в сержантском звании, а ее принадлежность к прекрасному полу, который вполне естественно, как считал он, требовал к себе уважительного отношения.

Однако довольно скоро Ричардс убедился в том, что странность в поведении его гостей обусловливалась отнюдь не недостатком учтивости. Просто они были сумасшедшими, чем, возможно, объяснялось и то, что и в этот теплый летний день они не посбрасывали с себя тяжелые пальто военного покроя и темные шляпы и не сняли дымчатых солнцезащитных очков в бесспорно тускло освещенном кабинете генерала: все жалюзи были плотно закрыты, дабы не допустить в помещение ослепительных лучей предзакатного солнца. «Психи какие-то, да и только!» — резюмировал Оуэн.

— Джентльмены, — начал он размеренно-спокойным тоном, несмотря на внутреннюю настороженность, заставившую его открыть незаметно нижний ящик стола, где он держал оружие. — Безусловно, раз вас пропустили сюда, значит, у вас есть на то право, и все же я прошу вас предъявить мне ваши документы, чтобы и я смог взглянуть на них. — И тут же, выхватив из ящика револьвер сорок пятого калибра, Ричардс взревел внезапно: — Прекратите шарить под пальто, а не то я разнесу вас обоих в клочья!

— Вы же сами просили нас предъявить вам наши документы, — заметил человек слева.

— И откуда, полагали вы, смогли бы мы достать их, как не из-под пальто? — вторил ему человек справа.

— Берите бумаги двумя пальцами! Замечу только, что вы засунули внутрь всю руку, так сразу же размажу вас обоих по стенке!

— Ваш военный послужной список вполне оправдывает столь чрезмерную подозрительность!

— Вы правы: я провел в Вашингтоне два года... А теперь положите документы на стол. Оба так и сделали. — Черт побери, разве ж это документы! Бумаженции какие-то, к тому же написанные от руки!

— Но зато с подписью, которую вы должны были бы узнать, — произнес агент слева. — И с номером телефона, несомненно, знакомым вам. Не будете ли вы любезны сами убедиться в этом?

— С теми филькиными грамотами, что вы подсунули мне, я вынужден буду обратиться в канцелярию президента, чтобы удостовериться в подлинности ваших полномочий. — Ричардс поднял трубку телефона экстренной связи, нажал четыре кнопки и тотчас вздрогнул, услышав голос министра обороны. — Да, сэр... Да-да, распоряжения получены. — Генерал повесил трубку и, обратив на вторгшуюся в его кабинет пару огненный взор, прошептал: — Весь Вашингтон рехнулся!

— Нет, Ричардс, не весь, а лишь кое-кто, — возразил агент справа, понижая голос. — Все должно храниться в строжайшем секрете. По-видимому, вам следует поспешить с отдачей приказов, так как завтра с восемнадцати ноль-ноль деятельность командного центра стратегического воздушного контроля скорее всего будет фактически приостановлена.

— С чего это?

— Осуществление данной акции выдается за проявление уважения к дебатам по поводу решения, чреватым принятием нового закона, неприемлемого для нас, — ответил агент слева, чьи глаза по-прежнему укрывались таинственно за стеклами солнцезащитных очков.

— О каком законе ведете вы речь? — завопил генерал.

— О том, что, по всей видимости, ориентирован на ком-ми, — молвил эмиссар из столицы. — Они внедрили в Верховный суд своих людей.

— При чем тут комми? О чем вы там, черт бы вас побрал, толкуете? Ведь у них — «гласность», «перестройка», а этот суд — всего лишь передаточный механизм, который легко может быть заменен!

— Вы, наш друг боевой, принимаете желаемое за действительность. Постарайтесь усвоить своим бронированным умом всего лишь одну вещь: мы никому не уступим базу! Это наш нервный центр!

— Кому не уступите?

— Так уж и быть, скажу. Кодовое название предмета нашей беседы — «УОПТАК». И это все, что вам следует знать. Спрячьте эти сведения под свое сомбреро.

— Уоп... атака?.. Уже не вторглась ли в Омаху итальянская армия?

— Этого я не говорил. Этническая галиматья не имеет к нам никакого отношения.

— Так что же тогда вы сказали?

— Все это сверхсекретно, генерал. Это-то вы можете понять?

— Может — могу, а может — нет. А как с моими четырьмя самолетами, что поднимутся завтра в воздух?

— Да так вот: «Помоги мне сесть, Скотти!», а потом: «Помоги мне подняться, Скотти!»

— Что?! — заорал Оуэн Ричардс, срываясь со стула.

— Мы слушаем, что говорит нам начальство, и вы, генерал, должны делать то же самое.

* * *

Элинор Дивероу и Арон Пинкус с побледневшими лицами, разинутыми ртами и остекленевшими глазами сидели рядышком на двухместной кожаной кушетке Сэма Дивероу в кабинете, оборудованном им лично для себя в реставрированном викторианском особняке в Уэстоне, штат Массачусетс. Они оба молчали, поскольку лишились дара речи. И неудивительно: нечленораздельное бормотанье, стоны, бульканье, исходившее из уст Сэма, — это все, что услышали они в ответ на заданные ими вопросы. Ничто не изменилось и после того, как Сэмюел Лансинг Дивероу, потрясенный налетом на его шато-берлогу, пригвоздил себя к стене, широко расставив руки и раскрыв ладони в стремлении хоть что-то прикрыть из изобличавших его фотоснимков и газетных вырезок.

— Сэмюел, сын мой, — произнес наконец престарелый Пинкус, вновь обретя голос, но на уровне хриплого шепота.

— Пожалуйста, не надо! — взмолился Дивероу. — Ведь точно так же обращался ко мне и он!

— Кто «он»? — пробормотала Элинор не своим голосом.

— Дядюшка Зио...

— У тебя нет дяди по имени Си О, если, конечно, ты не имеешь в виду Симора Дивероу, который женился на кубинке и переехал в Майами.

— Не думаю, что он его имеет в виду, милая Элинор. Если память не подводит меня, старика, то, как узнал я во время кое-каких переговоров в Милане, «зио» — это и есть «дядя», а где еще, как не в Милане, мог бы найти наш поверенный новых «дядюшек»? Если переводить буквально, то ваш сын говорит: «Дядюшка Дядя», — вы понимаете?

— Нет...

— Он намекает на...

— Я не желаю ничего слышать! — возопила леди Дивероу, прикрывая руками аристократические уши.

— ...Папу Франциска Первого, — пробубнил до конца свою фразу лучший из лучших адвокатов Бостона, штат Массачусетс. Бледностью своей его лицо могло бы поспорить с лицом трупа шестинедельной давности, если тело продержали все это время без заморозки. — Сэмми... Сэмюел... Сэм... Как могло произойти такое с тобой?

— Это трудно объяснить, Арон...

— Просто не верится! — загремел Пинкус, возвышая голос до максимальной громкости. — Ты живешь в другом мире!

— Можно и так сказать, — согласился Дивероу, отрывая руки от стены и падая на колени. И так, со сдвинутыми коленями, он стал дюйм за дюймом продвигаться к маленькому овальному столику перед миниатюрной кушеткой. — Видите ли, у меня не было выбора. Я вынужден был делать все, что требовал этот оборотень...

— Включая похищение Папы Римского! — пискнул Арон Пинкус, снова потеряв голос.

— Замолчите! — взвизгнула Элинор Дивероу. — Это невыносимо!

— Надеюсь, вы простите меня за шероховатость моей речи, но мне кажется, милая Элинор, будет лучше, если вы помолчите и дадите мне возможность выяснить все до конца... Продолжай, Сэмми. Я тоже не хочу ничего этого слышать, и все же скажи во имя Бога Авраама, который присматривает за всей вселенной и, возможно, знает, что к чему, как же это случилось? Поскольку то, что случилось, ясно и так! Пресса и прочие средства массовой информации оказались правы — везде, во всем мире! Было двое людей, и свидетельство этого — фотографии на твоих стенах! Было двое пап, и настоящего похитили вы.

— Не совсем так, — начал извиняющимся тоном Дивероу. Было заметно, что каждый новый вздох давался ему труднее предыдущего. — Видите ли, Зио считал, что все в порядке...

— В порядке? — Подбородок Арона оказался в опасной близости к поверхности кофейного столика.

— Ну да. Он неважно себя чувствовал... Но это другая часть истории... Зио оказался умнее нас всех. Он, хочу сказать, был полностью в курсе всех наших дел, но не протестовал...

— И все же как это случилось, Сэм? И кто стоял за всем этим? Не тот ли псих, генерал Маккензи Хаукинз? Его предостаточно на этих фотографиях. Он сделал из тебя самого скандального в мировой истории похитителя, чье имя, однако, никому не известно! Я вполне корректен в своих выводах?

— Можете считать, что так. Хотя, возможно, все обстоит иначе.

— Иначе? Но как в таком случае, Сэм? — произнес умоляюще престарелый поверенный и, взяв с кофейного столика экземпляр журнала «Пентхаус», начал махать им перед коматозным лицом Элинор Дивероу.

— В этом журнале есть кое-какие блестящие статьи... теоретического характера.

— Прошу, тебя, Сэмми, подожди! Посмотри на свою прекрасную мать, родившую тебя в муках. Она нуждается сейчас в помощи, требующей, вероятно, большего искусства, чем наше. Заклинаю тебя именем покровительствующего воинству Господа Бога, коему в завтрашний шаббат[28]вознесу я от всего сердца молитву во храме, объясни, что же вселилось в тебя, когда ты согласился участвовать в этом чудовищном предприятии?

— Право же, Арон, слово «вселилось» весьма уместно, когда речь заходит о моем участии в том, что вы определяете как преступное действие.

— Мне ни к чему что-либо определять, Сэм, коль скоро я вижу на этих стенах столь специфические снимки! — Пинкус вскочил с кровати и перстом своим указал на фотографии и газетные вырезки.

— Но они же, Арон, сами по себе ни о чем не свидетельствуют.

— Ты что, хочешь, чтобы я послал Папе повестку с вызовом в суд?

— Чиновники Ватикана не допустят ничего подобного.

— Эти фотографии — достаточно серьезные улики! Неужели я так и не научил тебя?

— Пожалуйста, поднимите маме голову!

— По-моему, ей повезло, что она потеряла сознание... Так какой же бес вселился в тебя?

— Собственно говоря, все произошло помимо моей воли. Когда за двадцать четыре часа до своей демобилизации из армии я вышел из архива армейского разведывательного управления «Джи-два», где содержался компьютерный банк данных, то к моему запястью были прикованы цепью копии документов из папок повышенной секретности.

— Ну и?..

— Видите ли, Арон, как официально приставленный к Маккензи Хаукинзу юрист, я был обязан сопровождать его, когда он решил в соответствии с резолюцией шестьсот тридцать пять сделать заключительную запись в досье, в котором хранились секретные отчеты и прочие документы, касавшиеся его службы в армии во время Второй мировой войны и последующих боевых действий на территории Юго-Восточной Азии.

— Ну и?

— И тогда друзья-соратники Мака заявили о себе. Находясь в Золотом Треугольнике, я допустил небольшую оплошность: обвинил некоего генерала Этелреда Броукмайкла в участии в наркобизнесе, в то время как в действительности в этом был замешан его кузен Хизелтайн Броукмайкл. Обезумев от ярости, приятели Этелреда, а заодно и друзья Мака Хаукинза с готовностью откликнулись на призыв Хаука о помощи и охотно подыграли ему...

— Подыграли ему?.. О Боже!.. Хизелтайн!.. Этелред!.. Наркотики!.. Золотой Треугольник!.. Итак, ты совершил ошибку, но ты же и снял обвинение. Не правда ли?

— Да, но было уже поздно: военные еще хуже конгрессменов. Этелред не получил своих трех звездочек, а его дружки свалили все это на меня и подсобили Маку.

— Ну и?..

— Одна из этих сволочей приковала к моему запястью кейс с наклейкой «совершенно секретно», после чего меня выставили вон с двумя тысячами шестьюстами сорока одной копией документов из не подлежавших огласке досье и не имевших, как правило, никакого отношения к Маку Хаукинзу, прикинувшемуся невинным младенцем.

Арон Пинкус, повалившись с закрытыми глазами на кушетку, коснулся плечом пришедшей в сознание, но так и не оправившейся от потрясения миссис Элинор Дивероу.

— Как я понимаю, следующие пять месяцев ты находился всецело в его власти, — чуть приподнял веки Арон.

— В противном случае мне грозили или бесконечная отсрочка моей демобилизации... или двадцать лет заключения в Ливенворсе.

— Так деньги эти ты получил в качестве выкупа?

— Какие деньги?

— А те, что ты столь щедро вложил в этот дом... Сотни тысяч долларов!.. Они ведь твоя доля выкупа, не так ли?

— Какого выкупа?

— За Папу Франциска, конечно... Когда вы его освободили...

— Мы не получили никакого выкупа: кардинал Игнацио Кварце отказался заплатить.

— Какой кардинал?

— Это другая история... Так вот Кварце вполне устраивал Гвидо.

— Гвидо? А это кто такой? — Пинкуса, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар.

— Вы кричите, Арон! — пробормотала Элинор.

— Гвидо Фрескобальди, — пояснил Дивероу. — Кузен Зио, как две капли воды похожий на него. Он был в «Ла Скала» во вспомогательном составе, третьем, и иногда ему перепадали небольшие роли.

— Хватит! — Знаменитый юрист несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Затем, понизив голос, заговорил как можно спокойнее: — Сэм, ты вернулся домой с большими деньгами, которые получил отнюдь не от почившего в бозе богатого родственника. Откуда же они у тебя?

— Собственно говоря, Арон, это была та часть оставшегося капитала из собранных нами для нужд корпорации денежных средств, которая причиталась мне как одному из ее управляющих.

— О какой корпорации идет речь? — спросил Пинкус слабеющим голосом.

— "Шепард компани".

— "Шепард"?..

— Ну как в словосочетании «гуд шепард» [29].

— В словосочетании «гуд шепард», — повторил Арон словно в трансе. — Значит, деньги были собраны для этой корпорации...

— Вначале предполагалось получить прибыль в десять миллионов долларов на каждого инвестора. Всего же пайщиков было четверо. Образовав товарищество с ограниченной ответственностью[30], они рисковали лишь вложенным ими капиталом, который, как предполагалось, должен был принести им прибыль, превышающую инвестированную ими сумму в десять раз... Собственно говоря, никто из этих четверых не стремился к юридическому оформлению своего партнерства и предпочитал смотреть на свои капиталовложения как на доброхотные пожертвования в обмен на анонимность.

— В обмен на анонимность? Неужели она стоила сорока миллионов долларов?

— Во всяком случае, анонимность — это то, что мы действительно гарантировали им. И на чье же имя смог бы я в таком случае перевести остававшиеся у корпорации денежные средства, а, Арон?

— Ты... ты что, был юристом в этой пародии на коммерческое предприятие?

— Да, но не по собственному почину, — попытался оправдаться Дивероу. — Поверьте, я не стремился к этому.

— Понятно. Все дело в двух тысячах и неизвестно в скольких еще секретных документах, незаконно вынесенных тобою из архива. И в страхе, что тебя не демобилизуют или упекут в Ливенворс.

— Бывает и кое-что похуже, Арон. Как я слышал от Мака, когда отдел Пентагона по связям с общественностью принимает решение об устранении того или иного лица, происходят вещи куда более тонкие, чем просто расстрел.

— Да-да, все ясно... Сэм, твоя милая мама, которая, к счастью, еще не вышла из состояния шока, только что упомянула, ссылаясь на твои слова, будто деньги принесла тебе торговля предметами культа...

— Собственно, как было четко оговорено в уставе нашего товарищества с ограниченной ответственностью, корпорация в основном занималась скупкой и продажей предметов культа, а также посредническими операциями в торговле этими товарами. Думаю, я неплохо справлялся со своими обязанностями.

— Боже милостивый! — воскликнул Пинкус, сделав глотательное движение. — Выходит, таким вот «предметом культа» и стал похищенный вами Папа Франциск Первый!

— С юридической точки зрения, Арон, вы не совсем корректны. И ваше последнее замечание вполне может быть расценено как клеветническое.

— О чем ты? Взгляни лучше на фотографии на этих стенах!

— То же самое я мог бы предложить и вам. Выражаясь юридическим языком, похищение означает принудительное или насильственное удержание лица или группы лиц против их воли с целью получения выкупа за их освобождение. Хотя, как я уже говорил, мы и в самом деле тщательнейшим образом разработали план захвата Папы Римского и обеспечили возможность его выполнения финансовыми средствами, замысел наш провалился, и нам пришлось бы вообще остаться ни с чем, если бы не добровольное, я бы даже сказал, полное энтузиазма сотрудничество с нами этого субъекта. И едва ли эти фотографии подтвердят высказанное вами предположение о том, что на предмет нашей беседы оказывалось давление. Вы видите, выглядит он довольным и пребывающим в прекрасном расположении духа.

— Сэм, ты просто толстокожий! Неужели чудовищность того, что вы совершили, не пробила хотя бы малейшего отверстия в той броне, за которой ты укрыл свою совесть?

— У каждого свой крест, Арон!

— Это не самое удачное выражение, которое ты мог бы употребить. Право, мне неприятно об этом спрашивать, но все-таки как же вы водворили его обратно в Рим?

— В соответствии с продуманной Маком и Зио программой, окрещенной Хауком «возвращением через черный ход». Во исполнение ее Зио начал петь в опере.

— У меня нет больше сил, — прошептал Пинкус. — Я хотел бы, чтобы этого дня вообще не было. Чтобы я не слышал от тебя ничего подобного и лишился бы зрения, дабы не видеть этих снимков.

— Как вы думаете, какое у меня сейчас самочувствие? Что ощущаю я изо дня в день? Девушка, единственная, которую я полюбил по-настоящему, бросила меня. Но я сумел уже кое-что усвоить, Арон, а именно: жизнь продолжается!

— Бесподобная мысль!

— Я имел в виду, что с этим покончено. Все это в прошлом. И в каком-то смысле я даже рад тому, что случилось. Как-никак, но я обрел свободу. И могу смело идти вперед, зная, что этот сукин сын никогда больше не сунется ко мне.

И тут зазвонил телефон.

— Если это из конторы, — произнес Пинкус, — то скажи, что я в храме. Я не готов вот так сразу выйти отсюда во внешний мир.

— Будет сделано, — заверил его Сэм, направляясь к письменному столу, где продолжал трезвонить аппарат. — Мама немного не в себе, что же касается Коры, то лучше не подпускать ее к телефону... А знаете, Арон, сейчас, после того, как вы узнали обо всем, на душе у меня полегчало. Я не сомневаюсь в том, что смогу с вашей помощью найти свой путь. Я смогу противостоять любым трудностям, которые встретятся мне впереди, и буду открывать новые для себя горизонты....

— Возьми же трубку, Сэм: голова просто раскалывается от этой проклятой штуки.

— Да, конечно... Простите меня! — Дивероу поднял трубку, ответил на приветствие своего абонента и после короткой паузы разразился истерически яростным криком. Его мать, не выдержав, ринулась к нему с кушетки, но, налетев на овальный кофейный столик, растянулась на полу.

Глава 6

— Сэмми! — вопил Арон Пинкус, мечась между потерявшей сознание Элинор и ее сыном, в панике срывавшим со стен фотографии, до которых только мог достать, и топтавшим их в неистовстве на полу. — Сэм, возьми себя в руки!

— Оборотень! — орал Дивероу. — Червь навозный!.. Наигнуснейший тип из всех, что были на земле!.. У него нет никакого права...

— Сэмми, ваша матушка!.. Может, она уже умерла!

— Забудьте об этом: если так, то она ни о чем не узнает, — бросил Дивероу и, устремившись к стене у письменного стола, продолжил свою битву с мириадами фотографий и газетных вырезок. — Он болен! Болен! Болен!

— Ты, наверное, не расслышал меня, Сэм. Я говорил тебе не о ком-то еще, а о матери. — Арон с трудом опустился на колени и, крепко сжав руками бившуюся об пол голову матери, вновь предпринял попытку привлечь к несчастной женщине внимание ее сына: — Должны же вы проявить хоть какое-то беспокойство, какой-то интерес...

— Интерес? А он проявлял когда-нибудь интерес ко мне? Он растоптал мою жизнь! Он отрывает от моего сердца кусок за куском и отправляет их вверх на воздушном шарике...

— Да при чем тут этот «он», Сэм? Я о «ней»! О твоей матери!

— Хэлло, мама, я занят!

Пинкус вытащил из кармана радиотелефон и нажал на кнопку. Затем еще и еще, подолгу не отпуская ее. Должно же дойти наконец до его шофера Пэдди Лафферти, что это сигнал тревоги!

И, действительно, тот понял, что в доме что-то стряслось. Было слышно, как Пэдди вламывается в дверь в восточном крыле здания, приказывая Коре самым повелительным сержантским тоном убираться с дороги, если она не хочет, чтобы он вышвырнул ее прочь на потеху банде пьяных, уставших от войны пехотинцев, которые были не прочь поразвлечься в обществе дамы.

— Это не угроза!

* * *

Сэм Дивероу находился позади своего письменного стола, привязанный по рукам и ногам к стулу простынями, энергично сорванными с его постели и ловко разорванными на полосы бывшим сержантом Патриком Лафферти из Омаха-Бич: сказывался опыт Второй мировой войны! Приготовить путы он смог лишь после того, как «загасил» умелым ударом Сэма и разыскал спальню. Дивероу тряс головой, моргал глазами и голосом, мало похожим на прежний, пытался обрисовать обстановку.

— На меня напало пятеро наркоманов, — предположил он.

— Не совсем так, малыш, — откликнулся Пэдди, поднося стакан с водой к губам юриста. — Если только ты не принимаешь за них бутылку «бушмилы», чего я не советую тебе делать на старом Юге и даже в салуне О'Тула.

— Так это вы скрутили меня?

— Мне ничего больше не оставалось, Сэм. Когда боец становится невменяемым в пылу схватки, его приходится приводить в чувство любым способом. И в этом нет ничего страшного, парень!

— Так вы служили в армии?.. Были в бою?.. Сражались вместе с Маккензи Хаукинзом?

— Ты знаешь его, Сэм?

— Ответьте же: вы были там же, где и он?

— Да. Правда, встречаться с прославленным генералом лично мне не случалось, но видеть его я видел! В течение десяти дней во Франции он стоял во главе нашей дивизии, и, скажу тебе, приятель, другого такого командира нет и не было в нашей армии. По сравнению с ним Паттон[31]выглядел балетным танцором. Откровенно говоря, мне нравился старина Джордж, но он все же был военачальником совсем не того класса, что Хаук.

— Пропади все пропадом! — возопил Дивероу, напрягаясь изо всех сил, чтобы разорвать путы, и тут же, оглядев пустую комнату, спросил внезапно: — А где моя мать?.. И Арон?

— Что касается твоей маменьки, малыш, то я перенес ее в ее спальню. А мистер Пинкус в данный момент потчует ее бренди, чтобы она заснула.

— Арон и моя мать — вместе?

— Смотри на вещи проще, парнишка. Разве ты не видел Шерли с прической, будто скрепленной цементом?.. А теперь выпей немного водички. Я бы дал тебе виски, да не думаю, что ты это вынесешь. Взгляд твоих глаз не более осмыслен, чем у кошки, которую встревожил громкий шум.

— Прекратите! Весь мир мой рушится!

— Не взвинчивай себя понапрасну, Сэм. Мистер Пинкус соберет обломки этого твоего мира и склеит их. Более великого человека не было еще у нас тут... Кстати, он возвращается. Я слышу, он уже у двери.

Хрупкая фигура Арона Пинкуса приковыляла в кабинет. У него был такой усталый, измученный вид, будто он только что совершил восхождение на Маттерхорн.

— Нам надо поговорить, Сэмюел, — сказал он, задыхаясь и в изнеможении падая на стул перед письменным столом. — Пэдди, не будешь ли любезен оставить нас наедине? Кузина Кора решила, что тебе понравится филей, поджаренный на решетке.

— Что?!

— С ирландским элем, Пэдди!

— Ну что же... Выходит, первое впечатление не всегда правильное. Не так ли, мистер Пинкус?

— Так, старый друг.

— А как насчет меня? — завопил Дивероу. — Кто-нибудь меня развяжет?

— Ты останешься в таком положении, Сэмюел, до тех пор, тока мы не закончим беседу.

— Вы всегда зовете меня Сэмюелом, когда злитесь.

— Когда злюсь? Но почему я должен злиться? Конечно, ты связал мое имя и мою фирму с самым омерзительным, коварным преступлением за всю историю цивилизации со времен Среднего Египетского Царства, существовавшего четыре тысячи лет назад. Однако это вовсе не значит, что я зол. Нет, Сэмми, я не зол, я в истерике.

— Ну, я пошел, босс, — произнес бывший сержант.

— Я позвоню тебе попозже, Пэдди. И постарайся получить максимум удовольствия от своего филея, как если бы это была последняя трапеза в твоей жизни.

— Желаю удачи, мистер Пинкус!

— Спасибо. Через час зайди за мной и отвези меня в храм, если только я раньше не просигналю тебе.

Лафферти быстро удалился. Снизу послышался скрип наружной двери.

Сложив руки на груди, Арон молвил спокойно:

— Правильно ли я заключил, что тебе звонил не кто иной, как генерал Маккензи Хаукинз?

— Вы сами отлично знаете, что это так и что эта крыса не Должен был делать этого.

— А что он такого сделал?

— Позвонил мне.

— Так разве ж есть закон, запрещающий разговаривать по телефону?

— Коль скоро речь идет о нас двоих, то, безусловно, есть. Он поклялся на своде армейских уставов, что не будет больше разговаривать со мной до конца своей несчастной, ублюдочной жизни!

— И тем не менее он счел возможным нарушить эту торжественную клятву, из чего следует, что он хотел сообщить тебе что-то чрезвычайно важное. И что же это было?

— Да он не сказал ничего! — взвизгнул Дивероу, снова напрягаясь в бесплодной попытке освободиться от пут. — Все, что я от него услышал, так это то, что он летит в Бостон повидаться со мной, потому что у него все пошло вкривь и вкось...

— Скорее это у тебя все пошло вкривь и вкось, Сэм... А когда он собирается прибыть сюда?

— Откуда мне знать!

— Тоже верно: отдавшись своей душевной драме, ты не стал его слушать... Учитывая, что он собирается сообщить тебе что-то жизненно важное, ради чего ему пришлось нарушить соглашение никогда не вступать с тобой в контакт, мы можем предположить, что его поездка в Бостон не терпит отлагательства.

— Так же, как и мой отъезд в Тасманию, — заметил Дивероу с чувством.

— Вот этого-то я как раз и не советовал бы тебе делать, — откликнулся Пинкус столь же горячо. — Ты не должен бежать отсюда, избегать встречи с ним...

— Назовите мне хотя бы одну причину, по которой мне не следует его избегать, — перебил его Сэм. — Разве что вы боитесь, что я убью этого сукина сына. Он своего рода сигнал бедствия с «Титаника».

— Дело в том, что ты участвовал в ужаснейшем преступлении всех времен, и этот факт он сможет и впредь обращать против тебя и, соответственно, и меня как твоего единственного работодателя с момента окончания тобой Школы права.

— Вы-то тут при чем? Это же я, а не вы, вынес из архива более двух тысяч наисекретнейших документов!

— Этот эпизод, живописуемый тобою в столь мрачных тонах, — ничто по сравнению со злодеянием, свидетельства коего ты только что пытался убрать со своих стен... Но раз уж ты заговорил о тех бумагах, то был ли какой смысл в их хищении?

— Да, был. И подтверждение тому — полученные нами сорок миллионов, — ответил Дивероу. — Как вы думаете, каким образом этот чертов генерал с берегов реки Стикс раздобыл такие средства?

— С помощью шантажа?

— Совершенно верно. И в этой связи Хауку со многими пришлось иметь дело — от бандитов из «Коза ностра» до кое-кого из англичан, не вполне отвечавших нашим представлениям о кавалерах «Ордена Виктории», и бывших нацистских преступников, чья внешняя респектабельность не могла скрыть того факта, что они по уши в курином дерьме, до арабских шейхов, не гнушавшихся ничем ради сохранения своих капиталов в Израиле. Он снял с них весь лоск и заставил меня заняться ими.

— Боже милостивый, а твоя матушка уверяла меня, будто все это — плод твоего больного воображения! И убийцы на площадке для игры в гольф, и немцы на птицефермах, и арабы в пустыне... А оказалось, так оно и было.

— Я позволял себе порой лишний бокал мартини и тогда болтал что на ум взбредет.

— Она также упомянула, что... Выходит, Хаукинз раздобыл в папках с секретными данными сведения об этих мерзавцах и принудил их согласиться со всеми его требованиями?

— Сколь низко вы...

— Лучше скажи, каких пределов может достичь человек в искусстве ловчить?

— Где же ваши моральные, устои, Арон?

— Они при мне. И поэтому я не могу относиться снисходительно к подонкам.

— Но зато сможете воспользоваться уликами, обнаруженными вами на моих стенах?

— Конечно же нет!

— Так какова же тогда ваша позиция?

— Не смешивай одного с другим. Какое отношение имеют моральные устои к тому, что развесил ты по стенам?

— Никакого, но только до тех пор, пока вы не очутитесь в моем положении.

Арон Пинкус молча приложил ладонь ко лбу и, опустив голову, отпил несколько глотков бренди.

— Любая, даже самая невероятная проблема должна иметь какое-то решение, пусть не в этой, так в последующей жизни.

— Если не возражаете, Арон, я предпочел бы при этой.

— Я тоже, — отозвался престарелый юрист. — И поэтому двинем вперед, как любишь ты выражаться на своем неподражаемом народном диалекте.

— Куда?

— Навстречу генералу Маккензи Хаукинзу, которому мы с тобой объявляем войну!

— Вы твердо решили это?

— Да, Сэмми. Я кровно, можно сказать, бесконечно заинтересован в победе над ним. В этой связи мне хотелось бы привести тебе один из трюизмов нашей профессии, весьма справедливый: юрист, переоценивающий свои возможности, рано или поздно оказывается в дураках. То же относится и к твоему генералу Хаукинзу. Возможно, он и в самом деле обладает экстраординарным умом военного склада со всеми проистекающими отсюда ярчайшими проявлениями эксцентричности его натуры, но, должен я смиренно заметить, по части уловок он и в подметки не годится Арону Пинкусу.

* * *

Вождь племени уопотами Повелитель Грома, щедро украшенный перьями, выплюнул изжеванную сигару и вернулся в свой огромный вигвам, где в дополнение к вполне естественным в данных случаях «поделкам» индейцев вроде рядами висевших на стенах искусственных скальпов он водрузил водяной матрас и установил различное электронное оборудование, которым мог бы гордиться и гордился Пентагон, пока все это великолепие не украли. Вздыхая громко от печали и гнева, предводитель краснокожих снял осторожно свой величественный головной убор и уложил его на грязный пол. Потом дотянулся до мешочка из оленьей кожи, вытащил свежую сигару неизвестного происхождения и сомнительного качества, сунул в рот и принялся жевать и калечить ее. Когда добрых два дюйма этого изделия табачной промышленности превратились в месиво, а зубы потемнели, он, перешагивая через водяной матрас, потерял равновесие и упал спиной на вечно перекатывающиеся выпуклости сей спальной принадлежности, и в этот миг, как назло, в его расшитой бисером национальной одежде взорвался звонком радиотелефон, так и не умолкнувший все то время, что он метался в безуспешном стремлении унять неугомонную воду, переливавшуюся строптиво под ним из одного края матраса в другой. Лишь с большим трудом избавив себя от капризов водной стихии, генерал, уже прочно стоя в грязи в сапогах, сердито бросившись вперед, схватил телефонную трубку.

— В чем дело? — заговорил вождь грубо. — У меня совещание — паувау.

— Послушай, предводитель краснокожих, там, где пребываешь ты в данный момент, единственные совещания — это когда дети слушают, как лают их собаки. Тебе ни за что не догадаться, кто тебе звонит, приятель.

— Не знаю никого, у кого был бы этот номер.

— Никогда не забывай, что противник может произвести сканирование и обнаружить твою частоту...

— Что?

— Будь бдителен, парень.

— А в чем дело?

— Знаешь ту английскую пару, что была здесь вчера и все выспрашивала о тебе? Ту самую, перед которой мы разыграли представление, будто мы и немы и глухи?

— Ну и что они?

— Вернулись сюда с двумя помощниками. Один выглядит так, словно вырвался только что из клетки, а другой все обнюхивает и сопит: у него или сильный насморк, или ноздри здорово воспалились.

— Должно быть, они что-то учуяли.

— Но чудик тут ни при чем...

— Я не имею в виду наши вспомогательные силы, я говорю об англичанах. Возможно, этот твой юридический представитель Чарли Редуинг сболтнул им лишнего.

— Давай-ка... не будем паниковать. Если не считать падения с этой вшивой лошади, то он был великолепен. Они ни черта не узнали о тебе, а эта расфуфыренная дамочка буквально не сводила глаз с его бандажа...

— С набедренной повязки, сынок! С набедренной повязки! Да и дело, может быть, было не в нем, а в лошади.

— Хорошо, пусть будет набедренная повязка, — согласился собеседник Повелителя Грома, в то время как тот, издав беспомощное «ах!», вновь увяз в виниловых волнах водяного матраса и теперь отчаянно барахтался, лежа на спине. — А что, если наш орел-юрист в самом деле замешан как-то в этом? Думаю, ты не станешь отрицать такой возможности.

— Сейчас я все готов отрицать! Мое жилье оказалось ни к черту не годным...

— Но ты же сам его проектировал, Эм Ха![32]

— Советую тебе оставить фамильярный тон, мальчуган! Ты — низший чин, наемник и, обращаясь ко мне, должен величать меня вождем.

— В таком случае, славный царек, можешь сам отправляться в город за своими гнилыми сигарами...

— Я не пытаюсь переделать тебя, сынок, и не собираюсь применять каких бы то ни было суровых мер воздействия. Просто мне хотелось бы сохранять субординацию. По-моему, вспомогательные войска не вызывают ради тех, кто носит набедренные повязки. Я ясно выражаю свои мысли?

— Более или менее... И что же, ты думаешь, они разнюхали?

— Не они, молодой человек, а кто-то еще. Он-то и вызвал подкрепление. Эти бритты не сами сюда явились. Им приказали. И за всем этим стоит боевой офицер, который решил заново провести рекогносцировку. Это ясно как Божий день.

— А день-то тут при чем?

— Да ни при чем. Скажи-ка лучше, малый, а где они сейчас?

— В лавочке с сувенирами. Набирают всякой всячины, держатся дружелюбно. Даже этот Бык, англичанин. Кстати, девушки из ларька — ох, извини, скво — чертовски рады: мы как раз получили новую партию безделушек с Тайваня.

Повелитель Грома, нахмурившись, закурил сигару.

— Не бросай трубку. Я должен подумать. — Когда клубы дыма заполнили вигвам, Хаук прервал молчание: — Скоро бритты заговорят обо мне — вот увидишь, упомянут мое имя.

— Думаю, да.

— Пусть тогда один из наших попранных братьев сообщит им, будто мой вигвам находится примерно в двухстах прыжках антилопы от северного пастбища, позади места, где спариваются буйволы у тех огромных дубов, где орлы откладывают свои бесценные яйца. В этом уединенном уголке Повелитель Грома, мол, общается с лесными божествами и предается созерцанию. Уловил?

— Ни слова! Коровы у нас еще есть, но не буйволы, и я нигде не видел орлов, кроме как в зоопарке в Омахе.

— Но что лес есть, это-то ты признаешь?

— Ну, лес, может быть, и есть, но не помню, чтобы там были огромные деревья.

— Черт бы тебя побрал, сынок, замани их в лес и все! О'кей?

— А по какой тропе их направить? Они все хорошо видны, но некоторые лучше других: прошел этот чертов туристский сезон.

— Ты подсказал мне идею, паренек! — воскликнул Повелитель Грома. — Придумал! Скажи им, чтобы они разделились, если хотят побыстрее разыскать вождя. И что тот, кто увидит его, покличет остальных, дорожки ведь не настолько уж удалены одна от другой.

— Идея твоя мне не по душе. Поскольку тебя в лесу не будет, они попросту заблудятся.

— Надеюсь на это, сынок, надеюсь.

— На что на «это»?

— Учитывая характер этого предприятия, противник использует неординарную стратегию. В этой неортодоксальности, черт подери, нет ничего плохого, я и сам не раз прибегал к подобным приемам. Но это не имеет никакого смысла, если не содействует дальнейшему продвижению вперед. В сложившейся ситуации лобовая атака наилучший выход для наших недругов. Но они почему-то предпочитают обходить нас с флангов да палить из пушек дерьмом.

— Ты снова не понял меня, вождь, — заметил собеседник.

— Итак, этнографы ищут следы великого племени? — иронизировал Повелитель Грома. — Дикарей с берегов реки Шенандоа[33], поставленных под власть британской короны Уолтером Рейли? Неужто ты и впрямь поверил во всю эту чепуху?

— Ну, я полагаю, что такое возможно. Уопотами пришли откуда-то с востока.

— Из долины Гудзона, а не Шенандоа. Вероятно, их сумели прогнать могауки, потому что те не знали земледелия и скотоводства и не выходили из своих вигвамов, если шел снег. Они не были великим племенем. Они были неудачниками с первого же дня и до тех пор, пока не добрались в середине восемнадцатого века до берегов реки Миссури, где и обрели свое подлинное призвание: сперва занимались вымогательством, а потом — совращением белых поселенцев.

— И ты все это знаешь?

— Не много найдется в истории твоего племени, чего бы я не знал. Нет, сынок, за этой тайной операцией определенно кто-то стоит, и я собираюсь выяснить, кто это. А теперь за работу. Отправь-ка их в лес!

* * *

Прошло двадцать три минуты, и участники поисковой экспедиции Хаймана Голдфарба двинулись по четырем разным тропинкам в глубь лесной чащобы. Разделиться они решили потому, что сведения, полученные ими в лавочке сувениров, были крайне неопределенны и противоречивы. Толпа орущих скво повела грубыми голосами дебаты о том, какая из тропинок может привести гостей к вигваму великого вождя Повелителя Грома, чья обитель приравнивалась, по-видимому, к раке святого.

В течение же последующих сорока шести минут все четверо угодили поочередно в засаду. Трое из них со вставленными в рот кляпами из фальшивых бобровых шкур были привязаны по рукам и ногам к толстоствольным деревьям. Поверженным противникам доверительно сообщили, что они могут рассчитывать на быстрое освобождение, но только до тех пор, пока не вытащат каким-либо образом изо рта кляпы и не закричат. Ибо в данном случае гнев угнетаемого, нещадно эксплуатируемого народа падет на их головы, причем буквально, поскольку со скальпами им придется расстаться.

С каждым, естественно, обошлись во время пленения соответственно его поведению и полу. Английская леди оказалась существом куда более разумным, чем ее спутник, попытавшийся опрометчиво применить какой-то восточный приемчик, что окончилось вывихом его левой руки в локтевом суставе. Коротенький сопящий американец понадеялся, что ему удастся снять потихоньку с плеча короткоствольный армейский автомат, а в результате растянулся на земле со сломанными ребрами. Однако самую тяжкую участь вождь Повелитель Грома — урожденный Маккензи Лохинвар Хаукинз, хотя его второе имя обычно вычеркивали из деловых бумаг, — уготовил четвертому лазутчику. Хаук всегда считал уместным приберечь самый мощный удар для последней атаки. Нельзя же было рассчитывать взять Роммеля[34]в первом же выступлении против Африканского корпуса:[35]такого просто не бывает.

Хаукинзу предстоял поединок с верзилой, мозги которого, судя по всему, находились в обратной пропорции к его росту. В соответствии с хорошо проработанным планом единоборства с мужчиной вдвое моложе себя Хаук ловко уклонился от удара и тут же вонзил выставленные вперед твердые, словно камень, пальцы в живот супостата: по запаху, исходившему изо рта противника, он заранее определил, что это подействует. И действительно, из горла разведчика взметнулся вверх фонтан индейской пищи. Воспользовавшись этим, Мак завернул амбалу руку за спину, что и завершило схватку.

— Имя, звание и твой номер, солдат?!

— О чем вы? — выдавил из себя между двумя рвотными позывами лазутчик, окрещенный службой охраны Повелителя Грома Быком.

— Я требую, чтобы ты назвал свое имя и сообщил, на кого работаешь. Ну, живее!

— У меня нет никакого имени, и я ни на кого не работаю.

— Ложись брюхом вниз!

— Черт бы вас побрал, имейте сострадание!

— С какой стати? Разве ты не пытался вырвать сердце из моей груди? И в том, что угодил в переделку, ты сам виноват, солдат.

— От земли так скверно пахнет!

— Не так плохо, как ото всех вас, четверка клоунов. Делай, что приказывают: ты у меня в плену.

— Там мокро... Хорошо, хорошо, меня зовут Заступом!

— Как кличка сойдет. Кто твой командир?

— О чем вы?

— На кого ты работаешь?

— Да вы что, спятили?

— Хорошо, солдат, придется тебе расстаться с остальным содержимым твоего желудка... Ну и как, нравится тебе наша жратва? Если «да», то жри это снова, ты, почитатель краснокожих.

— Иисусе, жрите это сами! Я ничего не должен бы вам говорить. Но вы сами назвали «Краснокожих»!

— Опять за свое, мурло?

— Он играл за них! За «Краснокожих»... Дайте же встать, Христа ради!

— Играл за краснокожих? Говори яснее, ты, чистильщик нужников! Что за чушь пытаешься мне подсунуть?

— Неужто так трудно понять? Ведь вы были так близки к истине, когда упомянули о «Краснокожих»! Пока он находился на поле, остальной команде нечего было делать. Он не нуждался в других защитниках. Срывался с места и несся вперед, сбивая с ног нападающих из «Намата»! Прямо еврейский Геркулес какой-то.

— Нападающие... «Намат»... Краснокожие... О Господи, это же так ясно: речь идет о футболе! Ну, и кто же такой Геркулес?.. Был только один защитник подобного рода во всей истории Национальной футбольной лиги — Хайми Ураган!

— Я ничего не говорил! Это вы сказали!

— Ты, солдат, не имеешь ни малейшего представления о том, что я сказал, — тихо произнес Хаук скороговоркой. Освобождая этого быка человеческой породы от веревок, которыми прикрутил он своего пленника к дереву, генерал бубнил хрипло себе под нос: — Золотой Голдфарб...[36]Ведь это я завербовал этого сукина сына, когда служил в Пентагоне!

— Что вы сделали?

— Ты никогда ничего не слышал об этом, Заступ! Поверь мне: никогда ничего не слышал! Мне необходимо тотчас бежать отсюда! Я пришлю кого-нибудь за вами, идиотами, но ты... ты никогда ничего не говорил мне, понял?

— Конечно! Но я был бы счастлив услужить вам, мистер великий вождь индейцев!

— Надо уладить одно дельце, сынок, так, пустячок, впереди же нас ждут большие свершения. Ударим же по нежному воздыхателю с самой чувствительной во всем этом Городе Чудес нервной системой!.. Золотой Голдфарб, так вот оно что... Мне немедленно нужен мой поверенный, и я знаю, где находится эта неблагодарная скотина!

* * *

Винсент Манджекавалло, директор Центрального разведывательного управления, смотрел на телефонную трубку в своей простертой руке с таким видом, будто сей неодушевленный предмет был носителем заразной болезни. Когда истерический голос на линии умолк, поскольку его обладатель нуждался в глотке воздуха, главный разведчик страны резко приставил трубку к уху и произнес спокойно и мрачно:

— Ты, печеное яблоко, слушай меня. Я делаю все, что в моих силах, и должен заметить, что хотя ваша свора и оплачивает мой талант, но разговаривать со мной вы не умеете и к тому же захлопываете перед моим носом двери в ваши ублюдские загородные клубы. Ты берешься за это дело? Тогда будь моим гостем. Я посмеюсь до упаду, когда ты утонешь в нашей кастрюле с обеденным варевом... Еще что-то хочешь узнать, ты, решительная личность? — Манджекавалло замолчал, потом заговорил снова, но уже более мягким и дружелюбным тоном: — Кто кого дурачит? Не исключено, что мы все утонем в этом бочонке супа. Пока что у нас по существу ничего нет. Этот суд так же чист, как мысли моей матушки. И никаких изъянов!.. Да-да, благодарю тебя от всего сердца.

— Прости, что я тебя рассердил, старина, — сказал насморочным голосом государственный секретарь на другом конце провода. — Но сам понимаешь, с какими трудностями столкнемся мы на предстоящем совещании в верхах. Боже мой, подумать страшно, какие неприятности нас ждут! Как может президент вести переговоры с позиции силы, используя предоставленные ему широкие полномочия, если суд всерьез ломает голову над тем, позволить или нет никому не известному крошечному индейскому племени смять нашу главную линию обороны? Небеса, что с нами всеми происходит, а, старина?!

— Не то, что хотелось бы, bambino vecchio[37].

— Прошу прощения?

— Так говорят итальяшки о людях твоего типа, чего я никак не могу понять. Разве мальчик может быть старым?

— Ну, видишь ли, это просто словосочетание. Вроде таких выражений-символов, как «старая школа», «старые узы». Так я это себе представляю. Право же, все очень просто.

— Может быть, что-то вроде «famiglia antuca maledizione»[38], a?

— Слово «семья» я понял и думаю, что в широком плане это красивая фраза из иностранного языка.

— Мы придерживаемся иного мнения. За такие слова и убить могут.

— Прошу прощения...

— Не важно... Мне все никак не удается собраться с мыслями.

— И я в том же положении: не могу сосредоточиться, да и только!

— И все же, приятель, попробуем сконцентрировать внимание на вопросах, включенных в повестку дня предстоящего совещания в верхах. Первое, не может ли босс отложить его под тем предлогом, что у него, например, грипп или, скажем, герпес? Или это грубо, как ты думаешь?

— Это ужасно, Винсент! Никак не годится.

— А если сообщить, что у его жены удар? Я могу это устроить.

— И снова не то, старина. Он должен быть выше личной трагедии и в любом случае вести себя как герой. Это же прописная истина!

— Ну тогда не на что рассчитывать... Ой-ой, кажется, я придумал! А что, если дебаты в суде будут проходить публично и наш Большой Мальчик возьмет да и скажет, что он выступает в поддержку права на то, что вы называете подачей петиции?

— Да у тебя не все дома!

— У кого? У меня?

— Конечно! С какой стати станет он поддерживать такую позицию? Это не сугубо теоретический вопрос — «за» или «против», а сама жизнь. Здесь каждый должен определить свою позицию, а единственная позиция, которую он может занять в этом вопросе, ставит его в невыгодное положение, поскольку приводит к нарушению предусмотренного конституцией баланса сил. Он вынужден будет ввязаться в драку между исполнительной и судебной властями. Ив результате все проигрывают!

— Парень, ты наговорил слишком много высоких слов. Знаешь, печеное яблоко, я вовсе не имел в виду его одобрение или неодобрение. Я хотел лишь сказать, что он может поучаствовать в публичных дебатах в том смысле, что заявит, будто он неустанно проявляет заботу об этих находящихся внизу людишках, — ну, как это утверждали вечно комми, хотя в действительности все было не так, — и, как бы там дело ни повернулось, он знает, что у него есть ещё двадцать две базы командования стратегической авиации только на территории нашей страны и одиннадцать или двенадцать в других местах. Так в чем же его трудности?

— По самым приблизительным подсчетам, речь идет о семидесяти миллиардах долларов, составляющих стоимость оборудования в Омахе, которое он не сможет вывезти оттуда.

— И кто об этом знает?

— Главное контрольно-финансовое управление!

— Надо пошевелить мозгами. По-видимому, придется заткнуть глотки этим ребятам. Я могу это устроить.

— Ты человек относительно новый в нашем городишке, Винсент. Еще до того, как тебе удастся осуществить свой замысел, начнется утечка информации. Семьдесят миллиардов немедленно превратятся в сто и больше, и при малейшей попытке немедленно воспрепятствовать слухам эти цифры возрастут до девятисот миллиардов, и тогда по сравнению с ними потерянные сбережения и займы покажутся мелочью. Поскольку в этих дурно пахнущих документах истца содержится, по-видимому, рациональное с юридической точки зрения зерно, мы все подвергнемся преследованию в судебном порядке по законам конгресса за сокрытие чего-то, о чем мы даже не подозревали на протяжении ста с лишним лет. И все это — в целях политической саморекламы. Более того, несмотря на то, что мы как профессионалы действовали исключительно разумно, нам будут грозить штрафы и тюрьма, не говоря уже о том, что у нас могут еще отобрать служебные лимузины.

— Баста! — завопил Манджекавалло, прикладывая трубку к другому, не столь чувствительному уху. — Это время безумных!

— Добро пожаловать в реальный мир Вашингтона, Винсент!.. Ты твердо уверен, что нет ничего, скажем так, «примечательного» на счету у этих пяти-шести идиотов из Верховного суда? А как насчет черного парня? Он всегда казался мне олицетворением наглости и спеси.

— Он будет делать свое дело, а ты — свое, хотя, возможно, он самый чистый и умный из всех них.

— Ты так считаешь?

— Да. К тому же за него горой стоят эти придурки. Это я говорю на тот случай, если он следующий в твоем списке лиц, заслуживающих самого пристального внимания.

— Знаешь, так оно и есть. Однако ничего личного здесь нет: я же люблю оперу.

— Итак, ничего личного... Что же касается оперы, то она отвечает тебе взаимностью, особенно в лице сеньора Пальяччи.

— Ах, это ты о викингах...

— И о викингах, и о грохочущем на сцене громе...

— А гром-то при чем?

— То есть как «при чем»? Разве не ждем мы все еще известий об этом безумном вожде, называющем себя Повелителем Грома? Только после того, как мы заполучим его, нам удастся покончить с этой ужасной ситуацией.

— Каким образом?

— Выступая в роли главного истца, как выражаетесь вы, он должен будет показаться в Верховном суде со своими поверенными и со всеми документами, которые они смогут представить. Таково правило.

— Совершенно верно, но почему это что-то изменит?

— Предположим, — только предположим, — что этот тип будет вести себя в зале заседаний как пациент психиатрической лечебницы и кричать, что вся эта поднятая им кутерьма не более чем шутка? И что он собрал все эти исторические документы лишь ради того, чтобы выступить со скандальным заявлением? Что скажешь, а?

— Блестяще, Винсент!.. Но как ты устроишь это?

— У меня на службе есть несколько медиков, получающих вознаграждение за свой труд по особой платежной ведомости. Они знают кое-какие препараты, не удостоившиеся одобрения Управления по контролю за пищевыми продуктами и лекарствами. Ну как?

— Великолепно! Но почему ты ничего не говорил об этом?

— Мне надо было сперва разыскать этого сукина сына!.. И еще насчет того, что я ничего не говорил тебе... Прости, печеное яблоко, я перезвоню тебе: замигал мой второй телефон подземной линии связи.

— Не забудь позволить, старина: я буду ждать.

— Баста, кончим на этом! — Почтенный директор Центрального разведывательного управления, положив одну трубку, тут же взял другую и нажал на две кнопки. — Вас слушают.

— Я понимаю, что не должен лично связываться с тобой, но, учитывая характер имеющейся в моем распоряжении информации, я решил, что ты, пожалуй, ни от кого не согласился бы получить ее, кроме как от меня.

— Кто это говорит?

— Голдфарб.

— Хайми Ураган? Позволь сказать тебе, приятель, что ты был величайшим...

— Прекрати это, глупыш, теперь у меня иная сфера деятельности.

— Да-да, конечно. И все же ты помнишь эти игры семьдесят третьего на Большой кубок, когда ты?..

— Я же участвовал в них, так как же мне не помнить? Но сейчас не до этого. При сложившихся обстоятельствах мы не можем ничего предпринять, не получив от тебя предварительно соответствующих инструкций... Дело в том, что Повелитель Грома ускользнул из нашей сети.

— Что?!

— Я переговорил со всеми членами своей весьма дорогостоящей команды, которой тебе придется платить через какой-то ублюдский мотель в Вирджиния-Бич. Так вот, они единодушны во мнении. Правда, его, по-видимому, трудно разделить, хотя, насколько я могу судить, оно нисколько не хуже любого другого.

— Что ты несешь?

— Этот Повелитель Грома в действительности не кто иной, как снежный человек. Его считают мифическим созданием, будто бы блуждающим по канадским лесам, но на самом деле это живое существо, очень похожее на человека.

— Что?

— Впрочем, имеется еще одно предположение, согласно которому Повелитель Грома не просто снежный человек, а омерзительнейший йети из Гималаев, преодолевший континенты, чтобы наслать порчу на правительство Соединенных Штатов... А теперь — всего хорошего!

Глава 7

Генерал Маккензи Хаукинз, в мятом сером габардиновом костюме, не поддающемся никакому описанию, шел, опустив плечи, по бостонскому аэропорту Лоуган. Он искал мужской туалет. Найдя его, ворвался туда с огромным дорожным мешком и, поставив его на пол, остановился у простершегося вдоль умывальников зеркала и оглядел себя. Двое мужчин в летной форме, расположившись у противоположных раковин, мыли руки.

«Неплохо, — подумал Хаукинз, — если не считать цвета парика: слишком уж он рыжий, и к тому же волосы сзади чересчур длинные».

Зато очки в тонкой стальной оправе были безупречны. Пристроившись на его орлином носу, они придавали ему вид рассеянного жреца науки, мыслителя, который, в отличие от сноровистого, полного холодной энергии военного, никогда бы не смог без посторонней помощи найти туалет в запруженном толпою аэропорту. Так что все шло как следует: отсутствие какого бы то ни было сходства с военными как раз и составляло основу основ стратегического плана Хаука. Необходимо было скрыть даже малейшие признаки его профессиональной принадлежности: город Бостон, как известно, — заповедная территория интеллектуалов. Ему предстояло утвердиться в новой роли на ближайшие двенадцать часов — время, достаточное для того, чтобы вновь познакомиться с Сэмом Дивероу и присмотреться к нему в его собственной среде.

Кажется, у Сэма имелись какие-то несущественные возражения, касавшиеся их встреч, И хотя сама мысль об этом была Маку неприятна и мучительна, он не исключал возможности того, что ему придется захватить Дивероу силой. Хаук стремился как можно быстрее заполучить необходимые ему юридические «верительные грамоты» Сэма: нельзя было терять ни минуты, хотя, вполне вероятно, несколько часов уйдет только на то, чтобы уговорить строптивого юриста присоединиться к святому делу...

«Впрочем, слово „святое“ лучше вычеркнуть из лексикона, — решил генерал, — поскольку оно может оживить воспоминания, которые не стоило бы ворошить».

Мак вымыл руки, потом снял очки и смочил лицо. Делал он это осторожно, чтобы не повредить рыжеватого парика, сидевшего слишком свободно. В дорожном мешке имелся тюбик специального клея для париков, и когда он вселится в отель...

Но как только Хаук почувствовал, что рядом с ним кто-то стоит, все мысли о не вполне удачном парике мгновенно испарились. Поднявшись от умывальника, он увидел мужчину, человека в униформе. Уродливая ухмылка незнакомца открывала отсутствие нескольких зубов.

Беглый взгляд направо показал, что еще один субъект в такой же точно униформе занят тем, что заталкивает пару резиновых держателей под дверь мужского туалета. Дальнейшая, мгновенно произведенная оценка обоих типов выявила тот факт, что на единственной аэролинии, с которой они, возможно, были связаны, не имелось ни самолетов, ни пассажиров, а только легковушки, чтобы удирать от полиции, да отметины на теле, полученные во время потасовок и грабежей.

— Вы немножко освежеваться этой вода, а, — произнес участливо злоумышленник с сильно выраженным испанским акцентом, приглаживая свои темные волосы, выбившиеся из-под козырька его офицерской фуражки. — Знаете, это очень хорошо для вы плеснуть немношко агва на лицо после длинный полет, а?

— О да, парень! — приблизился второй лиходей, также в офицерской фуражке, непристойнейшим образом сдвинутой набок. — Это лучше, чем сунуть твой голова в унитаз, ведь верно?

— Что вы хотите сказать этим? — поинтересовался бывший армейский генерал, переводя взгляд с одного разбойника на другого. Вид расстегнутых воротников их рубашек под форменными мундирами встревожил его.

— Ну, это не очень хороший мысль сунуть твой голова в унитаз, а?

— В этом я полностью согласен с вами, — ответил Хаук, внезапно подумав о том, что прежде считал невозможным. — Уж не собираетесь ли вы устраивать тут соревнование в остроте интеллекта? Или, может, собираетесь все же?

— У нас достаточно мозги и доброта, чтобы не дать сунуть твой голова в унитаз, потому что это был бы не умно, да?

— Не думаю, что это было бы умно. Человек, который поджидает меня здесь, не должен был бы набирать таких бойцов, как вы. Я его достаточно хорошо вымуштровал для этого.

— Эй, парень! — сказал второй ряженый офицером, надвигаясь на Хаука с другой стороны. — Ты пытаться меня оскорбить? Может быть, тебе не нравится, как мы говорить? Мы недостаточно хороши для тебя?

— Давай-ка выложим все начистоту, soldados estupidos![39]Никогда за все те годы, что служил я в армии, для меня не имели значения раса, религия или цвет кожи человека, и не по этим признакам оценивал я солдат. Я продвинул гораздо больше цветных, китаезов и испаноязычных ребят в офицерский корпус, чем кто бы то ни было другой, занимавший тот же пост, что и я, но не потому, что они были цветными, китаезами или испаноязычными парнями, а потому, что они были лучшими! Ясно?.. Так вот, вы им и в подметки не годитесь! Вы, писуны!

— Я считаю, что мы поговорить достаточно, парень, — бросил первый бандит, вытаскивая из-под мундира нож с длинным лезвием. Улыбка его исчезла. — Пистолет делать слишком большой шум. Давай твой бумажник, часы и все, что мы, кто говорить по испанский язык, считать ценный вещь.

— Должен признать, наглости вам не занимать, — ответил Маккензи Хаукинз. — Но объясните, почему я должен это делать?

— А это тебе недостаточный?! — завопил переставший улыбаться грабитель, размахивая ножом перед носом Хаука.

— Должно быть, вы шутите?

С изумленным выражением лица Хаук, резко повернувшись, схватил разбойника за запястье и повернул его руку против часовой стрелки с такой силой, что оружие полетело вниз. И в то же мгновение он двинул левым локтем в горло грабителя, стоявшего у него за спиной. Тот пришел в замешательство, и генерал, воспользовавшись этим, нанес ему еще удар, уже в лоб. И только после этого он снова уделил внимание головорезу с выбитыми зубами, который, лежа на полу, нянчил свою сильно пострадавшую руку. — Отлично, ослы! Вы прошли краткий курс по отражению атаки противника.

— Что... парень? — пробормотал первый злоумышленник, пытаясь дотянуться до ножа, который Хаукинз прижал ногой к кафелю пола. Но затем признал свое поражение: — О'кей, у меня нет способ действовать. Поэтому я идти обратно в камера. Что еще нового, а, парень?

— Просто запомни следующее, amigo zonzo[40], — сказал Хаук, искоса глядя на него и быстро производя в уме расчеты. — Может быть, найдется и лучший, чем тюрьма, вариант. Собственно, тактика ваша была не столь уж плоха, хотя исполнение оставляет желать лучшего. Мне понравилась идея с формой и с этими держателями для дверей. Она свидетельствует о присущей вам фантазии и осознании вами необходимости проявлять в своем деле определенную гибкость. Чего вы не сделали, так это не разработали стратегического плана. И не учли того, что может произойти в случае, если такая мразь, как вы, натолкнется на достойного противника... Ты просто не произвел должного анализа, сынок! И еще вот что. Мне потребуются два помощника из тех, кто уже понюхал пороху. Не исключено, что если я поучу вас чуточку уму-разуму, то смогу взять к себе на службу. У вас есть транспортное средство?

— Что?

— Ну машина, автомобиль, средство передвижения, непременно зарегистрированное на имя человека, живого или мертвого, которого можно было бы найти по номеру.

— У нас есть «олдсмобиль» со Средний Запад, зарегистрированный на имя большой шишка, который не подозревать, что у него стоит другой машина — со старый двигатель от «мазда».

— В таком случае в путь, кабальеро! После получасовой тренировки и соответствующей стрижки вы получите приличное занятие с хорошим окладом... Мне понравились ваши униформы: вы проявили смекалку, что может нам в будущем весьма пригодиться.

— Вы чудила, мистер.

— Вовсе нет, сынок. Просто я всегда делал для угнетенных все, что было в моих силах. Это лежит и в основе моих теперешних действий. Вставай же, парень, и держись прямо. Я хочу, чтобы у вас обоих была отличная выправка! И помоги-ка мне поднять твоего приятеля с пола.

* * *

Голова медленно возникла из-за правой створки тяжелой, поблескивавшей лаком двери, которая вела в офис «Арон Пинкус ассошиэйтс», помещавшийся на самом верхнем этаже современной конструкции здания. Взглянув осторожно направо, потом налево, он повторил это упражнение и только потом кивнул. Мгновенно в коридор вышли двое крепко скроенных людей в коричневых костюмах и встали лицом к лифту в конце холла на таком расстоянии друг от друга, чтобы Сэм мог свободно протиснуться между ними.

— Я обещал Коре выбрать хорошую треску по пути домой, — сообщил юрист бесстрастным тоном своим телохранителям.

— У нас уже есть треска, — откликнулся стоявший слева от Сэма страж, глядя прямо перед собой. В голосе его чувствовалось некоторое недовольство.

— Она скармливает Пэдди Лафферти поджаренный на решетке филей, — добавил сердито страж справа.

— Хорошо, хорошо, мы тоже где-нибудь остановимся и возьмем пару бифштексов, ладно?

— Лучше четыре, — откорректировал Сэма страж слева спокойным, без всяких интонаций тоном. — Мы освобождаемся в восемь часов, и эти гориллы, сменщики наши, непременно учуют запах филея.

— Филей — это кусочек мяса с жирком, — выразил мнение левый охранник, устремляя свой взгляд прямо вперед. И запах его сохраняется довольно долго.

— Пусть так оно и будет: четыре бифштекса и треска, — согласился Дивероу.

— А как насчет картошки? — поинтересовался левый страж. — Кора не очень-то старается в смысле картошки, а картошку все любят.

— После шести Кора не так хорошо готовит картошку, — заметил правый страж, позволяя своим губам раздвинуться в щелочку, слегка напоминающую улыбку, что не нарушило бесстрастности его лица. — Иногда ей трудновато найти духовку.

— Я сам испеку картофель, — отозвался левый страж.

— Мой польский коллега не может жить без этих «картоффеблей».

— Это называется «картофля», приятель... Мой шведский напарник должен был бы остаться в своей Норвегии. Верно, мистер Дивероу?

— Ему решать.

Двери лифта открылись, и троица вошла внутрь, где, к своему изумлению, обнаружила двоих мужчин в офицерской форме, которые, по-видимому, поднялись наверх по ошибке, поскольку выходить не стали. Вежливо кивнув, Сэм повернулся к закрывающимся дверям и тут же побледнел, широко раскрыв глаза от изумления. Если только его не обманул наметанный глаз юриста, у обоих офицеров, стоявших в глубине кабины, красовались на воротниках рубашек малюсенькие свастики. Притворившись, что у него зачесался затылок, Дивероу начал скрести шею, не сводя взора с их воротников. Так оно и есть: это были крошечные черные эмблемы фашизма! Он на мгновение встретился взглядом с человеком в углу. Тот ухмылялся, но отсутствие нескольких зубов делало его улыбку не слишком дружелюбной. Сэм быстро повернул голову в сторону второго. Растерянность его все усиливалась. И тут внезапно на него снизошло озарение. Пользуясь нью-йоркским языком Бродвея, можно было сказать, что Бостон — город пробы сил. По-видимому, ставилась пьеса из времен Второй мировой войны, — вероятно, у Шуберта или Уилбэра — и эти ребята, должно быть, решили сначала показать свой товар широкой публике, прежде чем представить его на суд театралам. И все же актерам не следовало бы появляться на улице в костюмах, предназначенных для сцены. С другой стороны, он всегда слышал, что актеры принадлежат к особой породе. Некоторые не расставались с образом все двадцать четыре часа в сутки. Разве не было такого английского Отелло, который действительно пытался убить свою Дездемону в еврейской гастрономической лавочке? Кажется, это случилось как-то вечером на Сорок седьмой улице за сандвичем с копченым мясом.

Двери открылись. Дивероу вышел в забитый до отказа людьми коридор и, заняв свое место между двумя телохранителями, огляделся по сторонам, после чего троица, решительно прокладывая себе путь в этой круговерти из человеческих тел и бесчисленных кейсов, выбравшись на широкий тротуар, устремилась к ждавшему их у обочины лимузину Арона Пинку с а.

— Можно было бы подумать, что мы в Белфасте, — так стараемся уберечь себя от этих психов-бомбометателей, — констатировал Пэдди Лафферти.

Трое его пассажиров разместились на заднем сиденье: Дивероу — посредине, его защитники с бочонкообразной грудной клеткой — по бокам. Направляя огромную машину в общий поток автотранспортных средств, шофер спросил Сэма:

— Прямо домой, малыш?

— Нет, Пэдди, — ответил тот. — Придется пару раз остановиться: треска и бифштексы.

— Кора знает свое дело, а, мальчик? Ни она будет держать бифштекс на огне до тех пор, пока ты не напомнишь ей, что его пора снимать. Если же ты этого не сделаешь, то тебе останется только заливать уголечки бурбоном. Впрочем, вам бы лучше заменить вино тремя баночками пива: мне приказано оставаться на месте и доставить тебя обратно к восьми тридцати.

— В таком случае надо купить их пять, — вмешался польский преторианец[41].

— Спасибо, Стош, но зачем так много? — удивился Сэм.

— Успокойтесь: не о вас же речь.

— О да, они их унюхают, и знаете, почему? — пустился в рассуждения швед. — Мясо с жирком начинает шипеть и распространять аромат.

— Хорошо! — воскликнул Дивероу, пытаясь прервать эту беседу, чтобы перейти к более животрепещущей теме. — Итак, треска, пять банок пива, мясо с жирком, которое шипит, когда жарится. И то, что ваши сменщики учуют запах жаркого, — просто прекрасно! Будем считать, что вопрос решен. А теперь, Пэдди, скажите мне, почему Арон хочет снова встретиться со мной в восемь тридцать?

— Эй, парень, ведь это была твоя идея, Сэмми, и миссис Пинкус считает, что ты гвоздь программы.

— Какой программы?

— Тебе же самому пришла в голову фантазия устроить вечер в картинной галерее, не так ли? Я слышал, как она сказала «soiree»[42], а это означает, что тебя надо забрать сегодня вечером, а остальное не важно.

— Вечер в картинной галерее?..

— Помнишь, паренек, ты говорил мне о том твоем клиенте, что помешан на маскарадах и считает почему-то, будто его жена положила на тебя глаз, что, с его точки зрения, совсем неплохо, и ты еще сказал тогда мистеру Пинкусу, что не хочешь идти, а он сообщил об этом миссис Пинкус. Та же где-то прочла, что там будет сенатор, и поэтому решила, что и всем вам тоже необходимо отправиться туда.

— Но это же скопище пиявок, способных лишь высасывать деньги! Стая политических коршунов!

— Это высшее общество, Сэмми.

— Это одно и то же.

— Так нам тоже возвращаться с тобой, Пэдди? — спросил Дивероу охранник справа.

— Нет, Кнут, на вас у меня не будет времени. Ты возьми машину мистера Дивероу, ваши сменщики последуют за нами в своей.

— Но при чем тут время? — выразил свое недоумение Стош. — Ты просто ссадишь нас в центре. Машину мистера Дивероу заносит на поворотах.

— Ты ее не починил, Сэм?

— Я забыл.

— Тебе придется примириться с этим, Стош. Боссу больше всего нравится самому править своим маленьким «бьюиком», как вот теперь, когда он едет из офиса. Но миссис это не по душе. Это ее колымага, с выписанной на ее имя лицензионной карточкой, что только раздражает его, особенно в такие дни, когда предстоит попойка, как сегодня вечером.

— Пиявки и политики... — пробормотал Сэм.

— Это ведь одно и то же, да? — спросил Кнут.

* * *

Подойдя к краденому «олдсмобилю», Маккензи Хаукинз уставился на лицензионную карточку по ту сторону ветрового стекла. Словно задавшись целью вселить трепет в сердца зевак, пересекавшие зеленое поле выпуклые белые буквы складывались в слово «ПИНКУС», впрочем, само по себе вовсе не грозное, как решил Мак, довольный тем, что углядел машину перед конторой, где служил Дивероу. Однако имени этого Хауку никогда не забыть. В течение первых недель их сотрудничества Сэм голосил беспрестанно: «Что может подумать обо всем этом Арон Пинкус?» Пока, наконец не выдержав, Хаук не запер впавшего в истерику юриста в помещении штаб-квартиры в надежде обрести хотя бы подобие мира и покоя. Короткая справка из офиса Пинкуса, полученная по телефону сегодня днем, подтвердила, что Сэм, расставшись с генералом, отправился домой. Из этого, само собой, напрашивался вывод о том, что каким-то образом, — один Бог знает как, — парень помирился все же с Ароном Пинкусом, чье имя звучало для Хаука анафемой.

Теперь оставалось только показать своим новоиспеченным, но уже натасканным помощникам фотографию Дивероу шестилетней давности и приказать им кататься в лифте до тех пор, пока не появится объект их наблюдения, а затем следовать за ним на безопасном расстоянии, куда бы он ни отправился, и поддерживать связь со своим командиром с помощью портативного переговорного устройства «уоки-токи», которым снабдил он их, достав его из своего дорожного мешка.

— Пусть у вас не возникает никаких идей по поводу этого прибора, поскольку, кабальеро, хищение государственной собственности карается тридцатью годами заключения, а у меня — краденая машина с отпечатками ваших пальцев.

Если говорить откровенно, Мак думал, что после работы Сэм направится в свой любимый бар, но не потому, что считал своего бывшего коллегу-юриста завзятым пьяницей: он знал его как человека порядочного, что отнюдь не исключало того, что тот любит пропустить глоточек-другой после тяжелого дня на ниве юридических битв. И, вполне понятно, Хаук искренне возмутился, когда увидел, как Сэм выходит из здания в сопровождении эскорта.

«Черт возьми! — сказал он, обращаясь к самому себе. — Сколь же подозрительным и неблагодарным может быть человек! Из всех непристойнейших видов стратегии этот выбрал наиболее гнусный — обзаведение телохранителями! И восстановление отношений с его нанимателем, не менее омерзительным, чем сам он, Ароном Пинкусом! Это же открытое предательство, просто не по-американски!»

Хаук не был уверен в том, что его новобранцы способны воспринять разработанный им стратегический план и неукоснительно придерживаться его. С другой стороны, хороший боевой офицер всегда первым делом пускает в дело лучших своих солдат независимо от степени их зрелости.

Мак молча оглядел своих рекрутов, нетерпеливо ерзавших на переднем сиденье рядом с ним: генерал не мог допустить, чтобы эти молодцы, которых он, по существу, совершенно не знал, оказались вдруг у него за спиной. Аккуратно подстриженные, гладко выбритые, они выглядели сейчас безусловно гораздо лучше, даже несмотря на то, что совершали замысловатые движения своими головами, приноравливаясь к латиноамериканскому ритму, слышному по радио.

— О'кей, ребята, взялись! — скомандовал Хаук, выключая радио и берясь за руль.

— Что, чудила парень? — удивился сидевший у дверцы боец, тот, у кого не хватало зубов.

— То, что я сказал, означает «внимание!».

— Может, будет лучше, приятель, если ты дашь нам немного деньги, а? — предположил его соратник, пристроившийся рядом с Маком.

— Все в свое время, капрал! — заметил резонно их командир. — И знайте: присвоить каждому из вас воинское звание «капрал» я решил потому, что вынужден наделить вас дополнительными полномочиями, что, само собой, повлечет и повышение оплаты ваших услуг... Кстати, к вопросу об идентификации ваших личностей, как вас зовут?

— Меня Дези Арназ, — откликнулся недавний громила, занимавший место у окна.

— И меня так же, — отозвался его напарник.

— Прекрасно! Итак — Ди-Один и Ди-Два. А теперь слушайте. И внимательно!

— Что внимательно?

— Ну просто слушайте! У нас возникли кое-какие осложнения в связи с избранной противником тактикой, что потребует от нас активнейших ответных действий. Не исключено, что вам придется разделиться, чтобы увести караульных с их постов с целью последующего захвата в плен интересующего нас объекта...

— Пока что, — перебил Хаука Ди-Один, — я знать, что в суде часто использовать такие слова, «разыскивать» и «задержать». Из те слова, что вы употребить, я много не понимать.

Хаук повторил бойко свое обращение на испанском, которым владел совершенно свободно: он выучил его, когда, будучи еще совсем молодым, возглавлял на Филиппинах партизанский отряд, сражавшийся против японцев.

— Comprende?[43]

— Absolutente![44]— воскликнул Ди-Два. — Мы резать курица и потом разбрасывать кругом кусочки мясо, чтобы поймать большая дерьмовая лиса!

— Отлично, капрал! Ты усвоил это во время одной из ваших латиноамериканских революций?

— Нет, сеньор. Моя мама читать мне детский рассказы, когда я был маленький мальчик.

— Впрочем, не важно, солдат, откуда что знаешь. Главное — вовремя применить свои знания. А теперь вот что мы сделаем... Пресвятая Дева, что там у тебя на вороте?

— А что такой, парень? — спросил Ди-Один, потрясенный до глубины души внезапно появившейся в голосе Хаука взрывной интонацией.

— И ты тоже! — завопил Хаукинз, мотая головой вправо и влево. — Ваши рубашки и воротники... Раньше я их не видел!

— Мы и галстуки раньше не носить, — объяснил Ди-Два. — Ты дать нам деньги и велеть купить два черный галстук до того, как мы пойти в это большое здание со странный, чудной лифт... А потому, чудик, это не наши рубашки. Пара гадкий гринго на мотоциклы были очень нелюбезны с нами на шоссе возле ресторан... Машины мы продать, а рубашки оставить себе. Здорово, правда?

— Идиоты! Это же свастика!

— Ну и что?

— Значки очень хорошенький, — заметил Ди-Два, трогая пальцем черную эмблему Третьего рейха. — Там на задний сиденье у нас...

— Немедленно поснимайте с воротников эту гадость и наденьте свою униформу, капралы!

— Униформу? А это что такой? — спросил недоуменно Ди-Один.

— Ну, ваши пиджаки, мундиры...

Хаук не закончил фразы: лимузин Пинкуса, ехавший впереди, замедлил движение и свернул направо в боковую улицу. Мак проделал то же самое.

«Если Сэм живет здесь по соседству, то это означает одно: вместо того, чтобы составлять бумаги для Верховного суда, парень подметает полы!»

Темная улочка изобиловала лавчонками, теснившимися между дверьми, ведущими в обветшалые квартиры. На память невольно приходили плотно заселенные иммигрантами кварталы в больших городах в конце прошлого — начале этого века. Единственное, чего не хватало для полного сходства, это ручных тележек, лоточников и иностранной речи.

Скользнув к обочине, лимузин развернулся радиатором к рыбному магазину и остановился. Мак очутился в затруднительном положении: все пригодные для парковки места рядом с автотранспортным средством противника были уже заняты, а единственное свободное еще пространство, где он смог бы поставить машину, находилось довольно далеко отсюда, в самом конце улицы.

— Не нравится мне это, — произнес Хаук.

— Что не нравится? — решил уточнить Ди-Один.

— А вдруг они задумали ускользнуть? Что им стоит подложить такую бомбу под нас!

— Бомба? Зачем бомба? — запричитал Ди-Два, широко раскрыв глаза. — Сейчас же нет ни война, чудила, ни революция. Мы просто мирный преступник за работой, вот и все.

— Преступники, хочешь сказать?

— Иногда они говорить так в суде, — пояснил облачившийся в униформу молодчик у окна. — Это такой же слова, как «разыскивать» или «задержать». Ты что, не знать это?

— У нас и впрямь нет ни войн, ни революций, сынок, но есть зато трусливый, неблагодарный человечишка, чей эскорт, возможно, заметил нас... Слушай, Ди-Один, я тут остановлюсь на минутку, а ты загляни в рыбную лавчонку, будто выбираешь, что бы взять на обед. Да и вокруг пошарь, но в пределах видимости. Не исключено, что в лавчонке имеется черный ход, однако это маловероятно. Они даже могут переодеться, но это не должно сбить нас с толку. Наша цель — внедриться незаметно в ряды противника и не отличаться обличьем от них. Но рисковать нам не следует. Рядом с тем типом — профессионалы, ребята, так что мы обязаны показать высший класс!

— Неужели вся эта tonteria[45]для того, чтобы я следить за высокий парень, который на эта фотография?

— Именно так, капрал, и неуместно расспрашивать старшего по званию об отдаваемых им приказаниях, особенно выказывая сомнения в столь неподобающих выражениях.

— Такой работа мне нравится!

— Вперед! — гаркнул Хаук, затормозив.

Ди-Один открыл дверцу и вышел, захлопнув ее за собой.

— Что касается тебя, Ди-Два, — продолжал Мак, подаваясь вперед, — то хотел бы, чтобы ты, как только я припаркую машину, перешел через дорогу и не спускал глаз с большой машины-лимузина и с рыбного магазина. Если кто-то выйдет вдруг торопливо из лавки и сядет в лимузин или в какую-нибудь другую машину поблизости, дай мне знать.

— Разве это не то самый, что делать Дези-Один, парень? — спросил Ди-Два, извлекая из кармана «уоки-токи».

— Там может оказаться засада, если только охрана достаточно наблюдательна и держит ухо востро, в чем я как-то сомневаюсь: в противном случае стал бы я разве подъезжать так близко к вражескому средству передвижения? В общем, как полагаю я, внезапной атаки нам нечего опасаться.

— Ты чудно говорить. Наверно, сам знать это, а?

— Занять позицию! — приказал Хаук, влетев на свободную площадку на углу улицы и тут же заглушив двигатель.

Ди-Два выпрыгнул из машины и, обойдя ее, устремился через дорогу со скоростью стрелы.

— Недурно, кабальеро, — отметил Мак и полез в карман за сигарой. — У вас обоих есть определенные задатки. И выправка — как у настоящих сержантов!

И тут раздался легкий стук в ветровое стекло. Полицейский на краю тротуара размахивал дубинкой. Хаук бросил растерянный взгляд на улицу и прямо перед собой увидел знак, запрещавший в этом месте парковку.

* * *

Сэм выбрал несколько кусков трескового филе и, платя по счету, поблагодарил хозяина-грека, услышав в ответ любезное «пожалуйста, мистер Дивероу!». Телохранители, проявляя к рыбе минимум интереса, скучали и от нечего делать разглядывали равнодушно развешанные по стенам выцветшие от времени фотографии в рамках, изображавшие острова Эгейского моря. Остальные посетители, сидя за двумя высокими столиками с покрытием из белого пластика, разговаривали между собой по-гречески и, казалось, были больше заняты беседой и друг другом, чем покупками. Когда дверь в очередной раз отворилась, пропуская внутрь новых потенциальных клиентов, они поприветствовали двоих из них, но не третьего, одетого в какую-то странную, непонятную форму. Этот последний направился к прилавку в конце магазина, совершенно пустому, если не считать колотого льда, и уставился на него. Потом под настороженным взором не замеченных им наблюдателей извлек из кармана портативное переговорное устройство, поднес его к губам и начал что-то говорить.

— Fascisti![46]— закричал пожилой бородатый Зорба, сидевший за столиком в конце зала, в непосредственной близости от прилавка. — Смотрите, он передает немцам какое-то сообщение!

И тут же он и еще двое — так же, как и их поднявший тревогу товарищ, люди зрелого возраста, бывшие партизаны из Салоник — дружно ринулись, спотыкаясь, в атаку на ненавистного врага пятидесятилетней давности с намерением взять его в плен. Телохранители Сэма вытащили оружие, чтобы в случае чего прийти на помощь человеку с переговорным устройством. Но тот и сам мог постоять за себя. Действуя энергично руками и ногами, он с профессиональной ловкостью отбивался от наседавших на него престарелых греческих воинов и, добравшись наконец до садка с рыбой у дверей, выскочил на улицу.

— Я знаю этого человека! — завопил Дивероу, вырываясь из объятий своих телохранителей. — У него свастика на вороте! Я видел его, когда мы ехали в лифте!

— В каком лифте? — спросил скандинавский страж.

— В том, в котором мы спускались вниз из офиса!

— В лифте я не заметил никакой свастики, — заявил польский страж.

— Значит, смотрел себе под ноги.

— Ну уж скажешь!

— Хватит об этом! Я чувствую, что он совсем рядом!

— Кто «он»? — потребовал уточнения Кнут.

— "Титаник". Он идет прямым курсом сюда! Чтобы принести мне несчастье! Я знаю! Это самое хитрое, самое изворотливое исчадие ада. Бежим же прочь из этого места!

— Как угодно, мистер Дивероу! Вот только захватим филейчики в мясной лавке на Бойлстоун и сразу же к тебе домой.

— Стойте! — закричал вдруг Дивероу. — Мы поступим иначе... Отдайте свои плащи вот тем ребятам за столиками и вручите им пару сотен долларов, чтобы убедить их проехаться в лимузине Арона. Пусть прокатятся до гавани... Ты, Кнут, передай Пэдди, чтобы он ссадил потом их всех у какого-нибудь питейного заведения по пути к дому Пинкуса, где я и встречу его... А ты, Стош, вызови такси, после чего мы все вместе разработаем план дальнейших действий.

— Это безумие какое-то, мистер Дивероу, — выразил свое мнение Стош, ошарашенный внезапно появившимся у Сэма властным тоном. — Я хочу сказать: то, что ты говоришь, совсем на тебя непохоже.

— Я возвращаюсь в свое прошлое, Стенли, где наставником моим был мастер своего дела. И этот тип преследует меня сейчас. Я знаю это. Действительно знаю. Но он допустил ошибку.

— Какую, сэр?

— Привлек к своей грязной работе настоящего военного, из вооруженных сил США. Форма на нем, правда, черт знает какая, но обратите внимание на его выправку и на то, как подстрижены у него волосы сзади. Ясно, мерзавец этот — на государственной службе!

* * *

— Эй, чудила, где ты?

— За углом, угодил в проклятущую пробку! Но с кем из вас я говорю?

— С Дези-Дос[47]. Дези-Уно[48]— со мной.

— Хэлло, чудила! — поприветствовал генерала Ди-Один. — Ты еще больше сумасшедший, чем стая сумасшедший попугай!

— Каковы результаты рекогносцировки?

— Брось болтать чушь, парень, меня чуть не убивать!

— Что, стреляли?

— Рыбой, что ли? Не будь идиот!.. На меня нападать безумный старики с бороды. Они не говорить по-английски.

— Ты несешь какую-то околесицу, Ди-Один.

— Они тут много кругом. И с ними — тот высокий тощий гринго, который тебе нужен для какой-то скверный дело.

— Выражайся яснее, капрал!

— Он отправить куда-то несколько старики в большой черной машина в дурацкий одежда и думать, что мы ничего не понимать. Он дурак, этот твой гринго!

— Чего мы не понимаем?

— Он ждать другой машина. Один из его амигос[49]стой там перед дом и смотреть вокруг себя!

— Дьявольщина какая-то, мне не вырваться отсюда! Мы упустим его!

— Не беспокойся, чудила...

— "Не беспокойся"? Да нам каждая минута дорога!

— Эй, парень, как далеко работать этот маленький радио?

— Это военное переговорное устройство. Работает на частоте мегагерц. Действует на расстоянии до ста пятидесяти миль на суше и вдвое большем — на воде.

— Мы не собираться плыть в машина, поэтому все в порядке.

— О чем ты, черт бы тебя побрал, говоришь?

— Мы следовать за этот гринго и его амигос.

— Следовать?.. Клянусь легионами Цезаря, не понимаю: на чем?

— Дези-Дос уже найди хорошенький «шевви». Не беспокойся, мы будем поддерживать с тебе связь.

— Вы что, украли машину?

— Да нет, мы ничего не красть. Это, как ты говорить, хороший стратегия. Верно, чудила?

* * *

Пэдди Лафферти было вовсе не смешно, что в лимузина Пинкуса восседали трое старых греков. Во-первых, от них несло протухшей рыбой и дешевым вином, во-вторых, при каждом повороте машины они вели себя, как сумасшедшие из телепрограммы «Видео-Уолд», в-третьих, эти сыны Эллады выглядели нелепо в плохо сидевших на них плащах, принадлежавших Сэму, Стошу и Кнуту, — особенно потому, что их бороды наполовину закрывали отвороты, в-четвертых, имелось подозрение, что один из них высморкался, причем дважды, в бархатную занавеску на окне, в-пятых, о Господи, лучше не думать об этом! — ему придется основательно повозиться с машиной, прежде чем в нее усядется миссис Пинкус.

Нет, Пэдди вовсе не возражал против действий Сэма. Пожалуй, во всем этом было даже что-то интересное и, уж во всяком случае, нарушавшее монотонный ход его жизни с каждодневными обязанностями шофера. Но Лафферти ничего не понимал. Вся правда, по-видимому, известна только этому мальчишке Дивероу да мистеру Пинкусу. Наверное, несколько лет назад Сэмми был замешан в каких-то серьезных шалостях, и теперь кто-то охотился за ним, чтобы свести старые счеты.

Конечно, и того, что предполагал Пэдди, было достаточно, чтобы неукоснительно следовать указаниям Сэма. Он был очень привязан к Дивероу. Хотя этот вспыльчивый юрист и бывал по временам странноват, но каждый, кто знал имя одного из величайших в армии людей, а именно генерала Маккензи Хаукинза, неизмеримо возвышался в глазах Лафферти. Очень немногие в наши дни, особенно из этих яппи, оказывают должное почтение старым, заслуженным солдатам, поэтому приятно было видеть, что среди достоинств Сэма имелось и такое, как уважительное отношение к подлинным героям страны.

Однако, как бы ни оценивал он высоко положительные стороны мистера Пинкуса и его любимого сотрудника, Пэдди все же чувствовал, им следовало бы хоть что-то сообщить ему. Например, кто гоняется за Сэмом и почему. И как выглядят они, его преследователи. Впрочем, отвечать на вопрос «почему?» было вовсе необязательно, если того требовала необходимость соблюдения профессиональной тайны. А вот знать, кто они, эти супостаты, и как выглядят, было Пэдди чертовски важно, чтобы в случае чего защитить Дивероу. Ему же говорили лишь, что Сэму известно, что к чему, и он поднимет тревогу, как только тот негодяй, подлейший из подлейших, что охотится за ним, обнаружит себя. Ну что же, раз так, ничего не поделаешь... Лафферти не был никогда офицером, но сообразить, как действовать в подобной ситуации, может и боевой, не раз побывавший в передрягах сержант. Что же касается великого солдата Мака Хаука, то он сказал бы в данном случае: «Не подставляй под огонь одного из лучших своих разведчиков!»

Внезапно в лимузине зазвонил телефон, грубо прервав размышления шофера о герое, боготворимого им со времен славных боев во Франции, когда этот замечательный солдат командовал их батальоном.

— Лафферти слушает, — сказал он, поднося трубку к уху.

— Пэдди. Это Сэм Дивероу! — раздался отчаянный вопль.

— Я мог бы и так догадаться, паренек! В чем дело, Сэмми?

— За вами есть хвост?

— Надеялся, что будет, но вроде бы нет: я все время слежу в зеркало...

— За нами кто-то следует!

— В этом нет никакого смысла, мальчик. Ты уверен?

— Безусловно! Я звоню по телефону-автомату с Уолтхэм-роуд, из заведения под названием «Гадкие шалости Нэнси».

— Эй, мальчуган, выбирайся оттуда. Тебя не должны там видеть: мистеру Пинкусу это не понравилось бы.

— Что?.. Почему?

— Ты ведь звонишь по телефону, что в десяти футах от музыкального автомата?

— Возможно... Кажется, я вижу его.

— В таком случае взгляни налево, на большой круглый бар под длинным тентом.

— Сейчас... Там нет никого, разве что те, кто танцует... О Боже, да они же все голые — и мужчины и женщины!

— Вот то-то и оно «и так далее», малыш! Будь я на твоем месте, то взял бы ноги в руки и дал бы стрекача.

— Не могу! Кнут и Стош отправились следом за «шевви», который прицепился к нашей машине и всякий раз тормозил, стоило нам остановиться. Я хочу сказать, это настоящие профессионалы, Пэдди. Они, как выражаются им подобные, сели нам на хвост. Только что отпустили свое такси и теперь ошиваются возле меня.

— Сэмми, я буду там минут через десять, а может, и быстрее! Вот только высажу у заправочной станции этих греческих архиепископов и тотчас поверну на север. Я знаю кратчайший путь. Итак, до встречи через десять минут, мальчуган!

* * *

— Эй, чудик, ты нас слышишь?

— Если ваши координаты точны, то мы в пяти минутах от цели. Не более чем в пяти минутах, Ди-Один. Я только что проехал кафе «Порция цыпленка»... Ну то, где на вывеске неоновый красный петух.

— Может, вы, гринго, не знать никакой разница между цыпленок и петух?.. Может, вы едит сейчас цыпленок по имени Мак Рустер[50], а?.. Я не брать тебе из этот мест даже через пять минут.

— В чем дело? Что там у вас?

— Мы хороший капрал. У нас есть небольшой сюрприз для тебе, чудила.

— Ждите меня!

— Еще нет шесть часов...

— Еду!

Не прошло и пяти минут, как украденный где-то на Среднем Западе «олдсмобиль» вкатил на парковочную площадку «Нэнси». Маккензи Хаукинз, жуя то, что осталось от сигары, выглянул сквозь ветровое стекло в поисках своих соратников и тут же в дальнем конце заасфальтированной стоянки увидел Ди-Два. Тот размахивал чем-то, напоминавшим разорванное темное одеяло. Но когда Мак подъехал к своему одаренному техническими талантами адъютанту, то оказалось, что сигнальный флаг был не чем иным, как парой брюк. Выпрыгнув из машины, Хаук подошел к Ди-Два и, поправив свой слишком длинноволосый, слишком рыжий и слишком свободный парик, спросил недоуменно:

— Что, черт возьми, тут происходит? — И добавил, кивая на брюки: — И откуда у тебя эта штуковина!

— Это штаны, чудила, а ты что думал?

— Вижу, что штаны, но что ты с ними делаешь?

— Лучше, что я носить их, чем тот плохой амиго, который обычно их носить. Или нет? Пока они есть у мене, а на Дези-Уно есть другой штаны, два глупый амигос остаться там, где они есть.

— Двое... Это из эскорта? Телохранители, что ли?.. Ну и где они?.. И где наш славный объект?

— Пошли с мене!

Ди-Два провел Хаука к глухой стене здания, возле которого они стояли. Там, на пустой площадке, служившей, вероятно, местом стоянки машин-мусорщиков, притиснулся боком к одному из мусоровозов кургузый «шевроле». Противоположная дверца, — та, которую можно было открыть, — была надежно прихвачена длинной, скрученной в жгут скатертью, тянувшейся от ручки к заднему бамперу. Внутри находились двое телохранителей Дивероу: один — на переднем, водительском, другой — на узком, заднем сиденье. Их апоплексические лица были чуть ли не вдавлены в оконные стекла. Более внимательный осмотр показал, что оба пребывали только в нижнем белье, а при дальнейшей же рекогносцировке на местности было выявлено наличие двух пар башмаков, аккуратно поставленных с засунутыми в них носками у заднего колеса.

— Другой окно ми немножко открывать, чтобы они мог иметь немного воздух, — пояснил Ди-Два. — Мы правильно сделать?

— Вы поступили как надо, — отозвался Мак. — Женевской конвенцией предусмотрено гуманное обращение с военнопленными... А где, черт возьми, Ди-Один?

— Здесь я, чудик, — откликнулся тот, выныривая из-за багажника «шевроле» с пачкой денег, которые пересчитывал на ходу. — Эти амигос должен найти лучший работа или лучший женчина. Если бы не твой человек на фотография, то они не стоить никакой внимание.

— Мы не отбираем у пленных личных вещей, если они не представляют опасности, — заявил Хаук твердо. — Положи деньги обратно в их бумажники.

— Эй, парень, — запротестовал Ди-Один. — Что тут личный в динеро... деньги? Я покупать что-нибудь от тебе, я платить. Ты покупать что-нибудь от мене, ты платить. Личный имущество — это что ты держать для себе, верно? А деньги никто не держать для себе, поэтому он не личный вещь.

— Но они у тебя ничего не покупали!

— А как нащет эти? — Ди-Один поднял пару брюк. — И эти, — указал он на башмаки.

— Вы их украли!

— Это жизн, чудик! Или, как ты говорить, это эстратегия, верно?

— Мы зря теряем время, но я готов ответить хоть сейчас. Находясь под огнем противника, вы оба проявили из ряда вон выходящую инициативу, можно сказать, необыкновенную изобретательность. Это делает честь вашим мундирам, и я буду рекомендовать вас для представления к награде.

— Это прикрасни!

— Это значить ишшо динеро... Деньги, да?

— Вернемся к этому вопросу позже, а сейчас — о деле. Где наш объект номер один?

— Это тот тощий, что на фотография?

— Верно, он, солдат!

— Он там внутрь, а это такой дело, что, если я войдить туда, то мой мама и мой священник будет плюнуть на мене! — осенил себя крестным знамением Ди-Два. — Да, парень!

— Что, плохое виски, сынок?

— Плохой entretenimiento[51]. Как вы здесь сказать, repugnancia![52]

— Не думаю, что бы я говорил так, сынок. Ты хочешь сказать: отвратительно?

— Ну... один половина, но не другой половина.

— Что-то я не пойму тебя, капрал.

— Этот прыгать и прыгать. Вверх и вниз.

— Вверх и?.. О, пресвятые орды Чингисхана, уже не хочешь ли ты сказать...

— Я вот это хотеть сказать, чудик, слушай. Я прокрался, чтобы найтить гринго, который тебе не нравится... Он повесить трубка и пойти в большой кругли бар. И так все этот безумный люди танцевать — des nudo, senor!..[53]Совсем голый!..

— И?

— Он о'кей! Он смотреть на mujers[54], а не на nombres[55].

— О Боже, что за игрища! Мы вовсе не должны брать в плен этого сукина сына, мы должны спасти его! В поход, солдаты!

Внезапно, совершенно неожиданно, из скопища машин на стоянке у «Нэнси и так далее» вырвался маленький зеленый «бьюик» и, заскрежетав тормозами, остановился в каком-то ярде от Хаука и его гвардии. Из машины выскочила хрупкая фигурка. Худощавое лицо незнакомца ничего не выражало, но в темных глазах сверкали молнии.

— Думаю, вы зашли достаточно далеко! — изрек он.

— Кто ты, черт бы тебя побрал, малыш? — закричал Маккензи Хаукинз.

— Малыш?.. Ну что ж, мал золотник, да дорог, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Я сломать этот маленький старый гринго пополам, но не буду ранить его слишком сильно. О'кей, чудик? — предложил свои услуги Ди-Один, выступая вперед.

— Я пришел к вам с миром, а не с войной, — произнес скороговоркой водитель «бьюика». — Мне хотелось просто побеседовать с вами, как это принято у цивилизованных людей.

— Подожди! — завопил Хаук, останавливая Ди-Один. — И затем обратился к странному человечку: — Еще раз повторяю вопрос: кто вы? И в связи с чем собираетесь вы тут устраивать со мной совещание?

— Я Арон Пинкус.

— Тот самый?

— Да, тот самый, сэр. А вы, полагаю я, несмотря на ваш довольно глупо выглядящий парик, — знаменитый генерал Маккензи Хаукинз?

— Так точно, сэр! — возгласил Мак и тотчас, сорвав театральным жестом камуфляжный убор со своей головы, щетинившейся посеребренными временем короткими волосами, явно подвергнутыми военного образца стрижке, встал навытяжку. Но и в такой позе от его широких плеч веяло угрозой. — Итак, что мы имеем сказать друг другу, сэр?

— Думаю, очень многое, генерал! Мне хотелось бы, с вашего позволения, возвести себя в данный момент в один ранг с вами, ибо в той стычке, участниками коей являемся мы оба, я возглавляю противную сторону. Надеюсь, никаких возражений?

— Признаю за вами такое право, командир Пинкус. Я полагал, что смело могу положиться на своих соратников, но оказалось, не отрицаю этого, что вы ловко обошли их с фланга.

— Коль уж вы хотите объективно оценить ситуацию, то вам следует кардинальнейшим образом пересмотреть свои суждения, генерал: я не их обошел, а вас. Видите ли, вы находились на той шумной улице более часу, что позволило мне поставить спокойно свой «бьюик» в сторонке, и когда вы последовали за лимузином Шерли, я столь же спокойно пристроился сзади к вашей машине.

— Так-так, продолжайте... Я слушаю вас.

— Ваши двое помощников действовали блестяще. Безусловно блестяще! Право же, я бы с радостью нанял к себе любого из них. Схватка в рыбном магазине, совещание в дверях по ту сторону улицы... Но что самое удивительное, так это то, что они завели машину без всяких ключей! Просто подняли капот и покопались! Вся моя пресловутая мудрость бессильна помочь мне в решении этой загадки. И как они только ухитрились это?

— О, все так просто, comandanto![56]— вмешался Ди-Два, блестя глазами. — Видишь, здесь три проводочек. Они висель свободно. Я подсоединить их друг на друг, и...

— Стоп! — завопил Хаук, пожирая глазами Арона Пинкуса. — Вы сказали, что обошли меня! Вы, старый ублюдок...

— Я подозреваю, что мы одного возраста, — перебил его знаменитый бостонский юрист.

— В нашем деле это не имеет значения!

— Тогда, возможно, имеет значение шрапнель, засевшая у меня в позвоночнике еще с Нормандии? — произнес Пинкус ровным тоном.

— Так вы были?..

— В Третьей армии, генерал. Но не будем отвлекаться. Я обошел вас лишь потому, что заранее изучил ваш воинский послужной список и, таким образом, имел возможность ознакомиться с вашей неортодоксальной и весьма эффективной тактикой. И все это — ради Сэма.

— Сэма? Сэм — как раз тот, кого я должен повидать!

— Вы увидите его, генерал. Но в моем присутствии, чтобы я мог слышать каждое произнесенное вами слово.

И снова совершенно бесшумно машина Пинкуса стронулась с места и помчалась вперед. Лишь после того, как она свернула с шоссе на стоянку, мощный двигатель издал громоподобный рев, возвещая в вагнеровской манере о прибытии лимузина. По-видимому, углядев из своего автомобиля «бьюик» хозяина, Пэдди Лафферти резко завернул налево и, не щадя издававших жалобные стенания шин, швырнул легковушку на тротуар. Остановившись в десяти футах от стоявшей возле дома компании, он выпрыгнул из машины. Его шестидесятитрехлетнее, но все еще крепкое тело приготовилось к бою.

— Отойдите, мистер Пинкус! — возопил он. — Не знаю, сэр, что там у вас происходит, но эта мразь к вам не прикоснется!

— Твое стремление прийти мне на помощь весьма благородно, Пэдди, но силового вмешательства не требуется: наше совещание протекает в исключительно мирной, дружеской обстановке.

— Совещание?..

— Или, если хочешь, совет командиров... Мистер Лафферти, могу я представить вас великому генералу Маккензи Хаукинзу, о котором вы столь наслышаны?

— Иисус, Мария и Иосиф! — прошептал шофер, онемевший от почтения.

— Так этот псих действительно h'enerale grande?[57]— спросил Дези-Один, не менее впечатленный, чем Пэдди.

— El soldado magnifico![58]— молвил тихо Дези-Два, с изумлением взирая на Хаука.

— Вы не поверите мне, — произнес, задыхаясь, Пэдди, чуть не лишившийся от волнения голоса, — но всего несколько минут назад, сэр, я как раз думал о вас, потому что услышал ваше великое имя из уст высоко чтящего вас молодого человека, бывшего солдата. — Шофер принял стойку по команде «смирно!» и отсалютовал правой рукой: — Сержант-артиллерист Патрик Лафферти — в вашем распоряжении, сэр. Вновь служить под вашим началом — это счастье, о котором я не смел и мечтать!..

Величественная риторика была неожиданно прервана отчаянными воплями. Приглушаемые сперва отдаленным транспортом, проносившимся по шоссе, они постепенно становились все громче, и вскоре к ним присоединился топот бегущих ног.

— Пэдди, Пэдди! Я видел лимузин. Где ты, Пэдди? Христа ради, отзовись... Ответь мне, Лафферти!..

— Да здесь я. Сэм! Маршируй побыстрее, солдат!

— Что? — послышался из-за угла здания голос Дивероу и вдруг осекся, будто Сэму не хватило воздуха. Прежде чем он успел разглядеть, кто эти тени, Патрик Лафферти рявкнул типично по-сержантски: — Смирно, малыш! Я представляю тебя величайшему человеку нашего времени, генералу Маккензи Хаукинзу!

— Привет, Сэм!

Дивероу замер, словно его хватил паралич. Сил у него оставалось ровно на то, чтобы издавать глухие, клокочущие стоны. Рот его был широко разинут, глаза от ужаса выкатились из орбит. И вдруг, напоминая собой перепуганную цаплю, юрист, размахивая в панике руками, ринулся через площадку для парковки машин в сторону заходящего солнца.

— За ним, солдаты мои!

— Во имя Бога, догони его, Пэдди!

Помощники Хаука оказались проворней старого шофера Арона Пинкуса. Дези-Один схватил Сэма в опасной близости от кузова проносившегося мимо грузовика. Дези-Два вцепился Дивероу в голову и, сорвав с него галстук, заткнул его Сэму в рот.

— Мальчик мой! — закричал сержант-артиллерист Патрик Лафферти, которого неожиданно осенила новая мысль. — Это просто позор, как ведешь ты себя! Неужто так выказывают уважение одному из величайших людей, которые носили когда-либо военную форму.

— М-м-м! — протестующе промычал Сэмюел Лансинг Дивероу и закрыл глаза, чтобы не видеть своего поражения.

Глава 8

— Славное помещеньице, командир Пинкус! Право, славное! — объявил Маккензи Хаукинз, выходя из спальни гостиничного номера, где возобновилась конференция «круглого стола». Прежний неописуемого вида серый габардиновый костюм генерала был заменен индейскими одеяниями из оленьих шкур, включая расшитую бисером куртку уопотами. Но головного убора из перьев на нем, однако, не было. — Похоже, вы действительно располагаете отличной в стратегическом отношении штаб-квартирой.

— Я держу это место для деловых встреч, а также потому, что Шерли нравится, где оно расположено, — произнес Арон с отсутствующим видом, концентрируя внимание на бумагах, разбросанных во множестве на письменном столе перед ним. Его глаза за толстыми стеклами очков расширились в предвкушении интересного материала. После короткого молчания он заметил все тем же ровным тоном: — Это все невероятно!

— Ну, сэр, побывав с Уинстоном в Чекерсе[59], я бы не стал утверждать этого, — не удержался Хаук, неправильно интерпретировав его фразу. — Я просто сказал, что здесь мило. Но не более того. Потолки, по правде говоря, не такие уж высокие, а развешанные по стенам гравюры на исторические темы далеко не высшего качества, не соответствуют обоям и обивке и не точны в деталях...

— Мы в Бостоне стараемся познакомить туристов с нашим прошлым, генерал, — пробормотал Пинкус, стараясь не отвлекаться от документов. — Что же касается точности, то она имеет мало общего с аутентичностью среды.

— "Данте, переходящий через реку"...

— Поглядите на «Бостонскую гавань», — посоветовал Арон, переворачивая лист, и тут же, снимая очки и устремляя свой взгляд на Маккензи, закричал возбужденно: — Где вы раздобыли это? Кто тот замечательный специалист в области права и истории, сумевший соединить эти две дисциплины? Кому обязан своим рождением этот документ?

— Ему, — отозвался Хаук, указывая на Дивероу, сидевшего в близком к шоку состоянии на кушетке в десяти футах от них между своими телохранителями, Стошем и Кнутом. Руки и ноги у него были свободны, так что при желании он мог бы ими двигать, но рот был залеплен клейким пластырем шириной дюйма в три. Конечно, генерал Хаукинз настоял на том, чтобы во исполнение Женевской конвенции по обращению с военнопленными губы Сэма смазали вазелином. По правде говоря, никто не в силах был более выносить обличительные речи Дивероу, включая и боевитых адъютантов генерала Дези-Один и Дези-Два, вытянувшихся в струнку позади кушетки и упиравшихся по-военному руками в бока.

— Это действительно сделал Сэмюел? — переспросил недоверчиво Арон Пинкус.

— Ну, не он один. Но он вдохновлял всех на эту работу и поэтому вполне может быть назван автором данного документа.

— М-м-м! — послышался заглушенный пластырем протестующий вопль. Дивероу рванулся вперед, но, зацепив за кушетку ногой, грохнулся на пол лицом вниз. Когда же, выражая гримасами чувство ярости, которое вызывал у него Хаук, Сэм встал на ноги, генерал отдал команду:

— Адъютанты, занять позиции!

Как настоящие коммандос, оба Дези, Один и Два, ловко перескочили через кушетку, использовав в качестве точки опоры один — ее край, а другой — голову Кнута, и мгновенно преодолели расстояние, отделявшее их от Сэма. Обездвижив его и прижав к полу, они посмотрели на Хаука в ожидании дальнейших указаний.

— Прекрасно выполнено, джентльмены!

— Ясно, что вы рекрутировали их из своего персонала, генерал, — сказал Пинкус с восхищением, вставая из-за стола. — Они из какого-то диверсионного подразделения?

— Судя по их манере изъясняться, — ответил Маккензи, — они специалисты по охране аэропорта... Поднимите его, ребята, посадите на стул перед письменным столом и встаньте по бокам.

— Послушайте, вы двое, — мягко, но не без упрека проговорил Арон, обращаясь к озадаченным бостонским телохранителям Сэма. — Я не собираюсь вас осуждать, но мне кажется, что вы многому могли бы научиться, наблюдая, как умело действуют эти ребята. Их опыт был бы вам полезен, поскольку, судя по всему, это имеет прямое отношение к вашей работе. Солдаты генерала Хаукинза демонстрируют недюжинную смекалку, и их ненасильственная тактика, — например, освобождение вас от брюк, — весьма впечатляет.

— Эй, команданте, — широко улыбнулся Хауку Ди-Два, — если ты снимать с гринго его штаны, он ведь не побежать на улица и не начинать кричать во весь глотка, верно?

— Верно, капрал. Только вот что: казарменный юмор не уместен, когда речь идет о выведенном из строя противнике.

— Прекрасно! — взвизгнул Ди-Один.

— Генерал, — сказал Пинкус, — думается мне, что пора бы уже, если только вы сочтете это возможным, включить Сэмюела в состав участников нашего с вами совещания.

— Сэр, я полностью разделяю вашу точку зрения! — отозвался Хаук. — Хотя наши дискуссии носят строго конфиденциальный характер, это вовсе не означает, что молодой человек не может принимать в них участие.

— Не могли бы вы рассмотреть вопрос о том, сколь целесообразно привязывать его к стулу, как делал это прежде мистер Лафферти, — простите, сержант Лафферти?

— В таком случае вы, должно быть, удаляли своего артиллериста на время беседы с Сэмом, не так ли?

— Артиллериста?.. Ах, да... сержанта... Да, удалял.

— Сейчас нет нужды привязывать его, потому что здесь я... Адъютанты, встать! Вы свободны пока!

— Эй, чудак человек, нам и тут неплохо!

— А про жратву, капралы, забыли? Набейте себе брюхо и через час возвращайтесь назад. — Маккензи извлек из-под своих оленьих шкур пачку денег и передал несколько купюр бойцу под кличкой Ди-Один: — Ввиду ваших особых заслуг добавляю это к вашему ежедневному содержанию.

— Это наш динеро?[60]— спросил Ди-Два, поглядывая хмуро на банкноты.

— Дополнительная оплата, капрал. Сверх того, что вы получите позже. Слово генерала!

— О'кей, grande h'enerale! — отозвался Ди-Один. — Мы брать все, но когда ты давать?

— Не будем, парень, нарушать субординации, хотя наше столь тесное сотрудничество во время осуществления этой миссии и допускает известную степень товарищества, которое, впрочем, другим может показаться непонятным.

— Прикрасно! Я тоже не понимать!

— Ну, с Богом! Поешьте и через час возвращайтесь. Вы свободны!

Оба Дези — Ди-Один и Ди-Два — пожали плечами и направились к двери, но перед тем, как выйти, первый из них сверил время — по трем парам часов, украшавшим его левое запястье.

Когда славные солдаты покинули помещение, Хаук кивнул Арону Пинкусу:

— Будучи не только моим пленником, но и, что несколько противоречит традиции, моим хозяином, вы также можете отдать распоряжение своим войскам, командир.

— Вы — кто и я — что?.. Ах да, понимаю. — Пинкус повернулся к Стошу и Кнуту, сидевшим сконфуженно на кушетке, и нерешительно, подыскивая подходящие слова, обратился к ним с речью: — Джентльмены, вы свободны от своих текущих обязанностей, и если будете так любезны, что придете завтра в офис — конечно, при условии, что это удобно вам, — то получите в кассе причитающееся вам вознаграждение, включая, естественно, и плату за сегодняшний вечер.

— Я бы отправил их под арест! — закричал Хаук, засовывая в рот сигару. — Они идиоты! Пренебрежение своими обязанностями, полнейшая некомпетентность и бездействие во время огневого налета противника — да тут попахивает военным трибуналом!

— Мы в гражданской жизни смотрим на вещи иначе, генерал. Пренебрежение обязанностями и некомпетентность — это непременные атрибуты рабочей силы низкого ранга. В противном случае начальство, которое нередко еще менее компетентно, но лучше говорит, никогда бы не оправдывало своего жалованья... Ступайте же, джентльмены! Я совершенно искренен, когда говорю, что вам не мешало бы подзаняться, чтобы хотя бы приблизиться по уровню профессионализма к своим противникам... Я имею в виду помощников генерала.

Стош и Кнут быстро удалились со скорбными физиономиями, свидетельствовавшими об их глубоко уязвленных чувствах.

— Итак, генерал, теперь мы одни, — резюмировал Арон.

— М-м-м-м! — отозвался Дивероу, словно опровергая слова Пинкуса.

— Я включил вас в список участников совещания, Сэмюел! Поскольку я взял на себя обязательство приглядывать за вами, мне придется не так-то легко.

— М-м-м-м?

— Прекрати ныть, сынок! — приказал Хаук. — Пока ты не перестанешь мычать, ты не поймешь, что руки твои свободны и ты можешь сам снять этот пластырь... Не надо так потеть: твой рот все еще на месте, о чем я искренне жалею.

Сэм тут же принялся отдирать крепко схватившую его кожу липкую ткань. Сперва он делал это крайне осторожно, но потом, набравшись мужества, резко рванул пластырь и, издав вопль, начал сжимать и разжимать губы, как бы желая убедиться, что они действуют.

— Ты похож на тощего поросенка в жару, — прокомментировал Маккензи.

— А ты — на индейца из табачной лавки, только что сбежавшего из вигвама, находящегося на карантине! — завопил Дивероу, соскакивая со стула. — Чем ты, черт бы тебя побрал, собираешься стать? Идиотом вроде жертв неудачных операций на мозге? И ради чего ты заявил, будто это я — творец всей той галиматьи, что лежит на столе у Арона? Я уже несколько лет не видел и не слышал тебя, гнуснейшего из червей!

— Выходит, малыш, ты все еще сохраняешь свое свойство слегка возбуждаться в стрессовой ситуации?

— Позвольте сказать несколько слов в его защиту, генерал, — вступился за Сэма Пинкус. — В суде он всегда выдержан и холоден как лед, ну настоящий Джеймс Стюарт![61]Даже заикается он по расчету, когда это нужно.

— В зале суда, — взорвался Сэм, — я, черт возьми, знаю, что делаю! Находясь же рядом с этим чертовым подпольщиком, с этим сукиным сыном, я никогда ничего не знал и не знаю, потому что он или не говорит мне ничего, или нагло лжет!

— Неудачная терминология, молодой человек, глубоко ошибочная! Я называю это дезинформацией ради твоего же спасения.

— А я называю это дерьмом, проявлением твоего стремления довести меня до самоубийства! А теперь ответь, почему это я должен считаться автором той писанины?.. Впрочем, нет, подожди!.. Что за документ ты приписываешь мне? И с какой стати буду я отвечать за любую глупость, которая пришла тебе на ум, если мы с тобой не разговаривали в течение нескольких лет?

— Замечу объективности ради, — произнес Пинкус мягко, но уверенно, — генерал Хаукинз сказал, что ты являешься ритором того документа, только в том смысле, что вдохновлял других на его создание, оказал своего рода духовное воздействие на своих коллег, что, понятно, допускает самое широкое толкование, не исключающее и возможности ошибочной интерпретации, и, таким образом, ограничивает или полностью снимает с тебя юридическую ответственность за что бы то ни было и делает невозможным обвинение тебя в участии в работе над данным материалом.

— Прекратите играть в адвоката этого мутанта-переростка, Арон. Он знает только одно право — то, которое позволяет выдавать закон джунглей за чаепитие в английском розарии. Это — настоящий дикарь, не имеющий ни малейшего представления о нравственном долге!.. Сынок, тебе надо проверить давление крови!

— А тебе — сдать свою башку в мастерскую таксидермиста: пусть сделает из нее чучело! Что же ты, черт тебя возьми, наговорил и при чем тут я?

— Пожалуйста! — снова вмешался Пинкус, с извиняющимся видом пожимая плечами и выражая поднятием бровей свое несогласие с Хауком. — Позвольте мне, как юрист юристу, дать объяснение, генерал. Это приемлемо с вашей точки зрения?

— Мы, командующие, знаем, как обращаться со своими подчиненными, сэр, — ответил Маккензи. — Откровенно говоря, я тешил себя надеждой, что вы наведете порядок в своих рядах и зашагаете вместе со мной под бой моих барабанов. Вот почему я, положа руку на сердце, раскрыл перед вами саму суть моей операции. Речь идет, разумеется, не о тактике или применяемых мною правилах игры, а о цели. Подобного рода исходная информация редко сохраняется в секрете между такими людьми, как мы с вами.

— Вы замечательный стратег, генерал! Я восхищен вами!

— Кем, им? — завопил все еще не оправившийся от шока Дивероу. — Да что он, черт побери, делает такого? Может, идет штурмовать Рим?

— Это уже в прошлом, Сэм, — отозвался спокойно Хаук. — Припоминаешь, сынок?

— Вот на эту тему прошу вас, генерал Хаукинз, не высказываться в моем присутствии, — холодно и веско произнес Арон.

— Я думал, вы все знаете...

— Вы считаете, что Сэмюел должен был рассказать мне?

— Да нет, черт возьми! Просто вы могли попытаться заставить его выступить в роли камикадзе, и нервы у него сдали: он ведь не из крепких.

— И каким бы образом удалось мне сделать это?

— Это ирландский сержант описал вашу тайную хирургическую операцию в доме Сэма: артиллеристы всегда стараются произвести на командование впечатление точным изложением событий и готовностью сотрудничать.

— Ну и?..

— Вы упомянули, что ирландец привязывал мальчика к стулу. Я тотчас же предположил, что перед тем, как начать конфиденциальный разговор с Сэмом, вы высылали сержанта, и вы подтвердили это.

— И что из того?

— Зачем было привязывать его к стулу, если он не впал в истерику, как сейчас? Да и с чего бы это столь хладнокровный слуга закона, — хотя, по правде говоря, я не заметил в Сэме такой черты, как хладнокровие, — стал бы впадать в истерику, если только ваше присутствие не вызвало в нем почему-то страстного желания посвятить вас в то, что до той поры он тщательно скрывал ото всех?

— Основываясь на вполне очевидных посылках, позволю себе заметить, что ваше дедуктивное мышление отличается остротой.

— Все вышеизложенное, а также то, что Сэм бросил трубку, не поговорив со мной, показывает, что он-то подобным мышлением не обладает. Я слышал на линии еще один голос, который тоже не смог урезонить Сэма-малыша, и, когда мы с вами встретились на парковочной площадке, я понял, что это были вы, командир Пинкус. В тот день вы орали во всю глотку. Особенно о некой нашей операции, связанной с Ватиканом.

— Сколь же много успели вы умозаключить! И в самом деле, первоклассное дедуктивное мышление! — признал свое поражение Арон, пожимая плечами.

— Сколь же много вонючего дерьма! — взревел Дивероу. — Я здесь! Я существую! Если вы уколете меня, неужто не потечет кровь?..

— Едва ли подобный эксперимент уместен, Сэмюел.

— А почему бы и нет? Я слушаю пару больных, сбежавших из психушки. Мое будущее, моя карьера, да сама моя жизнь — все это вот-вот разобьется на тысячу осколков, словно упавшее на пол зеркало.

— Очень мило, сынок! — перебил Хаук. — Выражено весьма художественно!

— Сэм украл это у французского драматурга по имени Ануй, — пояснил прославленный бостонский юрист. — Сэмюел полон всяких сюрпризов, генерал!

— Прекратите это! — заверещал Дивероу. — Я требую, чтобы меня выслушали!

— Черт возьми, мальчуган, да тебя в Вашингтоне отсюда слышно! И, конечно же, и в армейском архиве «Джи-два», где хранятся все эти досье со сверхсекретной информацией.

— В таком случае, я имею право ничего не говорить, — пробормотал Сэм едва слышно, снова надувшись и падая на стул.

— Тогда, может быть, мне будет разрешено высказать кое-какие мысли, коль скоро ты сам наложил на себя такое ограничение? — поинтересовался Пинкус.

— М-м-м! — раздался ответ Сэма, так и не разжавшего губ.

— Благодарю вас... Судя по твоему вопросу, Сэмюел, главное, что должно интересовать тебя, — это материал, который мне передал генерал Хаукинз. У меня не было времени ознакомиться с ним подробно, но и то, что успел я разглядеть опытным глазом, позволяет мне сделать вывод об уникальном характере этих документов, охватывающих приблизительно полстолетия. Редко мне доводилось читать столь грамотно, столь аргументированно составленный отчет, чем представленный мне многоуважаемым генералом. Историк, работавший над ним, разбирается в юридических тонкостях и обладает терпением, фантазией и способностью заострить внимание на неясных или упущенных в юридических дебатах аспектах, предполагая заранее, что где-то должны храниться оригинальные материалы, с помощью которых можно расширить представление об уже известном и восстановить недостающие звенья. Если собрать все эти данные вместе, то сделанного на их основании заключения нельзя будет опровергнуть ни при каких обстоятельствах, — разумеется, при условии подкрепления их копиями первоисточников и аутентичных текстов. И где же удалось вашему информатору раскопать все эти бесценные манускрипты, генерал?

— Конечно, это только слухи, — ответил осторожно Хаук, как-то странно хмурясь при этом, — но я слышал, будто раскопать их можно в закрытых архивах Всеамериканского бюро по делам индейцев.

— В закрытых архивах?.. — Взглянув сурово на генерала, Арон Пинкус присел торопливо на стул, схватил несколько листов и стал рассматривать их, поднося к самым глазам и изучая не столько их содержание, сколько фактуру. Потом прошептал взволнованно: — Великий Авраам, я же знаю эти водяные знаки!.. Копии бесподобные!.. Изготовлены на какой-то необыкновенно умной копировальной машине!

— У нас все самое лучшее, командир! — отозвался Хаукинз и тут же умолк, по-видимому жалея о сказанном. Посмотрев внимательно на Сэма, ответившего ему таким же взглядом, он прочистил горло. — Думаю, эти интеллектуалы, из ученых, располагают самым совершенным оборудованием.

— Такого практически никогда не бывает, — возразил Дивероу тихо, но с укоризной.

— Не будем отвлекаться, генерал, — продолжал возбужденно Пинкус. — Многие из этих бумаг — я имею в виду те, что относятся к историческим документам, — представляют собою фактически репродукции фотостатических копий, или, говоря иначе, фотографии фотографий!

— Прошу прощения? — Хаук начал терзать сигару во рту.

— Если в те дни, когда еще не существовало современных копировальных машин, становилось просто невозможно разглядеть текст на старых, разрушенных временем пергаментных листах или восстановить надлежащим образом рассыпавшиеся на кусочки манускрипты, то с помощью направленного на документы пучка света делали факсимиле, а позже и фотокопии, которыми и заменяли в архивах приходивший в тлен материал.

— Командир, право, меня не интересует эта техническая чушь...

— И зря, генерал, — перебил Хаука Арон. — Ваш анонимный информатор, по-видимому, напал на какое-то собрание документов, относящихся к стародавнему, организованному много десятилетий тому назад заговору. Не исключено, что он похитил эти материалы, с незапамятных времен хранившиеся в интересах государственной безопасности в строго засекреченных правительственных архивах.

— Что?! — пробормотал тупо Хаукинз, только теперь обратив внимание на то, что Сэм Дивероу буквально пожирает его взглядом.

— В водяных знаках на этих фотостатических документах прослеживаются редкие вкрапления стальных волокон, позволяющих уберечь бумагу от гибельного воздействия времени и среды в подземных архивах. Насколько мне помнится, Томас Эдисон[62]сделал данное изобретение на рубеже столетий, и в тысяча девятьсот десятом или тысяча девятьсот одиннадцатом годах эта техника была применена в архивном деле, но в ограниченных пределах.

— Почему же так? — неуверенно спросил Дивероу, по-прежнему не сводя неприязненного взора с Хаука.

— Все относительно, Сэмюел. В ту эпоху на эти цели отводились мизерные средства, исчислявшиеся несколькими сотнями тысяч долларов, но и от таких цифр Потомак легко мог бы покрыться льдом. Вводить в бумагу стальные нити, заметные на этих фотокопиях, — процесс чрезвычайно дорогой, и распространение подобной техники на тысячи и тысячи исторических документов было бы равносильно ограблению государственной казны. Поэтому поневоле приходилось ограничиваться наиболее ценными материалами.

— Какими именно, Арон?

Пинкус повернулся к генералу Маккензи Хаукинзу с видом судьи, зачитывающего приговор:

— Теми, которые правительство намеревалось хранить еще по крайней мере полтора столетия.

— Надо же, черт возьми! — присвистнул Хаук и снова принялся терзать многострадальную сигару, похлопывая по расшитым бисером оленьим шкурам и поглядывая благожелательно на Сэма. — Ты не испытываешь чувства гордости, сынок, от сознания того, что оказал на своих коллег духовное воздействие, как изволил выразиться командир?

— О каких таких коллегах идет речь? — едва не задохнулся Сэм от гнева. — И что это за чертово «духовное воздействие»?

— Сэм, неужто забыл ты, как всегда говорил обо всех этих обездоленных на нашей земле и о том, что так мало делалось и делается, чтобы им помочь? Кое-кто мог бы назвать это левацкой чепухой, пустым писком и блевотиной, но только не я. Я хочу сказать, что по-настоящему уважал твои убеждения, сынок. Действительно уважал!

— Ты никогда не уважал никого и ничего, что не грозило бы свести тебя в могилу!

— Это вовсе не так, мальчуган, и ты сам это знаешь, — погрозил Хаук Сэму пальцем. — Помнишь все те споры, что вел ты с девочками? Эти милые леди не раз говорили мне о своем искреннем уважении к тебе и к твоим философствованиям о сострадании. Особенно Энни. Она...

— Никогда не упоминай этого имени при мне! — взревел Сэм, закрывая руками уши.

— Не понимаю, почему, сынок? Мы нередко беседуем с ней, — в частности, в тех случаях, когда она в очередной раз вляпывается в какую-нибудь историю, — и позволь мне высказать свое мнение, Сэм: она неравнодушна к тебе.

— Как могла она взять себе в женихи Иисуса вместо меня! — задрожал Дивероу от ярости.

— Великий Авраам! — заскулил Арон. — Я не хочу присутствовать при таком разговоре.

Однако генерал пропустил его высказывание мимо ушей.

— Это совсем иной коленкор, паренек, Иисус — орудие другого калибра, если ты простишь мне такое сравнение... Но послушай меня, малыш. Разыскав отверженный, попираемый системой народ, я приложил все силы к тому, чтобы исправить положение. Мне казалось, что ты будешь гордиться мной. Бог свидетель, я старался сделать все как лучше! — Утопив подбородок в расшитый бисером ворот своей куртки уопотами, Хаук уставился печально на устланный ковром пол гостиничного номера.

— Прекрати молоть всю эту чепуху. Мак! Мне неизвестно, черт бы тебя побрал, чем ты там занимался и что пытался сделать! Единственное, что знаю я, так это то, что я ничего не хочу знать!

— И все же, может быть, тебе следовало бы, Сэм, выслушать меня...

— Постойте! Одну минуту, — вмешался Пинкус, устремив взгляд на не собиравшегося сдаваться Хаука. — Полагаю, мне пора уже извлечь из своего юридического багажа особую, редко применяемую на практике статью закона, чтобы напомнить вам: самовольное проникновение в закрытые правительственные архивы грозит тюремным заключением сроком до тридцати лет.

— Такого не может быть! — выразил свое несогласие генерал, скользя взглядом по ковру, словно надеясь найти в его синем рисунке ответы на мучившие его вопросы.

— Может, генерал! И хотя мое сообщение не произвело на вас особого впечатления, я тем не менее с радостью констатирую, что ваш поверенный имеет полное право изучать документы, относящиеся к этому иску.

— Ничего подобного! — завопил Сэм. — Он их украл! Снова то же самое, что было и с «Джи-два»! Опять — жалкие оправдания, ссылки на тактические просчеты и разные там байки, чтобы прикрыть простое хищение! Все повторяется! Я знаю это, потому что знаю его! Знаю этот гнусный взгляд якобы невинного младенца, а на деле — гадкого мальчишки, который убеждает вас, помочившись в постельку, будто под одеялом прошел дождик! Да весь этот отчет он один и состряпал!

— Суждения, высказанные в горячечном всплеске эмоций, редко бывают здравыми, Сэмюел, — заметил резонно Пинкус, укоризненно качая головой.

— Зато суждения, сделанные в холодном свете объективных наблюдений, производимых в течение длительного, мучительного периода времени, как правило, глубоко обоснованы, — парировал его замечание Дивероу. — Если в печенье был добавлен солод, а у сукина сына слиплись все пальцы, то можно не сомневаться, кто сожрал угощенье. При сложившихся обстоятельствах не плохо бы вспомнить и такой издавна употребляемый в судебной практике при рассмотрении уголовных дел термин, как рецидивизм!

— Итак, генерал, — уставился Арон на Хаука поверх очков, — обвинение как будто бы вполне правомочно подняло вопрос о возможности соотнесения ваших нынешних деяний с прошлыми, поскольку факт хищения папок с секретными документами был признан вами лично. Хотя поведенческая характеристика ответчика и далека от полноты, мы все же считаем целесообразным принять ее к рассмотрению.

— Вот что, командир Пинкус, — начал Маккензи, искоса поглядывая на него, словно в смущении, — вся эта юридическая казуистика вызывает у меня головокружение. По правде говоря, я и половины не понял из всего того, что вы наговорили тут.

— Он лжет! — завизжал Сэм в той же тональности, в какой маленькие дети уличают в чем-то друг друга. — Старая песня: «Под одеялом идет дождик!.. Под одеялом идет дождь!..»

— Сэмюел, успокойся! — попытался урезонить его старый юрист голосом, звеневшим от сознания собственной значимости, и затем снова повернулся к Хауку: — Я глубоко убежден, генерал, что мы сумеем уладить это дело, да так, что подадим другим достойный пример. Профессиональная этика не позволяла мне просить вас назвать имя своего невероятно одаренного поверенного, но теперь, боюсь, я вынужден настаивать на этом: ведь лишь он один может опровергнуть намек, высказанный в ваш адрес моим юным коллегой, и прояснить все дело!

— Едва ли уместно требовать подобное от меня! — Хаук встал как по команде «смирно!» и придал своему лицу стоическое выражение. Пристало ли одному командиру просить другого выдать ему сведения исключительно конфиденциального характера? Подобные вещи могут еще случаться у нижних чинов и у людей бесхребетных, ценящих честь не столь высоко, но никак не в нашей среде!

— А теперь, генерал, заглянем в корень. Данный отчет, составленный, на мой взгляд, исключительно блестяще и убедительно, еще не прошел экспертизы на проверку достоверности приводимых в нем фактов. Между тем юридическим основанием для возбуждения судебного разбирательства он может стать лишь в том случае, если не встретит возражений со стороны представителей правительства и получит положительный отзыв от юриста-консультанта. — После короткой паузы Арон тихо рассмеялся. — Если бы ваш иск был принят к судопроизводству, мы бы давно уже знали об этом: в этом случае все наши судебные учреждения вкупе с министерством обороны, вместо того чтобы заниматься своими делами, выли бы от ярости во всю мощь. Так что сами видите, генерал Хаукинз, здесь нельзя ни выиграть, ни проиграть... — Внезапно благодушное выражение лица Пинкуса как бы застыло, а затем, потускнев, и вовсе рассеялось, уступив место смертельной бледности. Наблюдая широко раскрытыми глазами за бесстрастной физиономией Маккензи Хаукинза, он прошептал в отчаянии: — Великий Авраам, не покидай меня! Ведь иск-то, Боже мой, был все-таки представлен в суд!

— Говоря иными словами, он оказался в месте назначения.

— И тем не менее не может же он быть рассмотрен в суде, если только речь не идет о грубых процессуальных нарушениях!

— Не мало людей, командир, поддержали бы вашу оценку сложившейся ситуации.

— И все же еще раз: был иск принят или нет?

— Некоторые утверждают, что его приняли.

— Но в средствах массовой информации ни слова об этом! А ведь журналисты, поверьте, буквально передрались бы из-за такого сенсационного материала, что кончилось бы катастрофой!

— Подобное обстоятельство имеет свое объяснение!

— И в чем же она, причина всеобщего молчания?

— В Хаймане Голдфарбе!

— Простите, Хайман... а дальше как?

— Голдфарб.

— Это имя вроде бы мне знакомо, но кто это, право же, я что-то не припомню...

— Он был футболистом.

Лицо Арона Пинкуса сразу же помолодело лет на двадцать.

— Уж не Хайми ли Урагана вы имеете в виду? Еврейского Геркулеса? Вы что, действительно знаете его, Мак, — простите, генерал?

— Знаю ли его? Да я сам вербовал эту «ермолку»!

— Вы?.. В общем, он не только был величайшим игроком Национальной футбольной лиги, но и разрушил стереотипное представление о евреях как, скажем, весьма смирных и осторожных. Хайман представлялся нам Львом Иудеи, ужасом защиты в команде противников. Его смело можно сравнить с Моше Даяном, если при соизмерении их заслуг учитывать и специфику футбола!

— Но Хаймана знали и как мошенника.

— Пощадите! Он был моим героем, своеобразным символом для всех нас. Я гордился им, этим интеллигентным мускулистым гигантом. Что вы имеете в виду, называя его мошенником?

— Хотя к судебной ответственности он никогда и не привлекался, в действительности имелись все основания усадить его на скамью подсудимых.

— На скамью подсудимых?.. Да о чем это вы?

— Хайман делает для правительства большое дело, неофициально, конечно. Собственно, это я направил его в соответствующий военный департамент.

— Не выскажетесь ли, генерал, пояснее?

— Если коротко, то был у нас некий тип, распустившийся до такой степени, что выбалтывал кое-какие подробности, касавшиеся технической характеристики нашего оружия. Нам никак не удавалось обнаружить источник утечки информации. И тогда я набрел на Голдфарба, создавшего консультативное бюро по мерам безопасности, — замечу, его фотография в нижнем белье напугала бы до смерти даже Годзиллу[63], — и предложил ему заняться нашим вопросом. Дело в том, что он и его мальчики могут проникнуть в такие места, куда для Генеральной инспекции путь закрыт.

— Простите, генерал, но какое отношение имеет Хайман Голдфарб к замалчиванию средствами массовой информации того факта, что ваше фантасмагорическое исковое заявление принято к рассмотрению в Верховном суде, хотя, казалось бы, и в печати, и в эфире должно было бы уже твориться черт знает что?

— Поскольку дело происходит в Городе Чудес, все, за что бы ни брался Ураган, неизбежно вызывает цепную реакцию. Да и как же иначе? В свое время слава о нем разнеслась далеко вокруг со скоростью лесного пожара, и если бы вы попытались разыскать его в этом вертепе, то выяснили бы скоро, что в его услугах нуждаются буквально все, особенно по части компромата. Список его клиентов из государственных структур читается, как «кто есть кто» и «что есть что» на берегах Потомака. У него немало влиятельных друзей, которые никогда бы не признались, что слышали о нем, разве что под пыткой. Для этого типа нет ничего святого... Так что я знаю, о чем говорю, когда называю его мразью.

— Мразью? — Арон, замотав головой, словно пытаясь прекратить звон цимбал в ушах, попросил умоляюще: — Не могли бы вы почетче выразить свою мысль?

— Его люди устроили на меня самую настоящую охоту, командир Пинкус. Засели в засаду. А вообще, удайся их план, были бы захват в плен противника и вслед за тем — тишина. Но я прочел их как книгу.

— Захват?.. Тишина?.. Книга?.. Охота за вами?

— Да, они шли по моим стопам — после того, как в суд было представлено исковое заявление племени уопотами! А это значит, что к документу отнеслись серьезно. Даже просто сам факт наличия этого иска хранится в строжайшей тайне, ибо вспыхнувшее бы в противном случае пламя смогло бы опалить и луну. В поисках выхода из создавшегося положения и был нанят Хайми Ураган, которому вменялось в обязанность разыскать и схватить меня с целью последующей ликвидации! Но я вовремя раскусил их!

— Но, генерал, имеются ведь и низшие ступени судебной машины — с делами, досье, журналами, где фиксируется буквально все. — Выражение лица Арона внезапно вновь резко изменилось. Он словно окаменел, а речь его перешла в невнятное бормотание. — О Господи, может, этого ничего и не было?.. А?

— Вы же сами знаете, командир: предъявляемый государству иск может "быть представлен наверх и минуя низшие звенья, если только он серьезно аргументирован.

— Нет!.. Вы не сумели бы сделать этого.

— Боюсь, что уже сумел. Небольшой нажим на пару чувствительных клерков, и мы уже варимся в гигантском юридическом котле.

— Какой еще там котел? — закричал вконец сбитый с толку Дивероу. — Что за чушь порет тут этот дегенерат?

— К сожалению, все, о чем толкует он нам, может оказаться правдой, — едва слышно произнес Арон. — Не исключено, что ему и в самом деле удалось протолкнуть свое столь блестяще составленное исковое заявление, базирующееся на похищенных из закрытого архива секретных материалах, непосредственно в Верховный суд.

— Да вы шутите?!

— Хотел бы, ради всех нас, чтобы это и впрямь было шуткой! — заявил Пинкус, обретая прежний голос и осанку. — Теперь же нам остается только измерить всю глубину этого безумия... Кто там ваш официальный поверенный, генерал? Скрывать бесполезно: обычный телефонный звонок, и мы узнаем его имя.

— Не уверен, что это так, командир.

— Почему?

— Потому что я сообщил туда его имя лишь сегодня утром.

— Лишь сегодня утром?

— Видите ли, тот индейский молодчик, с которым имел я ранее дело, потчевал меня все это время ложной информацией — просьба не путать с дезинформацией — в отношении того, что касалось сдачи им соответствующих экзаменов и вступления в коллегию адвокатов...

— Пожалуйста, ответьте только на один вопрос, генерал: кто он, ваш поверенный?

— Наш общий друг, командир! — заявил Хаук и показал на Сэма.

Глава 9

Винсент Френсис Ассизи Манджекавалло, директор Центрального разведывательного управления, известный в некоторых особо избранных кругах как Винни Бам-Бам, а также под кличкой Рагу, бродил с расстроенным, смятенным видом по своему кабинету в Лэнгли, штат Вирджиния. До сих пор ничего не слышно! Никаких известий! Что там не сработало? План был исключительно простым, безупречным во всех отношениях и к тому же надежно защищенным от огласки: возможность утечки сводилась к нулю. Все должно было развиваться по формуле: «Эй» равняется «Би». «Би» равняется «Си», следовательно, «Эй» равняется «Си». Однако, доверившись этому уравнению, Хайман Голдфарб и его люди утратили где-то присущие им сметливость и хватку, а Винсент — и своего человека: непревзойденный мастер своего дела, неприметнейший из всех его телохранителей вдруг взял да и пропал! Что же, черт возьми, случилось с Ураганом? Кто вывернул наизнанку его столь широко разрекламированные мозги? И где тот жалкий слизняк, которого он, Винсент, спас от не столь уж маленького долга в Вегасе и устроил на приличное место в одном из государственных учреждений, предупредив мальчиков в казино, чтобы они о денежных обязательствах этого мерзопакостника и думать не смели, исходя из интересов национальной безопасности? Исчез, сбежал куда-то! Но почему?

...Маленький Джо Саван был вне себя от радости, заслышав голос своего дружка, которого знал еще с тех достопамятных дней, когда выслеживал во благо всей шайки паразитов из бруклинских доков, чтобы препроводить их затем в один из модных манхэттенских клубов. Джо тогда был просто великолепен! Он мог встать посреди стадиона «Янки», и никто бы его не заметил даже при полном аншлаге. Так же, как и в любом другом месте, в помещении Малыш Джо Саван словно приклеивался к обоям, а в подземке растворялся в толпе. У него был редкий талант человека-невидимки. И если бы кто взялся вдруг описать его лицо, серое, невыразительное, то столкнулся бы с непреодолимыми трудностями...

...Куда же запропастился этот чертов Малыш? Должен же он понимать, что со старым дружком Винсентом ему куда лучше, чем без мощной поддержки из Вашингтона: в конце концов о его долгах могут вспомнить, и тогда «смокинги» из казино устроят на него облаву... Все это бессмысленно! Полнейшая чушь!

Из нижнего правого ящика директорского письменного стола раздался телефонный звонок. Манджекавалло сам устанавливал там аппарат среди ночи, воспользовавшись услугами профессионалов, значительно более опытных, чем так называемые эксперты из Управления системами секретной связи. Из членов правительства никто не знал его номера, известного только действительно важным людям, занимавшимся настоящим делом.

— Да? — тявкнул директор ЦРУ, срывая трубку.

— Это я. Маленький Джо Саван, Бам-Бам, — послышался тонкий писк.

— Где ты, черт тебя побери, пропадаешь? Прошло уже почти тридцать шесть часов, или около полутора суток, как я не имел от тебя никаких известий!

— Все это время я был вынужден оглядываться то и дело по сторонам и перебегать с одного места на другое, чтобы не упустить этих болванов, testa zucconie!..[64]

— О чем ты?

— Кроме того, ты не велел мне звонить тебе домой, — да у меня и номера-то твоего нет, — и, уж конечно, не мог же я связаться с тобой в твоем шпионском гнезде через коммутатор, верно ведь?

— Да, верно. Ну и что дальше?

— А вот что. Бог знает, сколько времени сновал я между самолетами и клерками в аэропорту, ни за что ни про что совал чаевые водителям такси, готовым плюнуть мне в лицо, и занимался подкупом вышедшего в отставку полицейского, который когда-то надел на меня ошейник. И все ради того, чтобы с помощью старых своих подельников произвести небольшое расследование и выйти в конце концов на один лимузин с забавными номерами и не менее странной лицензией. В общем, у меня не было ни минуты свободной...

— О'кей! О'кей! Давай о главном. Обнаружил ли ты что-нибудь, что пригодилось бы мне?

— Думаю, что да. И если ты не воспользуешься почему-либо этим, то уж я-то своего не упущу. Загадка складывается из многих составных, столь закрученных до безумия, что и салату с пастой не сравняться с ними. Словом, все это стоит намного дороже, чем мои долги в Вегасе.

— Не забывай, Джо, твои долги исчисляются двенадцатью тысячами!

— Но то, что раздобыл я, имеет вдвое большую цену, Бам-Бам.

— Слушай, не называй меня так, хорошо? — произнес Манджекавалло просительным тоном. — Это как-то не вяжется с моим классным офисом.

— Эй, Винни, может, сеньорам не следовало посылать тебя в школу: ты теряешь скромность и уважение к старым друзьям.

— Зря ты это, Джо. Я всегда буду помнить о тебе. Клянусь могилой отца!

— Но твой папа жив еще, Винни. Я видел его на прошлой неделе в «Цезаре». Он по крупному играет в Вегасе, но не с твоей мамочкой.

— Баста!.. Так он не в Лодердейле?

— Хочешь узнать номер его телефона? Только вот что: если ответит шлюха, не вешай трубку!

— Довольно, Джо, не отвлекайся! А не то эти парни в Лас-Вегасе получат по пятьдесят кусков каждый, а я и пальцем не пошевелю. Capisce?[65]Ну, и что же все-таки там произошло?

— Ладно, ладно, все это так, для затравки. Понял, Винни?.. Ты вот спрашиваешь, что же произошло. А лучше было бы спросить, — о Иисусе, — чего там не происходило. — Маленький Джо Саван перевел дыхание. — Как ты и предполагал, Голдфарб направил свою банду в резервацию. Я это сразу понял, как только увидел, что Заступ скользнул в ворота в фальшивой изгороди, украшенной дурацким плакатом «Добро пожаловать в вигвам!», и прямиком прошествовал к прилавку с едой. Ну и жрет же этот верзила, парень!.. Рядом с ним стоял тощенький мужичонка. Он все время сморкался, но то, что оттопыривало его карман, не было пачкой сигарет. Затерявшись в толпе, я подслушал, как два дружка Заступа расспрашивали на забавном английском об этом вожде, Повелителе Грома, которым ты так интересуешься. И, замечу тебе, им не терпелось схватить его тепленьким... Ну, я подождал еще немного. Все четверо — один из них тот самый верзила — заскочили зачем-то в лавку с сувенирами, а затем заспешили по грязной дороге. Но вскоре они разделились, и каждый пошел по своей тропинке.

— По тропинке? — изумился Манджекавалло. — Что, им на дороге грязи не хватало?

— Бес мне в помощь, Бам-Бам, — ой, прости, Винченцо, — однако там не только грязь, но и кусты и деревья. В общем — настоящий лес. Ты понимаешь, о чем я это?

— Черт возьми, на то это и резервация, если я не ошибаюсь!

— Ну, я ждал, и ждал, и ждал, — произнес скороговоркой Маленький Джо.

— А вот сейчас я жду, Джо! — бросил директор.

— Хорошо, хорошо!.. Через какое-то время из леса выскакивает этот индеец — ну тот, что Повелитель Грома. Я сразу же узнал его, потому что на голове у него было полно перьев, свисавших, собственно говоря, до самого пояса. Он несся вприпрыжку по грязной дороге, а потом повернул направо и скрылся в огромном шалаше, на редкость нелепом. И вслед за тем я узрел то, о чем и хотел бы втолковать тебе, Винни. Я даже не поверил глазам! Спустя несколько минут индеец выходит из своей хибары, но только теперь это уже был совсем не тот парень.

— Чего ты накурился, Крошка Джо?

— Послушай, Вин, я же правду говорю! Это был тот же самый человек, хотя выглядел он совсем по-другому, словно бухгалтер: в обычном костюме, в очках и к тому же еще в дурацком парике, который вовсе не был рассчитан на его башку. В руках у него была большая дорожная сумка... Взглянув на его ношу, я, конечно же, тотчас смекнул, что мой подопечный надумал рвать когти, ну а из того, что он сменил одежку, и дураку стало бы ясно, что ему надоело ходить в индейцах.

— Кажется, конец этой истории еще не близок, не так ли, Малыш Джо? — простонал жалобно Манджекавалло. — Постарайся-ка ближе к делу!

— Тебе нужно, чтобы я отрабатывал свой долг, ну а мне хочется убедить тебя в том, что стою я значительно больше. О'кей?.. И все же, так уж и быть, попытаюсь сократить свой рассказ. Прежде всего, ни слова о том, как довелось мне добраться до аэропорта в Омахе, куда проследовал я за ним. Там он взял билет на ближайший рейс до Бостона. Я сделал то же самое. А сейчас — нечто необычайно важное, Бам-Бам. Пока кручусь у регистрационной стойки, подмечаю одну девочку. Сую ей один из моих поддельных служебных значков и говорю, что правительство интересует та дылда в шутовском парике. Думаю, парик сыграл свою роль. Во всяком случае, шлюшка мне очень помогла. Я объяснил ей, что все должно быть шито-крыто и полицию нам вмешивать ни к чему. Как бы то ни было, я узнал имя этого малого из его кредитной карточки.

— Сообщи мне его, Джо! — воскликнул директор ЦРУ, нетерпеливо хватая карандаш.

— А как же иначе. Вин! Так вот, слушай: большое "М", маленькое "а" и такое же "к". Далее следует фамилия — Хаукинз. А потом идут буквы "г", "с" и "н", точка, «США», заглавная буква "О", маленькие буквы "т" и "с". Я в точности переписал из карточки все, что было там, но что это значит, не знаю.

— Это значит, что зовут того типа Хаукинзом и что он отставной генерал... Боже милостивый, генерал!..

— Это еще не все, Винни! Дослушай до конца...

— Конечно же! Продолжай!

— Итак, я по-прежнему слежу за ним. В Бостоне и вовсе начинается какое-то безумие. В общем pazzo[66], и только! В аэропорту он вбегает в мужской туалет, где встречает пару латиноамериканцов в форме, которой я никогда раньше не встречал. Потом все трое выходят на стоянку, садятся в «олдсмобиль» с номерами Огайо или Индианы и уезжают. Я ловлю свободное такси, сую водителю пятьдесят баксов и говорю ему, чтобы не отставал от «олдса», и вот тут-то мне показалось, будто я нахожусь в дурдоме!.. Этот странный тип — индейский вождь и одновременно бухгалтер — тащит поджаренных на солнышке своих спутников в парикмахерскую. А потом — да поможет нам Бог, Бам-Бам! — они едут в какой-то парк у реки, где этот верзила заставляет этих двоих «энчилада»[67]маршировать по траве, словно они заводные куклы, и при этом орет на них во всю глотку. Зрелище, прямо скажу, впечатляющее.

— Может, это отставной генерал из Восьмого отдела, как ты думаешь?

— Тот самый, которого поперли из армии за то, что он подмешивал какое-то зелье в горючее для дирижаблей и салютовал проезжим грузовикам канистрами с бензином?

— Подобное часто приходится нам читать. Так случается порой и с нашими сеньорами: чем выше они поднимаются, тем меньше заслуживают доверия. Помнишь Жирного Салерно из Бруклина?

— Еще бы не помнить! Он хотел сделать цветок орегано[68]символом штата Нью-Йорк. Ввалился прямо в законодательную палату Олбани с воплями о дискриминации.

— Об этом-то я как раз и подумал только что, Крошка Джо. Из-за этих большого "м" и маленьких "а" и "к". Ну а проще, из-за Мака Хаукинза, отставного генерала-психа, он же вождь индейцев Повелитель Грома, в чем я полностью с тобой согласен. Судя по всему, у нас в Вашингтоне появится скоро свой Жирный Салерно, который тоже будет вопить о дискриминации.

— Он итальянец, Винни?

— Нет, Джо. И даже не индеец. Но что же было потом?

— А потом вся эта троица — вождь-бухгалтер и двое «энчилада» — снова расселись в «олдсе», и тогда мне пришлось сунуть уже отработавшему свою смену таксисту еще пятьдесят зелененьких. Мои поднадзорные проехали в деловую часть города и там остановились. Двое латиноамериканцев вышли и, посетив предварительно магазин мужской одежды, направились в большое здание. Придурковатый же вождь-очкарик остался сидеть в машине. Ну а я вынужден был расстаться еще с двумя бумажками по пятьдесят, в пользу этого вшивого таксиста, заявившего на этот раз, и не безосновательно, что жена убьет его горячей сковородой, если он сейчас же не вернется домой. Примерно через час к тому зданию подкатил большой лимузин. Трое ребят влезли в него. Двое «энчилада», следившие за ними, подошли к своему «олдсмобилю» и пустились в погоню. А затем я потерял их обоих из виду.

— Потерял!.. Да что ты мелешь такое, Джо?

— Не волнуйся, Бам-Бам...

— Опять?

— Ай, прости, — Винсент Френсис Ассизи...

— И это ни к чему!

— Верно, верно, прошу прощения от всего сердца...

— Твое сердце скоро остановится, если ты не скажешь мне, почему это я не должен вдруг волноваться.

— Хотя я и позволил тем идиотам затеряться в потоке машин, мне удалось все же разглядеть номер лицензии той большой темно-синей машины. К тому же, можешь поверить, я вспомнил имя бостонского полицейского, который двадцать лет тому назад засадил меня в кутузку. Я подумал: нынче ему, наверное, уже за шестьдесят, но волею Христа он, возможно, еще жив, потому что мы с ним примерно одного возраста...

— Маленький Джо, я ненавижу длинные истории!

— О'кей! О'кей!.. Так вот, я решил навестить своего старого приятеля. Дом у него не очень-то большой и на вид неказист. И это — после его долгой и верной службы обществу!.. Мы раздавили по стаканчику-другому в память о старых добрых временах...

— Джо, ты сведешь меня с ума!

— Хорошо, хорошо... Я упросил его пустить в ход деловые связи, подкрепив свою мольбу десятью бумажками по сто баксов, чтобы разузнать, кто владелец лимузина со столь забавной лицензией и причудливыми номерами, и выяснить, если представится такая возможность, куда направлялась машина, когда за нею ехал «олдс», и где она в данный момент... И, ты удивишься сейчас, он ответил на первый вопрос, не отрываясь от виски...

— Джо, ты просто невыносим!

— Спокойней, спокойней, Бам-Бам!.. Он сразу же сообщил мне, что лимузин принадлежит одному из величайших юристов в Бостоне, штат Массачусетс, — «ермолке» по имени Пинкус... Арон Пинкус. Его считают правильным парнем. Он пользуется огромным уважением среди мелкой и крупной рыбешки, у граждан законопослушных и у правонарушителей. И он безупречен во всех отношениях. Да простит меня Бог, но все это, Винни, — сущая правда!

— Ублюдок, паршивый слизняк — вот он кто, этот твой Пинкус!.. И что еще выяснил ты у своего копа?

— То, что двадцать минут назад этот лимузин припарковался на Бойлстон-стрит, у отеля «Времена года».

— А как насчет «олдса» и индейского псевдовождя? Где он, этот сукин сын?

— Где «олдс», мы не знаем, Винни, но вот коп уверяет меня, что лицензия на нем с номерами со Среднего Запада. И еще он сказал... Но ты не поверишь: это просто фантастика!

— И все-таки попробуй ввести меня в курс дела.

— Это номера машины вице-президента!

* * *

— Магдалина! — завопил вице-президент в своем кабинете, швыряя на рычаг телефонную трубку. — Где этот наш чертов «олдсмобиль»?

— Да тут, где всегда, любовь моя, — послышался из гостиной тоненький голосок второй леди страны.

— Ты уверена, голубка?

— Вполне, ягненочек! Только вчера звонила горничная и сказала, что помощник садовника с большим трудом смог проехать на нем по шоссе. Машина взяла да и остановилась посреди пути, и завести ее было невозможно.

— Боже мой, так он ее там и оставил?

— Да нет же, моя пышечка, упаси Господи! Кухарка позвонила в гараж, и ее приволокли на буксире. А в чем дело?

— Только что звонил этот кошмарный тип из ЦРУ, — ну тот, у которого такое имя, что я никак не могу его произнести, — и сообщил, будто бы нашу машину видели в Бостоне, на ней разъезжают какие-то подозрительные типы и что это я сам ссудил им свою машину. В общем, у нас могут быть крупные неприятности.

— Ты просто дурачишь меня! — промурлыкала вторая леди, входя в кабинет с волосами, накрученными на розовые бигуди.

— Должно быть, какой-то ублюдок угнал эту чертову машину! — зарычал вице-президент.

— А ты уверен, что не дал ее на время своим никчемным приятелям? Ты же у нас простофиля!

— Боже милостивый, конечно же нет! Это только твои недотепы-друзья просят дать им на ней покататься!

* * *

— Истеричные взаимные обвинения и оскорбления ни к чему не приведут нас, — заявил с достоинством Арон Пинкус, глубоко потрясенный разыгравшейся у него на глазах трагической сценой. Маккензи Хаукинз уперся коленями в плечи пригвожденного к полу Сэма Дивероу. Пепел с его сигары время от времени падал на искаженное судорогой лицо противника. — Я полагаю, давно пора нам поостыть, как говорит молодежь. И попробовать разобраться, в какой ситуации мы очутились.

— А что там насчет расстрельного взвода после того, как меня выгонят из коллегии адвокатов и лишат права заниматься моим делом? — задыхался Дивероу.

— Послушай, Сэм, — произнес Хаук успокоительным тоном, — они больше этого не делают: чертово телевидение положило этому конец.

— Ох, я и забыл! Ты ведь однажды уже объяснял мне это. И все, мол, из-за вмешательства общественности! И еще добавил, что существуют другие способы избавляться от неугодных лиц. Например, охотиться на акул отправляются трое, возвращаются же домой только двое. А чем хуже охота на уток? Там, где устраивают ее, неожиданно появляется дюжина водяных щитомордников[69], хотя, всем известно, в этих краях не водилось их испокон веку. Премного благодарен тебе за подобные сведения, свихнувшийся мерзавец!

— Я лишь старался держать тебя в курсе всего, что происходит, и делаю это для твоей же пользы, сынок, потому что мне небезразлична твоя судьба. Так же, как и Энни. Она по сей день интересуется тобой.

— Я сказал уже: не упоминай при мне ее имени!

— Право же, мальчик, ты совсем лишился рассудка.

— Позвольте заметить, генерал, — промолвил из-за письменного стола Пинкус, — главное, чего лишен он в данный момент, так это способности ясно осознать реальное положение вещей, что было бы для него крайне важно.

— Вы полагаете, в конце концов он сумеет понять что к чему, командир?

— Думаю, надо попробовать... Ну как, Сэмюел, возьмешь себя в руки? Или, может, мне следует объяснить Шерли по телефону, что мы не появимся на пресловутой выставке искусства, поскольку ты присвоил себе ее лимузин, напихал туда полным-полно старых греков, а меня, своего работодателя, заставил участвовать в разрешении твоих личных трудностей, которые, в силу сложившихся обстоятельств, оказываются в юридическом отношении и моими?

— Я предпочел бы лучше встретиться с расстрельным взводом, Арон!

— Мудрое решение. Я тоже предпочел бы... это. Как мне кажется, Пэдди придется отдать в чистку бархатные занавески... Генерал, отпустите его и помогите ему встать. Пусть он сядет вот здесь, на этот стул.

— Только не вздумай, Сэм, снова шалить! — предупредил своего юного друга Хаукинз, не спеша поднимаясь на ноги. — Насилием ничего не добьешься.

— Но этот-то тезис и находится в вопиющем противоречии со всем твоим образом жизни, не так ли, мистер Истребитель? — Дивероу, приняв вертикальное положение, прохромал до письменного стола и тяжело опустился на указанный ему Пинкусом стул. Глаза его были устремлены на старого юриста. — И что же вы хотели сообщить мне, Арон, и зачем?

— Я обрисую тебе общую картину, — ответил Пинкус и проследовал через комнату к утопленному в стене зеркальному бару. — И, кроме того, предложу приличного бренди тридцатилетней выдержки. Замечу, я полностью разделяю пристрастие твоей прелестной матушки к сему предмету роскоши, в котором так нуждаешься ты со своей нервной системой. Этот божественный напиток позволит тебе снять напряжение и немного расслабиться: недаром же мы с миссис Дивероу прибегли к его помощи перед тем, как приступить к осмотру твоей шато-берлоги. Я даже могу налить тебе щедрую порцию в расчете на то, что она не даст замутиться твоему юридического склада разуму после того, как узнаешь кое-что, о чем и не подозревал. — Арон наполнил хрустальный бокал темно-коричневым коньяком и поставил его на стол перед Сэмом. — Сейчас ты прочтешь нечто невероятное, после чего тебе придется принять наиважнейшее в твоей жизни решение. И то же самое должен буду сделать и я, да простит меня Бог Авраам, который, как я глубоко убежден, — я имею в виду Авраама, — был царственно безумен!

— Избавьте меня от этой метафизической чепухи, Арон. Итак, что же мне предстоит узнать? И не представите ли вы на мой суд свое резюме?

— Вкратце, мой юный друг, все сводится к следующему. Правительство Соединенных Штатов отобрало у племени уопотами земли, законно принадлежавшие им. Сделано это было путем организации целой серии заговоров и с помощью различного рода махинаций, сопровождавшихся заключением довоговоров и щедрыми посулами. Впоследствии, однако, было принято решение, согласно которому этих соглашений как бы и не существовало. Что же касается соответствующих документов, то они были надежно спрятаны в закрытый архив Всеамериканского бюро по делам индейцев в Вашингтоне.

— А кто, черт возьми, эти уопотами?

— Это индейское племя, занимавшее территорию, простиравшуюся на север вдоль Миссисипи до самого форта Кэлхон, на запад, по берегам реки Плэтт, — до Сидар-Блафса, на юг — до Уипинг-Уотера и на восток — до города Ред-Оук, штат Айова.

— Но я не вижу здесь никакой проблемы. Отчуждение территории исконного обитания этого племени было компенсировано, если придерживаться принятой в Верховном суде терминологии, деньгами того времени. Кажется, это произошло в тысяча девятьсот двенадцатом или тринадцатом году.

— Как и всегда, Сэм, ты продемонстрировал изумительную фотографическую память. И все же ты кое-что упустил.

— Неправда! Я никогда ничего не упускаю... Во всяком случае, когда дело касается юридических вопросов.

— Ты основываешь свои заключения на официально опубликованных текстах документов, не более того.

— А разве имеется что-то еще?

— Да. Бумаги, скрытые от общественности, Сэм... Они тут перед тобой. Прочти их, мой юный друг, и через час или час с небольшим поделись с нами своим неординарным юридическим мнением об этих материалах. И, пока будешь знакомиться с документами, пей бренди, но в пределах допустимого, хотя, возможно, тебе и захочется прямо противоположного. Помни: не глотай его жадно, а лишь цеди маленькими глоточками. В правом верхнем ящике найдешь блокноты и карандаши: уверен, что ты пожелаешь сделать кое-какие пометки. Сводные данные, включенные в отчет, представлены стопкой бумаг слева от тебя. Материалы расположены в алфавитном порядке, листы пронумерованы. — Арон повернулся к Хауку. — Генерал, думаю, нам лучше оставить Сэма одного. Каждый раз, когда он смотрит на вас, у меня возникает такое чувство, будто с его головой происходит что-то неладное.

— Должно быть, это из-за моего национального костюма индейцев племени уопотами.

— Не сомневаюсь, какая-то связь тут есть. И, принимая во внимание своеобразие вашего одеяния, я осмеливаюсь спросить вас: что бы вы сказали, если бы Пэдди — простите, сержант Лафферти — отвез нас в маленький ресторанчик, который я посещаю во всех тех случаях, когда желал бы избежать встречи со слишком любознательными знакомыми.

— Предложение принято, командир Пинкус! Но как быть с Сэмом? У него был тяжелый, проведенный в полевых условиях день. А в армии, как вы знаете, сытый желудок решает все.

— Наш юный друг весьма ценит комфорт, генерал, о чем свидетельствуют счета, присланные ему из ресторана за доставку обедов на дом. А посему все необходимое он получит здесь, не выходя из кабинета. Хотя вроде бы сейчас ему не до еды.

Так оно и было. Раскрыв рот, Дивероу напряженно вглядывался в первые страницы, занеся крепко зажатый в руке карандаш над стандартным желтым блокнотом, какие обычно используются в суде. Но изучение документов длилось недолго. Уронив карандаш, глухо шлепнувшийся о стол, Сэм прошептал:

— Из нас никто не уцелеет! Они не допустят, чтобы мы оставались в живых!

* * *

В трех с лишним тысячах миль к западу от Бостона, штат Массачусетс, и немногим севернее пересекающей этот населенный пункт параллели расположен славный Сан-Франциско, штат Калифорния. И в том, что, как свидетельствует статистика, большинство переселенцев с восточного побережья в сей чудо-град — бывшие жители Бостона, право же, нет ничего удивительного. Некоторые специалисты по демографии утверждают, что беглецов из Новой Англии влекла к себе величественная гавань, столь напоминавшая им стоянку легендарных «Больших кораблей». Другие же полагают, что притягательная сила Фриско обусловлена присущей ему атмосферой академизма, подтверждением чему служит бесчисленное множество университетских кампусов и заменяющих собою дискуссионные клубы кафе, столь типичных и для столицы штата Массачусетс. Но не все согласны с той или иной изложенной выше точкой зрения: находятся и такие, кто настаивает на том, будто главным все же является все возрастающая, достигающая порой степени некой одержимости терпимость к иному образу жизни, что выгодно отличает Сан-Франциско от погрязшего в косности Бостона, чьи почтенные граждане неоднократно и с завидным упорством отвергали во время выборов национальную идею, предпочитая и впредь идти против течения. Однако безотносительно к многочисленным теле— и радиобеседам и шоу, а, возможно, и не безотносительно к ним, мы считаем необходимым заметить, что приведенные нами сведения не имеют никакого отношения к нашему повествованию. Единственное, что имеет для нас значение, так это то, что один из персонажей, с которым нам предстоит сейчас познакомиться, окончил ту же Школу права при Гарвардском университете, что и Сэмюел Дансинг Дивероу.

Девушка, о коей пойдет речь, могла бы встретиться с Дивероу еще много лет назад, поскольку фирма «Арон Пинкус ассошиэйтс» проявила в свое время немалый интерес к ней и, соответственно, попыталась вызвать у нее адекватную реакцию. Но, к счастью или к несчастью, ее интересы лежали совершенно в иной плоскости, потому что она была по горло сыта изначально уготовленной ей ролью представительницы национального меньшинства и ей претило чуть ли не при каждом новом знакомстве озадачивать своей этнической принадлежностью бостонских профессионалов и ученых позеров. Она не была ни чернокожей, ни еврейкой, ни азиаткой, ни латиноамериканкой, и не было у нее корней среди выходцев из Средиземноморья, Бенгалии или арабских государств. Таким образом, по крови своей она не относилась ни к одной из тех групп населения, которыми практически исчерпывался юридически признаваемый список национальных меньшинств, боровшихся за выживание в бостонско-американском тигле. А это значило, что в стране не было ни клубов, ни учреждений, ни уличных тусовок, призванных обратить внимание общества на судьбу ее маленького народа, о котором никто не думал как об этносе, обеспокоенном перспективой своего исчезновения в результате все возрастающей социальной мобильности как следствия изменения в психологии коренного населения. Об индейцах широкой общественности было известно лишь, что они существовали где-то и занимались какими-то там своими делами.

Она была индианкой.

И звали ее Дженнифер Редуинг. «Дженнифер» заменило ей ее индейское имя «Восходящее Солнце», которое, по словам ее дяди. Орлиного Ока, было дано ей потому, что она появилась из материнской утробы с первыми лучами утреннего солнца, заглянувшими в окна Мидлендской муниципальной больницы Омахи. Уже в ранние годы ее жизни стало очевидным, что она, как и ее младший брат, были самыми одаренными отпрысками племени уопотами. Совет старейшин, собрав необходимые средства, предоставил ей возможность получить образование. Поскольку она в полной мере воспользовалась этой возможностью, чтобы всемерно развить свои таланты, она с нетерпением ожидала того времени, когда отправится на запад, — на Дальний Запад, — где люди не думают, что индианки должны ходить в сари и украшать свой лоб красными точками.

Ее переезд в Сан-Франциско носил скорее характер случайный, чем преднамеренный. Этому событию предшествовали ее возвращение в Омаху после получения ею высшего образования, вступление в коллегию адвокатов Небраски и устройство на службу в престижную фирму. Тогда же одному из клиентов фирмы, занимавшемуся пейзажной съемкой и фотографированием диких животных, было поручено редакцией журнала «Нэшнл джиогрэфик» побродить по индейской резервации и запечатлеть на пленке представителей местной фауны. Сделанные им снимки должны были соседствовать в журнале со старыми гравюрами. Подобная акция явно осуществлялась с целью продемонстрировать сокращение кормовой базы некогда столь богатого животного мира по вине тех, кого считают исконными обитателями субконтинента.

Фотограф был опытным профессионалом, несколько склонным к съемкам экстравагантных, чтобы не сказать — порнографических, материалов, и отлично сознавал, что задание он получил не из легких: кому, черт возьми, интересно будет лицезреть умирающий мир живой природы, если рядом с его снимками разместятся репродукции романтических гравюр, изображающих плодородные равнины и леса — этот подлинный рай для охотника? Однако отчаиваться не было оснований. Ведь при наличии некоторой фантазии все можно повернуть иначе и то же самое показать уже под несколько иным углом. Если бы, скажем, ему удалось вдруг найти настоящего проводника-индейца, который украсил бы обликом своим все его фотографии! Конечно, лучше всего, чтобы этим проводником-индейцем оказалась полная жизненных соков женщина-гид. Он смог бы снимать ее в многообразных ситуациях, на разном фоне и так далее. И почему бы не взять ему на данную роль эту Ред[70]Редуинг — потрясную красотку-адвоката, чей кабинет рядом с кабинетом его поверенного? Для нее-то уж у фотографа найдется приманка!

— Послушай, Ред, — молвил однажды утром фотограф, просовывая голову в кабинет женщины-адвоката и используя при обращении к ней несколько фамильярное ее прозвище, которое сослуживцы Редуинг произвели, естественно, от ее фамилии, поскольку волосы девушки — не огненно-рыжие, а черные и блестящие — не давали основания для подобного словотворчества. — Не хотела бы, ты заработать пару сотен зеленых?

— Если ты намекаешь на то, о чем я подумала, то тебе лучше было бы обратиться в «Дуги», — последовал ледяной ответ.

— Эй, старушка, ты неправильно меня поняла!

— Думаю, что правильно, если судить по слухам, которых навалом.

— И все же ты не права, клянусь честью!

— Да брось ты!

— Нет, честно, это заказ от «Джиогрэфик».

— Они то и дело показывают голых африканок, но я не помню, чтобы видела там обнаженных белых женщин, а я постоянно хожу на медосмотры к терапевту и дантисту и, следовательно, волей-неволей знакома с их публикациями.

— Ты все никак не врубишься, леди. Я лишь ищу особо яркий типаж гида для эссе о тяжелых условиях жизни в резервациях. Юрист с гарвардским дипломом, оказывающийся вдруг членом индейского племени, заставит читателя с полным вниманием отнестись к публикуемому материалу, вместо того чтобы бегло перелистывать страницы, как обычно он делает это.

— О?

Итак, выстрел был метким, ему удалось ее зацепить. Хотя Ред Редуинг считалась многообещающим молодым адвокатом, в том, что касалось мира профессиональной фотографии, она была до смешного наивной. Горя искренним желанием помочь своему народу, она согласилась со сделанным фотографом выбором костюмов, но, отказавшись позировать в бикини с крохотной речной форелью в руках, не подумала о том, чтобы просмотреть предварительно фотографии, предназначавшиеся для публикации.

Однако сотрудничала Ред с фотографом недолго. Заметив, что он снимает ее в то время, когда она склонилась на тушкой убитой электрическим током белки в позе, открывавшей часть ее полной груди под свободной деревенской блузкой, — гораздо большую, чем может позволить себе показать уважающий себя адвокат, — она пришла в такую ярость, что тут же с силой ударила его кулаком по физиономии и затем объявила, что позировать больше не будет. Не обращая внимания на кровоточащие губы, фотограф пал на колени, вопя:

— Конечно, малышка, но, пожалуйста, прошу тебя, давай повторим эту сцену!

После публикации статьи отдел подписки на журнал «Нэшнл джиогрэфик» буквально взорвался бурной деятельностью.

Материал попался на глаза и Дэниелу Спрингтри, старшему партнеру расположенной в Сан-Франциско юридической фирмы «Спрингтри, Бэсл энд Карпас», в жилах которого текла и кровь навахо, и подвергся серьезному, скрупулезному изучению с его стороны. Позвонив Дженнифер Ред Редуинг в Омаху, он попросил ее взять на себя его дело, в основе которого лежало испытываемое им чувство вины за то, что он проявил слишком мало заботы о своих родственниках по отцовской линии. И вслед за тем в Омаху был послан реактивный самолет фирмы «Рокуэлл», чтобы доставить Редуинг в Сан-Франциско на предмет собеседования с нею. Когда Ред увидела семидесятичетырехлетнего Спрингтри, все еще влюбленного в свою жену пятидесяти лет, она решила, что самое время покинуть Небраску. Фирма в Омахе была расстроена ее решением, но не могла предъявить ей никаких претензий, поскольку с момента выхода в свет номера журнала «Нэшнл джиогрэфик» с вышеупомянутой статьей список клиентов этого юридического учреждения увеличился в три раза.

В описываемое нами утро младший партнер фирмы «Спрингтри, Бэсл энд Карпас» по имени Редуинг — а к этому времени многие уже считали, что у «конторы» скоро появится новое название: «Бэсл, Карпас энд Редуинг», — занималась сугубо юридическими вопросами. Мысли девушки находились на расстоянии нескольких световых лет от проблем ее родного племени.

Внезапно в ее кабинете загудел телефон внутренней связи.

— На линии ваш брат! — провозгласила секретарша.

— Чарли?

— Он самый. Говорит, что у него что-то очень важное, и я верю ему: он даже не стал тратить время на то, чтобы сказать мне, что, судя по моему голосу, я необыкновенно красива.

— Боже милостивый, он не подавал признаков жизни уже несколько недель!

— Месяцев, мисс Ред, — поправила секретарша. — Я люблю, когда он звонит. Он разговаривает со мной как с равной. Он так же красив, как и вы? Я хочу сказать, это у вас семейное?

— Соедините меня с братом, после чего можете потратить на обед лишние полчаса, — сказала Редуинг и дотронулась до светящейся кнопки на своем столе: — Чарли, дорогой, как ты? Я так давно не имела от тебя вестей... О, прошло ведь несколько месяцев!

— Я был очень занят.

— Канцелярщиной? Ну и как?

— Да никак. С этим покончено.

— Вот и хорошо...

— Собственно говоря, я был все это время в Вашингтоне.

— Замечательно!

— Вовсе нет. Все идет так, что хуже не придумаешь.

— Почему, Чарли? Хорошая фирма в округе Колумбия была бы для тебя прекрасной находкой... Я знаю, мне не следовало бы тебе говорить это, но через день-другой тебе и так все станет известно. Мне позвонил старый друг из адвокатуры Небраски и сообщил, что ты сдал экзамен, братишка, и к тому же — блестяще! Ну, что скажешь на это, наш гений?

— Это уже не имеет значения, сестренка... Сейчас для меня больше ничто не имеет значения... Когда я сказал, что со всем покончено, то имел в виду и себя, и все то, что хоть как-то связано с моей карьерой в области права. В общем, со мной покончено.

— Что ты мелешь?.. В деньгах, что ли, дело?

— Нет.

— Тогда что там у тебя? Девушка?

— Нет, парень. Мужчина один.

— Чарли, я и не подозревала!..

— Боже мой, да это совсем не то, что ты думаешь!

— Так что же?

— Нам бы лучше пообедать вместе, сестренка.

— В Вашингтоне?

— Нет, здесь. Я тут — внизу, в коридоре. Я не хотел подниматься: чем меньше тебя будут видеть в моем обществе, тем лучше для тебя... Сначала я отправлюсь на Гавайи, потом поработаю на кораблях и не исключено, что доберусь до Американского Самоа, куда, возможно, доходят, на мое счастье, далеко не все новости...

— Оставайся на месте, садовая голова! Старшая твоя сестра спустится сейчас, чтобы выбить чушь из твоей башки!

* * *

Дженнифер Редуинг смотрела растерянно на своего брата, сидевшего за столом напротив нее. Поскольку после услышанного она лишилась дара речи, Чарли решил взять инициативу на себя.

— Славная погода в Сан-Франциско! — произнес он.

— Идиот: дождь же идет!.. Скажи лучше, Чарли, почему ты не позвонил мне до того, как связался с этим психом?

— Честно говоря, я думал об этом, Дженни, но я знаю, как ты занята, и, кроме того, сперва мне казалось все это игрой, своего рода шуткой. Мы все забавлялись происходящим. Этот шут гороховый тратил на нас немалые деньги, но кому от этого было плохо? Иногда, правда, мы начинали вдруг ссориться — так, по пустякам. А потом выясняется неожиданно, что шуткой тут и не пахнет, и в результате я — в Вашингтоне.

— И заявился в Верховный суд под чужим именем! — возмутилась Ред. — Одного этого более чем достаточно!

— Это было просто шоу. Игра, Дженни. Я, по сути, ничего и не делал. Только встретился с двумя судьями, да и то в неофициальной обстановке.

— Встретился с судьями?!

— Так, совершенно случайно. Уверен, они не запомнили меня.

— Почему? И вообще, как ты встретился с ними?

— Хаукинз просил меня послоняться по коридору, побродить там в национальной одежде нашего племени — в куртке и штанах из оленьих шкур. Признаюсь, я чувствовал себя идиотом. Как-то раз один из судей, чернокожий верзила, сказал, пожимая мне руку: «Я знаю, откуда вы, молодой человек», — а неделей позже я столкнулся в холле с итальянцем. Похлопав меня по плечу, он произнес печально: «Те из нас, кто прибыл сюда из-за моря, нередко, как и вы, страдают от жестокого по отношению к ним обращения».

— Боже мой! — пробормотала Ред Редуинг.

— Там было полно народу, сестренка, — заметил торопливо ее брат. — Целые толпы туристов и адвокатов!

— Чарли, я уже достаточно опытный юрист. Даже выступала в Верховном суде, и тебе известно это! Так почему же ты не снял трубку и не позвонил мне?

— Потому что боялся огорчить тебя и, кроме того, не хотел, чтобы ты ругала меня... Впрочем, наверное, это не совсем так, скорее всего, я попросту вообразил, будто смогу уговорить этого клоуна Мака отказаться от его замысла. Я пытался втолковать ему, что у него ничего не выйдет, учитывая занимаемое мною положение, делающее мое исковое заявление юридически неправомочным. Я объяснил этому психу, почему мне нельзя участвовать в процессе и что с равным успехом я мог бы выступить и в родео. Мне даже пришла было мысль о том, чтобы немедленно отозвать свое заявление под предлогом обнаружения новых данных и тем самым восстановить статус-кво: о такой возможности я узнал, пока бродил по залам суда с видом дефективного ребенка. Оказывается, чтобы закрыть это дело, Верховному суду нужен не более серьезный предлог, чем нашему дяде Орлиному Оку, решившему опрокинуть стаканчик.

— И как же Хаукинз прореагировал на все это?

— И не спрашивай! Мне никогда не воспроизвести полностью всего того, что наговорил он тогда. Он не признавал никаких аргументов. Орал как безумный, наконец, перед тем, как вернуть мою одежду — ту самую, на которую ты прислала мне деньги, когда я работал клерком...

— А как очутилась она у него, твоя одежда?

— О, это другая история!.. Но, как бы то ни было, я обрадовался, получив ее назад, и тут же бежал без оглядки. Правда, я хотел позвонить ему потом, на следующее утро, в надежде урезонить его.

— Ну и как, удалось тебе это?

— Нет. Когда я позвонил, его там уже не было. Смылся, видать. Джонни Телячий Нос... Ты помнишь такого?

— А как же! Он до сих пор не вернул мне деньги, что я внесла за него, когда брала его на поруки.

— Так вот, этот Джонни был при Маке чем-то вроде заместителя по вопросам безопасности. Он сказал мне, что Хаукинз убрался в Бостон. Если же Маку позвонят или на его имя поступит почта из Вашингтона, то Джонни должен будет немедленно связаться с ним по телефону. От него я и узнал номер Мака в Уэстоне, штат Массачусетс. Это пригород Бостона.

— Мне известно, где это: недаром же я, как ты помнишь, провела несколько лет в Кембридже! Ну и что, ты разговаривал с ним?

— Я звонил ему. Четыре раза. И все — впустую. Натыкался неизменно на какую-то женщину, разражавшуюся при одном упоминании имени Мака истерическими воплями, перемежавшимися нечленораздельными обвинениями, которые, насколько могу я судить, имели какое-то отношение к Папе Римскому...

— В этом нет ничего удивительного. В Бостоне в основном проживают католики. И в стрессовых ситуациях многие из них ищут утешения в церкви. Ну и что было затем?

— Да ничего. Как ни пытался я дозвониться потом, ничего не вышло. Слыша всякий раз сигнал «занято», я понял, что это безумная леди сняла трубку и больше ее не вешала.

— Итак, Хаукинз в Бостоне... Точнее, в пригороде его... У тебя с собой номер Мака?

— Да. Я успел уже выучить его наизусть. — Чарли назвал номер и тяжело вздохнул. — В общем, мне крышка!

— Пока еще нет! — заявила твердо Восходящее Солнце, она же Дженнифер Ред Редуинг, устремляя взгляд на единоутробного брата. — Я тоже несу ответственность за то, что ты попал в такую переделку. Я твоя сестра и к тому же юрист, и независимо от того, что говорит закон, моя вина налицо. Ты славный малыш, и — да поможет мне Бог! — я люблю тебя. — Сестра сделала знак официанту и, когда он тотчас же подошел, попросила его: — Марио, будьте любезны, принесите мне телефонный аппарат.

— Сию минуту, мисс Редуинг! Я возьму его из соседней кабинки.

— Ты не увидишь меня теперь долгие годы, — заныл брат. — Может быть, в Гонолулу или на Фиджи мне удастся найти работу на корабле и...

— Заткнись, Чарли! — оборвала его сестра и, как только официант Марио принес телефонный аппарат и воткнул вилку в розетку, набрала номер. — Пегги, это я! Можешь потратить на ленч два часа, если сделаешь кое-что для меня. Прежде всего, выясни, как зовут абонента телефонного номера, который я сейчас тебе продиктую, и по какому адресу он проживает... Это где-то в Уэстоне, штат Массачусетс. — Ред сообщила номер, предусмотрительно написанный Чарли для нее на салфетке. — Потом купи мне билет на вечерний рейс в Бостон... Да, я сказала: в Бостон... Нет, завтра меня не будет. И, не дожидаясь твоего следующего вопроса, предупреждаю: я не собираюсь присылать своего брата вместо себя, потому что знаю — ты совратишь его... Ох, еще одно дело, Пег! Закажи мне номер в гостинице. Если удастся, то в отеле «Времена года». Кажется, это на Бойлстон-стрит. Там была как-то у нас встреча юристов.

— Дженни, что ты надумала? — воскликнул Чарли Редуинг, когда его сестра повесила трубку.

— Полагаю, это и так ясно. Я лечу в Бостон, ну а ты остаешься здесь: отправляешься ко мне на квартиру, где будешь вести себя как паинька и дежурить у телефона. Впрочем, могут быть и другие варианты. Скажем, я арестовываю тебя по обвинению в подлоге и за неуплату долгов. Или, если угодно, прошу присмотреть за тобой своего близкого друга и одного из моих клиентов. Откровенно говоря, тюрьма в данном случае была бы предпочтительней: мой друг — нападающий в команде «Сорок девятый».

— Я не боюсь угроз со стороны террористов. И вновь повторяю свой вопрос: что ты, черт возьми, собираешься делать?

— Хочу разыскать этого психа Хаукинза, чтобы остановить его... О нет, не из-за тебя, Чарли, и, соответственно, не из-за меня, а исключительно ради нашего народа!

— Понимаю. Ведь мы можем стать посмешищем в глазах остальных индейцев, проживающих, как и мы, в резервациях. Я так и сказал Маку.

— Все обстоит гораздо хуже, братец! Значительно хуже! То, о чем рассказал ты мне, чревато катастрофическими последствиями. «Великие» замыслы этого психа-генерала непосредственнейшим образом связаны с дальнейшей судьбой военно-воздушной базы в Оффате — этой штаб-квартиры командования стратегической авиации, осуществляющей во всемирном масштабе контроль за воздушным пространством. Как бы ни звучало это безумно, а звучит это именно так, я не думаю, чтобы эти Голиафы из Вашингтона даже при малейшем намеке на чье бы то ни было вмешательство в дела подведомственного им управления стратегическим воздушным контролем стали вдруг сидеть сложа руки.

— А что они могут сделать? Разве что осмеять всю эту затею в суде или вообще не обращать на нее внимания... Да, еще одно; им никто не возбраняет поджарить меня на медленном огне за подлог.

— Видишь ли, Чарли, кто помешает им издать новые законы, способные запросто уничтожить все наше племя? Начнут они с того, что конфискуют наши земли, а тех, кто живет на них, расселят по другим местам. Такое ведь случалось уже не раз при строительстве шоссе и даже прокладке обычных сельских дорог или при возведении мостов через заводи. Так что же говорить тогда о системе стратегического воздушного контроля с ее практически безграничными возможностями?

— Ты и впрямь думаешь, что они могут расселить нас? — спросил Чарли едва слышно.

— А что им стоит разослать наших соплеменников по разным местам, впихнуть их в кишащие крысами хибары и благообразные с виду многоквартирные дома, разбросанные так далеко друг от друга, что и представить трудно! — ответила Ред, кивнув головой.

— Конечно, у нас там, или, точнее, у них, отнюдь не райские кущи, и все же это их земля. Многие прожили в этих местах всю свою жизнь — по семьдесят — восемьдесят лет. За холодной же официальной статистикой, оправдывающей все национальными интересами, стоят людские, искалеченные подчас судьбы. Неужто Вашингтон способен на такое?

— Еще как, если того потребуют компании! Подобные вещи стали уже притчей во языцех. Но ассигнования на строительство сельских дорог и мостов через водные преграды — это только капля в море за счет денежных средств, расходуемых за счет налогоплательщиков. Когда же встанет вопрос о защите интересов системы стратегического воздушного контроля, речь пойдет о несоизмеримо больших суммах.

— И еще раз, сестренка: чем ты собираешься все же заняться в Бостоне?

— Я твердо намерена сломать хребет этому отставному генералу, братец, а заодно и всем тем, кто сшивается возле него.

— И каким же образом думаешь ты сделать это?

— Пока не знаю. Вот разыщу их, тогда и решу. Как мне кажется, за всем этим кроется что-то страшное: не случайно же генерал явный псих... Это может быть тот же заговор, организованный врагами демократии с целью поставить на колени столь ненавистного им величественного гиганта и свести на нет способность горячо любимой нами Америки нанести по противнику упредительный удар, о котором всему миру прожужжали уши... И еще об одном хотела бы я сказать. По-моему, нельзя исключать и возможность того, что кое-кто, воспользовавшись сложившейся ситуацией, попытается юридический терроризм подкрепить слегка завуалированным расизмом, который уж никак не упустит шанса связать с помощью различных подтасовок и ложных показаний пресловутую деятельность генерала Хаукинза с якобы имеющими место происками фанатичных арабов и разобиженных вконец израильтян, действующих в согласии со сторонниками жесткой линии в Пекине, а также с преподобным Муном, Фарак-ханом, Фолвеллом[71]и присоединившимися к ним хари-кришнаитами, Фиделем Кастро, борцами за мир с улицы Сезам и Бог знает с кем еще. Наша планета изобилует идиотами, готовыми поверить в любой вымысел, а это значит, что мир не застрахован от внезапных и бурных потрясений. И наш долг в данных условиях заключается в том, чтобы, проанализировав тщательно известные нам факты, разоблачить Мака и его единомышленников и, таким образом, не допустить судебного разбирательства.

— Так ты задумала бросить вызов этому психопату?!

— Ты же слышал меня.

— Но это, право же, безумие, Дженни!

— Я знаю это, Чарли, но у меня нет другого выхода. В свободном обществе любой вправе возбудить дело против кого бы то ни было. И в этом проявляются одновременно и безумие и достоинство. Поэтому они не боятся судебного разбирательства, а вот разоблачение их в глазах общественности — нечто иное... Боже, когда же наконец смогу я вылететь в Бостон!

Глава 10

Постучав громко в дверь гостиничного номера в третий раз, Дези-Один пожал недоуменно плечами. Его товарищ по оружию Дези-Два ответил ему тем же.

— Может быть, наш чудик, знаменитый генерал, пуститься наутек? — предположил Дези-Один.

— Зачем? — спросил Дези-Два.

— Разве он не должен нам динеро?

— Не верю, что он способен на такой. Даже думать не хочу.

— Мне тоже не хотеться думать так, парень, но он велеть нам вернуться через час, не так ли?

— Вдруг его кокнуть где? Почему не могет убить его тот же чудик-гринго, что кричит все время, или этот маленький человечек?

— А не сломать ли дверь?

— Чтобы подняться страшный шум? Если сюда явиться полицейские-гринго, нам снова придется много-много есть этот вонючий похлебка. Ты делать хороший план, амиго, но ты не иметь механический приспособление. Ты понимать, что я говорить?

— Ты хотеть сказать — mecanico?[72]

— Эй, парень, мы обещать друг друг говорить английски, нет? — ответил Дези-Два, извлекая из кармана некий оснащенный множеством маленьких лезвий инструмент, не поддающийся описанию, несмотря на свое, пусть и отдаленное, сходство с перочинным ножом. — Лучше мы использовать эта штука, что бы он ни значить. — Умелец по части вскрытия автомобилей марки «шевроле» подошел к двери, оглядев предварительно пустой коридор. — Мы не мог ломать дверь. Этот маленький пластиковый замок — не проблема. У такой вещь есть тоже маленький белый пластиковый защелка.

— Откуда ты знать так много о дверь в отель, парень?

— Я провел много время как официант в Майами. Гринго звать тебя обслуживать в комната, внутри. А когда ты принести поднос туда, он слишком пьяный, чтобы находить дверь и открывать его. Если ты принести этот поднос обратно, они на кухня кричать на тебе. Лучше знать, как открывать дверь, чтобы поставить поднос внутри. Или нет?

— Это хороший школа!

— До тот раз я работать на парковка машин... Пресвятая Дева Богородица, да этот приспособление подходить к чему хотеть! — Дези-Два с сияющей улыбкой ввел в вертикальную замочную скважину белую пластиковую пластинку в форме лезвия и медленно открыл дверь. Обнаружив внутри Сэма, он воскликнул в изумлении: — Так это ты, сеньор! Ну и как, приятель, все — о'кей?

Сэм Дивероу сидел за письменным столом в состоянии транса. Взгляд его остекленевших глаз был обращен на разложенные перед ним страницы.

— Рад вас видеть снова, — произнес он безучастно, сохраняя оцепенелый вид.

— Мы чуть не сломать дверь, парень! — крикнул Дези-Один и тут же осекся. — Да что с тебе?

— Пожалуйста, не нокаутируйте меня больше, — проговорил монотонным голосом Сэм. — Я и так сгибаюсь под тяжким бременем процессуально-правовой ответственности... Вы мне не нужны.

— Кончай, гринго! — молвил Ди-Один, подходя к письменному столу. — Что мы делать тебе? Это не есть наш личный отношение к тебе, парень. Мы просто выполнять приказаний grande h'enerale, ты понять?

— У вашего «grande h'enerale» геморрой на поганом языке!

— Это не очень мило сказать, — заметил Ди-Два, присоединяясь к своему коллеге после того, как закрыл дверь и снова спрятал в карман свой неописуемый механизм для взлома и проникновения в чужие апартаменты. — Где h'enerale и маленький парень?

— Что... кто?.. Ах да, они оправились обедать. А вы почему не пошли с ними?

— Потому что он велеть, чтобы мы быть обратно здесь через час, а мы есть хороший soldados!

— Ну что же, пусть так... Я ничего не могу сказать по этому поводу: обсуждать чьи-либо действия не входит в функции моего офиса.

— Что ты говорить? — спросил Ди-Один, искоса разглядывая юриста с таким выражением лица, словно увидел вдруг в микроскоп парамецию-туфельку, столь не похожую на него.

— Что?.. Ладно, признаюсь, ребята, я тоже увяз в это дело. На вас же я зла не держу: вы правы, то, что случилось, не было выпадом против личности. И поверьте, я совершенно искренен, потому что побывал уже в вашей шкуре.

— Что ты хотеть говорить? — решил уточнить Ди-Один.

— А то, что Мак довольно сильная личность, он знает, как подходить к людям.

— Что такой «мак»? Это какой-нибудь вещь?

— Нет, это имя. Производное от «Маккензи». Я зову так генерала ради краткости.

— Генерал не плюгавый мужчин, — вмешался Дези-Два. — Он — большой гринго.

— Думаю, то, что большой — далеко не полная его характеристика. — Сэм заморгал и, подаваясь назад в своем крутящемся кресле, выгнул шею, как бы пытаясь снять на время испытываемое им напряжение. — А еще мы могли бы сказать о нем, что он крепок, груб и могуч. И что этот Мак заставляет таких, как мы с вами, плясать под свою дудку, даже если нам известно, что мы должны заниматься другими делами... Вы вот специалисты по иным дракам, а я по праву, но он и вас и меня уложил на обе лопатки.

— Он не побить никто! — возмутился Дези-Один.

— Я же это не в буквальном, а в переносном смысле!

— Мне плевать на то, что ты думать там. Он делать так, что я и мой амиго чувствовать хорошо. Что ты говорить об этом?

— Не знаю даже, что и сказать на этот счет.

— Мы говорить, пока мы на улица кушать этот тухлый еда, который приготовить один блондин гринго, и мы оба сказать один и тот же вещь: этот чудик — о'кей! — заявил Ди-Два.

— Понимаю, — произнес Дивероу устало, возвращаясь к бумагам. — То, что он вам и правда нравится, просто прекрасно!

— Откуда он прийти, парень? — поинтересовался Дези-Один.

— Прийти?.. Откуда он пришел?.. Черт возьми, чего вы пристали ко мне? Из армии, откуда же еще!

Дези-Один и Дези-Два обменялись взглядами.

— Как мы видеть на красивый картина в витрина, верно, приятель? — обратился к товарищу Дези-Один.

— Надо знать, как писать его имя правильно, — сказал Дези-Два.

— О'кей! — согласился Дези-Один и повернулся к углубившемуся в чтение бумаг юристу. — Сеньор Сэм, тебе нравится, что говорить мой друг?

— Что именно?

— Что ты написать имя grande h'enerale.

— Зачем?

— Потому что, если ты не написать, твой пальца не есть работать так хорошо.

— Рад вам услужить, — проговорил Сэм торопливо и, вырвав из рабочего блокнота лист, записал имя и звание Хаукинза. — Пожалуйста! Только, к сожалению, у меня нет ни его адреса, ни номера телефона, но об этом уже вы сможете чуть позже справиться в одном из исправительных учреждений.

— Ты говорить грязный слова о grande h'enerale? — осведомился Дези-Два, с подозрением глядя на Сэма. — Почему ты не любить его? Почему ты бежать от его и кричать на его? И пытаться бить его?

— Потому, что я скверный парень, страшный человек, — отозвался Сэм плаксивым тоном и простер умоляюще руки. — Он был так добр ко мне — вы же сами видели, как мило разговаривал он со мной! Ну а я вел себя как законченный эгоист! Я никогда не прощу себе этого. Но теперь я осознал свои ошибки и во искупление грехов своих выполняю порученную им работу. Завтра утром я отправлюсь в церковь в надежде испросить у Господа Бога прощения за то, что поступал столь ужасно по отношению к этому великому человеку.

— Ты правильно делать, сеньор Сэм, — резюмировал Дези-Два в духе божественного всепрощения. — Никто не есть совершенный, ты знать? Так говорить Иисус. Он понимать это, верно?

— Можешь прозакладывать за это свои четки! — буркнул Дивероу едва слышно. — Одна моя знакомая монахиня сострадательностью своей превзошла и Иисуса Христа!

— Что ты говорить, парень?

— Я сказал, что хорошо известное сострадание монахинь распространяется и на то, о чем вы говорите. Это — американское выражение, означающее, что вы правы.

— Это наглый выражение, — высказал свое мнение Дези-Один. — Я и Дези-Два должен много думать. Мы хотеть уходить и принимать слово религиозный человек, что grande h'enerale есть о'кей, как мы говорить.

— Боюсь, я не совсем понимаю вас.

— Grande h'enerale должен нам динеро...

— Деньги, что ли?

— Да. Это мы думать, гринго, и мы хотеть доверять его, но мы должен быть уверенный, ты понимать? Так ты говорить grande h'enerale, что мы быть здесь завтра за наш динеро, о'кей?

— О'кей! Но почему бы вам его не подождать, — конечно, снаружи?

— Потому, как я говорить, мы должен думать и думать... и говорить... И еще мы должен знать, как мы должен доверять его.

— Откровенно говоря, мне не все ясно.

— Ты не должен понимать. Только скажи его, что я говорить, о'кей?

— Конечно.

— Пошли, амиго! — бросил Дези-Один и взглянул на запястье с тремя парами часов. — Я говорить тебе, что я не могу больше верить никому! Этот «ролекс» — подделка!

И с этими загадочными словами Дези-Один и Дези-Два покинули номер, предварительно, перед тем как закрыть за собой дверь, сердечно помахав Сэму рукой. Дивероу покачал головой, выпил глоточек бренди и уткнулся в стопку бумаг на столе.

* * *

К великому раздражению Дженнифер Редуинг, забывшей задернуть занавески, восточная часть небосвода, простершегося над городом Бостоном, штат Массачусетс, вспыхнула внезапно ярким заревом, и лучи восходящего солнца безжалостно разбудили ее. Черт возьми, она слишком устала, чтобы заранее подумать об этом: измученная, едва держась на ногах, Ред добралась сюда из аэропорта только в два часа ночи.

Несмотря на энергичный склад ее натуры, четырех часов сна ей явно было недостаточно, но обстоятельства не позволяли залеживаться в постели. Ред поднялась, задернула кое-как занавески, включила прикроватную лампу и стала изучать меню с перечнем блюд, подаваемых в номера, пока наконец не нашла то, что искала, — пометки о круглосуточном обслуживании постояльцев гостиницы. Подняв трубку, она заказала полный завтрак и погрузилась в размышления о предстоящем дне.

Все вертелось вокруг этого сукина сына, бывшего генерала Маккензи Хаукинза, и той мрази, что стояла у него за спиной. Она во что бы то ни стало вытащит их на свет Божий и затем запихнет в микроволновую печь юриспруденции. Для достижения своей цели Ред готова была пойти даже на превратное толкование правовых норм, хотя и питала глубокое отвращение к подобным вещам. Для отказа от неукоснительного соблюдения принципов имелись серьезные основания. Ред была преисполнена чувством глубокой благодарности к своему племени и соплеменникам, внешним проявлением коей служило то, что она никогда не забывала о средствах, израсходованных ими на ее образование, и неизменно отчисляла в их пользу треть своих доходов. Узнав, что какие-то проходимцы пытаются из корыстных побуждений сыграть на запутанной истории ее племени и наивности ее соплеменников, она, естественно, пришла в ярость. Ее младший братец Чарли был прав в оценке этих людей, но во что выльется гнев ее, он так и не понял. Она всем им задаст жару, а не только ему, за то, что они, пусть и неосознанно, потворствовали злу за перепадавшие им жалкие подачки!

Принесли завтрак. Во время трапезы ей удалось несколько восстановить душевное равновесие. Ей необходимо было снова продумать все самым тщательнейшим образом. Она знала лишь номер телефона да адрес в Уэстоне. Прямо скажем, немного. Но ведь это только начало.

Почему так медленно тянется время? Поскорее бы приступить к делу!

* * *

В пять тридцать утра Сэм Дивероу, с покрасневшими от усталости глазами, оторвался наконец от материалов, касающихся племени уопотами и законспектированных им на тридцати семи блокнотных страницах.

О Боже, он так нуждался в отдыхе! Хотя бы для того, чтобы ощутить перспективу, если только во всей этой безумной затее действительно имеется какой-то смысл. Голова его готова была лопнуть от бесчисленного множества фактов, как связанных с этим делом, так и не имевших к нему никакого отношения. А также от различных определений, заключений и противоречий, обнаруженных им при чтении документов. Лишь абсолютный, пусть и кратковременный, покой мог бы помочь ему восстановить его столь часто превозносившуюся другими способность к логическому мышлению и анализу, ослабленную в данный момент настолько, что, подумалось ему, вернись он в далекое прошлое, то, вероятно, не сумел бы достойно держаться во время переменки в детском саду и тем более уговорить кого-то, — скажем, того же Сэнфорда, — не бить его, как случилось это в ту пору, когда им обоим было не более шести лет, на площадке для игр. Интересно, кем он вырос, этот разбойник? Скорее всего, дослужился до генерала или стал террористом. Как и спавший сейчас в гостевой комнате свихнувшийся Мак Хаукинз, обрушивший ни с чем не сопоставимое бедствие в виде двухсот с лишним страниц на Арона Пинкуса и Сэмюела Лансинга Дивероу, ясно осознавшего теперь, что ему никогда уже не будет суждено облачиться в адвокатскую мантию, разве что во исполнение последнего желания перед расстрелом в подвалах Пентагона в соответствии с решением, принятым совместно президентом, министром обороны, ЦРУ, Разведывательным управлением министерства обороны и Обществом дочерей американской революции. А Арон? Бедняга! Ему придется предстать перед Шерли, которая будет шипеть и фыркать на него из-за неувязочки с посвященным искусству вечером. К тому же и он, Пинкус, также прочел материалы Мака, что уже само по себе означало конец его карьере и предание забвению его имени.

Боже милосердный, ведь в случае чего будут затронуты интересы командования стратегической авиации! Стоит только судьям признать обоснованность иска, взывающего к их совести и к законности, как значительная часть принадлежащего командованию стратегической авиации имущества, если только не все, перейдет в собственность какому-то крошечному индейскому племени с несуразным названием «уопотами»! Закон гласит вполне определенно: любые строения, возведенные на присвоенном или произвольно отчужденном земельном участке, а также находящиеся на нем различные материалы считаются собственностью исконного владельца или исконных владельцев земли. Ну не бред ли?

Отдохнуть бы, а то и соснуть, если удастся! Арон вполне справедливо заметил, когда он и Мак вернулись около полуночи, а Сэм обрушил на Хаукинза град вопросов и попреков, в основе своей истерического характера, что вынужден был признать и он сам:

— Перестань, малыш! Иди, поспи немного, поговорим же мы обо всем завтра: когда струны натянуты слишком сильно, из них не извлечь ничего путного... А теперь признаюсь, джентльмены: вечером, когда я увижу свою дорогую Шерли, меня ожидают серьезные неприятности... И зачем ты только, Сэм, сказал мне об этой чертовой выставке искусства!

— Я думал, вы рассердитесь на меня, узнав, что я не поехал на нее с одним из наших самых богатых клиентов из-за того, что его жена продолжает преследовать меня. Но Шерли сообщил о выставке вовсе не я.

— Знаю, знаю, — сконфузился Арон. — Я сказал ей об этом, поскольку решил, что было бы совсем неплохо раскрыть передней еще одну благороднейшую черту твоей натуры. Из знакомых мне юристов по крайней мере пятьсот с радостью вступили бы в интимные отношения с этой дамой при первом же знаке с ее стороны.

— Сэм у нас не такой, командир Пинкус! — доложил Маккензи Хаукинз. — У этого парня есть принципы, хотя их и не всегда заметишь!

— Генерал, не могу ли я попросить вис оставить Сэмюела одного по причинам, кои мы обсуждали уже за обедом? В вашем распоряжении — гостевая комната, где вы найдете все необходимое.

— А там есть телевизор? Мне хотелось бы посмотреть фильмы о войне... Ну эти, обо всем, сами понимаете.

— Само собой разумеется. Вам даже не придется вставать с постели. Нажали на соответствующую кнопку дистанционного пульта управления — и смотрите что душе угодно.

— "Иисус, да я же вконец вымотался!" — подумал Дивероу, вставая со стула, и поспешил в комнату, служившую Пинкусу спальней. Едва ли сознавая, что Арон был так вежлив, что включил лампу рядом с постелью, он закрыл поплотнее дверь и тупо уставился на башмаки, догадываясь, что их следовало бы снять, но не зная, как это сделать. Впрочем, ломал он голову недолго; добравшись до кровати, Сэм рухнул на нее в беспамятстве прямо в обуви и тут же закрыл глаза. Уснул он мгновенно.

Потом откуда-то из бескрайней пустоты послышались резкие, тревожные сигналы, звучавшие все громче и громче, пока галактика, в коей он обитал, на разлетелась вдребезги после серии последовательных взрывов.

Сэм потянулся за телефонной трубкой, заметив попутно, что кварцевые часы на столике рядом с постелью показывали восемь сорок.

— Да? — пробормотал он.

— Говорят из программы «Повороши свои сбережения!». Поздравляем тебя, счастливчик! — раздался бодрый возглас. — Сегодня с утра мы обзваниваем отели в соответствии с номерами, извлекаемыми из вращающегося барабана одним из представителей нашей великой аудитории, а затем наступает и очередь комнат, на которые укажет билетик, вытащенный из второго барабана самой молодой бабушкой из нашей великой аудитории! В общем, тебе повезло! Назови только имя высокого, носившего бороду президента, выступившего с Геттисбергской декларацией[73], и ты получишь в подарок от фирмы «Митасовицу», которой, кстати, принадлежит и эта великая телестанция, сушилку для одежды «ватаситти». Итак, мы слушаем твой ответ, герой!

— Отцепись! — отрезал Сэм, жмурясь от яркого солнечного света, лившегося в окна.

— Перережь пленку!.. — завопили на другом конце провода. — Кто-то выпустил жонглирующих карликов и попал на экран...

Дивероу опустил трубку на рычаг и застонал: ему предстояло сейчас встать и снова засесть за работу. Перспектива не столь уж заманчивая! Как и обозримое будущее, все в грозивших поглотить его черных дырах и бездонных провалах, в которые он, терзаемый страшными муками, будет падать бесконечно долго, чтобы не сказать целую вечность. Проклятый Хаукинз! По какому праву этот маньяк снова врывается в его жизнь?

Но куда он пропал? Непохоже, чтобы такой помешанный на муштре и учениях вояка не приветствовал наступление утра зычным боевым кличем. А вдруг он умер во сне? Но нет, это было бы слишком здорово, чтобы оказаться правдой. Мак вечно будет существовать, вселяя ужас в сердца и последующих поколений мирных, ни в чем не повинных людей.

Безмолвие Маккензи Хаукинза таило опасность: чего ждать хорошего от затаившегося хищника? Поэтому Сэм, решив проявить благоразумие, встал с постели и, обнаружив с удивлением, что башмаков он так и не снял, — факт, не вызвавший, впрочем, у него потрясения, — прошествовал нетвердой походкой к двери в гостевую комнату. Осторожно открыв ее, он увидел господина Маньяка собственной персоной. Тот с благодушным видом самого доброго дедушки на свете восседал за письменным столом Арона в купальном халате и сквозь очки в металлической оправе просматривал этот не в добрый час составленный отчет.

— Это ваше утреннее чтиво. Мак? — произнес саркастическим тоном Дивероу, входя внутрь.

— Хэлло, Сэм! — тепло приветствовал его Хаук, снимая очки. Ну чем не пожилой академик на покое, любовно и нежно взирающий на мир! — Надеюсь, хорошо спал? Я не слышал, чтобы ты вставал.

— Избавь меня от этой старомодной лицемерной рутины! Я полагаю, что ты, гнусный питон, слышал каждый мой вздох, не говоря уже о телефоне. И если бы возле дома росли деревья и вокруг расстилалась тьма, то, наверное, моя шея уже была бы в гарроте.

— Сынок, ты, право же, несправедлив ко мне, и, позволь мне сказать, данное обстоятельство весьма огорчает меня.

— Настоящая мания величия: подумать только, трижды употребить в одной фразе местоимение "я", хотя бы и в разных падежах!

— Постараюсь учесть замечание: все мы ведь меняемся, мальчик.

— Леопард как рождается с пятнами на теле, так и умирает. Ну а ты — тот же леопард.

— Думаю, леопардом быть все же лучше, чем питоном, не так ли, мой мальчик?.. Тут на столе сок и кофе и пара пирожных. Отведай немного: они увеличивают по утрам содержание сахара в крови, что, скажу тебе, чертовски важно.

— Уж не занялся ли ты, гериатрией?[74]— съехидничал Дивероу, подходя к столу и наливая себе кофе. — Может, даже продаешь аборигенам тонизирующие средства?

— К сожалению, гериатрия здесь ни при чем: я не становлюсь моложе, Сэм, — ответил Хаукинз с печалью в голосе.

— Я как раз думал об этом, и знаешь, что решил? Что ты будешь жить вечно, представляя постоянную угрозу для нашей планеты.

— Весьма впечатляет, сынок! Но угрозы бывают и хорошие и плохие. За статус же, в который ты возвел меня, большое спасибо!

— Боже мой, ты невозможен! — пробормотал Дивероу, забирая свой кофе и садясь на стул перед письменным столом. — Мак, где ты раздобыл подобную документацию? Как удалось тебе заполучить это? И кто составил на основе этих материалов отчет?

— А разве я не говорил?

— Если и говорил, то я, находясь в состоянии шока, не уловил этого. Давай-ка начнем с секретных материалов из закрытых архивов. Итак?

— Видишь ли, Сэм, ты должен попытаться понять психологию тех из нас, кто трудился на правительственной ниве, независимо от того, в гражданской ли то было сфере, или в военной. И постарайся представить себе ту парадоксальную ситуацию, в которой очутились мы после долгих лет службы...

— Избавь меня от этой дерьмовой преамбулы, Мак! — перебил грубо Хаукинза Дивероу. — Ближе к делу!

— В общем, нас вышвырнули на свалку.

— Ясно.

— Мы могли бы сделать по крайней мере вдвое больше для развития частного сектора, если бы не считали, что результаты нашей деятельности в других областях вполне сопоставимы с достижениями в сфере финансов. Короче, Сэм, ведь м л честно вносили свой вклад в процветание системы, в которую верили...

— Хватит, Мак! Все это я уже слышал. Но ныть тебе ни к чему. У вас совсем недурные пенсии, при уходе в отставку вам предоставляется возможность накупить много чего за полцены в ведомственных торговых точках, все вы обладаете прекрасными страховками, и, наконец, уволить любого из вас не так уж легко, даже если вы не слишком хорошо выполняете свою работу.

— Это крайне узкая точка зрения, Сэм, применимая к немногим, а не к подавляющему большинству.

— Прекрасно, — промолвил Дивероу, попивая мелкими глотками свой кофе и глядя в упор на Хаука. — Учту все это. Я только что встал после трехчасового сна, вконец разбит, ты же представляешь собою легкую мишень. Так каким же образом раздобыл ты все же эти архивные материалы?

— Помнишь Броуки?.. Броукмайкла?.. Не Этелреда, а Хизелтайна?.. Того самого, на которого ты навесил обвинение в торговле наркотиками?

— Если даже мне доведется прожить четыреста десять лет, то и тогда я сойду в могилу с этими нелепыми именами на устах... Если ты помнишь, они — или он — заставили меня вынести из архива две тысячи секретных материалов, направив тем самым мои стопы по пути, ведущему в ад. Я был вынужден идти этой дорогой под неусыпным оком генерала Люцифера.

— Здесь прослеживается своего рода причинно-следственная связь. Когда Броуки не дали полагавшейся ему третьей звезды, — все из-за тебя, молодой человек, а также из-за путаницы с именами, — он решил показать свой гордый нрав и заявил об уходе в отставку. Но и в армии кое у кого имеется совесть, не говоря уже о том, что и личностные отношения играют кое-какую роль. Нельзя просто так выкинуть человека, ставшего в вооруженных силах живой легендой, и дать ему ни за что ни про что зачахнуть, за что ратовал в конгрессе богатый балбес Макартур...[75]Я хочу сказать, Броуки не собирался продавать своего богатого опыта какому бы то ни было зарубежному государству, какой-нибудь там Маниле, но и кулем гороховым пылиться в резерве ему не хотелось. Поэтому ребята из министерства обороны подыскали для ветерана работу — кое-что не слишком обременительное — в отделении «сканирования мозгов». Новая должность, помимо всего прочего, обеспечивала Броуки неплохую прибавку к пенсии, чего он вполне заслужил...

— Можешь не говорить мне, куда он устроился, — не удержался Сэм. — И так ясно: во Всеамериканское бюро по делам индейцев. Нечего сказать, велика должность!

— Я всегда утверждал, что ты самый башковитый лейтенант, какого я когда-либо встречал, мальчик!

— Я был майором!

— Однако друзья Хизелтайна понизили тебя в звании. Разве ты не читал об этом в своем демобилизационном свидетельстве?

— Я прочитал там только свое имя и дату демобилизации... Итак, мы это deja vu.[76]Ты и этот коварный Броукмайкл снова вторглись в мою жизнь... По-видимому, Броуки, еще со времен войны связанный со своими боевыми друзьями узами чести, счел возможным проветрить старые, покрытые пылью и плесенью архивы и порыться среди секретных документов.

— О нет, все было вовсе не так просто, Сэм! — возразил Хаук. — Решению приступить к активным действиям предшествовало занявшее довольно много времени предварительное изучение вопроса. Конечно, тот факт, что Броуки оказался там, где он был, ускорил начало операции, и я не могу отрицать и того, что доступ к хранилищу, где собраны по существу все основные документы, относящиеся к истории индейцев, значительно облегчил нашу задачу. И все же прошел не один месяц напряженного исследовательского труда, прежде чем удалось обнаружить взрывной силы материалы, позволившие нам предпринять кое-какие акции наступательного характера.

— Включая и нелегальное проникновение в закрытые архивы без всякого на то юридически оформленного разрешения, обязательного в подобных случаях для любого лица?

— Ну, кое-что лучше делать подальше от света софитов, если ты понимаешь, сынок, что я имею в виду.

— Например, грабить банк или совершать побег из тюрьмы.

— Это ты уж слишком сурово, Сэм! Упомянутое тобою может быть квалифицировано как преступные действия. К тому же особо тяжкие.

— И кто же обработал весь этот материал?

— Что ты хочешь сказать?

— Кто написал все это? Продумал структуру отчета, форму преподнесения фактологии, методику аргументации и выводы?.. А также подготовил конкретные возражения против дальнейшего сохранения статус-кво?..

— О, это было совсем несложно, хотя и потребовало немало времени!

— Что?

— В специальной литературе достаточно хорошо представлено все многообразие юридического языка, настолько усложняющего самые обыденные вещи, что ты оказываешься буквально на грани помешательства, когда пытаешься понять эту галиматью, выглядящую, впрочем, весьма убедительно и к тому же официально.

— Так это сделал ты?

— Само собой разумеется. Я начал с простого и постепенно дошел до, казалось бы, непостижимых вещей, вызывавших v меня сперва искреннее возмущение...

— Боже милостивый!

— Ты выплеснул кофе, Сэм!

— Текст написан на высоком профессиональном уровне!

— На этот счет я ничего не могу сказать, но благодарю тебя, сынок, за столь лестную оценку моего труда. Я нанизывал фразу за фразой, заглядывая всякий раз во все эти юридические фолианты и учебники по юриспруденции... Черт возьми, это мог бы сделать любой, у кого нашлось бы свободных двадцать с лишним месяцев, — если точнее, то двадцать один, — и чьи мозги не лопнули бы от всей этой тарабарщины... Признаюсь, иногда мне приходилось тратить целую неделю, чтобы составить полстраницы текста, который бы звучал как надо... Ну, теперь ты пролил уже весь свой кофе, мальчик!

— Ничего удивительного, — произнес взволнованно Дивероу, вставая со стула. — Я просто пар, меня не существует. Я всего лишь субстанция некоего не найденного еще измерения, где глаза и уши парят по спирали, видя и слыша, но не осознавая ни формы, ни смысла, и где сама реальность превращается в абстракцию.

— Звучит прекрасно, Сэм! Если ты вставишь еще в свою речь выражения типа «тогда как» или «представители обеих сторон», то сможешь хоть сейчас выступить в суде... Все ли в порядке с тобой, малыш?

— Нет, не все, — ответил Дивероу в модулирующей тональности. — Но я исцелюсь и найду свою карму, чтобы кинуться с боем в следующий день и обнаружить тень на свету...

— Тень на свету?.. Может, ты накурился не тех сигарет?

— Не рассуждай о вещах, которые выше твоего понимания, господин Неандерталец! Я раненый орел, вознесшийся высоко в поднебесье, чтобы порвать последнюю нить, связывающую меня с землей.

— Славно, Сэм! Славно! Я хочу сказать, что ты говоришь, как настоящий индеец!

— Дерьмо все это!

— А теперь, сынок, ты лишился всех чар. Старейшины племени незнакомы с таким языком и его не приемлют.

— Ну и отлично, англосаксонский дикарь! — завопил Сэм, теряя самообладание, но тут же вспомнил о своих недавних поисках кармы и вернулся к прежнему тону. — Я точно помню слова Арона: «Поговорим же мы обо всем завтра». Это как раз то, что сказал он. А «завтра» само по себе не сводится к какому-то определенному часу. Поэтому, представляя собою вторую сторону, чье мнение также должно учитываться, я предпочитаю истолковывать слово «завтра» как широкое временное пространство, поскольку первоначально это понятие, если обратить внимание на его этимологию, означало «к утру», хотя каких-либо хронологических ограничений в отношении остальной части дня вплоть до наступления сумерек не устанавливалось...

— Сэм, не принести ли тебе грелку со льдом или аспирину?.. А может, ты хочешь бренди?

— Оставь все, это чума планеты! Ты выслушаешь все мои соображения, и на этом мы покончим.

— "Покончим"? Вот это слово из моего лексикона! Это я понимаю, мальчик!

— Уймись! — оборвал Дивероу Хаука, подходя к двери и не замечая того, что злополучное пятно от пролитого кофе на его светлых брюках угрожающе расползалось. — В заключение я объявляю о своем решении: свое совещание мы проведем после обеда. Что же касается более точного определения времени, то мы согласуем этот вопрос по телефону.

— Куда же ты собрался, сынок?

— Туда, где обрету я наконец уединение и душевный покой и погружусь в мир своих размышлений. Мне о многом надо подумать, мистер Монстр! В общем, я иду домой, в свою берлогу. Приму горячий душ. Пробуду под ним не менее часа, а потом посижу на своем любимом стуле и поразмыслю обо всем. Au revoir, mon ennemi du cocur[77], поскольку все так и есть.

— Что именно?

— Увидимся позже. До свидания, генерал-идиот! Выйдя в коридор, Дивероу закрыл за собою дверь и направился к лифту, расположенному справа от номера Пинкуса. Исчерпав в разговоре с Хауком чуть ли не все свои знания французского, он снова обратился мыслями к Аную и тому заключению, к которому пришел драматург: бывают времена, когда остается только одно — кричать. И хотя ситуация сейчас вполне соответствовала этому высказыванию, Сэм решил все же не поддаваться искушению и ограничился лишь тем, что нажал на кнопку лифта, вложив в это действо всю силу своих чувств.

Когда дверь лифта открылась, Дивероу вошел внутрь и коротко и бездумно кивнул женщине, которая уже была в кабине. Потом взглянул на нее повнимательнее. И в тот же миг перед взором его сверкнула молния, в ушах загрохотал гром, забила ключом кровь, и от того состояния полуопьянения, в котором он только что пребывал, не осталось и следа. Она была великолепна, бронзовая Афродита с блестящими черными волосами и излучавшими божественное сияние глазами какого-то невероятного, неописуемого цвета! Должно быть, сам Бернини[78]изваял ее лицо и тело!

Девушка ответила ему скромным взглядом, потом перевела глаза на большое влажное пятно на его брюках.

Не замечая ничего, кроме ее красоты, и ощущая страшную слабость в коленях, Дивероу бросил внезапно:

— Вы выйдете за меня замуж?

Глава 11

— Один лишь шаг в мою сторону, и вы на месяц лишитесь зрения! — С быстротой, достойной детектива, напавшего на склад наркотиков, потрясающе красивая бронзовокожая девушка открыла свою сумочку и выхватила из нее маленький металлический цилиндр. Вытянув руку вперед, она нацелила тюбик «мэйса» со слезоточивым газом прямо в лицо Дивероу, стоявшего от нее не более чем в трех футах.

— Подождите! — закричал Сэм, поднимая руки над головой в знак того, что сдается. — Простите, пожалуйста! Прошу вас! Я не знаю, почему я поступил так. Это вырвалось у меня как-то само собой... По-видимому, вследствие стресса и переутомления... С головой творится что-то неладное.

— И не только с головой, но и, судя по всему, с телом тоже, — произнесла незнакомка ледяным тоном, скользя взглядом вниз по брюкам Дивероу.

— Что? — Сэм, проследив за ее глазами, понял, что она имела в виду. — О Боже, так это же кофе!.. Самый настоящий кофе!.. Видите ли, я всю ночь работал. У меня сумасшедший клиент... Вероятно, вы не поверите этому, но я юрист... Так вот, он припер меня к стенке, довел до крайности, и, когда мне уже совсем стало невмоготу, я решил выпить кофе и случайно пролил его... Мне хотелось как можно быстрее выбраться отсюда, и в спешке я забыл пиджак. — Тут Сэм вспомнил внезапно, что этот предмет его одеяния остался у какого-то бородатого грека. — Впрочем... Но это не столь уж важно... Все вышло как-то ужасно нелепо!

— Эта мысль тоже пришла мне в голову, — заметила девушка, изучая Сэма, и затем, удовлетворенная осмотром, убрала свой «мэйс» обратно в сумочку. — Если вы действительно юрист, то я предлагаю вам оказать мне некоторую помощь еще до принятия судом по этому вопросу специального решения.

— Я считаюсь юристом высшего класса, — заявил энергично Дивероу, вытягиваясь во весь рост. Однако общее впечатление было несколько подпорчено тем, что он был вынужден прикрывать руками мокрое пятно на брюках. — Право же!

— И где же вас считают таким? В Американском Самоа?

— Прошу прощения?

— Ладно, забудьте об этом. Просто вы напомнили мне кое-кого.

— Уверяю вас, я вовсе не такой идиот, каким вам показался, — промолвил Сэм, продолжая испытывать некоторую неловкость.

— Я бы не поставила на это сколь-либо большую сумму.

Лифт замедлил ход перед остановкой.

— Да и десяти центов тоже, — добавила девушка спокойно, когда дверь лифта открылась.

— Прошу прощения? — вновь повторил свой вопрос Дивероу, когда они выходили в холл.

— Не обращайте внимания, это я так. Говоря откровенно, ваше поведение ввергло меня в ужас. Мне никогда раньше не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

— Это свидетельствует лишь о том, что мужчины в Бостоне слепы, — высказался Сэм самым решительным образом, не вкладывая в эти слова никакого двойного смысла.

— Вы мне снова напомнили его.

— Надеюсь, мое сходство с тем человеком не столь уж неприятно?

— Пусть вас это не волнует... Лучше смените брюки, если у вас впереди заседание.

— Пока не к спеху. Этот измученный стрессами сыщик от юриспруденции возьмет сейчас такси в надежде добраться домой без телесных повреждений к началу следующего раунда собачьих бегов.

— Я тоже беру такси.

— Позвольте же мне по крайней мере дать чаевые швейцару, чтобы подкрепить свое извинение парой долларов.

— Подход вполне юридический. Возможно, вы и впрямь хороший юрист.

— Неплохой! Хотел бы я, чтобы вы нуждались в совете юриста.

— Сожалею, Кларенс Дарроу[79], но это уже лишнее. Вручив швейцару его чаевые, они вышли на улицу.

— В свете моего ослиного поведения вы, полагаю, не захотите встретиться со мной снова, — сказал Дивероу, придерживая дверцу такси, когда девушка садилась в машину.

— Дело не в вашем поведении, советник, — ответила сирена его утренних грез, снова открывая сумочку и, к облегчению Сэма, вынимая на сей раз клочок бумаги. — Просто я пробуду здесь один-два дня. И у меня не найдется ни минуты свободного времени.

— Весьма сожалею, — произнес Дивероу смущенно.

И тут его дама утреннего солнца повернулась к шоферу и назвала ему адрес.

«Боже милостивый!» — прошептал Сэм в шоке, закрывая дверцу.

Заседание... Кларенс Дарроу... Советник... Повестка дня... И его собственный адрес, который эта девица дала шоферу.

* * *

Сидя на стуле в своем Овальном кабинете, президент Соединенных Штатов возбужденно подался вперед.

— Давай, Рибок! Давай же, сукин сын! — кричал он раздраженно. — Должен же и суд взять на себя долю ответственности в случае малейшей опасности, что в фалды наших смокингов подует ветер с этих агрессивных островов в Карибском море, не говоря уже о сверхдержавах Центральной Америки!

— Господин президент, — прогундосил уныло председатель Верховного суда, усугубляя и без того мрачное впечатление от его голоса гнусавыми нотками, вклинившимися в его речь. — Нашей правовой системой — этим детищем свободного общества — предусмотрены оперативное отправление правосудия и своевременное и адекватное возмещение нанесенного ущерба. Так что слушания по делу племени уопотами должны быть открытыми. В случае же задержки судопроизводства нам могут напомнить известную формулу: «Запоздалое правосудие есть отсутствие такового».

— Я в прошлый раз слышал от тебя, Рибок, нечто подобное, но так ничего и не понял.

— Право? А ведь я был тогда в ударе. И к тому же, как передавали мне, я считаюсь мастером вдохновенных речей.

— Но речи свои ты произносишь в соответствии с исповедуемыми тобою принципами, господин председатель Верховного суда...

— Вы хотите сказать, что я вполне искренен в своих выступлениях? — перебил президента председатель Верховного суда. — Не так ли?

— Нет, не так. Особенно если учесть все то, что известно нам о твоих делах... Мне только что звонил Винсент Манжи... Манга... ну, словом, тот малый, что ведает ЦРУ...

— В те далекие дни, когда я был еще молодым прокурором, господин президент, мы звали его Винни Бам-Бам.

— Без дураков?

— Разве придумать мне такое прозвище, сэр?

— Думаю, ты прав... Похоже, черт возьми, его оксфордская степень не так уж много и стоит.

— О какой степени вы говорите?

— Не важно, Рибок. Но что это, чистая случайность, что ты упомянул сейчас о начале своей прокурорской деятельности?..

— О, так то была пора моей юности, господин президент! — боязливо заметил председатель Верховного суда.

— Винсент это понимает. Он даже заметил, что, вероятно, было бы неправильно подходить к тебе с мерками того времени: ведь прошло столько лет! И все же всем нам необходимо сделать все от нас зависящее, чтобы прикрыть наши тылы, поскольку, судя по всему, дело племени уопотами может стать предметом обсуждения на общенациональном уровне. Оно же выходит за рамки привычного!

— Боюсь, это ваша проблема, господин президент. Ну и если точнее, она касается в первую очередь и исполнительной и законодательной власти. — Помолчав немного, председатель Верховного суда добавил с плохо скрытым смешком: — Как говорится, тебе и карты в руки, крошка... Апчхи!

— Рибок, старо все это!

— Простите, сэр, но у меня в носу какое-то насекомое... Я имел в виду лишь, что наш суд тут мало что может сделать. Мы не принимаем законы, мы только следим за тем, чтобы они соблюдались в строгом соответствии с великими традициями конструктивизма. Как вам известно, некоторые члены суда всерьез полагают, что дело племени уопотами может быть рассмотрено на твердой конституционной основе, хотя, конечно, они еще не приняли окончательного решения, — и лучше бы и не принимали его. В любом случае для того, чтобы провести закрытое слушание, придется весьма вольно, в духе этих поганых либералов, интерпретировать исковое заявление и прилагаемые к нему документы, скрыв при этом истинную подоплеку рассматриваемой тяжбы.

— Знаю, — произнес президент, плаксиво растягивая слова. — Это-то и расстроило Винсента. Все ваши частные мнения будут изучаться учеными, а редакторы газет, и репортеры, и черт знает кто еще станут гадить нам как только смогут. Тебя же, Рибок, ждут большие неприятности.

— Меня?.. Да, я вовсе не на стороне истца! Мои реалистически мыслящие коллеги и я будем отстаивать свою позицию до тех пор, пока не положим на обе лопатки этих идиотов и ханжей, сующих нам под нос всякую чушь об «общественной совести». Мы скорее выпрем их всех из суда, чем уступим, и они это знают! Надеюсь, вы не думаете, что эти аборигены, стрелки из лука, хоть что-то значат для меня? Да они и никеля не стоят! Они ничем не лучше негров!

— Выходит, Винсент прав.

— В чем именно?

— Кажется, когда ты занимал пост помощника прокурора, наблюдалась определенная тенденция в твоих обвинительных заключениях и дела ты возбуждал практически лишь против...

— Я действовал так во имя долга!

— Черных и латиноамериканцев, — закончил президент.

— Что правда, то правда! Они творят мыслимое и немыслимое, вы ведь это знаете!

— Все они?

— Конечно, можно и так поставить вопрос... Скажу только, что я руководствовался исключительно интересами родины: если за ними числились правонарушения, они лишались права участвовать в выборах.

— Винсент так и думал!

— К чему вы клоните, господин президент?

— Откровенно говоря, Винсент пытается тебя выгородить. С тем чтобы ты остался в истории.

— Что?

— Хотя ты и самый что ни на есть ярый приверженец неукоснительного соблюдения конституционных норм, тем не менее уопотами не симпатизируешь и, как доложили мне, даже не стал заслушивать их искового заявления. Не потому ли, что они, по-твоему, «ничем не лучше негров»? И не боишься ли ты остаться в анналах истории как занимавший пост верховного судьи расист, отбрасывавший всяческие свидетельства лишь из-за не понравившегося ему цвета кожи истцов, что и нашло отражение в окончательном решении Верховного суда?

— Кому придет такое в голову? — произнес несколько сбитый с толку защитник конституционного права. — Мои вопросы будут проникнуты состраданием, хотя победят в конце концов соображения практического характера, в чем я твердо уверен: мы одержим верх с перевесом не менее чем в три голоса. Страна нас поймет. Слушания должны быть публичными.

— Этот осел из ЦРУ возражает против открытых слушаний, поскольку, как показывают твои прежние дела, еще будучи помощником прокурора, ты проявлял непомерное рвение, выступая с обвинениями против темнокожих представителей национальных меньшинств. Судя по протокольным записям, общественные защитники подбирались тобою, как правило, из людей неопытных, редко имевших на своем счету хотя бы один процесс.

— Боже мой, неужто эти записи могут всплыть?

— Не обязательно, если только ты дашь Винсенту время уничтожить их. Понятно, в интересах национальной безопасности.

— Он действительно смог бы сделать это?

— Говорит, что да.

— Но вот как со временем?.. Не знаю, что скажут мои коллеги, если я буду до бесконечности откладывать слушания. Одно ясно: я не должен производить впечатления человека упрямого и несговорчивого, чтобы не вызвать — Боже храни! — подозрения.

— Винсент и это учел. Он знает, что кое-кто из членов суда также не выносит твоих красавчиков-цветных, этих подрумяненных на солнце абрикосов... Думаю, я правильно воспроизвел этот уничижительный термин, Рибок?

— Выходит, я скомпрометирован тем, что поступал правильно!

— Не забывай, что за твоими поступками крылись предосудительные мотивы, господин председатель Верховного суда, чем и не преминул воспользоваться Винсент. Итак, что же мне ему передать?

— Сколько времени потребуется, чтобы... устранить это недоразумение?.. Ну, изъять материалы, которые могли бы привести к ошибочным выводам?

— По его словам, на то, чтобы проделать эту работу основательно, — не меньше года.

— Но мои коллеги не пойдут на это!

— Он постарается уладить все в течение недели.

— Хотелось бы верить вам.

— Он справится с этим делом.

* * *

Манджекавалло, откинувшись на стуле, снова закурил сигару «Монте-Кристо». Пока что вроде бы все шло как надо. В отличие от других, включая и Хайми Урагана, замечавших только плотные черные тучи неразберихи, он уже различал свет. Пусть эти кретины в Верховном суде, склонявшиеся, возможно, на сторону презренных дикарей уопотами, и оказались чисты, словно агнцы, и неподкупны, но он сумел выиграть время, дабы схватить этого вождя. Повелителя Грома, — самозваного, надо заметить, а затем или изрешетить его пулями так, чтобы и живого места на нем не осталось, или морочить ему голову до тех пор, пока он и сам не захочет отозвать из суда свое заявление, назвав его тем, чем оно и является, надувательством. Так что Бог с ними, с пятью или шестью подозрительными типами из Верховного суда, и займемся самим психопатом. Все это байки, будто этого фашиста волнует судьба уопотами. Он не знает к ним сострадания, а это значит, что у него не сердце, а камень. Да и чего еще ждать от человека со столь извращенным мышлением? Возможно, и следовала бы кое-кому разобраться во всем этом.

Впереди у них еще одна неделя, и это практически все, на что могли они рассчитывать, учитывая популярность чертова идиота среди его соратников. Впрочем, и этого времени хватит, потому что Маленький Джо Саван загнал уже в угол пресловутого генерала из Восьмого отдела вместе со всеми его свисающими до пояса перьями племени уопотами. Он выследил его в Бостоне, где, как общеизвестно, несчастные случаи происходят прискорбно часто. Правда, не так, как в славном трио из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Майами, но и дней у них в запасе еще достаточно. Манджекавалло выпустил три исключительно точных по исполнению колечка дыма и взглянул на украшенные бриллиантами часы. До разговора с Саваном оставалось не более двух минут, если, конечно, он позвонит точно в назначенное ему время.

Как только загудел потайной телефон ЦРУ, директор открыл нижний правый ящик письменного стола, где был спрятан аппарат, и взял трубку:

— Да?

— Это Маленький Джо, Вин.

— Ты всегда звонишь в последнюю секунду. В десять, как известно тебе, я провожу совещание на высшем уровне, а ты заставляешь меня так нервничать. Представляешь, что было бы, если бы телефон зазвонил вдруг в присутствии всех этих парней в костюмах и при галстуках?

— Так ты сказал бы им, что ошиблись номером.

— Дурья башка, они же и не подозревают о существовании этого телефона!

— Они что, слепые, твои шпионы, Винни? Зачем ты берешь на работу таких?

— Баста! У тебя есть что-нибудь? Давай быстрее!

— У меня куча всего, Бам-Бам!

— Я же просил тебя!..

— Извини, Винченцо... Как бы то ни было, постараюсь быть кратким... Я снял номер в том роскошном отеле, о котором говорил тебе в прошлый раз...

— Только без долгих предисловий, Джо! Я ведь и так уже знаю, что вчера ты поселился на том же этаже, что и эта «ермолка».

— Я так старался. Вин!.. Ну да ладно... Скажу только, что вместе с «ермолкой» был тот здоровенный генерал — вождь краснокожих. Потом они оба пропадали где-то пару часов. Но зато появились солдаты предводителя индейцев. Поговорив с кем-то, кто был внутри, они смылись еще до того, как вернулись вождь и «ермолка». Старый еврей — это было уже поздно ночью — оставил вождя с тем, кто был в комнате, но до этого там кто-то истошно орал... В общем, стоял отменный шум... А когда «ермолка» ушел, все стихло.

— Выходит, Малыш Джо, что гнездо этих опасных заговорщиков находится рядом с твоим номером?

— Совершенно верно, Бам-Бам... Прости, Вин... Это же вполне естественно, что я называю тебя так... Ты понимаешь, это осталось от прежних времен...

— Хватит об этом. Что еще там у тебя? Хотя, я думаю, и того, что ты сказал, более чем достаточно. Кстати, выяснил, кто там был внутри? Может, шлюха какая?

— Ха-ха-ха!.. Нет, Вин, это была вовсе на шлюха. Я видел его. Право же, настоящий псих...

— О ком ты это?

— Видишь ли, я, как и всегда, держал дверь чуть приоткрытой — на дюйм, не больше... ну, может быть, на полтора, или на два...

— Джо!

— О'кей! О'кей!.. Смотрю, выходит какой-то тип и направляется к лифту, понял?

— Из этого ты, что ли, заключил, что он не в себе?

— Нет, Вин... Но его штаны...

— Что с ними?

— Он их обмочил! Огромные пятна до колен, с обеих сторон! Он выходит на люди в обмоченных брюках! И если после этого ты считаешь, что он вполне нормален, кто же тогда псих?

— Конечно, то, что он тронутый, не вызывает никаких сомнений, — вынес вердикт проницательный директор Центрального разведывательного управления. — В нашей епархии мы называем это «потерей ориентира» или, в зависимости от поставленной задачи, чем-нибудь вроде «сдвига по фазе». — Телефон на столе Манджекавалло загудел: звонила его секретарша. — Пора кончать. Малыш. Попытайся выяснить, кто этот псих в обмоченных брюках, ладно?

— Я и так знаю это! Я пошел к администратору под видом друга священника, который будто бы разыскивает того типа в связи с какой-то личной трагедией, и описал его... Хотя о штанах не распространялся... Я подумал, что как духовное лицо должен был бы раздобыть священнический воротничок... Тебе ясно, о чем я говорю... Но потом решил, что это займет много времени...

— Джо! — взревел Манджекавалло. — Короче! Кто же он?

— Дивероу... Лучше будет, если я назову его имя по буквам... Это дошлый адвокатишка из конторы той старой «ермолки».

— Предатель, государственный преступник — вот он кто! — изрек директор Центрального разведывательного управления, записывая продиктованное ему Саваном имя. На столе снова зазвонил телефон: участники предстоящего заседания проявляли нетерпение. — Оставайся, где находишься, и не спускай с них глаз, Малыш Джо. Буду ждать твоих сообщений.

Манджекавалло задвинул ящик с потайным телефоном и дважды нажал на кнопку интеркома, с тем чтобы секретарша впустила посетителей. Потом взял карандаш и под именем Дивероу вывел печатными буквами еще одно слово: «Бруклин»! Итак, с информацией все в порядке. Ибо пришло оно, наконец, — время настоящих профессионалов!

* * *

Полковник Бредли Хут Гибсон, пилот все еще находившегося в воздухе самолета «ЕС-135», прозванного «Зеркалом» и принадлежавшего командованию стратегической авиации, в чьи функции входило осуществление операции глобального характера, вопил в микрофон своего радио:

— Идиоты, вы что, отправились завтракать на самый дальний от Юпитера квазар? Мы болтаемся тут пятьдесят два часа, три раза заправлялись и выражались на шести языках, двух из которых нет даже в ублюдских компьютерах! Что, черт побери, происходит?

— Не кричите так громко, полковник: мы прекрасно вас слышим, — последовал ответ из диспетчерского пункта Оффат в радиодиапазоне УТЧ, или ультратропопаузной[80]частоты, остававшейся, как правило, свободной над всей территорией Тихого океана, если не считать того времени, когда, к сожалению, из Монголии принимались телевизионные программы мультфильмов. — Мы вполне оперативно реагируем на все поступающие к нам претензии. Вы просто счастливчики: готов спорить на деньги, что вас не собьют ракетой!

— Раз уж вы так хвалитесь своей оперативностью, то извольте немедленно отреагировать на нашу жалобу, а не то я пошлю вас всех к черту и приму свои меры. Я по горло сыт всем этим и отправляюсь к жене и детям!

— Потише, полковник: в воздухе еще пять машин, и все примерно в таком же бедственном положении. Подумайте о них!

— Уже подумал. И пришел к выводу, что мы встретимся по пути в Австралию, где продадим все эти электронные трубки с аукциона по баснословным ценам и, выручив достаточную сумму денег, обоснуем там новое государство!.. А теперь давайте-ка к телефону этого клоуна-командира!

— Я слушаю, полковник Гибсон, — прозвучал явно другой голос. — Я подключен ко всем машинам, находящимся в воздухе.

— Подслушиваете, генерал? Разве это не противозаконно?

— Только не в данном случае, летун... Давай, Хут, выкладывай все! Как, думаешь ты, я себя чувствую?

— Думаю, что неплохо. Во всяком случае, под вами — мягкий стул, и к тому же в помещении, стоящем на твердой почве.

— Ты, наверное, полагаешь, что этот приказ исходит лично от меня, ведь так? Позволь же поделиться с тобой небольшим секретом, касающимся национальной безопасности: мне не разрешено приказывать, ну а пресловутое распоряжение было передано мне в зашифрованном виде. Код — «Красный плюс».

— И все же мне хотелось бы знать, что, черт возьми, происходит?

— Ты бы не поверил мне, если бы я сказал. Однако я не могу этого сделать, поскольку ни слова не понял из того, что наговорили эти двое в пальто военного образца... Ну, кое-что из специальной лексики я уловил, что же касается всего остального, то тут я пас.

— А что это за пальто военного образца?

— И снова ты мне не поверишь! Жарища невыносимая, а эти так и не сняли своих пальто и даже шляп. И, кроме того, они не знают, что дамам следует отворять дверь.

— Оуэн... простите, генерал Ричардс, — произнес пилот с нескрываемой нежностью, — вы давно не проверяли свое здоровье?

Отвечая пилоту, находившемуся в восьмистах милях к западу от него и на высоте сорок тысяч футов, глава стратегического воздушного командования тяжело вздохнул:

— Каждый раз, когда начинает трезвонить красный телефон, мне хочется погрузиться в небытие. — И тут же загудел пресловутый аппарат и зажглась красная лампочка: — Черт возьми, вот оно!.. Не бросай трубку, Хут, оставайся на линии!

— Помните, я еще не выкинул из головы австралийский проект, Оуэн!

— Заткнись! — бросил командующий стратегическими воздушными силами, протягивая руку к красному телефону, и, пытаясь скрыть волнение, доложил:

— Штаб-квартира Рек-Уинга[81], генерал Ричардс!

— Пусть садятся, Скотти! — крикнул в трубку министр обороны голосом, в котором слышались и жалобный вой, и дыхание астматика. — Пусть все садятся!

— Прошу прощения, господин министр?

— Я же сказал, солдат, пусть все возвращаются на базу. Делаем небольшую передышку. Но будьте готовы по моему звонку поднять в воздух всю эскадрилью!

— Эскадрилью, сэр?

— Вы меня слышали, как вас там?

— Нет, господин министр. — Ричардс внезапно ощутил, как его охватывает чувство покоя. — Зато вы должны выслушать меня, сэр! Только что вы отдали свое последнее распоряжение некоему Как Вас Там.

— Что вы мелете, мистер?

— Вы меня слышали, сэр. Мое звание — «генерал» в противоположность гражданскому «мистер», хотя вы, судя по всему, не разбираетесь в подобных различиях.

— Вы проявляете неуважение к высшему званию?!

— Лишь настолько, насколько позволяет это мой словарный запас, мистер... Не пойму, почему должны мы якшаться с вами, вашингтонскими крысами из сточных канав. Мне сказали, что это решается где-то и кем-то, не встречавшимся сроду с таким типом. Я лично не стал бы вводить вас в круг своих друзей, потому что тогда с этикетом было бы покончено и никому и в голову не пришло бы, например, что даме положено открывать дверь, хотя, как мне кажется, правило это вовсе не столь уж плохое.

— Ты что, солдатик, заболел?

— Да. Меня тошнит от такого сопливого, ноющего крысенка с кашне, повязанным на башке, да и вообще ото всех вас, кретинов-политиков, полагающих, будто лучше, чем я, разбираетесь в моем деле, хотя я и проходил в этом мундире ни мало ни много тридцать лет. И можете не сомневаться, Скотти, что я и так прикажу им всем идти на посадку независимо от вашего звонка.

— Ты уволен, солдат!

— Сунь свою башку в унитаз вместе со своим хохолком, ты, штафирка! Не в твоих силах уволить меня, понятно? Ты можешь освободить меня от должности, и надеюсь, клянусь именем Господа Бога, что ты так и сделаешь! Но уволить меня ты не можешь: у меня контракт. Прощай, и да будет испорчен у тебя весь этот день!

Генерал швырнул трубку на рычаг и вернулся к радиосвязи на ультратропопаузной частоте:

— Ты слушаешь, Хут?

— Да, я слышу вас, разжалованный Ричардс! Вы готовы чистить нужники?

— Интересно, что скажет этот сукин сын, если я устрою пресс-конференцию?

— Идея с пресс-конференцией отнюдь не плоха, капрал!.. Похоже, мы возвращаемся?

— Да. Начинаем работать в нормальном режиме.

— В таком случае, позвоните моей жене, хорошо?

— Лучше уж я позвоню твоей дочери: у нее голова покрепче. Твоя жена считает, что тебя сбили над Монголией, и поместила в раку блюдо тушеного мяса вместо мощей.

— Вы правы, поговорите с дочкой. И скажите, чтобы носила юбки подлиннее.

— Все, полковник, отключаюсь!

Генерал Оуэн Ричардс повесил трубку ультратропопаузной связи и с довольным видом отодвинул стул. Черт с ней, с карьерой! Наконец-то он сделал, что ему давно хотелось. Отставка — это не так уж ужасно, хотя сложить свою форму в сундук кедрового дерева будет совсем не легко. Они с женой смогут перебраться куда захотят. Один из его пилотов сказал ему, что Американское Самоа — потрясающее местечко. И все же тяжело оставлять то, что любил он почти так же, как жену и детей. Служба в военно-воздушных силах была его жизнью. Ну да Бог с нею!

Красный телефон снова взорвался звоном. Ричардс взял трубку, чувствуя, что грудь ему обдало жаром:

— Что еще тебе, вонючий ублюдок?

— Черт возьми, что с вами, генерал? Неужели так отвечают на дружеские телефонные звонки?

— Что?.. — Голос был знакомым, но Ричардс не мог вспомнить, кто это. — С кем я говорю?

— Думаю, со своим верховным главнокомандующим, генерал.

— Это президент?

— Можете прозакладывать свои носки, небесный попрыгунчик, если не верите!

— Попрыгунчик...

— Униформа другая, но оборудование почти такое же, генерал, если отвлечься от достижений в развитии реактивной авиации.

— Оборудование?..

— Да, расслабьтесь, пилот! Я был там, когда вы еще носили подгузники.

— Боже мой, так вы были он?

— Пожалуй, с грамматической точки зрения было бы правильным сказать: «были им». Правда, сам я узнал об этой стилистической тонкости от своей секретарши, которая то и дело поправляет меня, Оуэн.

— Прошу прощения, сэр!

— Не извиняйтесь, генерал: это я должен извиниться. У меня только что состоялся разговор по телефону с нашим министром обороны.

— Понимаю, сэр: меня освобождают от занимаемой должности.

— У вас все по-прежнему, Оуэн. Зато ему запрещено в дальнейшем принимать какие бы то ни было решения относительно вас, не посоветовавшись со мной. Он передал мне, что вы сказали, и, должен признать, ни один из тех, кто готовит мне текст выступлений, не смог бы выразиться ярче, чем вы. Если у вас возникнут какие-то затруднения, звоните прямо мне. Ясно?

— Понял, господин президент... А у вас там все в порядке?

— Скажем так, я вправил мозги кое-кому, но только, Ради Бога, не цитируйте меня.

* * *

Сэм Дивероу сунул швейцару десять долларов, чтобы тот подсуетился в поисках такси. Первые три минуты ничего не принесли: появившиеся было две машины быстро проследовали по середине улицы мимо погруженного в депрессию Сэма, стоявшего посредине улицы, стоило лишь водителям устремить свой взор на его брюки. И как только у обочины тротуара перед входом в отель «Времена года» остановилось такси, Сэм подскочил к швейцару, говорившему что-то взволнованно прибывшей паре, вышвырнул из багажника вещи, несмотря на возражения пассажиров, вскочил в легковушку и выкрикнул свой уэстонский адрес.

— Какого черта вы остановились? — заорал Дивероу, когда через несколько кварталов шофер внезапно затормозил.

— Иначе я налетел бы на впереди ехавшую машину, — объяснил водитель.

Обстановка, и без того сложная из-за обычного для Бостона утреннего скопления транспорта, усугублялась односторонним движением, введение коего было законом если и не безумным, то уж нелепым-то точно, поскольку вынуждало малознакомых с топографическими особенностями этого района шоферов делать объезд длиной в одиннадцать миль, чтобы проехать к дому в пятидесяти футах от них по прямой.

— Я знаю, как срезать путь в Уэстон, — подался Сэм вперед, ухватившись за край спинки водительского сиденья.

— Это каждый знает в Массачусетсе, братец, и, если только у тебя нет пистолета, то отцепись от меня.

— Пистолета у меня нет, и угрожать я вам не собираюсь, я славный малый, но очень спешу.

— Я понял, что значит это твое «спешу», как только посмотрел на твои штаны. Если ты позволишь себе еще раз «поспешить», я выкину тебя из машины.

— Нет-нет, это кофе!.. Я разлил чашку кофе!

— Кто я такой, чтобы спорить? И не будешь ли ты любезен снова усесться на сиденье, как требуют того правила безопасности?

— Сейчас, — ответил Сэм, лишь слегка подвинувшись назад. — Послушайте, это же исключительный случай! Действительно исключительный! Дама, чье имя мне неизвестно, направилась ко мне домой, и я должен опередить ее. Она только что отъехала от отеля в другом такси.

— Естественно, — ответил философически таксист с покорным видом. — Она вытащила ночью твой адрес из твоего же бумажника, а теперь надеется получить еще немного денег — заработать их тем же постельным способом. Для того-то и поехала к тебе. Возможно, хотя ей и грозит там встреча с твоей миссис. Когда вы, вертихвосты, научитесь уму-разуму?.. О, сейчас мы можем рвануть вперед. Через Церковную улицу выскочим на Уэстонскую дорогу.

— Это и есть тот краткий путь, о котором я говорил.

— Кратким он будет лишь в том случае, если, на наше счастье, не все водители знают его.

— Пожалуйста, доставьте меня домой как можно скорее!

— Послушай, мистер, закон гласит: если пассажир не обнаруживает враждебных намерений, не пользуется нецензурным языком и опрятен, водитель такси обязан доставить его, куда он ни пожелает. Ты практически отвечаешь этим требованиям, кроме, правда, одного, ну да ладно... Но понукать меня не надо, хорошо? Мне и самому не терпится избавиться от тебя.

— Да, вы правы, закон такой есть, — произнес, слегка ошалев, Дивероу. — Уж не думаете ли вы, что мне неизвестно это. Я же юрист.

— А я — балетный танцор.

Наконец такси свернуло на улицу, где жил Дивероу. Взглянув на счетчик, Сэм бросил на переднее сиденье деньги за проезд, включая щедрые чаевые, и, открыв дверцу, выскочил на мостовую. Другого такси поблизости не было. Он выиграл! Девица эта удивится, как никогда!

Тот факт, что она владела мало-мальски юридической терминологией и была ослепительно красива, — с лицом и телом, будто выписанными Боттичелли, — не давал ей еще права называть его адрес таксисту, тем более что она даже не была представлена должным образом Сэму! Нет, сэр, Сэмюел Лансинг Дивероу, юрист высокого класса, сделан из более крепкой материи!

Подумав, что ему, возможно, и впрямь не помешало бы сменить брюки, Сэм двинулся по дорожке к отдельному входу в его апартаменты. Но тут неожиданно отворилась парадная дверь и Кора, стоя на пороге, стала подавать ему отчаянные знаки, что было несвойственно ей.

— В чем дело? — спросил он, перемахнув через белый штакетник и заранее приготовившись к новому удару судьбы.

— В чем дело? — повторила Кора раздраженно. — Может, лучше ты сам объяснишь мне, что натворил там. Разумеется, я не имею в виду того, что и так очевидно. — Взгляд, брошенный ею на его брюки, сделал ненужным дальнейшие разъяснения.

— Ox-ox! — Вот и все, что смог вымолвить Сэм.

— Думаю, что сначала...

— Да что же случилось? — перебил Кору Дивероу.

— Только что сюда заявилась длинноногая загорелая особа — должно быть, прямо из одного из этих калифорнийских рекламных фильмов — и принялась расспрашивать о некой персоне, чье имя мне не хотелось бы произносить. Я было подумала даже, Сэмми, как бы твою мать не хватила кондрашка, но эта дамочка с лицом, способным хоть кого свести с ума, привела ее в чувство и теперь они беседуют в гостиной при закрытых дверях.

— Да что это, черт возьми, там такое?

— Могу сказать тебе только одно: ломака отправилась в чулан за своим чайником, но чай заваривать не просила.

— Сукин сын! — завопил Дивероу, бросаясь через мраморный холл. Распахнув обе створки французских дверей, он ворвался в гостиную.

— Вы?! — воскликнула Дженнифер Редуинг, вскакивая с обитого парчой стула.

— Ах, вот где я застал вас! — завопил разгневанный сын миссис Элинор и адвокат. — Как ухитрились вы добраться сюда так быстро?

— Я жила в Бостоне. И знаю несколько кратчайших путей.

— Несколько?..

— Сэм! — крикнула Элинор Дивероу, поднимаясь с кушетки, обитой парчой, и, раскрыв рот, воззрилась на брюки. — Взгляни на себя, несносный мальчишка! Ты так и не научился сдерживать себя!

— Это кофе, мама!

— Это кофе, — промолвила бронзовая Афродита. — Так он утверждает.

Глава 12

— Теперь у вас полное представление о международном карнавале шантажа, организованном Маком и Сэмом благодаря неоспоримому таланту генерала проникать в глубь вещей и извлекать наружу грязь, заслуживающую самого пристального внимания правоохранительных органов, — сказал Дивероу, направляясь с Ред в свою шато-берлогу — кабинет с уже сорванными со стен фотографиями и вырезками из газет. Матери уже с ними не было, поскольку миссис Элинор ощутила внезапно настоятельнейшую потребность слечь в постель, и в состоянии глубокой депрессии, как выразилась она же сама.

Прибыв в пункт назначения, Сэм уселся за письменный стол, а Дженнифер Редуинг — на стул напротив, с которого еще свисали разорванные простыни, использованные для обуздания юного адвоката вместо веревок.

— Все это просто невероятно, но, должно быть, вы знаете, что говорите. — Прекрасная дама, потрясенная услышанным, медленно открыла сумочку. — Боже милостивый, сорок миллионов долларов!

— Не надо слезоточивого газа! — ужаснулся Дивероу, отодвигаясь вместе со своим вращающимся стулом к стене.

— Конечно, не надо! — согласилась Редуинг, извлекая пачку сигарет. — Я расстаюсь с этим пороком чуть ли не каждые две недели. Но выдерживаю лишь до тех пор, пока не происходит чего-то такого... ну как вот сегодня... Впрочем, нет, ни с чем подобным мне еще не приходилось сталкиваться... И все же сейчас я курю меньше, чем раньше.

— Это, знаете ли, самообман. Вам следовало бы проявить чуть-чуть побольше воли.

— Принимая во внимание все, что уже известно мне, господин адвокат, я не думаю, что у вас есть хоть какие-то основания считать себя личностью более положительной, чем я. Пепельница у вас найдется? Чтобы не стряхивать пепел прямо на этот бесценный ковер с риском прожечь в нем здоровую дыру.

Сэм вытащил из ящика письменного стола пару пепельниц и пачку сигарет.

— Глядя на вас, я и сам не устоял... тем более что оба мы, как вижу я, курим сигареты с низким содержанием дегтя...

— Вернемся, мистер Дивероу, к тревожащим нас юридическим проблемам, — предложила мисс Редуинг, когда оба они закурили свое зелье. — Это исковое заявление суду — чушь собачья, и вам тоже и также это должно быть совершенно ясно.

— Тавтология, госпожа адвокат: «тоже» и «также» — это одно и то же.

— Никак нет, господин адвокат, если эти слова произносятся в присутствии судей с должной эмфазой[82]. Особенно это верно в тех случаях, когда данными наречиями оперирует опытный юрист.

— Согласен. И кто же из нас подпадает под такую категорию?

— Мы оба, — заявила Редуинг. — И, выступая в таковом качестве, я считаю необходимым заметить от имени племени уопотами, что его интересы не могут быть защищены с помощью этой фривольной комедии, зашедшей уже весьма далеко.

— Будучи в одном с вами ранге, я тем не менее не разделяю подобной точки зрения, поскольку, к несчастью, был непосредственно связан с генералом Хаукинзом. Эту тяжбу нельзя расценивать как некую комедию, к тому же фривольную — возразил Сэм. — Если смотреть на вещи трезво, то шанса на успех у Хаука нет, но предъявленный правительству от имени племени иск вполне обоснован.

— Что?! — Редуинг устремила свой взгляд на Дивероу. Сигарета повисла в воздухе перед самым ее лицом, дым же словно застыл, как это бывает на фотографиях. — Да вы разыгрываете меня!

— Хотел бы, чтобы это было так: жизнь тогда стала бы намного легче!

— И что же позволило вам прийти к такому заключению — о серьезности мотивировок, стоящих за исковым заявлением?

— Бумаги, которые удалось раскопать в секретных архивах, по-видимому, аутентичны. Территориальные договора, заключенные по всем правилам, были затем подменены постановлениями, предусматривавшими переселение индейцев племени уопотами без учета прежних соглашений, или, иначе, их прав на владение землей.

— Вы вот сказали о постановлениях, предусматривавших переселение индейцев. И что же, их насильно заставляли покидать обжитые места?

— Именно так, но правительство не имело права нарушать принцип неприкосновенности собственности и заставлять уопотами покинуть свои земли. И уж коли оно все же решило осуществить свой план переселения индейцев, то, во всяком случае, обязано было получить на это санкцию федерального суда, который провел бы соответствующее слушание в присутствии всех членов племени.

— Выходит, данный вопрос даже не рассматривался в суде и решался без участия самих индейцев? Но как правительство могло пойти на такое?

— Оно прибегло к обману. В чем не трудно убедиться на примере судьбы договора тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, заключенного между уопотами и конгрессом четырнадцатого созыва.

— Что вы хотите этим сказать?

— Министерство внутренних дел — по-видимому, не без помощи Всеамериканского бюро по делам индейцев, — заявило, что такого договора никогда не существовало, все это, мол, фантазия, взбредшая в голову любителям горячительных напитков, когда они в наркотическом экстазе плясали вокруг костра... Кстати, в исковом заявлении рассматриваются и возможные причины пожара тысяча девятьсот двенадцатого года, уничтожившего в Омахе «Первый банк».

— Картина начинает проясняться, — заметила хмуро Редуинг, держа в руке сигарету.

— По-видимому, пожар произошел не случайно: ведь именно в этом банке хранили уопотами свои документы, удостоверявшие их право на владение территорией. Естественно, от бумаг ничего не осталось.

— Ну, а если более конкретно?

— Агенты федерального правительства по распоряжению из Вашингтона попросту сожгли неугодную верхам документацию.

— Это, господин адвокат, довольно серьезное обвинение, даже если и прошло с тех пор восемьдесят лет. На чем же основано данное умозаключение?

— Банк взломали примерно в полночь. Прихватив с собою всю имевшуюся там наличность и драгоценности, грабители бесследно исчезли. Однако перед тем, как бежать с места преступления, они почему-то решили поджечь здание, что более чем странно, поскольку пожар неизбежно должен был разбудить жителей города, а это уж, казалось бы, никак не соответствовало интересам лиходеев.

— Да, это действительно довольно странно, но нельзя сказать, чтобы такого никогда не случалось. Патологические личности, мистер Дивероу, не столь уж редкое явление, а ненависть к банкам имеет свою весьма длительную историю.

— Согласен с вами. Но, как было установлено в ходе следствия, пожар начался с подвала, где хранились папки с документами. Бумаги в комнатах, перед тем как поджечь их, разбросали по всему полу и облили керосином, что не может не вызывать серьезных подозрений, не правда ли? Если бы даже здание и удалось вдруг спасти от огня, то уж содержимое этих комнат сгорело бы наверняка. И еще один знаменательный факт: дело было моментально закрыто, а поиски виновных прекращены, практически и не начавшись. Правда, в официальном заявлении говорилось, будто их видели где-то в южной Америке. Что же касается Кассиди и Сандансе, в те дни — единственных известных в США взломщиков банков, то они, понятно, заявили, что сроду не бывали в Омахе. Разумеется, излагая стародавние события, я был предельно краток, как выразился бы мой работодатель.

— То, что я услышала, звучит чертовски убедительно! — Прелестная индианка-юрист несколько раз резко встряхнула головой. — И все же судебный процесс не должен состояться, вы понимаете это?

— Не уверен, что его можно предотвратить, — ответил Сэм.

— Почему? Для этого достаточно лишь, чтобы пресловутый генерал Хаукинз, столь искусно сеющий раздоры, забрал назад свой иск! Поверьте, суд любит, когда поступают так, в чем успел уже убедиться на собственном опыте мой брат, шастая по тамошним коридорам.

— Ваш брат — это тот самый?..

— Что значит — «тот самый»?

— Ну тот самый юный удалец из племени, что работал у Мака, но не сдал экзаменов и поэтому не был принят в коллегию адвокатов.

— Это он-то не сдал экзаменов! Да будет вам известно, что мой маленький брат... что мой брат получил по их итогам наивысшую оценку!

— Я тоже!

— Выходит, что вы оба скроены из одной и той же сумасшедшей ткани, — произнесла Редуинг без всякого энтузиазма, как бы нехотя признавая объективную данность.

— Так я его напоминаю вам? Именно это вы имели в виду?

— Вот что, адвокат: этот ваш генерал Хаукинз — будь он проклят тысячу раз! — нашел в его лице еще одного Сэмюела Дивероу для новой своей умопомрачительной шалости.

— Ваш брат служил в армии?

— Нет, он был в резервации, однако, видимо, не в той, в какой следовало... Но вернемся к безумному генералу.

— А вы знаете, в армии его так и звали — «безумным».

— И неудивительно! — откликнулась Дженнифер и полезла в сумочку.

— Должен заметить, адвокат, — сказал Дивероу, когда Редуинг вытащила пачку сигарет, — борьбу с вредными привычками вы начали, как надо: пара затяжек — и сигарета в сторону. Видать, я помог вам, все же.

— Оставьте меня в покое! Я не желаю обсуждать ни операции на вашем мозге, ни моих слабостей. Все, что интересует меня в данный момент, — это Хаукинз с его обращением в Верховный суд и имеющиеся у нас возможности помешать слушанию дела.

— По правде говоря, с юридической точки зрения вами допущена неточность: для признания какого-либо документа обращением требуется соответствующее решение суда, как наблюдается это, например, при рассмотрении апелляций...

— Не смейте пересказывать мне законы, вы, обмоченные штаны!

— Это был кофе, — вы ведь сами согласились с этим, — и к тому же я сменил брюки.

— Перед нами пример обращения в приемлемом и в юриспруденции широком значении этого слова. Цель его — исправить допущенную ранее несправедливость... — констатировала Редуинг излишне запальчиво.

— По отношению к моим брюкам?

— Нет же, идиот, речь идет все о том же проклятом исковом заявлении!

— В таком случае у вас с Маком нет никаких расхождений во взглядах по данному вопросу. Раз вы столь серьезно отнеслись ко всему, что я только что рассказал, то это значит, что вами признается факт совершения преступления против вашего народа. Не считаете ли вы, что несправедливость должна быть исправлена?

— На чьей вы стороне? — спросила прелестная представительница коренного населения Америки.

— Сейчас я — поверенный самого дьявола, вынужденный в силу обстоятельств подавлять свои естественные устремления. Ну, а теперь скажите, что вы думаете обо всем этом?

— Как вы не поймете: то, что я думаю, не имеет никакого значения! Я боюсь за свой народ и не хочу, чтобы ему причинили вред... Будем реалистами, Дивероу. Малочисленное индейское племя — и вдруг выступает против такой могущественной государственной организации, как командование стратегической авиации... Как вы полагаете, сколько времени удалось бы нам продержаться? Что же касается конечного результата, то его легко предугадать. Хотя вариантов расправы с нами может быть несколько, методика будет одна: принятие соответствующих законов, провозглашение занимаемой нами земли особо важной в стратегическом отношении территорией, расселение нашего народа по разным местам, а в итоге — экономический и расовый геноцид. Подобное уже не раз бывало в нашей истории.

— И все же не стоит ли выступить против несправедливости? — произнес Сэм с бесстрастным выражением лица. — Хотя бы где-нибудь?

— В теоретическом плане я допускаю возможность борьбы, и к тому же активной, за торжество справедливости. Но не в данном случае. Наш народ не испытывает особых страданий. У моих соплеменников есть земля, где они живут. Правительство выделяет им приличные субсидии, которые с моей легкой руки превращаются в высокоприбыльные инвестиции. И вдруг ни с того, ни с сего ввергнуть их в болото законодательного насилия — именно насилия! Я не могу допустить такого.

— Мак с вами не согласится. Он оригинал: насилие не претит ему, он воспринимает его как должное. А теперь, мисс Редуинг, я готов побеседовать с вами о своей затерроризированной персоне и о величайшем юристе, как подозреваю, которого я когда-либо встречал, — и о моем работодателе, некоем Ароне Пинкусе. Хотя и боюсь, что при этом выявятся кое-какие несоответствия в наших взглядах. Видите ли, приступив к рассмотрению этого дела, мы перестаем уже быть частными лицами и независимо от нашего желания становимся представителями судебной системы. А из этого обстоятельства, вполне естественно, проистекает следующее: узнав о совершении тягчайшего преступления, мы не вправе бездействовать, поскольку подобное поведение несовместимо с нашими представлениями о долге. И ни в коем случае не поступим так, если мы и впрямь юристы, каковыми считаем себя. Вот это-то и имел в виду Арон, когда он сказал мне, что мы оба должны сейчас принять важнейшее решение в своей жизни и к тому же совершенно самостоятельно, не советуясь друг с другом. В общем, мы оказались перед выбором: пройти ли мимо ставшего известным нам вопиющего факта или бороться за правду, что, разумеется, загубит нашу карьеру, но преисполнит нас сознанием того, что мы не поступились своей совестью.

Дженнифер Редуинг не сводила с Сэма широко раскрытых глаз. Потом, глотнув несколько раз, заговорила срывающимся от волнения голосом:

— Вы женитесь на мне, мистер Дивероу?.. Нет, я не это хотела сказать!.. Ну как сами вы объяснили в лифте... просто сорвалось с языка!.. Оговорилась я!

— Ничего страшного, мисс... мисс... Какое у вас первое имя?.. И, что бы там ни было, это я сослался первым на дурацкую оговорку...

— Друзья зовут меня Ред.

— Но, конечно же, не из-за волос. О Боже, я еще ни разу в жизни не встречал ничего подобного: роскошные, блестящие и черные, как эбеновое дерево![83]

— Это гены, — ответила Редуинг, поднимаясь не спеша со стула. — Мой народ ел много красного мяса буйволов, которое и придает волосам, как мне говорили, этот блеск, закрепляемый генетически и передаваемый из поколения в поколение.

— Мне плевать на то, чем он вызван — жизнью ли в вигваме или чем-то еще, — сказал Дивероу, также вставая, и, уже обходя свой письменный стол, воскликнул в восторге: — Вы, самая красивая из женщин, с какими сводила меня судьба!

— Красота — всего лишь оболочка, Сэм... Простите, могу я называть вас Сэмом?

— Я буду только рад! Это куда приятнее, чем «идиот», как обращались вы прежде ко мне, — отозвался Дивероу и сомкнул свои руки у нее за спиной. — Вы бесподобны!

— Перестаньте, Сэм, это переходит всякие границы!.. Если вы и привлекаете меня, — а, по-видимому, так оно и есть, — то причиной тому — не ваше красивое лицо и высокая и стройная фигура, чего, впрочем, тоже не стоит сбрасывать со счетов, а целостность вашей натуры и великая любовь к праву.

— О да, что есть, то есть!

— Оставьте свои фривольности, Сэм, прошу вас!

— Ни за что!

И тут, как назло, раздался треклятый телефонный трезвон. Рука Дивероу с силой опустилась на письменный стол и, скользнув по пути по аппарату, столкнула на промокательную бумагу трубку, которую он тут же раздраженно поднял.

— Говорит автоответчик, — произнес Сэм громко и безучастно. — Вы попали в похоронное бюро Лугоши, но здесь в данный момент нет никого, кто мог бы взять трубку и выслушать вас...

— Брось дурачиться, мальчуган! — перебил Сэма грубый ворчливый голос Маккензи Хаукинза. — Слушай внимательно. Мы в опасности, и ты — в первую очередь. Поэтому советую тебе побыстрее уносить ноги.

— Забыл ты, что ли, ископаемые мозги? Едва ли и два часа прошло с тех пор, как я оставил тебя с просьбой не беспокоить меня до полудня, или, скажу для расширения твоего кругозора, до двенадцати часов дня...

— Подожди, Сэм, — прервал Хаук разглагольствования молодого юриста сдержанным тоном, что невольно заставило его собеседника по-новому отнестись к словам генерала. — Немедленно же уходи из дома.

— Но почему?

— Да потому, что в телефонной книге указан твой номер вместе с адресом.

— Там тысячи номеров и адресов...

— Но только двое из тех, чьи телефоны есть в книге, знают правду об уопотами.

— Ну и что?

— Запомни то, что услышишь сейчас, поскольку повторять я не буду: ни у меня, ни у тебя нет больше на это времени. Я не знаю, как это случилось, — подобный modus operandi[84]не свойствен Хайми Урагану. Он, черт возьми, может еще послать за нами одного или двух своих громил, но никак не убийц. По нашим следам пущен как раз наемный убийца. Ты понял?

— И, судя по всему, подобный поворот событий представляется тебе весьма несвоевременным, не так ли, Мак? Тебя что, не устраивает, чтобы тебя выпотрошили, а?

— Послушай, лейтенант, — произнес Хаукинз холодно, — мой адъютант Дези-Один, который какое-то время служил в районе Нью-Йорка, о чем я и не подозревал, встретил в коридоре отеля человека, которого знал по Бруклину. Это пресквернейший тип, лейтенант, и капрал, будучи личностью сознательной и к тому же прилично одетой, остановился около этого hombre vicioso[85], как назвал он его, когда тот наводил у столика администратора справки о двух джентльменах — Пинкусе и Дивероу.

— Боже мой!..

— То-то и оно, малыш!.. Потом этот гнусный субъект позвонил кому-то по телефону и, вернувшись к столу администратора, снял номер двумя этажами ниже нашего... Признаюсь, Сэм, мне очень не понравился этот телефонный звонок!

— Мне тоже.

— Я только что провел совещание с командиром Пинкусом, и мы пришли к одному мнению: ты должен немедленно выметаться из своего дома вместе с матерью и той причудливой горничной... какой-то там твоей родственницей, как сказал он мне. Нельзя допустить, чтобы их взяли в заложники.

— В заложники?! — завопил Дивероу, бросая взгляд на несравненную Ред Редуинг, недоуменно наблюдавшую за ним. — О Боже, ты совершенно прав!

— Я редко ошибаюсь в подобных ситуациях, сынок. Командир Пинкус приказывает тебе двигаться к той развалюхе возле парковочной площадки, где повстречались мы с ним. Я пошлю туда за тобой сержанта-артиллериста, как только мы найдем его... Миссис, похоже, укатила в лимузине за покупками. С командиром она не разговаривает, а если и обращается к нему, то лишь затем, чтобы выкрикнуть что-нибудь оскорбительное насчет испачканных занавесок и чужеродного запаха в ее машине. Ею утверждается, в частности, что от заднего сиденья несет, как от протухшей рыбы в сливочном креме.

— Мы сейчас отправляемся. Мне придется воспользоваться маминым «ягуаром», поскольку Стош не вернул мою машину. Так что пусть Арон скажет Пэдди, чтобы он искал «ягуар». Ну а что касается тебя. Мак... Откровенно говоря, мне плевать на то, что там с тобою будет, но помни: эта сволочь всего двумя этажами ниже тебя...

— Право же, я тронут твоим вниманием, сынок, но у меня есть еще немного времени, чтобы свернуть бивак и позаботиться о бумагах.

— С чего ты решил это? Мне противно говорить тебе об этом, но и ты такой же смертный, как и мы. И не исключено, что этот сукин сын уже охотится за тобой, прямо сейчас, сию минуту!

— Нет, Сэм, чего нет — того нет. Дези-Два неплохо поработал над замком этого сукина сына, и теперь его не открыть ни изнутри, ни снаружи. Единственный способ выбраться оттуда — это через окно пятого этажа. Во всяком случае, до тех пор, пока служащие отеля не выломают дверь. Она же укреплена стальными пластинами, скрытыми с внешней стороны под разными там украшениями. А это значит, что ее придется взорвать!.. Черт возьми, да неужто ты сомневался в моей способности набирать подчиненных!

— Воздержусь от высказываний на этот счет. Замечу только, что вчера вечером я имел с обоими твоими адвокатами довольно странную беседу.

— Мне уже докладывали об этом, мой мальчик. Тебе ни за что не догадаться, что я сейчас тебе скажу. Они поступают в армию! Я просил их потерпеть денек-другой, пока не направлю их прямо в учебный центр при базе «Джи-два». Боже всемогущий и всеведущий, да они и так уже на много световых лет опередили не одного идиота, прошедшего там подготовку! Конечно, Дези-Один должен подлечить зубы: неприлично зиять такой дырой. Но у меня и в этом мире есть кое-какие связи. Армия возьмет это на себя...

— Пока, Мак, пора сматываться! — перебил Хаука Дивероу. — Как ты только что сказал, нельзя терять ни минуты. — Сэм бросил трубку на рычаг и, повернувшись к Ред Редуинг, сжал ее плечи: — У нас возникла серьезная проблема. Памятуя о характере наших взаимоотношений, я хотел бы спросить вас: сможете ли вы довериться мне?

— Сердцем или разумом? — спросила она, не зная, что и думать о своем оппоненте в вопросах, касающихся юриспруденции.

— Одно от другого неотделимо. Поймите, нас могут подстрелить, а то и вовсе укокошат. Подробнее объясню чуть позже.

— Вы что-то упомянули о том, что надо сматываться отсюда, так чего же мы ждем?

— Мы должны забрать с собой маму и ее кузину Кору.

— Как говорится в индейской легенде, «помчимся, словно северный ветер, пока бледнолицые не сразили нас своими громовыми палками!».

— Боже, это великолепно!

— Что именно?

— Ну эти... «северный ветер» и «громовые палки»!

— Только не в том случае, если ты родился в одном из индейских племен, задрыга! А теперь пошли! Вы захватите кузину Кору, а я — вашу маму.

— А может, наоборот?

— Вы шутите? Ваша матушка ни за что вам не поверит!

— Почему же? Я ведь сын ее!

— Данное обстоятельство она будет всячески отрицать, попомните мои слова.

— Я люблю вас, а вы — меня. В этом-то у нас нет разногласий!

— Нас обоих занесло, вы просто загорелись, у меня же затронут и сам интеллект. Но данный вопрос мы обсудим чуть позже.

— Это самая обидная вещь, которую я слышал от вас.

— "Испытай меня с помощью громовой палки, нацеленной в мою голову на холодном северном ветру", адвокат. Идемте же! Когда я последний раз видела Кору, она считала в чулане чайники. Разыщите ее, я же займусь вашей мамой. Встретимся в гараже. Жду вас с ключами от «ягуара».

— А при чем тут гараж?

— Вы забыли, что я индианка. Перед тем как напасть на поселение, мы окружаем его. Белых людей ничему нельзя научить!

— Великолепно!

— Заткнитесь! И займитесь своим делом.

Однако Кора отказалась куда-либо ехать. Когда же Сэм намекнул ей, что существует реальная угроза ее жизни, кузина его дяди или что-то там вроде того с помощью некой ей одной известной магической формулы выдвинула из-под печки потайной ящик и, извлекая из него не один, а целых два заряженных «магнума-357», заявила решительно, что она единственная защитница этого дома:

— Думаешь, я буду рассчитывать на эту вшивую сигнальную систему, в которой никто ничего не понимает, и которая отключается, когда ей заблагорассудится? Да ничего подобного, племянничек! Я, Сэмми, происхожу из другой ветви нашей семьи — из той, которую никогда не жаловали ни задавака, ни ее сладкогласый муженек, но, видит Бог, я честно отрабатываю свой кусок хлеба!

— Я не сторонник применения огнестрельного оружия, Кора, поскольку не верю в его эффективность!

— Верить или не верить — это твое дело, Сэмми. Но этот дом как раз то, что призвана охранять твоя пристрастившаяся к возлияниям дальняя родственница, ибо за это-то ей и платят, и ты, задрыга, не сможешь помешать мне выполнить свой долг!

— Задрыга?.. Надо же, меня дважды обозвали так всего за несколько минут.

— Ты всегда странно выражаешься, Сэмми, мой мальчик.

— Я говорил тебе когда-нибудь. Кора, что люблю тебя?

— Пару раз, Сэмми, когда ты был еще совсем маленьким. А теперь забирай со своей неописуемо длинноногой девицей задаваку и выметайтесь отсюда... И да сжалится добрый Бог протестантов над ублюдками, что попытаются вломиться сюда! В случае чего я и в полицию позвоню: пусть и они там отрабатывают свой хлеб — хотя бы для разнообразия.

Желтый «ягуар» — с Редуинг, поддерживавшей Элинор, находившуюся в полуобморочном состоянии на заднем сиденье, — стремительно выкатил с подъездной дорожки и направился в сторону ведшей в Бостон автомагистрали. На втором же повороте легковушка промчалась мимо длинного лимузина со всей атрибутикой черной машины тридцатых годов, включая и прижатую к стеклу физиономию с чертами, для характеристики коих достаточно сказать, что нечто подобное видим мы на звериных мордах в исполнении фотографов-анималистов. Как ни не хотелось Дивероу оставлять свою тетю одну, он все же поддал газу, уповая лишь на то, что Кора окажет достойную встречу двум вооруженным громилам, которые были настолько глупы, что, сидя в огромном черном автомобиле, расспрашивали средь бела дня, как проехать до нужного им дома. Если только не вмешается полиция, то скорее всего его псевдокузина из другой ветви семьи вдребезги разнесет бандитам головы из своих двух магнумов. И где она их раздобыла?

— Сэм, вашей маме надо в туалет! — объявила Редуинг спустя двенадцать минут после начала их бегства, укачивая Элинор Дивероу в своих объятиях.

— Моя мама этого не делает. Это для других людей. Она никогда не ходит в ванную.

— Она говорит, что это семейная особенность. Свидетельство тому — ваши мокрые брюки.

— Но это же кофе!

— Это вы так говорите!

— Через несколько минут мы будем в «Нэнси». Попросите ее потерпеть.

— Уж не имеете ли вы в виду «Гадкие шалости Нэнси»? — воскликнула специализирующаяся в юриспруденции дочь племени уопотами. — Это туда мы едем?

— А вы что, знаете это место?

— Когда я училась в Школе права, мы проводили там пару раз ну что-то вроде исследования в области юриспруденции. Тогда нам еще надо было писать курсовые работы по теме: «Цензура и конституционные нормы»... Вы не должны везти ее туда! Это заведение открыто все двадцать четыре часа в сутки!

— Нет выбора, адвокат: это всего в двух-трех минутах отсюда.

— Но это ее унизит!

— Тогда ей останется лишь пенять на такую семейную особенность, как недержание.

— Вы дитя мужского пола, уносящее под землю демоническое семя злых духов.

— Что, черт возьми, все это значит?

— Только то, что милостивые боги неодобрительно отнеслись к факту вашего рождения, и посему после того, как вас постигнет мучительная смерть, труп ваш будет пожран стервятниками.

— Не очень-то светский разговор, Ред. Не в духе нашей беседы в моем кабинете.

— Я уже сказала вам, что потеряла тогда голову. Я услышала слова, которых давно уже не слышала. Юридическая практика часто вступает в конфликт с любовью к закону. И я, растерявшись, утратила чувство перспективы, что никак меня не устраивает.

— О, тысячи благодарностей вам за это! Выходит, что для вас не имеет никакого значения то обстоятельство, что подтолкнул вас к изысканиям в области психологии не кто иной, как тот, кого назвали вы «идиотом»?

— Думаю, время от времени все мы должны заниматься психологией, поскольку этого требует наша профессия.

— В таком случае вы и в самом деле юрист!

— Конечно.

— И какой же фирме вы служите?

— "Спрингтри, Бэсл энд Карпас"; Сан-Франциско.

— Боже, это же акулы!

— Рада, что вы понимаете это... Долго нам еще? Ваша мама едва дышит, ей не по себе.

— Осталось меньше минуты... А может, отвезти ее в больницу? Вдруг ей действительно...

— Забудьте об этом, адвокат. Пребывание в больнице еще больше уязвило бы ее, чем посещение «Нэнси»: чайник-то был пуст.

— Это еще что-то от племенного древа мудрости?.. Впрочем, сам черт здесь ногу сломит. То Кора упоминала чайники, теперь вот и вы о том же.

— Некоторые вещи, мистер Дивероу, — такие, например, как деторождение, — входят в сферу исключительно женского опыта.

— Еще раз выражаю вам свою благодарность. За обращение «мистер», — проговорил Сэм, въезжая на парковочную площадку «Гадких шалостей Нэнси» и так далее. — Никто не принимает во мне участия, всем плевать на то, как провел я день или прошлую ночь. Это относится и к безумному Маку с двумя его несуразными «адъютантами», которые вцепились в меня, как бульдоги, и к бородатым грекам, отобравшим у меня одежду, и к Арону Пинкусу, называющему меня Сэмюелом перед тем, как изложить суть иска, способного любого ввергнуть в правоведческий ад, и к наклюкавшейся маменьке, а теперь вот и к самой красивой женщине, встреченной мною в жизни. Представить только: влюбиться в меня, а потом разлюбить — и все за какие-то двадцать минут. И в довершение всего еще за мною охотится этот наемный убийца-ублюдок из Бруклина! Не лечь ли мне лучше в больницу?

— А может, лучше все же остановить машину? — крикнула Ред Редуинг и затем, заметив, что Сэм проскочил мимо прикрытой сверху тентом подъездной площадки у входа в «Нэнси», добавила: — Теперь же подайте назад ярдов на тридцать!

— Вы, ребята, хороните своих пленников, зарывая их по шею в муравейники, — пробормотал Сэм.

— А это идея! Я обдумаю ее, — отозвалась Редуинг, открывая дверцу и мягко подталкивая Элинор Дивероу к выходу. — Эй, Сэм, да сдвинетесь ли вы наконец с места, чтобы помочь мне, или вас уже ничто не занимает, кроме бруклинского убийцы?

— Хорошо, хорошо, — откликнулся Сэм и, поддерживая мать под правую руку, помог ей добраться до импозантного здания с развешанными по всем стенам и над входом фотографиями обнаженных мужчин и женщин, заставившими молодого юриста произнести едва слышно: — Возможно, мне не следовало покидать мамину машину.

— Прекрасная мысль, адвокат, — промолвила Редуинг не без сарказма. — Мы обернемся за пару минут, не более того... Я сама справлюсь с Элинор, вы же подождите здесь Пэдди или как там еще его зовут?

— С Элинор?

— Женщины легче распознают родственные души, чем вы, мужчины, и вообще мы куда одареннее вас... Идемте, Элли, сейчас вам станет лучше.

— Элли? — повторил в изумлении Дивероу, в то время как умопомрачительная индианка вталкивала его мать в дверной проем. — Никто не зовет ее так!

— Эй ты, веселый господин! — рявкнул на Сэма огромного роста, кряжистый детина средних лет, по внешности своей скорее обезьяна, чем человек. По-видимому, он исполнял тут одновременно две функции — стража порядка и вышибалы. — Это тебе не парковочная площадка, убирайся-ка отсюда вместе со своей треклятой тачкой!

— Слушаюсь, офицер! — затрусил Сэм к своей машине под неодобрительным взглядом ветерана приданных «Нэнси» «сил особого назначения».

— Я не легавый, — смягчился амбал, когда Дивероу сел за руль. — И не сочтите это за некое полицейское самоуправство, мистер.

— Ясно, сэр! — Сэм включил двигатель и, разворачиваясь, добавил: — Судя по всему, вы из дипломатического корпуса.

Машину он поставил с таким расчетом, чтобы сразу же, как только в дверях появятся Редуинг с его матерью, рвануть ко входу. При этом Сэм надеялся на то, что пожилой Кинг-Конг из «Нэнси» при виде красоты Ред умерит свое служебное рвение и тогда они втроем смогут спокойно подождать в «ягуаре» Пэдди Лафферти с указаниями относительно дальнейших действий.

О Господи, ну и дела! Взять того же громилу. Или черный, как из похоронной процессии, лимузин, подруливающий к дому Сэма!.. Что же, черт возьми, происходит? Конечно, нетрудно понять растерянность Вашингтона, если хоть кто-то признал обоснованность иска уопотами, но убийца и черная «Мария» с ее пассажиром, отнюдь не похожим на миротворца, как-то не вяжутся с привычными представлениями об используемых правительством методах. Казалось бы, коль скоро в дело вмешивается государство, то речь должна идти о парламентерах, а не об убийцах, о ведущихся в спокойной обстановке переговорах для поиска цивилизованного выхода из создавшегося положения, а не о репрессивных мерах воздействия, применяемых взводом карателей...

Впрочем, тут же вынужден был признать Дивероу, если Вашингтону стало известно, что за всей этой игрой стоит отставной генерал Маккензи Хаукинз — безумный Мак Хаук, представляющий собой потенциальную угрозу для всей системы национальной безопасности, поскольку в любой момент может нанести по ней сокрушительный удар, — то обращение к услугам убийц или расстрельного взвода явилось бы единственно правильным решением проблемы. Хаук никогда не шел ни на какие компромиссы в своем противостоянии обряженному в кружевные оборочки Городу Чудес, чьи хозяева — дерьмовники, по его образному выражению, — отобрали у него армию. Ослепленный жаждой мести, он не погнушается прибегнуть к приемам непристойнейшим, лишь бы только сокрушить их, и чем выше социальный статус его недругов, тем лучше для этого психа!

Сэм внезапно охнул от ужаса: если Вашингтон ответит на вызов Мака соответствующей же силы ударом, то из тех, кто окажется рядом с Хауком, не спастись никому! Недаром же громила выспрашивал администратора отеля о Пинкусе и Дивероу. Как же, черт возьми, могло случиться такое? Ведь со времени прибытия Хаукинза в Бостон едва ли прошло и восемнадцать часов, в Вашингтоне же, как уверяет он, никто еще не слышал даже ни о Сэме Дивероу, ни тем более об Ароне Пинкусе! Что же из этого следует? А вот что. Сколь бы молниеносно ни действовала всепланетная система связи, прежде чем передать кому-то тот или иной факт или имя, необходимо их знать самому. Между тем, по словам Хаука, имя невинного, оклеветанного Дивероу и, конечно же, Пинкуса никому не было известно. Из чего — о Боже милостивый! — напрашивается лишь один вывод: Хаука выследили! Сразу же, как только он появился тут!

Где же он, этот Пэдди? Сэм должен был как можно быстрее поделиться своими мыслями с Маком. Кто-то, оставаясь в тени, следил буквально за каждым шагом старого солдата, и не обязательно было быть детективом, чтобы догадаться, что незримый наблюдатель связан с громилой, расположившимся двумя этажами ниже Мака... Пэдди, где же вы?

Сэм смотрел под навес у входа в злачное место, но Редуинг с его матерью все не появлялись. Исчез и стареющий Кинг-Конг из «Нэнси». Возможно, если поспешить, ему удастся связаться с Хаукинзом по автомату, которым он воспользовался вчера вечером. Но включить зажигание он не успел: к его удивлению, вывалившийся из дверей вышибала ринулся к кромке тротуара и стал оглядываться вокруг, а когда наконец узрел желтый «ягуар» с сидевшим в нем Дивероу, то подал Сэму знак поскорее подъехать ко входу. О Боже, не случилось ли уж чего-нибудь с мамой?

Дивероу включил мотор на полную мощность и через две целых и четыре десятых секунды остановился со скрежетом под навесом.

— В чем дело? — крикнул он седовласому примату, чье лицо сияло теперь улыбкой.

— Парень, почему ты сразу не сказал мне, что ты — с мисс Редуинг? Она — потрясная чувиха, и я, конечно, не был бы столь невежлив, если бы ведал только, что ты ее знакомый. Прими мои извинения!

— Так вы ее знаете?

— Сказать по правде, я служу в этом вонючем притоне столько лет, что и не сосчитать, — в общем, с тех пор, как уволился из армии розовым сосунком. Видишь ли, этот чертов вертеп принадлежит моей вдовой невестке. Мой же сын-дурачок, имевший глупость купить это заведение, был убит во время перестрелки. Тогда-то мисс Редуинг со своими приятелями из этого... как его там?.. «Хааварда» и отсудили у города для меня хорошую пенсию. Что ты об этом думаешь?

— Да ничего: я и понятия не имел об этих событиях, которые каким-то образом касаются и меня...

— Да, вот еще что... Эта прекрасная мисс индианка сказала, что ты, вероятно, малость смущаешься и что я не должен обращать внимания на твои брюки.

— Я их сменил! И она знает об этом!

— Мне нет дела до подробностей, паренек: я говорю лишь то, что слышал. И предупреждаю: если ты сделаешь какую гадость этой девушке, будешь иметь дело со мной. А теперь, приятель, выходи из своей дурацкой колымаги и отправляйся к дамам. Твою тачку я постерегу.

— Я что, должен внутрь пройти?

— Само собой: они же не на яхте в Бостонской гавани!

Ошарашенный, Дивероу вышел из машины и, уже ступив на тротуар, едва не свалился от неожиданности: лимузин Арона Пинкуса, с грохотом выкатив с парковочной площадки, затормозил резко у желтого «ягуара».

— Сэмми! — завопил Пэдди Лафферти из открытого окна. — Хэлло, Билли Джиллиган! Как дела?

— Ползаю пока, Пэдди! — ответил, впадая в благодушное настроение, Кинг-Конг. — А у тебя что, малыш?

— В данным момент все в ажуре, раз ты взял моего парнишку на буксир.

— Так он твой?

— Мой и моего прекрасного хозяина, если уж начистоту.

— В таком случае забирай его, Пэдди. А то, знаешь ли, он слегка повредился в уме. Я же пригляжу за машинами.

— Спасибо, Билли! — сказал Лафферти. — Выскочив из гигантского автомобиля, он, не обращая более ни малейшего внимания на Сэма, словно того и не было здесь, побежал к увеличенной в размерах подружке Тарзана Чите, уже в преклонных годах. — Билли, мальчик, ты не поверишь, что я тебе расскажу, и тем не менее, клянусь могилами графства Килгаллен, все это — сущая правда!

— О чем ты, Пэдди?

— Я не только встретил этого человека, но и ехал вместе с ним в одной машине! Он сидел рядом со мной на переднём сиденье, и мы разговаривали об очень важном деле! Только мы вдвоем. Билли, и больше никто!

— С Папой Римским, что ли? Уж не пригласил ли его к себе твой еврей-чувак, Пэдди?

— При чем тут Папа? Бери выше, Билли!

— Право же, Пэдди, сейчас я что-то туго стал соображать. Ну а то, что пришло мне только что в голову, полностью исключается!

— Да нет же. Билли, ты попал в самую точку! Это он и есть — генерал Маккензи Хаукинз!

— Не шути так, Пэдди, а то у меня сердце не выдержит...

— И однако же я толкую о нем. Билли Джиллиган! Это был он, собственной персоной! Никогда еще не было человека более великого, чем он! Помнишь, как говорили мы во Франции, когда шли через леса на Марне: «Дайте нам безумного Мака, и мы прорвемся сквозь ряды этих дерьмовых кислокапустников!» А потом он пробыл с нами десять дней. Мы с песнями рвались вперед, и сердца наши устремлялись вслед за ним, шествовавшим во главе нашей колонны и оравшим нам во всю глотку, что мы сможем выйти из окружения, потому что мы лучше, чем эти ублюдки, взявшие нас в кольцо! Ты ведь ничего не забыл, Билли?

— Это были самые славные дни моей жизни, Пэдди! — ответил Джиллиган, и на глаза его навернулись слезы. — Если не считать нашего Господа Иисуса, то он, наверное, самый великий человек, которого Бог поселил на земле!

— Я думаю, Билли, он в затруднении. У него неприятности. Именно здесь, в Бостоне!

— Пока мы здесь, Пэдди, ему нечего бояться! Да, ему нечего бояться, пока жив хоть один солдат из почетного легиона имени Пэта О'Брайена. Эй, Пэдди, что с нашим пареньком? Он лежит на тротуаре.

— У него обморок. Должно быть, это у них семейное.

— М-ф-ф!.. — исторгся протест из горла Сэма Дивероу.

Глава 13

— Сэмюел Лансинг Дивероу, вставай немедленно и приведи себя в порядок! — воскликнула властно леди Элинор — факт, заслуживающий особого восхищения, поскольку она, стоя под навесом «Нэнси», крепко сжимала руку Дженнифер Редуинг, чтобы сохранить равновесие.

— Пошли, Сэмми, — произнес Пэдди. — Держись за мою руку, малыш!

— Да он легче, чем моя невестка, Лафферти, — заметил Билли Джиллиган. — Сейчас мы погрузим его в это еврейское каноэ.

— Твоя невестка, должно быть, играет за «Патриотов», Билли, ну а что касается благородного автомобиля мистера Пинкуса, то я прошу тебя не отзываться о нем в столь низменных выражениях.

— А ты догадайся, откуда я почерпнул эти низменные выражения, Пэдди! — хихикнул Билли Джиллиган, волоча вместе с приятелем бесчувственное тело Дивероу к лимузину, и затем, когда наконец они водрузили беднягу на заднее сиденье, предварительно согнув его под углом, пояснил добродушно: — Не ломай голову, я скажу тебе: от твоего старого Пинкуса! Помнишь, как вы с ним приходили сюда, и мы...

— Хватит, Билли, спасибо за помощь. Ключи в «ягуаре», и я еще поблагодарю тебя, когда ты его закроешь и поставишь куда-нибудь, где смог бы за ним присмотреть.

— О нет, Лафферти! — возразил Джиллиган. — Я беру увольнительную и отправляюсь на мемориальный пост Пэта О'Брайена, чтобы встретиться со всеми членами нашего братства. Если у величайшего из генералов, присягавших на шпаге, крупные неприятности, он сможет на нас положиться, клянусь могилами Донегола![86]

— Но мы ничего не должны предпринимать, Билли, пока не Получим команду от генерала и мистера Пинкуса! Слово артиллериста, я буду поддерживать с тобой постоянную связь.

— Это же так замечательно — встретиться лично с этим великим человеком! С армейским генералом Соединенных Штатов Америки Маккензи Хаукинзом!

— Что за ужасное имя! — взорвалась Элинор Дивероу.

— Всецело разделяю вашу точку зрения, Элли! — поддержала ее Редуинг.

— М-м-м-ф-ф!.. — послышался приглушенный стон с заднего сиденья лимузина.

— Не обращай внимания, Джиллиган, — девочки немного не в себе, — объяснил приятелю Пэдди. — И запомни еще: я не обещал, что ты лично встретишься с великим человеком. Я только сказал, что попытаюсь это устроить.

— А я не обещал не продавать «ягуара», Пэдди. Я только сказал, что попытаюсь не делать этого.

— Вам пора, дамы, — промолвил Лафферти, хмуро косясь на Джиллигана. — Я должен доставить вас в «Ритц-Карлтон», где мистер Пинкус уже отдал необходимые распоряжения...

— Пэдди! — раздался с заднего сиденья возглас еще не очухавшегося до конца Сэма Дивероу. — Мне необходимо переговорить с Маком... Хаук не знает, что происходит!

Он неуверенно, подвинулся к дверце и, перебросившись на переднее сиденье, потянулся к радиотелефону.

— Дамы, пожалуйста, займите места в машине! — повторял просительным тоном Лафферти и, когда те вняли все же его мольбе, помог осторожно Дженнифер устроить Элинор на заднее сиденье. Потом, закрыв за ними дверцу, он уселся за руль, опасаясь, что у Сэма возникнут затруднения со связью с отелем «Времена года».

— Что это значит: «Все звонки в апартаменты Пинкуса передаются в другую комнату»? — орал Дивероу.

— Успокойся, парень, — сказал Лафферти, включая зажигание. — Ты большего добьешься, если вместо уксуса пустишь в ход мед.

Сэм сверкнул глазами на шофера.

— Маккензи Хаукинз — суперзвезда, — пробормотал он. — Почему бы этим клоунам не сотворить новый мюзикл?.. Что там, оператор?.. Занято?.. Не важно, я перезвоню... — Дивероу снова стал нажимать на кнопки аппарата. — Мне надо добраться до Арона.

— Это будет не так-то просто, — предположил Лафферти, прибавляя газу и выезжая на шоссе. — Когда он позвонил мне, то сказал, что на час или около того покинет офис и встретится с вами всеми в «Ритце».

— Да ты не понимаешь, Пэдди! Мака уже могли схватить... Если только с ним не случилось еще чего похуже!

— С генералом, что ли?

— За ним следили с тех пор, как он появился в Бостоне.

— О Боже! — воскликнул Лафферти. — Дай-ка этот телефон мне: я позвоню непосредственно на пост Пэта О'Брайена и передам через ребят сообщение Билли Джиллигану...

— Но сперва я еще раз попробую дозвониться в отель. Сэм вновь начал манипулировать лихорадочно кнопками, а потом взглянул через плечо на заднее сиденье. Суровое выражение в ослепительных глазах Редуинг сказало ему, что она осознает трагичность сложившейся ситуации. Мать его моргала глазами, но лицо ее было безучастно.

— Оператор, пожалуйста, свяжите меня с апартаментами Пинкуса... Да, я понимаю, что все звонки передаются в другую комнату. — Дивероу задержал дыхание и оставался в таком положении до тех пор, пока не услышал странный, писклявый с подвываниями голос.

— Это Малыш Джо, — молвил мужчина-женщина: то ли гермафродит, то ли карлик. — Что вам угодно?

— Простите, кажется, я не туда попал, — пробормотал Сэм, стараясь не выказать охватившей его паники. — Я пытаюсь найти генерала Маккензи Хаукинза, дважды лауреата почетной медали конгресса, гордость вооруженных сил Соединенных Штатов Америки и близкого друга председателя Комитета начальников штабов и самого президента, который немедленно прикажет высадить в отель десант, если только возникнет хотя бы малейшая угроза жизни великого героя!

— Ясно, усек. Вам нужна эта огромная жирная паста... Эй, Мики Ха-Ха, это тебя!

— Ты никогда не подымешься по служебной лестнице, если не научишься соблюдать субординацию. Малыш Джозеф! — послышался ворчливый голос приближавшегося к аппарату Хаука. — Командир Пинкус, это вы?

— "Маленький Джозеф"?.. Мак, что ты, черт тебя побери, там делаешь?.. Ну, не важно, у нас нет времени: за тобой следят! Кто-то не спускает с тебя глаз с того самого момента, как ты очутился в Бостоне!

— А ты, лейтенант Дивероу, делаешь успехи! Стал рассуждать, как офицер в высоком чине, не в обиду тебе будь сказано. Так что ты заслуживаешь награды.

— Так ты знал уже об этом?

— Разумеется. Во всяком случае после того, как мой адъютант сообщил, что удалось ему подслушать у столика администратора.

— Но ведь ты сказал, что не знаешь, как это случилось, и что это, мол, не был Хайми... как там его... поскольку происходящее не имеет ничего общего с используемым им modus operand!!

— В то время мне еще ничего не было известно, но то, что Хайми здесь ни при чем, — это я знал и продолжаю утверждать и сейчас, что это не он. Того же парня, что следил за мной, вычислить было нетрудно: дверь его номера была открыта точно на полтора дюйма.

— Христа ради, прояви здравый смысл!

— Я как раз это и делаю. А теперь положи трубку: мы ждем одного звонка.

— От кого?

— Я думал, что ты уже догадался.

— Каким образом?

— Ты же слышал, я спросил еще, не он ли это звонит...

— Он?..

— Что «он»?

— Ну ладно... О ком ты это?

— Командир Пинкус, понятно.

— Он едет в «Ритц»?

— Пока что нет, сынок: он и мои адъютанты занимаются снабжением.

— Кто, черт возьми, этот Маленький Джозеф?

— Весьма славный паренек, — ответил Хаук, понижая голос чуть ли не до шепота. — С его размерами он отлично справился бы с ночным патрулированием, особенно в пересеченной местности, но, боюсь, его возраст и темперамент не соответствуют больше той работе, которой он занимается... Конечно, я не стал бы ему этого говорить, чтобы не подорвать его уверенности в своих силах. Ты-то это можешь понять, лейтенант?

— Я ни черта не понимаю! О какой работе идет речь?

— Эти кружевные подштанники в Городе Чудес, должно быть, испытывают острый дефицит в квалифицированных кадрах, — произнес генерал скороговоркой и так тихо, что Дивероу с трудом расслышал его. — Вот что, мальчик: такие, как этот сукин сын, никогда еще не беспокоили нас.

— Так он из Вашингтона?

— Да-да, — отозвался Хаук устало. — Командир Пинкус объяснил, что нам следует освободить его номер для ответных действий.

— Для ответных действий?

— Пока, сынок. — И телефон умолк.

— Что случилось? — спросила Редуинг встревоженно, слегка подавшись вперед, но продолжая в то же время крепко держать правой рукой Элинор за плечо.

— Как там величайший в истории генерал? — осведомился Лафферти, прибавляя газу и ловко лавируя в потоке машин, устремившемся в сторону Бостона. — Надо мне позвонить Джиллигану и собирать ребят?

— Не знаю, Пэдди!.. Право, не знаю... Я так не думаю.

— Не запудривай мне мозги, парень!

— О чем узнали вы, Сэм? — поинтересовалась Дженнифер, придав своему голосу мягкость, присущую речи умудренного опытом юриста. — Не спешите, подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

— Пожалуйста, избавьте меня от этого дружеского допроса и не просите думать о чем-то, потому что этим-то я и занят. Я пытаюсь вникнуть в суть сложившейся ситуации, что отнюдь не просто, а безумно сложно.

— Давайте подумаем вместе, адвокат.

— Это уже лучше, Ред... Мак, безусловно, в курсе дела и вроде бы уже вычислил следившего за ним человека — он вполне допускает такую мысль. По его мнению, за этим стоит Вашингтон.

— Боже милостивый!

— Точно так же прореагировал и я, когда узнал об этом, мисс индианка, или Зов Любви. Некоторые круги в Городе Чудес буквально лезут от ярости на стенку, что не сулит нам ничего хорошего.

— Какие круги, адвокат?

— Насколько я понимаю, мисс адвокат, речь может идти лишь о нездоровой части общества, ибо вашингтонские эмиссары расхаживают в Бостоне с пистолетами.

— Да они никогда не осмелятся применить оружие! — воскликнула Редуинг.

— Стоит ли напоминать вам об Уотергейте[87], Иран-контрас[88]или, для расширения повестки дня, о выборах в Чикаго с тысяча девятьсот двадцатого года? Коль скоро мы касаемся таких дел, то выражения типа «не осмелятся» теряют всякий смысл. А если бы даже я оказался вдруг не прав, то давайте сравним зелененькие, потраченные на эти исторические развлечения, с расходами на содержание командования стратегической авиации в течение всего лишь одного месяца, чтобы убедиться, что баксов тех не так уж и много, когда в ход идут миллиарды! Или вы полагаете, что наши добродетельные поставщики оружия вместе со своими представителями по всей стране — от Лонг-Айленда до Сиэтла — не забьют тревогу при одной только мысли о возможности лишиться сказочных доходов? Боже, даже если вдруг будет урезана хотя бы одна десятая процента оборонного бюджета, они возопят и потребуют крови. И кто знает, не запустят ли эти деляги, коим несть числа, свои фабрики по производству вампиров.

— Допускаете ли вы, что исковое заявление от имени уопотами уже принято и рассмотрено в Верховном суде?

— Нет, не думаю, что это так. Однако просочилась информация, что в будущем, возможно, его и поставят на обсуждение.

— Подобные же обсуждения нередко оказываются лишь прелюдией к более серьезным акциям, — заметила Редуинг.

— Вы совершенно правы. Так или иначе, но мальчики с деньгами и их политические поденщики перейдут в контрнаступление.

— Подождите минутку, Сэм, — промолвила Редуинг, все еще поддерживая одной рукой Элинор, а другую положив на плечо Дивероу. — Контратака, исходя из принципов, которых придерживается конгресс, предполагает использование полномочных представителей или адвокатов, ведущих соответствующие дела в палате и сенате, а не наемных убийц.

— Согласен. Но ведь в данный момент конгресс не заседает, наша же ситуация по всем ее внешним проявлениям вполне подпадает под литеру "А".

— Вижу, куда вы клоните. Появление здесь наемных убийц свидетельствует о том, что так или иначе, но известие об исковом заявлении дошло до кое-кого из власть предержащих... Боже мой, да они же уничтожат нас всех, чтобы мы навеки умолкли!

Пэдди Лафферти буквально вырвал радиотелефон из гнезда и уверенно набрал большим пальцем нужный номер.

— Пост О'Брайена? — крикнул он и по истечении секунды заговорил твердо: — Билли Джиллиган там?.. Прекрасно, прекрасно! Я рад, что наша телефонная связь действует, а теперь послушай меня. Как только появится у вас Билли, пусть сразу же ведет колонну бронемашин к отелю «Времена года» на Бойлстон-стрит и заблокирует все входы и выходы! Понял, парень? Дело касается великого человека, и я не потерплю никаких накладок. Всего! Давай, жми!

— Пэдди, зачем вы сделали это?

— Бывают времена, мальчуган, когда сначала действуешь и уже потом думаешь. Этот урок мы усвоили за те десять славных дней во Франции.

— Но мы же не во Франции и не в дни Второй мировой войны, и к тому же нет никаких признаков непосредственной опасности для тех, кто в отеле. А если и возникнет такая опасность, то Арон позвонит в полицию. Все, конечно, слишком неясно, но Мак и мой хитроумный работодатель поддерживают друг с другом связь... Напомню: Арон — не безумный мутант, но и нерешительным его не назовешь. Как только он почует неладное, так тотчас же вызовет стражей порядка.

— Не знаю, мальчуган. У полиции свои задачи и свои же далеко не беспредельные возможности. Спроси об этом Билли Джиллигана, он тебе расскажет.

— Он уже порассказал мне, Пэдди, но мы не знаем, что делают Мак и Арон, а раз так, то можем лишь навредить им. А теперь отзовите-ка назад гончих псов Килларни![89]

— Он прав, мистер Лафферти, — заявила решительно Дженнифер. — Поймите, я не против того, чтобы защищать человека любыми дозволенными средствами, и лишь испытаю чувство благодарности, если ваши друзья, скажем так, будут всегда под рукой. Тем не менее Сэм прав: мы пребываем в неизвестности и посему, скорее всего, не должны ничего предпринимать, пока не доберемся до «Ритц-Карлтона» и не переговорим с мистером Пинкусом... Мне кажется, что-то подобное вы и сказали в «Нэнси» мистеру Джиллигану.

— Вы изложили суть дела куда лучше, чем этот мальчуган.

— Я просто повторила ваши слова и воспользовалась вашей же мудростью, мистер Лафферти.

— Дешевый приемчик! — проворчал Дивероу.

— Ну что же, раз так, я их отзову, — согласился Пэдди, снова набирая номер нажатием на кнопки радиотелефона. — Думаю, я так был взволнован, что на минуту потерял голову... Алло! Пост О'Брайена?. Кто там?.. Рафферти?.. А с тобой говорит Лафферти, парнишка. Джиллиган с вами?.. Что?.. Пресвятая Дева Мария!.. И насколько это скверно?.. Небольшое везение — то же благословение, Рафферти. А теперь вот что, паренек. Я хотел бы передать бойцам подразделения, отправившегося на Бойлстон-стрит к отелю «Времена года»... — Внезапно лимузин резко вильнул, чтобы не налететь на выскочивший неизвестно откуда огромный грузовик. — Ну и что они, Рафферти?.. Что ты, черт тебя возьми, бормочешь, парень?.. Иисус, Мария и Иосиф!.. — Шофер Арона Пинкуса глотнул и молча повесил трубку.

— Как там у них, Пэдди? — спросил Сэм, глядя на Лафферти и боясь услышать ответ.

— Парни только что отправились в отель, мистер Дивероу. Но не всем подразделением: в нем четыре машины, в пути же только три, — возможно, ребята с четвертой машины надрались до чертиков.

— Боже мой!

— Но есть и хорошая новость: Билли Джиллиган получил не столь уж сильную травму.

— Травму?

— Он потерпел аварию на шоссе. Его машину здорово покорежило. Один из полицейских, который при этом присутствовал, — он также входит в наш пост, — послал кого-то из ребят узнать, в какой Билли больнице.

— В больнице?

— С ним все в порядке. Он вопит, чтобы его выпустили и дали ему возможность присоединиться к остальным.

— Христа ради, выпустите его! Может, он сумеет остановить своих «братьев по оружию»!

— Видишь ли, прежде чем выписать пациента из больницы, необходимо выполнить кое-какие формальности.

— Если он в состоянии орать, то какого черта держать его там насильно! — Рванув ожесточенно телефонную трубку, Сэм спросил сердито: — В какой он больнице?

— Это не поможет, мальчуган. В протоколе о несчастном случае произошла некоторая путаница. Видишь ли, там, на шоссе, была не его машина, а желтый «ягуар» твоей матери.

— Жел-л-т-тая п-п-т-тиц-ца! — донесся с заднего сиденья трепетный и вместе с тем ритмичный возглас Элинор Дивероу.

* * *

— Эй, команданте, что ти думать? — спросил Дези-Два, облачившись в роскошный смокинг и любуясь теперь своим отражением в зеркале гардеробной «Арон Пинкус ассошиэйтс», предназначенной для официальных приемов и встреч.

— Право, потрясающе, — откликнулся Арон, сидя на обитом бархатом стуле, который так и не смог сдвинуть с места из-за тяжелых кистей на блестящем черном ковре. — Где ваш товарищ? Другой капрал, Арнац?

— Мы уже сержанты, команданте!

— Примите мои глубочайшие извинения, но где же он? Нам пора в путь.

— Видить ли, дама из Пуэрто-Рико мерить его панталоны, и я думать, что они...

— У нас нет времени...

— Дези-Уно! — завопил сержант Ди-Два. — Venga! Vamanos! Ahorita![90]Гони сюда, парень!

Из уставленной вешалками примерочной вышел с глуповатым видом Дези-Один, сопровождаемый щедро одаренной природой темноволосой девушкой, которая растягивала и снова складывала свой сантиметр, ухитряясь при этом поправлять свою блузку.

— Команданте! — улыбнулся он широко беззубым ртом. — Мы должен подгонять штаны. А бедра у меня — как у тореадора! Что еще сказать?

Он тоже был в смокинге и, вне сомнения, являл собою столь же потрясающее зрелище, что и Дези-Два.

— Вы выглядите великолепно, сержант Арнац, — заметил Пинкус. — Ну а сейчас — прямиком к моему зубному врачу, который утверждает, будто у него от сорока до пятидесяти приспособлений из пластика. Одно или два из них он мог бы заделать вам в рот на часок-другой.

— Это хорошо! Так он заработать на жизнь, да?

* * *

— Я устал от твоих уверток. Малыш Джозеф, — проговорил Хаук, сидя на стуле перед письменным столом в номере отеля, в то время как Джо Саван развалился на постели, закинув руки за голову. — Мне не составит особого труда сломать тебе запястье одно за другим, чтобы заставить тебя рассказать мне, кто ты и откуда, но я решил, что это варварский метод допроса, противоречащий Женевской конвенции. Но если ты и впредь будешь упорствовать, то у меня не останется выбора. Ясно я выразил свою мысль?

— Я достаточно нагляделся за свою жизнь на таких, как ты, Мики Ха-Ха, — отозвался равнодушно Крошка Джо. — И могу сразу же определить, кто способен на подобное, а кто — нет... Вы — те, кого называют настоящими солдатами, — в случае волнений в Бруклине спокойно обрушите удары на головы нарушителей спокойствия, будто то — сковороды для пиццы, но, оставшись с кем-либо один на один, постараетесь не брать греха на душу, если только у вас не будет исключительно сильных побудительных мотивов к насилию.

— Черт побери! — взревел Хаукинз, поднимаясь с угрожающим видом со стула. — При чем тут грех на душу, если у меня нет той души, о которой болтаешь ты?

— Если бы ее не было у тебя, меня бы кондрашка хватила от ужаса, а я, как видишь, испуга не ощутил... Ты как facsisti из Салерно, дававшие шороху в самом Риме. Я был тогда еще глупым щенком, но что к чему понимал... Когда я попадал к ним в руки, то крику было предостаточно, и все сводилось к одному: «Esecu zione!»[91]Потом между нами завязывалась беседа, в ходе которой они приходили к выводу: «Non me ne importa un belin niente», что означало примерно следующее: «К чему все это: война-то окончена!», — и отпускали меня. А многие из них были самыми отпетыми негодяями в итальянской армии.

— В армии?.. Солдатами?.. Из Салерно?.. Так ты был?..

— В Четвертой армии, Марк Кларк... Думаю, мы одного возраста, только ты выглядишь получше. Как я и сказал, мне в ту пору не хватало ума, а потому они и раскусили, что я могу говорить по-итальянски лучше, чем их переводчики. И в результате меня обрядили в гражданскую одежду, повысили в звании до лейтенанта, поскольку полагали, что жить мне осталось от силы день-полтора, и отправили на север на радиоточку, чтобы я передавал им соответствующую информацию. Работа не Бог весть какая. У меня было все, чего я хотел: деньги, шлюхи и вино. Ловили же меня всего три раза, но об этом я уже говорил.

— Джозеф, — воскликнул Хаук, — так мы же с тобой товарищи!

— Если ты — чертов гомо, то лучше не касайся меня, Мики!

— Нет, Джозеф, я не гомо, а генерал.

— Это я знаю, парень.

— А ты — лейтенант.

— Это не имеет больше никакого значения. Тем более что стоило только моему начальству разыскать меня в нескольких милях к северу от Рима, в Вилла д'Эстэ, где жил я совсем недурно, как я тотчас же был разжалован снова в рядовые: для вас, дерьмовщиков, я уже не представлял никакого интереса.

Зазвонил телефон. Маккензи взглянул на аппарат, затем — на рядового Маленького Джозефа, и так — несколько раз. Потом все же взял трубку.

— Временная ставка! — заревел он.

— Я настроен не столь воинственно, как вы, — заметил Арон Пинкус. — И тем не менее докладываю: ваши адъютанты в боевой готовности. Выяснили вы то, что следовало бы нам знать?

— Боюсь, что нет, командир: он добрый старый солдат.

— Я не вполне понимаю суть вашего заявления. Значит ли это, что мы должны подождать?

— Именно так, командир!

* * *

Три боевые машины с мемориального поста Пэта О'Брайена промчались по Кларендон-стрит и, лихо накренившись на повороте, остановились, как и было условлено заранее, в квартале от отеля «Времена года». Бойцы собрались у головного броневика. Совещание перед решающим наступлением открыли братья Даффи — те самые, до которых не удалось дозвониться по телефону, поскольку оба они, поцапавшись слегка со своими женами — родными сестрами по воле рока — пребывали с раннего утра в баре при посте.

— Черт возьми, я уверен, что церковная заповедь запрещает делать то, что сделали мы, а, Пити? — воскликнул седовласый брат Даффи, как только все были в сборе.

— Однако мы уже сделали это — еще тридцать лет назад, Бобби!

— Они же сестры, Пити! А мы — братья...

— Но они ведь — не наши сестры, Бобби...

— И все же мы — братья и сестры... Я думаю, в этом есть что-то такое, парень!..

— Может, заткнетесь вы оба? — не выдержал Гарри Миллиган, назначенный попавшим в аварию Билли Джиллиганом командиром маленькой бригады. — Вы слишком рассопливились от пьянства, чтобы участвовать в боевых действиях. А посему я приказываю вам находиться в дозоре.

— И чем же должны мы там заниматься? — полюбопытствовал не вполне твердо державшийся на ногах Бобби Даффи и провел рукой по воображаемым волосам на лысой голове. — Откуда тут кислокапустники?

— Речь не о них. Бобби! А о тех грязных ублюдках, которые хотели бы прострелить сердце нашему великому генералу!

— А как они выглядят, Гарри-малыш? — спросил Питер Даффи, широко раскрывая покрасневшие глаза. Вцепившись рукой в зеркало заднего вида, он машинально отогнул его вниз, да так, что больше уже оно не могло служить своему прямому назначению.

— Откуда же мне знать, Пити? — ответил командир. — Я только думаю, что при виде нас они удерут отсюда со скоростью ветра в Донеголе.

— А как мы выйдем на них, Гарри-малыш? — промолвил Бобби Даффи сквозь икоту и дважды повторившийся приступ отрыжки.

— Это мы обмозгуем, пока же я не знаю, — сморщился Миллиган, и его лицо, прорезанное мужественными морщинами, стало похоже на изборожденную трещинами шкуру носорога. — Джиллиган, по правде говоря, ничего мне не сказал об этом.

— Ты чего-то недопонял, Гарри, — заметил рассеянно едва стоявший на ногах Питер Даффи. — Ты ведь сам — Джиллиган.

— Вовсе нет, осел: я — Миллиган!

— Очень рад познакомиться, — откликнулся Бобби Даффи, опускаясь на край тротуара и беспомощным видом своим напоминая передержанный на жару и к тому же истыканный вилкой печеный картофель.

— Мой братец во власти злых демонов антихриста! — выкрикнул Питер и, завалившись у дверцы машины, угодил ногой брату в лицо. — Это все из-за проклятых сестер-ведьм!

— Вот что, славный малый, — опустившись на колени, Гарри Миллиган похлопал Пити по голове, — оставайся здесь и охраняй нас от этих ужасных исчадий ада. — Затем, поднявшись на ноги, он обратился к оставшимся семерым бойцам из бригады Миллигана — Джиллигана: — Пошли, ребята, мы знаем, что делать!

— О чем ты, парень? — решил уточнить тощий семидесятилетний солдат в плохо подогнанной военной форме времен Второй мировой войны, украшенной минимум дюжиной нашивок — свидетельств его участия в операциях на Европейском театре военных действий. — Билли Джиллиган назвал мне два имени: прежде всего, конечно же, великого генерала Хаукинза, а потом — джентльмена-юриста, о котором мы все слышали как о неплохом человеке. Этот еврей — большая шишка в Бостоне. В его фирме работает много прекрасных адвокатов-католиков.

— Они такие изворотливые, — прозвучал немолодой уже голос. — Они нанимают миков[92], но многие ли из нас могли бы позволить себе нанять этих судейских? В общем, и впрямь — дошлый народец!

— Итак, нам предстоит сделать следующее, ребята, — продолжил командир. — Я подхожу к столику администратора и говорю дежурному, что мне нужен или великий генерал, или друг его, знаменитый адвокат по имени Пинкус, поскольку у меня важное сообщение, касающееся их обоих, и что Господь Бог не даст мне солгать! Увидев тут, что меня сопровождают такие клевые парни, как вы, ему не останется ничего другого, кроме как связать нас с одним из них, не так ли?

Ответом был согласный хор, и лишь один голос — все того же старого бойца в военном обмундировании — прозвучал диссонансом:

— Не знаю, Джиллиган...

— Я Миллиган!

— Хотелось бы, чтобы на твоем месте был Джиллиган! Он ведь как-никак находился в действующей армии.

— А я что — нет?.. Так чего же ты не знаешь, старая перечница?

— Предположим, что к телефону подойдет секретарша. Ну и что же ты тогда скажешь? «Просим прощения, девушка, но кто-то — не знаю кто — собирается разнести на куски великого генерала и его друга — большую шишку из евреев — не это ли? Чтобы вызвали они тех ребят, что водят маленькие белые фургончики с толстыми резиновыми стенками и решетками на окнах?»

— Я ни с кем не собираюсь говорить ни о чем подобном, ты, старая калоша! Пэдди Лафферти сказал нам о великой тяжбе, которую ведет его хозяин, только мы не знаем, где именно. Теперь же клеркам придется открыться мне, потому что у меня важное и срочное сообщение, ведь верно?

Опять раздался хор согласных голосов. И лишь семидесятилетний легионер и на этот раз имел особое мнение:

— А если они тебе не поверят? Я бы, например, не поверил: у тебя бегающие глазки, и стоит только на них посмотреть, как сразу все становится ясно.

Товарищи по оружию внимательно изучили утопающие в жирных складках глаза Гарри Миллигана, после чего несколько голов кивнули в знак согласия со старым бойцом.

— Заткнись! — крикнул Гарри своему оппоненту в надежде на то, что его соратники перейдут наконец к делу. — Поверят мне или нет — это не имеет никакого значения. Им все равно придется предоставить мне возможность поговорить с генералом по телефону, а как они сделают это, если не сообщат номер его комнаты? Вот тогда-то мы и узнаем, где она!

— И что потом? — спросил все тот же скептик-перестраховщик.

— А потом мы разделимся. Ты, ходячая мумия, встанешь у входной двери и, если мы выкурим оттуда мерзавцев и они побегут к своим машинам, будешь запоминать номера их драндулетов... Слава Богу, тебе не довелось побыть в моей шкуре, а то бы ты стад спорить с самим Айком![93]— Миллиган указал на троих оставшихся легионеров, которым пока еще не нашлось достойного дела. — Вы же, ребята, прикроете остальные выходы на улицу: Лафферти на этот счет выразился достаточно четко.

— А где они, Гарри? — спросил маленький, среднего возраста человечек в летной кожаной куртке. — Я был артиллеристом хвостового отсека, поэтому не очень знаком с наземной тактикой.

— Ты познакомишься с ней, парень. Пэдди сказал, что их всех надо взять на мушку.

— Что ты имеешь в виду, Гарри?

— Ну... ну... Пэдди высказался по этому вопросу не так чтобы очень уж ясно, но, я думаю, он хотел, чтобы мы не выпустили кого не следует.

— И все же чем должны мы конкретно заниматься? — поинтересовался высокий стройный человек лет под семьдесят в совершенно не соответствовавшей текущему моменту гавайской рубашке в ярко-оранжевых цветочных узорах и резко контрастировавшей с ней синей шапочке легионера.

— Гарри уже сказал нам! — выкрикнул среднего роста толстячок с одутловатым, словно пузырь, лицом, обрамленным металлическим шлемом. — Наша задача — следить за ублюдками, которые побегут из здания к своим машинам.

— Вот тогда-то мы и откроем по ним огонь! — произнес мечтательно стройный джентльмен в гавайской рубашке.

— Бить только по ногам, парень, — уточнил Гарри Миллиган, — как делали мы это с кислокапустниками, чтобы сохранить их для допроса.

— Все так и было, — высказался пехотинец в шлеме. — Я помню, парень, как взяли мы их как-то в плен и все, что они делали — это прикрывали свои причиндалы. Конечно, я и не собирался по ним стрелять, но намек кислокапустники поняли.

— Ребята, давайте-ка снимем военные головные уборы, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Вам ясно, что я имею в виду? — Потом Гарри обратился к троим бойцам с поста О'Брайена: — Вы пойдете со мной. Смешаетесь с гостиничной публикой, но, чур, глаз с меня не спускать! Куда бы я ни двинул, вы идете следом за мной. Ну как, заметано, ребята?

Согласный хор прозвучал еще громче и решительнее, чем прежде.

— Мы пойдем в первых рядах, — заявил повышенной упитанности пехотинец, пристегивая шлем к поясу под вздыбившейся рубашкой с рекламой, превозносившей достоинства мясной продукции фирмы О'Бойла. — Дай нам только минуту, и мы закроем все входы!

— Отлично, ребята! А теперь за дело: время не ждет!

Миллиган взглянул на свои часы. Его авангард из трех человек, лавируя между машинами, перебежал Бойлстон-стрит настолько быстро, насколько позволяли их старые ноги, и скрылся в здании отеля. Вид этой троицы не сразил наповал швейцара в ливрее и не внушил ему никаких вдохновляющих мыслей.

Войдя в здание вслед за своими соратниками, Гарри обратился к ним:

— Сейчас я подойду к столику администратора — с небрежным видом, уверяю вас, будто я всю жизнь только и делал, что разгуливал по отелю, — и склонюсь над конторкой, словно крупная шишка, да еще, может быть, пару раз подмигну, чтобы показать, что у меня крайне важное секретное сообщение для больших людей. А потом нокаутирую дежурных одним-двумя ударами или попросту назову им пару великих имен — Хаукинза и Пинкасса.

— По-моему, Гарри, его зовут Пинкуус, — заметил лысеющий человек с цветущим лицом в возрасте между шестьюдесятью и семьюдесятью годами, — по-видимому, партнер пехотинца по игре в шары. К сожалению, его рубашка с короткими рукавами, рекламировавшая мясной рынок О'Бойла, была надета наизнанку.

— Он прав, Миллиган, — подтвердил коротышка с длинными густыми усами, ассоциируемыми обычно с английскими старшими офицерами на рубеже прошлого и нынешнего столетий и не имевшими ничего общего с надетыми на нем грязными джинсами «Левис», поддерживаемыми красными помочами поверх желто-черной рубашки из шотландки. — Я много раз слышал, как Пэдди называл его Пинкусом.

— Точнее, Пинкасон, — вмешался в разговор третий боец из команды Гарри, необычайно высокий и тонкий как тростинка человек в темно-зеленой форме танкиста, оставлявшей для обозрения изрядную долю татуировки на руках, включая длинную шипящую змею с надписью под ней: «Не наступи на меня!»

— Я бы сказал, «Пинкис». Это, пожалуй, самое правильное... Итак, ребята с поста О'Брайена, мы атакуем и победим! Вперед за генерала!

* * *

На заднем сиденье «бьюика» Арона Пинкуса расположились до неузнаваемости преображенные портняжным искусством Дези-Один и Дези-Два, первый — с несколько увеличенным в размере ртом из-за вставных зубов из пластика. Каждый из них любовался собой и беспрестанно поглаживал ласково гладкую черную ткань своего смокинга и особенно атласные отвороты.

— Запоминайте, сержанты: вы должны сделать вид, будто ни слова не понимаете по-английски, — сказал Арон, сидевший за рулем, когда они сворачивали на Бойлстон-стрит. — Вы — эмиссары Организации Объединенных Наций, представители Испании, персоны очень важные...

— Это мило! — перебил его Дези-Один, сильно шепелявя из-за накладки. — Но мы все еще не понимать, почему этот vicioso[94]такой сердитый на нас.

— Вы по ошибке принимаете за него кого-то другого, сержант, — мы уже обсуждали этот вопрос. Когда вы увидите этого «кто-то» в холле, то кинетесь к нему и, указывая на него пальцем, начнете кричать, что это разыскиваемый по всему миру преступник из Мадрида.

— Да, мы это проходить, — откликнулся Дези-Два. — И нам ни нравиться это. У этот vicioso, как у всех vicioso — пистолет, и он дать нам знать это!

— Он не сможет сделать вам ничего плохого, — попытался успокоить их Арон. — Генерал будет находиться сзади него и тут же вмешается, чтобы «обездвижить» его, — мне кажется, именно это слово употребил он. Вы ведь доверяете генералу, не так ли?

— О да, нам нравиться он, — ответил Дези-Один, — этот безумный hombre. Он собираться взять нас в армия!

— Он выбить из нас куча дерьмо в аэропорт, амиго! Вот почему мы ему доверять, — закивал головой Дези-Два, поглаживая складки на брюках. — Этот старый человек иметь отличный festiculos[95]. И что же дальше, команданте? — молвил нетерпеливо Дези-Один.

— Генерал, хотя и в несколько необычной, лишь ему свойственной манере, высказал в целом здравую мысль: когда создается угроза национальной безопасности, ни одно правительство не решится оскорбить руководство дружественной и тем более важной в стратегическом отношении страны, — заметил Пинкус, пристраивая свою машину у обочины тротуара позади нескольких такси у входа в отель «Времена года». — Оно и понятно: ведь в случае чего правительство государства, которому нанесено оскорбление, может отозвать свое посольство и порвать дипломатические отношения со страной-обидчицей.

— Это нам не нравиться, — заявил решительно Дези-Один. — Мы не хотеть никакой посольство Espanol быть закрытый, хотя мы не быть в Espana. Особенно нам не нравиться все это, потому что нас может застрелить. Мы против такой дело.

— Генерал дал вам слово.

— Это, конечно, лучше, черт возьми!.. Но что потом?

— Попробую объяснить вам вот так: кто бы ни послал этого ужасного человека в Бостон, чтобы покончить с генералом, ему придется пересмотреть свои методы.

— Я не понимать.

— Испугавшись, тот опасный тип не только сам откажется от насилия, но и попытается убедить в Вашингтоне всех, кто имеет отношение к покушению на жизнь генерала, расстаться с подобным замыслом и вообще затихнуть. Хаукинз отлично разбирается в геополитике: наши базы в Испании — в основном военно-воздушные — должны быть сохранены любой ценой.

— Ясно, команданте!

* * *

Маккензи Хаукинз подал команду:

— Немедленно открыть дверь с помощью паяльной лампы! Даю на это пять минут. Вы поняли, капитан?

— Так точно, генерал, — прозвучал по телефону голос служившего в отеле инженера. — Но вы обещали, сэр, сфотографироваться рядом со мной, не забудете об этом?

— Я с удовольствием снимусь с вами, сынок. Положу вам руку на плечо, словно мы вместе форсировали Рейн.

— Боже милостивый, я побываю на небесах еще до того, как окажусь на смертном одре!

— А теперь, капитан, приступайте! Ваше задание необычайно важно для всей операции.

— В моем распоряжении четыре минуты восемь секунд, генерал!

Хаукинз шлепнул слегка по аппарату и набрал номер радиотелефона Арона Пинкуса в его «бьюике»:

— Командир?

— Слушаю вас, генерал!

— Я спущусь через пять минут. Где вы в данный момент?

— За тремя машинами у входа.

— Хорошо. Соберитесь перед столиком администратора и сверьте часы. Действуйте в соответствии с нулевым вариантом. Начало операции — между тринадцатью и семнадцатью минутами. Все ясно?

— Да, генерал. Вы изъясняетесь не столь уж труднодоступным для понимания языком.

* * *

Бригада с поста О'Брайена — рядовые бойцы, явившие во всем великолепии и форму танкиста, и татуировку, и летную куртку, и каску, и красные подтяжки, и гавайскую рубашку, и заляпанные джинсы «Левис», и, наконец, их косоглазый, вечно подмигивающий командир — оказалась у столика администратора.

— Да, сэр? — обратился к руководителю клерк и тут же вытащил из нагрудного кармана носовой платок, словно один лишь вид этого человека ассоциировался в его сознании с неприятным запахом.

— Сейчас ты услышишь, парень, чего мне надо, так что давай-ка шевелись! Такие имена, как Пинкус и Хаукинз ни о чем не говорят тебе?

— У мистера Пинкуса здесь апартаменты, если вы это имеете в виду.

— Меня не касается его личная жизнь, парнишка, и мне тысячу раз плевать на то, сколько милашек приводит он сюда. У меня для него — для него и для генерала — сообщение, очень важное и строго конфиденциальное. Ну и что ты посоветуешь мне в связи с этим?

— Взять да и позвонить в номер мистера Пинкуса. Добавочный — пять тысяч пять.

— Пять-ноль-ноль-пять, — верно, паренек?

— Верно.

— И это же — номер его комнаты?

— В нашем здании нет пятидесяти этажей. И вообще, в Бостоне нет ни одного пятидесятиэтажного отеля. И то, что я вам сообщил, — это добавочный номер.

— Ни черта не понимаю. В любом порядочном отеле номер комнаты совпадает с номером телефона.

— Не всегда.

— Почему же? И как в таком случае узнать, в каком номере остановился нужный человек?

— Вопрос интересный, — признал клерк. — Но ответить на него вы могли бы и сами.

— И каким же образом?

— Ну, это совсем уж несложно, сэр... Телефонные аппараты вот на той стойке.

Сбитый с толку Гарри Миллиган поспешил к телефонам, стоявшим на мраморной доске, и, подняв трубку одного из них, торопливо набрал номер. Линия была занята.

— Говорит ваш вашингтонский наблюдатель, — понизив голос, сообщил по телефону Маккензи Хаукинз, произнося слова мягко, но убедительно.

— Мой — кто? — молвил человек в номере двумя этажами ниже столь же тихо, но отнюдь не мягко.

— Выслушайте меня. Вам приказано незамедлительно выписаться из отеля... Мой осведомитель сообщил мне, что он позвонил капитану, чтобы тот отправил багаж вниз.

— Кто вы, черт бы вас побрал?

— Ваш связной по округу Колумбия. Вы должны благодарить меня, а не браниться. Поспешите же. Следуйте за ним.

— Меня заперли! — свирепо завопил предполагаемый убийца. — Заклинило дверь. Как раз сейчас возятся с нею.

— Удирайте как можно быстрее! Нам нельзя быть замешанными в этом деле!

— Вот дьявол!.. Подождите минуту, вот-вот высадят дверь!

— Поторапливайтесь! — Хаук опустил на рычаг трубку и посмотрел сверху вниз на Маленького Джо Савана, сидевшего на краю постели. — Ты и дальше собираешься запудривать мне мозги, утверждая, будто не знал, что этот человек в отеле?

— Какой человек? — упорствовал Джо. — Ты псих из психов, Мики Ха-Ха. Явно клинический случай, верзила. Тебе не повредил бы заветный уголок с зелеными лужайками, железными воротами и множеством врачей.

— А знаешь. Крошка Джозеф, я тебе верю, — сказал генерал. — Уже не раз случалось такое, когда командование скрывало от своих подчиненных некоторые аспекты боевой операции.

С этими словами Хаук стремительно вышел из номера. Было слышно, как он шел по коридору, все ускоряя шаг. Зазвонил телефон. Джо взял трубку:

— Д-да-а?

— Это великий, знаменитый генерал собственной персоной? Не так ли, сэр?

— Ну? — откликнулся маленький Джо, любопытствуя, кто бы это мог быть.

— Разговаривать с вами — великая честь для меня! Это — счастливейший момент в моей жизни, генерал! Докладывает рядовой Гарри Миллиган! Сообщаю, что мы не только окружили этот объект, но и просочились внутрь! Вам нечего теперь опасаться, сэр, — слово патриотов, ребят с поста легиона имени Пэта О'Брайена!

Джо не спеша положил телефонную трубку и откинулся на подушки. Психи, размышлял он. Весь мир населен идиотами, но особенно много их в Бостоне, штат Массачусетс, где эти чертовы пилигримы, вероятно, так и рождаются со всеми своими закидонами. В конце концов, чем им было заниматься, как не развлекаться во время того долгого путешествия на корабле... Как он там назывался? Уж не «Мэйпот»[96]ли? А потом Джо вспомнил, что хотел заказать сюда, в номер, роскошный обед и уже затем набрать вашингтонский код своего хозяина. И на этот раз Винни Бам-Баму придется все же выслушать длинную-предлинную и к тому же до ужаса запутанную историю, нравится ему это или нет. Ну и психи же вся эта публика!

* * *

Подведя двух дипломатов в смокингах к столику администратора, Арон Пинкус возгласил гордо, что его гости — посланцы Испании — займут его апартаменты и что оказанные им любезности, соответствующие их положению, будут высоко оценены не только их гостеприимным хозяином, но и правительством Соединенных Штатов Америки.

В холл высыпал весь административный персонал, чтобы оказать достойную встречу столь важным особам. Выяснив, что ни один из представителей дружественной страны не говорит по-английски, руководство гостиницы тут же возложило обязанности переводчика на мальчика на побегушках, пуэрториканца по имени Рауль. Тот пришел в дикий восторг от своей беседы с Дези-Один, прозвучавшей в свободном переводе примерно так:

— Эй, приятель, откуда у тебя этот маскарадный костюм с блестящими пуговицами? Ты что, служишь в армии?

— Нет, парень, я ношу чемоданы. Меня приставили к тебе, чтобы я помог этим гринго разобраться в том, что ты говоришь.

— Это здорово! А откуда ты?

— Из Пуэрто-Рико.

— И мы оттуда же!

— Да нет же, вы ведь большие шишки, дипломаты из Мадрида! Так мне сказал тот тип.

— Это все только для гринго, парень! Может, закатим чуть позже пирушку? Ты как?

— Там, где вы поселитесь, парень, ни в чем вам не будет отказа.

— Что, и девочки там найдутся? Я имею в виду, конечно же, славных девочек, потому что мой товарищ очень религиозен.

— Я доставлю ему все, чего он ни пожелает, а для нас — что мы захотим. Положись на меня, парень!

Однако диалог был вскоре прерван старшим клерком:

— Что он сказал, Педро?

— Меня зовут Рауль, сэр.

— Прошу прощения. Итак, что же он все-таки сказал?

— Он высоко оценил прекрасные манеры и исключительную любезность, проявленные всеми вами. Особенно же благодарен он вам за то, что вы приставили к ним своего скромного слугу Рауля на все время их пребывания здесь.

— Могу поклясться, — заметил помощник управляющего, — что ты слишком хорошо говоришь по-английски для... для человека, недавно приставшего к нашим берегам.

— Вечерняя школа, сэр! Специальные курсы для иммигрантов при Бостонском университете.

— Не спускайте глаз с этого молодого человека, джентльмены, он не так-то прост!

— Это величайший прохвост из всех них. Но в этом славном заведении он не продержится и месяца!

— Скажи нам что-нибудь еще, чего мы не знаем, Педро!

— Возможно, — обратился к «дипломатам» Арон Пинкус, — вам захочется пройтись по этому великолепному холлу. Он действительно уникален... Не будете так любезны, Рауль, перевести им это?

— С величайшим удовольствием, сэр!

* * *

Гарри Миллиган подошел к украшенному татуировкой соратнику в форме танкиста и, не обращая особого внимания на то, что множество народу в холле глазеют на них, прошептал ему на ухо:

— Великий генерал ведет себя весьма таинственно, парень! Я объяснил ему суть нашей операции, но он был до удивления немногословен. Однако — Господь тому свидетель! — я отчетливо слышал, как колесики вращаются в его прекрасном мозгу... Знаешь, вполне возможно, что этот замечательный человек уже спускается сейчас вниз по стене. Мне говорили, что он обучал всех десантников, и все, что им известно, они усвоили от него!..

Договорить командиру не удалось. Выделывая кривыми ногами немыслимые кренделя, к Миллигану и бывшему танкисту внезапно подскочил семидесятилетний легионер в полевой форме с нашивками.

— Я усек, ребята! — выкрикнул он. — Они террористы!

— Кто «они», говори же, Христа ради!

— Да эти маскарадные рожи в фальшивых смокингах!

— О ком ты?

— О тех двух типах с темной кожей... Ну, об этих черноволосых, что подходили к столу администратора! И делали еще вид, будто они большие шишки!

— Думаю, они и есть большие шишки, парень. Погляди-ка на них!

— Когда бывало такое, чтобы большие шишки, одетые с иголочки, выходили не из большого лимузина, а из вшивого маленького «бьюика», к тому же выпущенного еще три года назад? Я тебя спрашиваю, Гарри Миллиган: мыслимо ли это?

— Нет, это немыслимо и противоестественно для столь знатных особ и к тому же в таком месте, как этот отель, — согласился командир. — Ты, конечно же, прав: «бьюик», выпущенный три года назад, для них не годится.

Гарри покосился на загадочных субъектов, богатым убранством своим походивших на вечно прихорашивающихся павлинов. Судя по их смуглой коже, это были иностранцы из какой-то выжженной солнцем средиземноморской страны... Ой, да это же арабы! Арабские террористы! И, понятно, европейская одежда была им непривычна: иначе они бы не прихрамывали, не дергали плечами и не виляли задом в брюках в обтяжку... Нет, господа, этим ребятам куда милее бурнусы — ну как в кино про жителей пустыни — и широкие пояса с заткнутыми за них длинными кривыми ножами, а не маскарадные ремни, что обхватывают их талии.

— Пресвятая Дева Мария, матерь Господа Христа! — зашептал Миллиган, обращаясь к танкисту. — Боюсь, парень, что тут что-то не так. Слетай на улицу и переговори с теми, кто там... Скажи, чтобы незаметно прошли в холл и не упускали из виду этих крыс из Сахары. Если чертовы арабы войдут в лифт, то и мы — туда же!

— Гарри, я не исповедовался на этой неделе!

— Заткнись, Христа ради, нас же тут семеро!

— Получается, что на каждого приходится больше, чем по трое наших!

— Ты что, в счетоводы записался, парень? Давай веди сюда всех!

Словно разыгрывая некую изящную хореографическую сценку, бойцы из бригады Миллигана — Джиллигана с грациозностью едва ли не профессиональных танцоров начали пробираться сквозь теснившуюся в холле разнаряженную публику. Голые руки татуированного и рубашка без рукавов с рекламой говядины О'Бойла резко контрастировали с тропически яркими, цветастыми костюмами от Кристиана Диора, а раскачивавшийся на поясе металлический шлем то и дело врезался в животы, обтянутые блейзерами от братьев Брукс или платьями для коктейля от Адольфо. Вторжение отважных ветеранов встревожило администрацию, равно как и клиентуру отеля, взиравшую с ужасом на странный десант в столь причудливых одеяниях.

Неожиданно из лифта выкатился крепко сложенный мужчина со сверкающим взором. Оглядевшись, он устремился к удобной позиции у центрального входа, откуда просматривался весь холл. И тут же из тени выступила не замеченная им высокая седовласая фигура в индейской куртке из оленьих шкур и остановилась в нескольких футах от него.

— Caramba![97]

— Madre de Dios![98]

He ограничившись этими восклицаниями, разнесшимися по всему холлу, «испанцы» в смокингах направили с обвиняющим видом перст, указующий на крепыша у входа.

— Homicide![99]

— Asesino![100]

— Criminal![101]

— Demendare el policia![102]

He выдержав обрушившегося на него каскада обвинений со стороны каких-то типов в смокингах, гражданин далеко не дружелюбного вида попытался было обратиться в бегство, но тут же был остановлен мужчиной в костюме индейца, мгновенно схватившим его за голову и шею и вслед за тем поддавшим ему коленом в спину.

— Это он, ребята! — раздался оглушительный рев и, отразившись эхом от стен, пронесся над толпою в холле. — Великий человек собственной персоной, ребята! Вперед во имя Святого Уильяма Патрика О'Брайена!

Бригада Миллигана — Джиллигана, пробившись с помощью кулаков сквозь истерически вопящее скопище людское, набросилась на двух арабских террористов в смокингах.

— Что ты делать, старый человек? — крикнул Дези-Один, отражая атаку толстяка с каской на голове.

— Эй вы, безумный ослы! — заорал Дези-Два. Отшвырнув ударом ноги пропагандиста говядины О'Бойла на прелестный стул в стиле эпохи королевы Анны[103], тотчас же осевший под внушительным весом поборника справедливости, он захватил руку человека в форме танкиста. — Очень славненький змея, старый гринго, и я не хотеть ее портить, но ты оставлять меня в покой! Я не иметь ничего против тебя!

— Сержанты! — рявкнул Хаук, прокладывая себе путь между вошедшими в раж бойцами, пытавшимися безуспешно одолеть двух его искусных в драках адъютантов. — Командир Пинкус приказал эвакуироваться!

— И побыстрее, — добавил Арон, стоя у двери. — Отдел безопасности отеля заполняет бланки на украденную собственность. Полицейских пока здесь нет, но их уже вызвали.

— А как насчет vicioso, генерал?

— Когда он придет в себя, у него еще месяц-другой будет болеть спина. Интересно, пользуется ли мафия страховой медициной?

— Эй вы, все трое, поторопитесь!

— О'кей, команданте! — отозвался Дези-Один, созерцая толчею в холле. — Эй, Рауль!

— Si, senor Ambajador? Вы сматываетесь?

— Мы позвоним тебе позже, парень! Может, ты захочешь поступить в армию вместе с нами?

— Возможно, амиго. Пожалуй, там безопаснее, чем в этом отеле. Пока!

«Бьюик» Арона Пинкуса рванул с места по Бойлстон-стрит и, свернув за угол, помчался по направлению к Арлингтону, а затем — к отелю «Ритц-Карлтон».

— Я ровным счетом ничего не понимаю! — жаловался знаменитый горист. — Кто эти люди?

— Выжившие из ума старики, страдающие сенильным психозом! — ответил разгневанно Маккензи Хаукинз, бросая взгляд на заднее сиденье. — Как вы там? Не ранены случайно?

— Ты сумасшедший, генерал! Эти старый люди не может украсть даже цыпленок!

— Что это? — крикнул Хаук, заметив, что Дези-Один укладывает четыре бумажника на сиденье между собой и Дези-Два.

— Что это? — повторил вопрос Дези-Один, глядя с невинным видом на генерала. — Это такой штучка для деньги. Бумажники. Четыре!

— Там был большой толпа, — пояснил Дези-Два. — Мой друг не очень хорошо работать сегодня, он мог бы работать лучше.

— Боже милостивый, — произнес в отчаянии Пинкус. — Служба безопасности отеля!.. Отчеты об украденной собственности!

— Вы не должны были этого делать, сержанты!

— Я вовсе не такой подлый, генерал. Это только побочный работа, как говорить вы, гринго!

— О, великий Авраам! — взмолился тихо Арон. — Мне необходимо взять себя в руки и успокоиться: давление у меня и так уж подскочило, что дальше некуда.

— В чем дело, командир Пинкус?

— Сформулируем следующим образом, генерал: сегодня не совсем нормальный для меня рабочий день!

— Хотите, я поведу машину?

— О нет, благодарю вас. Сидя за рулем, я отвлекаюсь от неприятных мыслей.

Арон потянулся к радиоприемнику. Звуки концерта Вивальди в тональности «ре» для флейты с оркестром заполнили маленькую машину. Дези-Один и Дези-Два переглянулись с недовольным видом, Пинкус же задышал глубже и спокойнее, отключившись на какое-то время от терзавших его дум. Именно — на какое-то время. Поскольку по прошествии нескольких минут музыка оборвалась и диктор, сменивший умиротворяющего Вивальди, произнес взволнованно, опять погружая старого юриста в состояние нервного напряжения:

— Мы прерываем эту программу, чтобы зачитать эксклюзивное сообщение. Всего несколько минут назад в отеле «Времена года», что на Бойлстон-стрит, произошел из ряда вон выходящий случай. Подробности еще неизвестны, однако факт налицо: в гостиничном холле произошла потасовка. Многие из присутствовавших там были сбиты с ног, но, к счастью, насколько мы информированы, никто особо не пострадал. Сейчас мы подключаем телефон нашего специального корреспондента Криса Николза, находящегося на месте происшествия — он как раз обедал в то время в этом отеле. — Сделав небольшую паузу, диктор добавил как бы против воли: — Обед в отеле «Времена года»?! Это на наше-то жалованье?

— Какой там обед, ты, идиот?! — вклинился другой голос, глубокий и хорошо поставленный. — Моя жена думает, что я в Марблхеде...

— Крис, ты в эфире!

— Мы просто пошутили, друзья!.. Но в том, что произошло только что, каких-нибудь пять минут назад, не было ничего смешного. Полиция пытается размотать клубок, однако сделать это нелегко. Все, что мы знаем на данный момент, сводится в основном к тому, что в холле как бы был разыгран спектакль с участием персонажей из фильмов Хичкока. Состав действующих лиц более чем удивителен: известный бостонский юрист, два дипломата из Испании, арабские террористы, высокий пожилой индеец с силой буйвола, целая компания ветеранов Второй мировой войны в странных костюмах и с еще более странным поведением, словно они дошли уже до галлюцинаций, и, наконец, наемный убийца, состоящий на службе у мафии. Пока что удалось идентифицировать только первого и последнего из перечисленных выше лиц — знаменитого владельца юридической фирмы мистера Арона Пинкуса и Цезаря Боккегаллупо, якобы примитивного человека из мафиозной семьи Борджиа в городе Бруклин, штат Нью-Йорк. Что касается Арона Пинкуса, то каждый из вас волен придерживаться любого из высказанных нами предположений: или ему удалось спастись вместе с двумя испанскими дипломатами, или же он был захвачен в качестве заложника арабскими террористами. Мистер же Боккегаллупо взят под стражу и, как передали мне, не перестает кричать, требуя, чтобы ему предоставили возможность переговорить с его адвокатом, который, утверждает он, не кто иной, как сам президент Соединенных Штатов. Но, безотносительно к вопросу о политических партиях, всем нам ясно, что президент в любом случае не может выступать в роли поверенного.

— Благодарю тебя, Крис, за эксклюзивное сообщение! И удачи тебе в Марблхеде, в изумительной регате вашего яхт-клуба...

— Кончай трепаться, тупоголовый...

Вновь зазвучала музыка Вивальди, но уже ничто теперь не смогло бы снизить кровяное давление у Арона Пинкуса.

— Видать, Авраам покинул меня! — прошептал первый юрист Бостона, штат Массачусетс.

— Я слышал, что вы сказали, командир! — воскликнул Маккензи Хаукинз. — Он, возможно, и покинул вас, но не я! Это так же верно, как и то, что шкура леопарда покрыта пятнами! Мы вместе встретим бурю, откроем огонь по противникам и разделаем их под орех, мой старый товарищ!

— Реально ли такое, — молвил тихо Арон Пинкус, глядя на Хаука, — чтобы я встретился вдруг с материализовавшимся в облике другого человека своим собственным умонастроением?

Глава 14

Восходящее Солнце — она же Дженнифер Редуинг — затворила не спеша дверь спальни и подошла к письменному столу в кабинете снятых Ароном Пинкусом апартаментов в отеле «Ритц-Карлтон».

— Ваша мама заснула, — произнесла она, отодвинув стул и усаживаясь на кушетке лицом к Дивероу. Затем, скрестив решительно ноги, добавила с облегчением: — Наконец-то!

— Думаю, нет смысла убеждать вас, что моя мать не всегда напивается вдрызг.

— Если бы я была твоей матерью, Сэмюел Дивероу, и мне стало бы известно о вас все то, что узнала она о своем сыне за эти несколько дней, я бы пила не просыхая все пять последующих лет!

— Не слишком ли вы суровы, адвокат?

— Можно подумать, что вы предпочли бы принести себя в жертву на арене сан-францисского кабаре «Коу-Пелейс» с тем, чтобы все сборы пошли в пользу матерей, сведенных с ума своими отпрысками!

— Судя по всему, она предостаточно наговорила вам обо мне, — резюмировал Сэм, безуспешно пытаясь избежать не слишком дружелюбного взгляда прекрасной леди.

— Все, что я узнала у вас дома, — это были только цветочки. За последние же полчаса, после того, как я — вы слышали, наверное, — закрыла по ее просьбе дверь на замок, мне стало известно множество кошмарных вещей... Убийцы из преступного мира на площадке для игры в гольф, предатели-англичане, фашисты на птицефабриках, поджаренные козлиные принадлежности, которыми угощали вас в пустыне арабы, — о Боже! — похищение Папы Римского! Вы намекали что-то насчет того, что этот безумный генерал изрядно пошарил в папках с секретными документами, позволивших ему раздобыть сорок миллионов долларов, но ни слова — о чем-то подобном... Иисус Христос, Папа Римский — не могу в это поверить!.. Должно быть, она чего-то недопоняла.

— Видите ли, они — не одно и то же лицо, — я имею в виду Иисуса Христа и Папу Римского. Вспомните, я ведь принадлежу к англиканской церкви, хотя, по правде говоря, не знаю даже, когда последний раз ходил в храм. Думаю, еще будучи подростком...

— Мне плевать на то, к кому вы там принадлежите — к англиканцам ли или к свалившимся с луны полковникам некоего тибетского знака зодиака. Главное для меня то, что место вам, адвокат, — в сумасшедшем доме! Вы не имеете права разгуливать по улицам и тем более — служить в судебных органах!

— Вы недоброжелательны, — заметил Дивероу.

— Я просто на грани помешательства! В сравнении с вами даже мой не без странностей братец выглядит чуть ли не Оливером Уэнделлом Холмсом![104]

— Держу пари, мы с ним поладим!

— Не сомневаюсь в этом! Ваша юридическая фирма «Редуинг энд Дивероу»...

— "Дивероу энд Редуинг", — поправил ее Сэм, — поскольку я старше и опытнее его.

— Ваша фирма, как бы там она ни называлась, разработает новые правовые нормы, объединяемые девизом «Назад к каменному веку!».

— Возможно, тогда в законах стало бы разбираться куда легче, — откликнулся Сэм, кивая головой. — На скалах же не высечь бесконечного множества поправок и дополнений.

— Да будете ли вы хоть когда-нибудь серьезным, идиот!

— Я не идиот, Ред. Однажды некий драматург сказал, что бывают времена, когда не остается ничего иного, кроме как закричать. Я же вместо этого ограничусь ироническим хихиканьем.

— Вы ссылаетесь на Ануя, но ему ведь принадлежит еще и эта фраза: «Носитель жизни, даруй свет!» В данном случае слово «жизнь» равноценно для меня слову «закон». Там, у вас в доме, я поверила было, что вы чтите его. Поймите же, Сэм, мы обязаны даровать свет!

— Так вы тоже знакомы с Ануем? А я-то полагал, что, кроме меня, никто его больше не знает...

— Он никогда не занимался адвокатской практикой в Париже, — перебила. Сэма Дженнифер, — и однако же уважительно относился к закону и особенно к языку, каким излагаются законодательные акты: об этом красноречиво свидетельствуют особенности его поэтического слога.

— Вы просто сразили меня своей эрудицией, индейская леди!

— Надеюсь на это. Мы с вами, адвокат, столкнулись со сложной проблемой в связи с принятым к слушанию делом.

— Не упоминая сейчас о достигшем крайней степени безрассудстве Мака, хотя, вы правы, оно представляет огромную опасность, замечу только, что я думаю все же, что мы найдем выход из создавшегося положения, сохранив при этом если и не рассудок, то, по крайней мере, свою жизнь.

— Я рада, что вы верите в это, — заметила Редуинг. — Обо мне же такого не скажешь.

— Было бы неправильно говорить, будто я верю во что-то, Ред. Пожалуй, лучше отнести меня к фаталистам. По-моему, судьба окажется на нашей стороне: хотя бы по тому, что с нами — Арон Пинкус и Маккензи — два самых находчивых человека, каких я когда-либо встречал. И если уж мне придется принять участие в судебном заседании, то все увидят, что я тоже кое-чего стою.

— Но я в таком случае буду не на вашей стороне... Итак, что же вы все-таки хотели бы сказать?

— Только то, что касается лично вас, леди... За какие-то несколько часов с той безумной первой нашей встречи мы проделали довольно длинный путь — от лифта в отеле до кабинета Пинкуса.

— Мне кажется, вы из скромности приписали нам обоим то, что проделано лишь вами одним, — вставила быстро Редуинг. Голос ее был спокоен, глаза же светились.

— Да-да, конечно... И тем не менее я не могу умолчать о том, что кое-что все же случилось...

— Ах, право? И с кем же из нас?

— Со мной, понятно. Я увидел вас, находясь в состоянии, которое ребята, занимающиеся психологией, назвали бы, возможно, стрессом, и пришел в восторг. В таких ситуациях многое узнаешь о встреченном тобою человеке... В частности, открываешь для себя удивительные, прекрасные стороны его натуры.

— Это немного отдает сахарином, мистер Дивероу, — отреагировала Дженнифер. — И, кроме того, у меня нет ни малейших сомнений в том, что сейчас не время для подобных разговоров.

— Как раз самое что ни на есть время, неужели вам не ясно это? Если я не выскажу всего сию минуту, когда чувства мои так свежи и сильны, то не уверен, что сделаю это позже! То, что так волнует меня в данный момент, может потом ускользнуть куда-то, хотя я и не хотел бы, чтобы произошло такое.

— О каких волнениях идет речь? Уж не вернулись ли к вам воспоминания о... Как это выразилась там ваша матушка?.. Ах да, о «любви всей вашей жизни», о некой благостной и благочестивой монашке, сбежавшей с Папой Римским? Еще одно безумие в этом безумном мире!

— Об этом я тоже хотел сказать, — упорствовал Сэм в своем решении выговориться до конца. — Поскольку я чувствую, что память о том как бы стирается. Еще вчера вечером я готов был убить Мака за одно лишь упоминание ее имени, теперь же все это не имеет для меня никакого значения — во всяком случае, я думаю так. Глядя на вас, я уже не могу представить себе ее лица, что свидетельствует об очень многом.

— Уж не собираетесь ли вы утверждать, что эта особа действительно существует?

— Да, собираюсь.

— Адвокат, до конца фильма ужасов еще, судя по всему, далеко, у меня же кончился попкорн, часть которого я просыпала нечаянно на пол, заляпанный жевательной резинкой.

— Добро пожаловать в мир Маккензи Хаукинза, адвокат! И не вставайте с места: если даже вы и не поскользнетесь на жирном попкорне, то туфли наверняка уж прилипнут к жевательной резинке... Почему, полагаете вы, ваш брат дал деру? Почему, полагаете вы, искал я защиты у могущественного Арона Пинкуса, чтобы не оказаться вновь втянутым в дела свихнувшегося Хаука?

— Потому, что все, что задумал он, — явное безрассудство, — ответила бронзовокожая Афродита, смягчая свой взор. — Однако ваш блистательный мистер Пинкус — а я не отказываю ему в достоинствах, поскольку кое-что о нем знаю, — не отшил обезумевшего генерала! Не секрет, он поддерживает с Хауком постоянную связь, сотрудничает с ним, хотя, как мы оба знаем, чтобы порвать с ним, Пинкусу достаточно было бы лишь одного звонка в Вашингтон, причем его репутация при этом по-прежнему осталась бы безупречной, стоило бы ему только заявить, что он и не думал никогда иметь какие бы то ни было дела с этим ненормальным... И вы хороши: я ведь наблюдала за вами, когда вы говорили с ним по телефону из машины. Вы чувствовали себя крайне неуверенно, и ваши возражения Хауку звучали неубедительно. Почему, адвокат? Что заставляет вас быть заодно с генералом? Вас обоих?

Сэм, опустив голову, очертил взглядом незримую линию вокруг своих башмаков.

— Я думаю, все это оттого, что Хаук прав, — сказал он просто.

— Прав? Да это же все сумасбродство какое-то!

— Что есть, то есть, однако под этим сумасбродством таится некая правда. Как в случае с Папой Франциском. Началось все с величайшего, по определению Арона, в истории человечества вымогательства, но за всем этим скрывалось и что-то еще. Этот прекрасный человек, Папа Римский, попал в зависимость от фарисеев, больше думавших о своей власти, чем о прогрессе. Дядюшка Зио хотел раскрыть пошире двери, приотворенные Иоанном Двадцать третьим, они же пытались вновь их захлопнуть. Потому-то и сдружились так в Альпах Зио и Хаук. Потому-то и сделали то, что сделали.

— И что они сделали там, в этих Альпах?

— Сейчас узнаете, адвокат: вы спросили, и я отвечаю, но кратко. Альпы тут не имеют особого значения: это могло бы произойти и в каком-нибудь домике в Джерси-Сити[105]. Важно не это, а правда, чем и пользуется коварно Мак, коварно расставляя свои ловушки. По каким бы извилистым тропинкам ни блуждала его мысль, правда всегда, уверяю вас, оказывается каким-то образом на его стороне, и к тому же с потрясающим эффектом... По отношению к вашему народу было совершено насилие, леди, и он раздобыл то, что принято называть неопровержимыми свидетельствами преступления. Несомненно, лишь на то, чтобы добиться официального рассмотрения этих документов, могут уйти миллионы и еще большая сумма потребуется тем, кто попытается доказать их несостоятельность, но никто из нас — ни я, ни Арон и, в конечном итоге, ни вы — не сможет отрицать правомочность исходной посылки Хаука, если только имеющиеся в распоряжении генерала материалы аутентичны...

— И все же я намерена отрицать правомочность его посылки! Я не хочу, чтобы мой народ пропустили через мясорубку! Многие уже старики, и еще большее число моих соплеменников в силу своей малограмотности не смогут разобраться в столь сложном вопросе. Они растеряются, их запутают, соблазнят щедрыми посулами, в итоге же их ждет печальный конец. Но это же недопустимо! Такого не должно быть!

— Все ясно, — сказал Сэм, усаживаясь на кушетке. — Пусть себе эти темнокожие и впредь наслаждаются счастьем на своих плантациях, оглашают воздух молитвенными песнопениями и погоняют мулов.

— Что вы несете? Как смеете вы говорить мне такое?

— Это не я, а вы говорите такое, индейская леди. Хотя вы и сами из них, однако занимаете в Сан-Франциско высокое служебное положение, и в силу этого считаете себя вправе провозглашать, будто те, чей социальный статус значительно ниже вашего, неспособны порвать сковывающие их цепи.

— Я никогда не говорила, что они неспособны, я сказала лишь, что они не готовы! Мы строим еще одну школу, нанимаем лучших учителей, каких только можем найти, обращаемся за помощью к Корпусу мира и все большее число детей посылаем во внешний по отношению к резервации мир, чтобы они могли получить там более хорошее образование. Но жизненный уклад не изменить в мгновенье ока. Нельзя превратить лишенных гражданских прав людей в политически зрелое сообщество за месяц или два, на это требуются годы.

— Но у вас, адвокат, нет в запасе этих лет: вам придется принять решение прямо сейчас. Если мы упустим этот, хотя бы и столь слабый шанс восстановить попранную справедливость, то уже навсегда. Мак прав насчет этого. Потому-то он и принял соответствующие меры: орудия расставлены по местам и надежно укрыты, высшее командование — вне пределов досягаемости и в то же время у пульта управления.

— Что означает эта тарабарщина?

— Мне кажется, Хаук назвал бы то, о чем я сказал, чем-то вроде «ударных сил Дельты» или «броска в час ноль».

— О да, конечно! Теперь-то я поняла!

— Внезапное нападение, Ред! Без объявления войны, без малейшего упоминания о предстоящих действиях в газетах и прочих средствах массовой информации, без каких бы то ни было поверенных, уведомляющих суд о намерениях Хаука! Все быстро и без шума, как удар кинжалом...

— В общем, он собирается захватить всех врасплох, — заключила Дженнифер, начиная вникать в суть дела.

— Совершенно верно, — подтвердил Дивероу. — Но необходимо учитывать одну вещь: если даже, несмотря на всю абсурдность обстановки, сторонники рассмотрения иска получат перевес — пускай в один лишь голос, — то и в этом случае нельзя будет требовать от Верховного суда принятия окончательного решения, поскольку речь может идти только о внесении изменений в законодательные акты.

— Конгресс же, сколь бы ни оказывали на него давления, станет изучать проблему с черепашьей скоростью, — дополнила леди-юрист. — В результате ваш безумец Хаук сможет до бесконечности просидеть на жердочке, чирикая себе сколько душе угодно.

— А уопотами между тем останутся при своих интересах, — добавил Дивероу. — Это и называется «тянуть время».

— Хотя может быть названо и иначе — «подготовка спецрейса в ад», — развила тему Редуинг, вставая с кушетки, и, подойдя к окну, выходившему на Бостонский парк, медленно покачала головой. — Впрочем, конгрессу не придется заниматься этим делом. Члены Верховного суда бессильны будут что-либо сделать. На них, словно стая птеродактилей и прочих чудищ, налетят авантюристы от политики в роскошных лимузинах и на личных реактивных «Лирах» — и в таком числе, что у судей голова пойдет кругом... И никому — ни мне, ни кому бы то ни было еще из нас — не помешать этой вакханалии.

— К кому относится это ваше «из нас»?

— К тем — нас около дюжины, — кого совет старейшин признал в свое время «оготтова», самыми одаренными детьми. Перевод этого слова, однако, не вполне точен, поскольку оно содержит более глубокий смысл. Нам, в отличие от остальных наших сверстников, была предоставлена возможность получить хорошее образование. Жизнь у всех нас сложилась удачно, и, за исключением трех или четырех, кто не смог дождаться, когда приспособится к новым условиям и приобретет для себя «БМВ», мы стараемся держаться вместе и хоть как-то помочь своему племени. Мы делаем все, что в наших силах, но защитить своих сородичей от взирающих сверху вниз с олимпийским величием судейских чинуш нам бы ни за что не удалось.

— Мы то и дело обращаемся к греческим образам, вы не находите?

— А я и не заметила. С чего вы это взяли?

— Да сам не знаю. Наверное, где-то тут возле нас разгуливает один грек в лучшем моем пиджаке от самого Пресса... Простите, я не хотел вас перебивать.

— И все-таки перебили. А сейчас вы обдумываете, что бы такое сказать мне в ответ.

— В быстроте мышления вам не откажешь, адвокат. Я и в самом деле обдумываю кое-что, хотя не для того, чтобы сказать вам что-то в ответ, а, наоборот, чтобы спросить у вас кое о чем. Интересно, я прав, полагая, что вы главная ударная сила этой дюжины?

— Думаю, что да. Я связана с соплеменниками кое-какими обязательствами и в состоянии оказывать им помощь как юрист-консультант.

— Тогда воспользуйтесь своим особым положением, прежде чем начнется эта заварушка — если только она вообще начнется.

— Что вы имеете в виду?

— Скольким из избранных детей своего племени можете вы доверять? — ответил Сэм вопросом на вопрос.

— Ну, моему брату Чарли — конечно, когда у него в голове прояснится. И еще шестерым-семерым, которые, надеюсь, не купились на приманку вроде Алисы в Стране Чудес.

— Так вот, соберитесь-ка вместе и составьте доверительный документ, согласно которому, после того как он будет подписан всеми членами вашего совета старейшин, ни один из вопросов экономического характера, затрагивающих интересы всего племени, не может решаться никем, кроме лиц, означенных в этой бумаге в качестве поверенных.

— Но это означало бы некий тайный сговор в преддверии лишь предполагаемого нами официального рассмотрения дела, — возразила Редуинг.

— При чем тут сговор? Разве у вас нет права предпринимать любые юридические действия в пользу своего племени?

— Черт возьми, не могу не согласиться с вами! У меня оно действительно есть. И даровано мне это право свихнувшимся братцем моим Чарли и моим новым знакомым Сэмом в насквозь промокших штанах.

— Подумайте сами, выбор у вас весьма ограничен: или тот доверительный документ, или спецрейс в ад.

Вернувшись к письменному столу, Редуинг уперла руки в бедра и, откинув голову назад, уставилась в раздумье в потолок. Провокационная поза, в которой стояла она, вызвала у Дивероу соответствующую реакцию.

— Вам обязательно это делать? — полюбопытствовал он.

— Что «это»? — отозвалась Афродита из племени уопотами, переведя взгляд на Сэма.

— Ну вот принять такую позу.

— Какую «такую»?

— Конечно, вы можете сколько угодно изображать из себя бесстрастную леди: не у вас же при этом вырабатывается в избытке тестостерон![106]

— О чем вы там, не пойму никак, толкуете?

— Где вам понять: вы же не мужчина.

— Вы совершенно правы: я не мужчина. — Редуинг бегло оглядела себя. — Ах так... Послушайте, адвокат, давайте-ка покончим с этим. Сконцентрируйте внимание на своей монахине.

— Не прозвучала ли в вашей речи нотка ревности? О лучшем я не мог бы и мечтать! — Сэм запел, безбожно фальшивя: — «Ре-е-е-вность... Вижу я, ре-е-внуешь ты меня...»

— Господи, да заткнитесь же!.. Этим мог бы заняться и Чарли...

— Надеюсь, что нет.

— Что вы хотите этим сказать?

— Не важно. Итак, чем бы мог заняться этот ваш Чарли?

— Составлением доверительного документа, — ответила Редуинг, берясь за телефонную трубку. — К его услугам — моя секретарша. Он может передать по факсу все, что следует. Это займет у него не больше дня.

— Хэй! — воскликнул Дивероу, вскакивая с кушетки. — Звоните же ему побыстрее. И, кстати, я не смог бы принять участие в разговоре в качестве вашего секретаря?

— А зачем?

— Чтобы услышать голос бедненького сукина сына, вляпавшегося в грязные делишки Хаука точно так же, как и я когда-то... Можете называть это идеей фикс, но я рассмотрел ваше брачное предложение. Что вы скажете по этому поводу?

— Только то, что я разрешаю вам побыть здесь в роли моего гостя, — проговорила Дженнифер, набирая номер.

— А как его полное имя? — поинтересовался Сэм, подходя к умопомрачительной индианке-юристу. — Чтобы он не усомнился в моей аутентичности.

— Чарлз... Заход Солнца... Редуинг.

— Вы шутите?

— Он родился, когда последние лучи заходящего солнца золотили небо. Что же касается ваших комментариев по этому поводу, то я не собираюсь выслушивать их.

— Разве отважился бы я на такое?

Набрав номер, Дженнифер передала трубку Дивероу. Спустя какое-то время Сэм спросил в ответ на спокойное «хэлло» на другом конце линии:

— Это Чарлз Сансет[107]Редуинг?

— Вы от Орлиного Ока? — отозвался братец. — Там что-нибудь не так?

— От Орлиного Ока? — повторил недоуменно Дивероу и, прикрыв микрофон ладонью, обернулся к Дженнифер: — Он сказал: «Орлиное Око». Это что, индейский пароль?

— Нет, это наш дядя. Вы произнесли среднее имя Чарли, которое мало кому известно. Дайте-ка я сама с ним поговорю.

— Он до смерти напугал меня, — признался Сэм.

— Почему? Он же славный паренек.

— У него такой же голос, как у меня.

— Чем и поверг он в ужас белого человека, — съязвила Редуинг, беря трубку. — Хэлло, осел, это я, твоя старшая сестра! Запомни: ты будешь делать то, что я скажу. И не смей приставать к моей секретарше, а не то я перепеленаю тебя, как делала это, когда ты был маленьким, только на этот раз ты недосчитаешься парочки очень важных своих принадлежностей. Усвоил, Чарли?

Сэм направился было к кушетке, однако, передумав, подошел к утопленному в стене зеркальному бару и замер, потрясенный изобилием разнообразных напитков. Пока Ред Редуинг отдавала распоряжения своему брату, он извлек из этой сокровищницы графин сухого мартини: если уж ему не остается ничего, кроме как кричать, то он прекрасно сделает это и в состоянии легкого опьянения.

— Эй! — сказала Дженнифер, опуская трубку на рычаг и оборачиваясь в уверенности, что Дивероу — на кушетке. Но, не обнаружив Сэма там, перевела взгляд на бар, где и застала его в момент священнодействия — приготовления коктейля. — Чем это вы занимаетесь?

— Стараюсь смягчить боль, как мне кажется, — ответствовал Сэм, тыча крошечной вилочкой в горшочек с маслинами. — Скоро здесь появится Арон, а затем раньше или позже и Мак, если, конечно, ему удастся выбраться из «Времен года»... Но это будет вовсе не то совещание, в котором я хотел бы принять участие... Хотите глоточек?

— Нет, благодарю. Ведь хотим мы того или нет, а в совещании участвовать нам придется. От хорошего «глоточка» я запросто могу оказаться на полу. Боюсь, виной тому — мои гены. Так что лучше воздержаться.

— Право? А я-то полагал, что это все дурацкие выдумки об индейцах и огненной воде.

— Уж не думаете ли вы, что Покахонтас[108]взглянула бы на этого тощего англосакса Джона Смита, если бы не была пьяна в стельку? Как-никак, ее окружали такие славные парни!

— Я считаю, что от этих слов отдает расизмом!

— Да бросьте вы! Оставьте же нам хоть что-нибудь!

* * *

Пройдя в импозантные парадные двери фешенебельного загородного клуба в Фонинг-Хилл на восточном побережье штата Мэриленд, крепко сбитый мужчина кивнул в ответ на почтительный, но молчаливый, без, обращения к нему по имени, поклон, которым приветствовали джентльмена элегантный управляющий этого заведения и его помощник, и прошествовал дальше.

— Роджер, мой мальчик, — сказал затянутый в смокинг управляющий, — ты только что видел, как эти двери впустили сюда не менее двенадцати процентов богатства нашей страны.

— Да ты шутишь, — ответил младший собеседник, столь же чисто выбритый, как и его начальник, и тоже в смокинге, но без белой розы в петлице.

— Вовсе нет, — молвил управляющий. — Сейчас в Золотой комнате состоится тайное совещание. В присутствии самого государственного секретаря. И при этом — никакого угощения, никаких напитков, только минеральная вода. Вопрос обсуждается очень серьезный. Час назад здесь побывали двое из госдепартамента и прочесали комнату электронными приборами, чтобы убедиться в отсутствии подслушивающих устройств.

— И кто еще там будет, кроме министра, Морис?

— Промышленные магнаты и прочие предприниматели, Роджер. В их числе — руководители таких компаний, как «Монарк-Макдоуэлл эйркрафт», «Петротоксик амалгамейтид», «Зенит болл-биарингз уорлдуайд» и «Смитингтон-Фонтини индастриз», чьи владения простерлись от Милана в Италии до Калифорнии.

— Вот это да! А кто этот тип?

— Король международных банкиров. Он из Бостона. В его руках больше ремешков от кошельков, чем у казначейства.

— Как ты думаешь, что они там решают?

— Если бы я знал, то, вероятно, был бы несметно богат.

— Муз! — приветствовал громко владельца «Монарк-Макдоуэлл эйркрафт» Уорнер Пиз и обменялся с ним у дверей сердечным рукопожатием.

— Твой левый глаз вылез из орбиты, Уорти, — ответил новоприбывший, быкоподобный мужчина. — У нас какие-то проблемы?

— Ничего такого, чего бы мы не смогли разрешить, приятель, — ответил нервно государственный секретарь. — Поздоровайся с ребятами.

— Привет вам, старые друзья! — произнес Муз, обходя стол и пожимая каждому руку. Одет он был в зеленого цвета почетный пиджак для гольфа, своего рода униформу Фонинг-клуба.

— Рад тебя видеть! — сказал Дузи из «Петротоксик амалгамейтид». Его синий блейзер был украшен не эмблемой клуба, а фамильным гербом.

— Ты опоздал, Муз, — заметил блондинистый Фрогги, владелец и глава администрации «Зенит болл-биарингз уорлдуайд». — А я спешу. Они там в Париже создали новый сплав, который позволит нам заработать миллионы на наших оборонных контрактах.

— Прости, Фрог Фейс[109], но не в моей власти было изменить погоду над Сент-Луисом. Мой пилот настоял на том, чтобы сделать крюк... Хэлло, Смита, как там дамочки в Милане?

— Они все еще чахнут по тебе. Муз! — отозвался облаченный в белый фланелевый костюм Смитингтон-Фонтини, полуангличанин-полуитальянец. Его свободного кроя блуза яхтсмена пестрела множеством ленточек — знаков его спортивных побед.

— Итак, Брики, — молвил Муз, здороваясь за руку с бостонским банкиром, — как там твой горшок с монетами? В прошлом году ты неплохо на мне заработал!

— Большая часть денег уходит на выплату налогов, старый приятель, — улыбнулся банкир из Новой Англии. — А у тебя что, все по-другому?

— Конечно же нет, Брики, черт бы тебя побрал! Ты всегда ухитришься сказать что-нибудь приятненькое!.. Где мне садиться? Здесь?

— Да.

— Не задерживай нас, Муз! — проговорил требовательно Фрогги. — Я спешу: эти новые сплавы в Париже могут попасть в руки немецких промышленников. Давай же, Уоррен, выкладывай!

— Хорошо, я начну, — отозвался государственный секретарь, усаживаясь и яростно похлопывая по левому виску, чтобы заставить вечно прыгающий глаз занять положенное место в орбите. — Я уже вас всех информировал по каналам служб безопасности, что наш славный приятель и мой однокашник президент поручил мне заняться итальянской проблемой в ЦРУ.

— Думаю, кто-то должен был бы взяться за это, — изрек Дузи из «Петротоксик». — Как я представляю себе, этот тип становится опасным. Сообщения о его так называемых решительных действиях не более чем выдумки. — И все же, — возразил Муз, — заняв этот пост, он проявил себя наилучшим образом. С тех пор как он появился в Лэнгли, у наших компаний нет никаких серьезных проблем с профсоюзами. Как только возникает с их стороны какая-либо угроза, появляются его старые дружки в своих лимузинах, и все разрешается.

— Да, лимузины — прекрасная вещь! — констатировал Дузи из «Петротоксик», стряхивая с пиджака крошечную ниточку, приставшую к его фамильному гербу. — И, должен сказать, иногда на него находит просто вдохновение... Ну, например, когда он в пику всем этим немытым-нечесаным борцам за чистоту окружающей среды вводит различные запреты, обосновывая их соображениями национальной безопасности. Мамочка и Папочка чрезвычайно высокого мнения о нем.

— И хотя как светская личность он совершенно неприемлем, — добавил аристократ из бостонских банкиров, — благодаря его связям с некоторыми учреждениями за океаном финансовые ресурсы вашей корпорации значительно возросли. Мы все сохранили миллионы, уклонившись от уплаты налогов.

— В общем, он чертовски порядочный малый, — согласился Муз из «Монарк-Макдоуэлл эйркрафт». Челюсти его заходили ходуном, когда он энергично закивал головой.

— Слов нет, — откликнулся Дузи, — он и в самом деле понимает, что успех тех, кто ставит на него, означает и его собственное процветание. Обоснованность этой теории просачивания по капле была подтверждена убедительнейшим образом самой практикой.

— К кому можем мы обратиться за помощью, как не к нему? — вторил ему Смитингтон-Фонтини, получивший в наследство многонациональные компании. — А нас ведь немало. Он настоящий патриот Америки! Ему ясно, что любой оборонный проект, появляющийся на чертежной доске, должен во что бы то ни стало получать со стороны государства поддержку, поскольку, какими бы сомнительными они ни представлялись, все эти замыслы таят в себе возможности проведения ценных... хм!.. исследований... Именно — удачное слово — исследований!

— Да-да!

— Конечно!

— Подождите! — остановил восторженный хор госсекретарь Пиз, поднимая с помощью левой дрожавшую правую руку и снова опуская ее на стол.

— Те же самые великолепные качества, которые делают его столь ценным для нас приобретением, могут привести к тому, что он станет нам страшно мешать.

— Что?

— Почему?

— Потому что вы все ведете с ним какие-то дела, причем довольно крупные.

— Но это — как в могиле, Уоррен, — возразил Фрогги ледяным тоном. — Сокрыто в глубоких тайниках.

— Но он-то ведь знает обо всем этом?

— :Что случилось? — поинтересовался Брики из Бостона, чье обесцвеченное долгим отлучением от солнечного света в результате длительного пребывания в помещении лицо стало еще бледнее.

— Это напрямую связано с кое-какими возникшими у нас проблемами, о которых я скажу чуть позже.

— Боже мой! — прошептал Дузи. — Дикари... суд с тремя выжившими из ума персонами левой ориентации и человеком-загадкой... Это дело все еще висит над нами!

— Да, — подтвердил Уоррен Пиз чуть слышно. — Пытаясь покончить поскорее со всей этой дурацкой историей, Манджекавалло проследил сумасшедших истцов до Бостона и затем вызвал своих убийц из Нью-Йорка. Настоящих, надежных профессионалов, которые бьют без промаха, а если что и не удается им, то сматываются, не оставляя следов. Но одного из них они все же сцапали.

— Гнусные вонючки! — возмутился Брики. — И это — в Бостоне?

— Я читал об этом, — заявил Муз. — Там еще была какая-то потасовка в каком-то отеле, и тот парень, которого схватили, утверждает, будто бы в роли его адвоката выступит сам президент.

— Не знал, Уорти, что твой однокашник по школьной комнате — юрист, — съехидничал Дузи.

— Он, конечно, не юрист. Но если имя моего старого товарища будет где-то упомянуто, Манджекавалло не долго удастся держаться в тени, ну, а уж когда начнется проверка всей его деятельности, то настанет и ваша очередь.

— А чего еще ты ожидал, господин секретарь? — заметил светловолосый Фрогги холодным, словно из морозильной камеры, голосом, оглядывая сидевших за столом. — Облекая головореза властью, ты несешь ответственность и за него, и за его подельников.

Воцарилась мертвая тишина.

— Боже милостивый, нам будет его так недоставать! — высказался Муз из «Монарк-Макдоуэлл», прерывая молчание обреченных.

— Значит, мы пришли к единому мнению? — решил выяснить Уоррен Пиз.

— Само собой, старый приятель! — заверил его Дузи, изгибая брови дугой и придавая лицу трогательное выражение невинности. — У нас нет иного выхода.

— Все дороги ведут в прекрасный мой банк на Бикон-Хилл! — воскликнул Брики. — Ну, а что касается этого типа, то он уже то же, что дохлая обезьяна!

— Его-то только и не хватало каждому из нас! — выкрикнул Смитингтон-Фонтини. — Барон преступного мира в самом сердце службы безопасности! И к тому же он знает нас и может с завязанными глазами составить наш список!

— Надо же наконец назвать вещи своими именами!.. Но кто, черт побери, возьмется исполнить это? — вопрошал Муз.

— Я, — проговорил Фрогги своим монотонным голосом. — Здравствующий ныне Винсент Манджекавалло должен как можно скорее стать покойным Винсентом Манджекавалло... Понятно, речь идет о несчастном случае, без каких бы то ни было подозрительных обстоятельств.

— Но как это устроить? — снова заговорил госсекретарь.

— Не исключено, что я сумею ответить, — произнес Смитингтон-Фонтини, небрежно затягиваясь сигаретой в длинном мундштуке. — Я единственный владелец «Милано-Фонтини индастриз», а где, как не в итальянском городе Милане, всегда найдутся недовольные, которым мои неуловимые помощники смогли бы предложить несколько сот миллионов лир? Скажем так... мне не составило бы особого труда организовать все это.

— Крепкий малый!

— Славный человек!

— Чертовски интересно!

— Когда все это останется позади, — воскликнул Уоррен Пиз, чей левый глаз на этот раз не проявил почему-то обычного своего норова, — то сам президент наградит тебя почетной медалью!.. Но, разумеется, церемония будет весьма скромной.

— Как же ухитрился он пробиться на этот пост? — спросил бледнолицый представитель Новой Англии. — Я никак не ожидал, что все обернется таким образом.

— А я вот, например, не имею ни малейшего желания разбираться в этом, — отозвался однокашник президента. — Что же касается выдвижения на столь высокую должность этого умеющего хранить в тайне свою щедрость мистера Манджекавалло, то я могу вам напомнить, что это произошло в результате деятельности консультативного комитета при избранном, но еще не вступившем в должность президенте. Большинство членов этого комитета присутствует за этим столом. Я уверен, что вы думали, что он не пройдет в сенате, но он прошел, и вот вам итог... Джентльмены, вы сами повинны в том, что кресло директора Центрального разведывательного управления занял крестный отец мафии.

— Это уж слишком круто, старина! — высказался гербоносный Дузи, ерзая и выставляя вперед челюсть. — В конце концов, мы с тобой учились в одном колледже.

— Бог свидетель, мне больно, Брики, старый приятель, но — ты, конечно же, сам понимаешь — я должен защитить «нашего парня»: это моя служебная обязанность, дело чести, долг мой и все в том же духе.

— Но он ведь не учился в колледже вместе с нами. И даже не входил в наше братство, поскольку никто не поручился за него.

— Жизнь несправедлива по отношению к большинству из нас, Брики, — молвил Фрогги, окидывая холодным взглядом государственного секретаря. — Но как сможешь ты защитить «нашего парня» в Овальном кабинете, возлагая на нас ответственность за Манджекавалло, что мы будем громогласно и решительно отрицать?

— Ладно, — проговорил, едва не задохнувшись, госсекретарь. Левый глаз его выпрыгнул из орбиты, будто стальной шарик, притянутый магнитом. — Получилось так, что совершенно случайно у нас оказались все протоколы заседаний консультативного комитета.

— Как?! — взорвался Брики, бледнолицый банкир из Новой Англии. — Там не было секретарей, и протокол не велся.

— Вас подслушивали, ребята, — сообщил шепотом глава государственного департамента.

— Что? — спросил кто-то из тех, кто не расслышал.

— Этот сукин сын, наш лояльнейший отпрыск благородной семьи, сказал, что нас записали на пленку! — гаркнул в ярости Муз.

— Объясните же, Христа ради, как могло произойти такое? — потребовал Дузи. — Я не видел там никаких приспособлений!

— Имеются микрофоны, которые включаются при звуке человеческого голоса, — произнес госсекретарь чуть громче. — Их нетрудно установить под любыми столами... где бы вы ни встречались.

— Как это так?.. И что это значит — «где бы вы ни встречались»?

Лица сидевших за столом окаменели в гневном изумлении. Потом, осознав трагичность своего положения, участники совещания затараторили наперебой:

— Выходит, микрофоны могут быть и у меня дома?

— И в моем коттедже на озере?

— И в моей усадьбе в Палм-Спрингз?

— И в моем кабинете в Вашингтоне?

— Да, их могли установить везде, — признал мертвенно-бледный Уоррен Пиз.

— Как ты, черт тебя возьми, допустил такое? — взревел угловатый Смитингтон-Фонтини. Галстук его перекосился, а мундштук принял положение сабли на изготовку.

— Вот оно — твои «дело чести» и «долг»! — заговорил блондинистый Фрогги. — Ты ублюдок, которому нет равных! Не рассчитывай больше играть в моем клубе!

— А я предупреждаю тебя, чтобы ты, презренный дегенерат, оставил всякие помыслы об участии во встрече выпускников нашего класса! — заорал Дузи.

— Начиная с этой минуты я жду от тебя заявления о твоем выходе из «Столичного общества»! — возгласил Муз с пафосом.

— Но я же его почетный председатель!

— Уже нет. К сегодняшнему вечеру у нас у всех будут отчеты о твоем чудовищном поведении во время пребывания в должности государственного секретаря. Там все будет сказано о твоих сексуальных домогательствах по отношению и к женщинам, и к мужчинам. А этого мы не потерпим! Среди нас такое невозможно!

— Мы не станем более держать в своем яхт-клубе твою жалкую однокаютную лодчонку! — не отстал от других и Смити. — Знай это, грязный алкоголик!

— Муз, Фрогги, Дузи и ты, Смити, как могли вы так обойтись со мной? Ведь вы решаете мою дальнейшую судьбу, лишаете меня всего того, чем я столь дорожу!

— Тебе следовало бы подумать об этом раньше...

— Но я не имею к этому никакого отношения. Ради Создателя, не уничтожайте гонца только за то, что он принес дурную весть!

— В этом слышится что-то знакомое, — молвил Брики. — Вроде пропагандистского трюка этих комми и розовых.

— А по-моему, это скорее смахивает на стиль японцев, что еще хуже! — поделился своим мнением облаченный в зеленый пиджак Муз. — Они утверждают, будто наши холодильники слишком громоздкие, чтобы раскупаться, а машины — чересчур большие для их улиц. Почему бы им не строить жилье попросторней, а улицы — расширить? Одним словом, проклятые фанатики-протекционисты!

— Не о том вы ведете речь, старые друзья! — закричал госсекретарь. — Я же прав!

— О чем ты? — спросил Фрогги.

— Ну, о том, что гонец не должен отвечать за доставленную им весть. Это он подкупил официантов и садовников, чтобы установить подслушивающие устройства!

— О чем, черт подери, толкуешь ты там, Бенедикт Арнольд?[110]— изрек язвительно «петротоксический» Дузи.

— Да о нем же, об Арнольде!

— Об Арнольде? Но о каком?

— Об Арнольде Сьюбагалу, руководителе аппарата президента!

— Никогда не мог запомнить его имени! Как, понятно, и никто другой из нас. Так что с ним такое?

— Это от него узнал я о микрофонах! Что я понимаю в этих штучках, включающихся от звука человеческого голоса? Боже милостивый, да я не знаю даже, как включается мой собственный видеомагнитофон!

— И что же сделал этот Субару? — вновь попытался понять хоть что-то бледнолицый банкир из Новой Англии.

— "Субару" — это автомобиль, — поправил финансиста министр. — Он же Сьюбагалу.

— Это ты о холодильнике? — поинтересовался Муз из «Монарк-Макдоуэлл». — «Суб-Иглу» — чертовски хорошая машина! Он должен быть в любой занюханной японской семье!

— Ты имеешь в виду «Субзиро». А я говорю о Сьюбагалу, руководителе аппарата!

— О, так ты об этом шустром парне с Уолл-стрит? — встрепенулся Смитингтон-Фонтини. — Он выступал по телевизору, и довольно забавно. Это было несколько лет назад. Я думал, что у него будет собственная программа на телевидении.

— Прошу прощения, Смита, но он умер. Еще при другом президенте.

— Ах, да! — согласился яхтсмен. — Помню его: славный малый из кинобизнеса. Из-за его улыбки моя жена буквально сходила с ума. Или это была моя любовница, маленькая шлюшка из Милана? Откровенно говоря, я ни слова не понимал из того, что он говорил, если только он не читал по бумажке.

— Да нет же, я говорю об Арнольде Сьюбагалу, руководителе аппарата президента!..

— Ясно, что не q ком-то из нас: у нас ни у кого не может быть такой фамилии!

— Он сказал мне, чтобы я сообщил вам о том, что ваши разговоры записаны. Это его рук дело!

— А зачем он пошел на это?

— Потому что он против всех и всего, что представляет хотя бы потенциальную угрозу для Белого дома, — заметил Фрогги. — Значит, во время смены президентов он, предвидя возможность возникновения различного рода проблем, принял собственные меры предосторожности...

— Однако сделал он это, черт возьми, совсем не по-джентльменски! — не выдержал Брики.

— Но зато он сможет заставить нас поступить так, как сочтет нужным, — продолжил светловолосый циник, сверяя время по своим золотым наручным часам «Жирар-перрего». — Ему же угодно, чтобы мы сами убрали Манджекавалло и разрешили таким образом проблему без участия президента... Этот Сьюбагалу — один из лукавейших сукиных сынов!

— Должно быть, собаку съел на стезе исполнительной власти, — промолвил Дузи из «Петротоксик». — Заседает, наверное, в дюжине советов.

— Хотелось бы мне ознакомиться с его послужным списком, когда истечет срок его полномочий, — признался Муз в зеленом пиджаке. — Все лукавые ниспосылаются с небес.

— Послушай, господин секретарь, — подал голос светловолосый Фрогги, — у меня мало времени, и, поскольку Смити уже покончил с одной животрепещущей проблемой, я предлагаю всем присутствующим перейти к рассмотрению другой, уже упомянутой нами проблемы. Само собой разумеется, я говорю об этом безумном и гнусном исковом заявлении в Верховный суд — том самом, из-за которого Омаха может быть отдана этим такобанни или как их там еще!..

— Уопотами, — отозвался министр. — Мне говорили, что они происходят от населявших берега Гудзона могауков, которые отреклись от них из-за того, что те не выходили из своих вигвамов, когда шел снег.

— Да наплевать, откуда взялись эти чертовы индейцы и чем они там занимались в своих грязных иглу...[111]

— В вигвамах.

— Простите, но я только что слышал слово «иглу». Мы что, снова вернулись к вопросу о холодильниках?

— Речь шла не о них, а о начальнике штаба при президенте...

— А я думал, он играл за Чикаго...

— Что, эти япошки уже и Чикаго покупают?

— Когда же этому придет конец! Они и так ведь заполучили и Нью-Йорк, и Лос-Анджелес!..

— И закупили «доджеры»...

— А я слышал, что «рэйдеры»...

— Я думал, что «рэйдеры» принадлежат мне...

— Нет, Смити, тебе принадлежит «рэмз»...

— Да заткнетесь вы? — взревел Фрогги. — Ровно через семь часов у меня встреча в Париже... А посему позволь мне спросить тебя, господин секретарь, что предпринял ты, чтобы блокировать писульку и не допустить просачивания во вне каких бы то ни было сведений о ней. Стоит только общественности пронюхать про иск, как изучением вопроса займется одна из комиссий конгресса. Дело затянется на многие месяцы, и в течение всего этого периода психи, питающие слабость к национальным меньшинствам, до умопомрачения будут распинаться в их защиту в сенате и палате представителей. Перспектива не из блестящих! И обойдется нам все это в миллиарды!

— Позвольте мне сделать сперва сообщения не столь уж приятного свойства, — сказал государственный секретарь, ударяя с силой левой ладонью по голове, чтобы как-то унять неугомонный глаз. — Пытаясь оградить себя от напастей с помощью денег, мы наняли самых что ни на есть отпетых патриотов-мерзавцев, чтобы собрать хотя бы и незначительный компромат на всех этих психов и кретинов-судей, узревших какие-то там достоинства в насквозь пропахшем плесенью заявлении. Но наши усилия пошли прахом. Мы даже растерялись от неожиданности, так и не поняв, как это они, выпускники Школы права, сохранились вдруг в столь девственной чистоте: этого не удавалось еще никому.

— А вы пытались задействовать Голдфарба? — поинтересовался Дузи.

— С него-то мы и начали. Но он быстро бросил это дело.

— В «Супербоуле» он никогда не сдавал своих позиций. Конечно, он еврей, и я никогда бы не пригласил его пообедать в «Луковом клубе», но он был чертовски хорошим игроком. И что же, неужели и ему не удалось раскопать никакой грязи?

— Он потерпел поражение. Манджекавалло признал в беседе со мной, что Хайми Ураган «растряс — я цитирую его — все свои мозги». Голдфарб даже уверял Винсента, будто этот вождь Повелитель Грома в действительности не кто иной, как мифический канадский биг-фут, или же гималайский йети — тот самый ужасный снежный человек.

— Золотой Голдфарб — это сама история! — произнес печально глава совета директоров «Петротоксик». — Я собираюсь продать свои акции компании по производству жевательной резинки «Ураган»: мамочка и папочка всегда учили меня предвидеть ситуацию на рынке.

— Ради Бога, умолкните! — заорал блондинистый владелец «Зенита» и, снова взглянув на часы, обратился к госсекретарю: — Ну а как насчет благостных сообщений, если таковые имеются?

— Говоря без затей, — начал Пиз, водворив кое-как мятежный глаз на место, то наш отбывающий в ближайшее время в мир иной директор ЦРУ подсказал нам выход из создавшегося положения. Прежде чем Верховный суд вынесет окончательное решение, составителям искового заявления племени уопотами, а именно вождю Повелителю Грома и его поверенным, придется предстать перед судьями для устного опроса.

— И?

— Они там никогда не появятся.

— Что?

— Кто?

— Винни Бам-Бам использовал свои связи с мафией. А мы поступили и того лучше.

— Что?

— Кто?

— Как?

— Мы собираемся обратиться к услугам определенной части нашего спецконтингента, многие из которого пребывают в данный момент в тюрьме. Задание наши помощники получат достаточно четкое: уничтожить вождя Повелителя Грома и присных его... Видите ли, Манджекавалло, которому предстоит скоро стать покойничком, был прав, говоря: «Если вы устраните причину, то не будет и следствия».

— Слушайте, слушайте!

— Прекрасное шоу!

— Дьявольски чудесный сценарий!

— Нам известно, что этот сукин сын Повелитель Грома и его коммунистические прихлебатели находятся в Бостоне. Мы должны найти этого субчика и его насквозь прогнивших и начисто лишенных патриотизма коллег.

— Но под силу ли тебе сделать это? — спросил ледяным тоном спешащий в Париж Фрогги. — Пока что ты не слишком преуспел.

— Практически все на мази, — заверил его госсекретарь, полностью взяв под контроль свой левый глаз. — Этот ужасный человек, которого арестовали в Бостоне, Цезарь Непроизносимый, находится сейчас в изоляторе при клинике государственного департамента в Вирджинии и, как они говорят, «накачан под завязку» «сывороткой правды». К концу дня мы узнаем все, что известно ему. И, Смити, я думаю, тебе пора уже приниматься за работу.

— Сделаем все как надо.

* * *

Элджернон Смитингтон-Фонтини вышел из лимузина в самом, казалось бы, неподходящем для этой персоны месте — у жалкой бензоколонки на окраине Грейсонвилла, штат Мэриленд, представлявшей собою своего рода реликт, сохранившийся с тех времен, когда местные фермеры заполняли тут рано поутру баки своих грузовиков горючим или просто болтали по нескольку часов кряду о погоде и прочих вещах, ворчали по поводу падения цен на рынке на сельхозпродукцию и сетовали на проникновение в их отрасль специализированной техники, что было для многих из них подобно похоронному звону. Смити кивнул владельцу заправочной станции — он же и рабочий, — сидевшему на видавшем виды плетеном стуле у двери:

— Добрый день!

— Хэй, красавчик! Входи и пользуйся телефоном, сколько душе угодно. Деньги можешь оставить, как всегда, на прилавке, и, как всегда, я тебя сроду не видел.

— Понимаете, старина, меры предосторожности из соображений дипломатии.

— Рассказывай, приятель, своей жене об этом, но не мне!

— Дерзость несовместима с твоим положением.

— У меня с этим проблем нет: любая шлюха — любое положение...

— Однако же!.. — Вот и все, что нашелся сказать Смитингтон-Фонтини.

Пройдя в крошечное помещеньице, он повернул налево, где возвышался треснутый, покрытый пластиком прилавок, заляпанный жиром и испещренный грязными пятнами. На нем-то и стоял телефонный аппарат, которому минул уже не один десяток лет. Подняв трубку, Смитингтон-Фонтини набрал номер:

— Надеюсь, я не помешал?

— Ах, сеньор Фонтини! — откликнулся голос на другом конце линии. — Чем обязан я такой чести? Полагаю, в Милане все идет как по маслу?

— Совершенно верно! Как и в Калифорнии.

— Счастлив, что мы смогли вам услужить.

— Но решение, которое принято только что, не доставит тебе особой радости. Не считая всех прочих гадостей, отмене оно не подлежит.

— Послушайте, что кроется за столь зловещими словами?

— Esecuzione[112].

— Che coza? Chi?[113]

— Tu[114].

— Me...[115]Ax они, сукины дети! — взорвался Манджекавалло. — Мерзавцы!.. Тутти-фрутти... Ублюдки!..

— Мы должны обсудить план действий. Я предлагаю корабль или самолет: вопрос о возвращении на родину остается открытым. Билет у тебя будет в один конец.

* * *

В состоянии, близком к апоплексическому удару, Винни Бам-Бам нажимал яростно на кнопки своего тайного телефонного аппарата в нижнем ящике правой тумбы письменного стола. Дважды на суставах его пальцев появлялась кровь, когда он задевал рукою за острые края боковых деревянных панелей. Наконец он пролаял номер комнаты в отеле, куда пытался дозвониться.

— Да-а-а? — протянул сонно Крошка Джо по прозвищу Саван.

— Отрывай от постели свой ублюдский зад, Джо: сценарий изменился!

— О чем ты там?.. Ах, да это же ты, Бам-Бам!

— То, что это так, можешь побиться об заклад на могилы своих предков в Палермо и Рагузе! Эти гомики в своем шелковом исподнем только что решили убрать меня! После всего, что мы для них сделали!

— Ты что, шутишь? Наверное, это ошибка. Они изъясняются на столь вежливом языке, что невозможно понять, когда они хотят воткнуть тебе перо в спину, а когда — умаслить...

— Баста! — заревел директор Центрального разведывательного управления. — Я слышал то, что слышал, и это верняк!

— Вот проклятье! Что же нам делать?

— Только не паникуй, Крошка Джо. Я собираюсь на некоторое время — на недельку, а может, и на две — лечь на дно. Мы обдумаем все это чуть позже в деталях. А сейчас ты получаешь новое задание. И выполнишь его как надо, ты понял, Джо?

— Все будет в порядке, клянусь могилой матери!

— Придумай что-нибудь другое: у твоей мамочки еще много времени впереди.

— У меня есть племянница. Монашка...

— Забыл ты, что ли, как ее вышвырнули из монастыря? Вместе с тем чертовым слесарем?

— Ладно тебе! В конце концов, у меня имеется и тетя Анджелина... Она померла после того, как наелась моллюсков в Умберто. Свет не видывал женщины более благочестивой, чем она. Так что я, пожалуй, поклянусь ее могилой.

— Она была такой жирной, что ее могилы хватило бы на шестерых...

— Она была святая, поверь мне, Бам-Бам! Не расставалась с четками ни днем ни ночью...

— Ей просто нечего было больше делать, но я согласен все же на твою тетю Анджелину. Итак, готов ты поклясться ее святой могилой?

— Клянусь выполнить все как надо! Если же я нарушу свою клятву, то пусть в меня вселится нечистый, что вполне вероятно, когда имеешь дело с этими нью-йоркскими ублюдками... Иногда мне кажется, что эти ирландские клоуны плутуют.

— Достаточно! — возгласил Винсент Френсис Ассизи Манджекавалло. — Заранее предполагаю, что дашь мне мысленно обещание молчать о том, что я скажу тебе сию минуту.

— Возблагодарю же я Господа за то, что ты руководишь мною, Бам-Бам! Кому я должен укоротить дни?

— Напротив, Крошка Джо, ты будешь оберегать жизнь других!.. Я хочу, чтобы ты вступил в переговоры с этим Повелителем Грома и его приспешниками. Внезапно я понял, что горой стою за их дело. Нацменьшинства слишком часто и слишком много попирались. Этого нельзя больше терпеть!

— Ты, должно быть, выжил из ума!

— Нет, Крошка Джо, это они рехнулись!

Глава 15

Дверь номера в отеле «Ритц-Карлтон» распахнулась, и оба Дези — Один и Два — при галстуках и смокингах, ввалились в комнату, готовые ринуться в бой. Дивероу уронил свой бокал с мартини, а Дженнифер Редуинг, стремительно повернувшись на стуле, слетела на пол, вероятно генетически ощущая, когда от белого человека исходит угроза.

— Прекрасно, адъютанты! — громогласно объявил одетый в оленьи шкуры Маккензи Хаукинз, торопливо входя в помещение в сопровождении смущенного Арона Пинкуса. — Враждебных действий не предвидится, поэтому — «вольно»! Можете расслабиться, принять любую позу. — Дези-Один и Дези-Два ссутулились. — Ну не так же, сержанты! И держите ухо востро: в любой момент может быть подан сигнал к атаке!

— Что ты думать сейчас? — спросил Дези-Один генерала.

— Мгновенное повиновение — первый признак готовящейся контратаки. Забудьте про высокого и тощего: он безопасен, но не спускайте глаз с особы женского пола — они часто носят гранаты под юбками.

— Ах ты, допотопный сукин сын! — завопила Редуинг, вскакивая на ноги и гневно оправляя одежду и волосы. — Ты варвар! Мычащий реликт из пятисортного фильма о войне! Что ты, черт бы тебя побрал, вообразил о себе?

— Это тактика герильи, — объяснил Мак едва слышно своим адъютантам. — Изъявив покорность, противник тут же обрушивает на вас громкую брань — чтобы помешать вам сконцентрировать свою мысль, а затем вытаскивает незаметно булавку.

— Если хочешь, я вытащу эту твою булавку прямо из твоих волосатых зарослей, ходячий борец за гиблое дело! Как смеешь ты носить эту одежду? В ней ты — словно беженец из лагеря для перемещенных лиц! Ясно тебе, ослиный хвост?

— Видите, видите? — бормотал Хаук, калеча сигару, торчавшую изо рта. — Сейчас она старается обескуражить меня... Следите за ее руками, ребята! А за этими своими буферами она может прятать пластиковые бомбы.

— Я выясню это, генерал! — закричал Дези-Один, сфокусировав взгляд на цели, и задвигал плечами. — Что ты думать?

— Сделаешь ко мне шаг, — начала Редуинг, потянувшись к сумочке, лежавшей на стуле, и, выхватив оттуда тюбик «мэйса», закончила фразу: — Ослепнешь на месяц! — Стоя между разряженными в смокинги двумя сержантами и их командиром в костюме уопотами, она энергично размахивала своим грозным оружием. — Тронь меня, и получишь на орехи! Да так, что надолго запомнишь!

— Ну а теперь вступаю в игру я, — заявил Сэм Дивероу и, подойдя к зеркальному бару и графину с мартини, подбросил вверх ногой валявшийся на полу бокал, словно это был футбольный мяч.

— Минуточку! — закричал Арон Пинкус, поправляя очки в стальной оправе и вглядываясь пристально в красавицу с бронзовой кожей. — А я вас знаю... Семь или восемь лет назад... Гарвард... Реферат по праву... Вы были одной из лучших на своем курсе... Выдающийся анализ особенностей осуществления цензуры в рамках конституционного права...

— Боже мой, тогда-то и была эта «Нэнси» с ее гадкими шалостями! — воскликнул Дивероу со смехом, наливая себе напиток.

— Успокойся, Сэмюел!

— Ах, так мы возвращаемся к Сэмюелу?

— Заткнитесь, адвокат!.. Да, мистер Пинкус, вы еще провели со мной собеседование. Я была вам очень признательна за это и польщена тем, что привлекла к себе ваше внимание.

— И все же вы отвергли наше предложение, моя дорогая. Интересно, почему? Конечно, вы не обязаны мне отвечать: это — ваше личное дело. Но мне любопытно. Я отчетливо помню, как выспрашивал у своих коллег, в какую из вашингтонских и нью-йоркских фирм собираетесь вы направить свои стопы. Откровенно говоря, я собирался позвонить в эту фирму и сказать, как им повезло. Обычно самые лучшие и одаренные устремляются в Вашингтон и Нью-Йорк, хотя я с этим, откровенно говоря, не согласен. Вы же, если память мне не изменяет, связали свою судьбу с маленькой, но хорошей фирмой в Омахе.

— Я из тех мест, сэр. Как вы уже, вероятно, поняли, я из племени уопотами.

— Я догадывался об этом, хотя надеялся все же, что вы такое заключение сочтете нелепым. Если бы только было возможно такое, чтобы в жизни стало поменьше путаницы!

— Но путаницы в жизни меньше не стало, мистер Пинкус. Мое имя — Дженнифер Редуинг. И я дочь племени уопотами. Чем и горжусь чрезвычайно.

— Но где, скажите мне во имя Господа Бога, повстречали вы Сэмюела?

— В лифте отеля «Времена года». Это произошло сегодня утром. Он был очень усталым. Во всяком случае, утверждал, что вымотался вконец, и сделал несколько глупейших замечаний.

— И этого оказалось для вас достаточно, чтобы быть здесь вместе с ним, мисс Редуинг?

— Она заявилась ко мне домой, — вмешался Дивероу. — Я извинился перед ней, даже дал за нее чаевые швейцару, а потом вдруг услышал, как эта безумная леди дает таксисту мой адрес! Что бы вы сделали на моем месте, Арон?

— Ясно, последовал бы за ней до своего дома.

— Я так и поступил.

— Я отправилась к нему домой, мистер Пинкус, потому что это был последний адрес, где рассчитывала я обнаружить этого ненормального, что стоит сейчас рядом с вами!

— Маленькая разозленная кобылка, верно? — изрек Хаук.

— Да, генерал Хаукинз, — поскольку это вы, и никто другой, — я разозлилась и в то же время — нет. Ну а то, что я не «маленькая кобылка», это вы узнаете, когда я разделаюсь с вами. В суде или вне суда, но я намылю вам холку!

— Словесное оскорбление, сержанты! Приведите себя в боевую готовность!

— Заткнитесь, гнуснейшая рожа на самом тупом из тотемных столбов! Кстати, узор из бисера на куртке, которую вы носите, повествует о том, как какой-то буйвол-идиот не сумел спастись от бури только потому, что у него не хватило на это мозгов. Весьма знаменательно!

— Эй, Ред, — сказал Сэм, поднося к губам мартини, — возьмите себя в руки. Помните о доверительном документе.

— Взять себя в руки? Да один только взгляд на него, и мне хочется криком кричать!

— Он на всех оказывает такое действие, — пробормотал Дивероу, продолжая вкушать напиток.

— Минуточку, — молвил Пинкус, поднимая руку. — Я, как мне показалось, слышал что-то заслуживающее пояснения. — Прославленный юрист повернулся к Сэму. — Что это за «доверительный документ»? Что вы задумали?

— Просто я дал ей добрый совет pro bono[116], Арон. Вы бы одобрили его.

— В настоящий момент ты и одобрение с моей стороны — вещи взаимоисключающие... Может быть, вы объясните мне, мисс Редуинг?

— Буду счастлива, мистер Пинкус. Особенно в присутствии другого вашего гостя, генерала Неандертальца. Кстати, вы и переведете ему то, что я скажу, хотя, подозреваю, общую линию он все же поймет, а может, и чуточку больше.

— Сформулировано четко, — констатировал Арон с таким же, наверное, выражением лица, какое было у Эйзенхауэра, когда тот узнал об отставке Макартура.

— Совет был превосходным. Положенная в его основу концепция со всеми ее просчетами, слишком многочисленными, чтобы перечислять их здесь все, была разработана вашим служащим, мистер Пинкус, воздаю ему должное.

— Хороший поверенный — прежде всего любезный поверенный, мисс Редуинг.

— Право? Я никогда об этом не задумывалась... А почему? Я спрашиваю просто так, из любопытства.

— Потому что он или она — речь идет о хороших поверенных — не сомневаются в своих способностях. И поэтому им нет никакой необходимости тешить себя неуважительным отношением к другим. Возьмите к себе на работу такую девушку или этого молодого человека, и вы убедитесь: никто из них не станет искать прибежища в настоящей или воображаемой вражде.

— Думаю, я чему-то научилась...

— Едва ли это оригинально, моя дорогая. То же самое, не в обиду будь сказано, говорил и генерал, используя только военную терминологию... Отвлечение внимания демонстрацией враждебности... Слабый разыгрывает спектакль, а тот, кто посильнее, лишь наблюдает, готовый к ответным действиям.

— Надеюсь, вы не ставите меня на одну доску с этой обезьяной?

— Послушайте, вы, маленькая индейская кобылка...

— Пожалуйста, генерал!.. Я касался исключительно вопросов тактики, мисс Редуинг... Вел речь о расстановке сил, если вам угодно... А правда, будто вы скрываете на своей прекрасной груди пластиковые бомбы? Хотел бы верить, что это не так. Думаю, наш генерал, упомянув об этом, преследовал одну цель — дать понять своим помощникам, сколь важно им находиться в состоянии боевой готовности. И не придавать особого значения вашей показной враждебности. Решение этой загадки в действительности на редкость простое.

— Ты, парень, думать, что мы мог отвлечь себя на тот, что здесь?

— Достаточно, сержант...

— Я согласный с тебе, Дези-Уно...

— "Мэри гуляет, и Дези гуляет, а ягненок ест плющ", — загорланил Сэм на песенный мотив.

— Заткнись!

— Сэмюел, прекрати это!

— Сынок, ты проливаешь свой напиток.

— Итак, дорогая моя мисс Редуинг, не будете ли вы любезны поделиться с нами вашей идеей — той концепцией, которая зародилась в мозгу моего ныне безработного служащего?

— Все очень просто, мистер Пинкус. Поскольку племя уопотами зарегистрировано как некая целостная общность, облеченным властью советом старейшин подписывается доверительный документ, в котором говорится, что все юридические вопросы, касающиеся племени, могут обсуждаться только с лицами, означенными в данной грамоте, все же остальные, поименованные в предыдущих бумагах, лишаются каких бы то ни было полномочий. Короче говоря, определяемый этой доверенностью круг лиц выступает в роли коллективного поверенного.

— Звучит довольно внушительно, маленькая леди, — заметил Хаукинз. — Но каков все-таки в этом смысл?

— А тот, генерал, — ответила Редуинг, устремив на Хаука холодный как лед взгляд своих очей, — что никто — повторяю, никто, — кроме лиц, оговоренных в доверительной записи, не имеет права принимать решений или вступать с кем бы то ни было в какие-либо соглашения по вопросам, затрагивающим интересы племени, и выступать от имени племени ради достижения своих собственных целей.

— Право, похоже, чертовски ловкая мера предосторожности! — признал Хаукинз, извлекая изо рта изжеванную сигару, и наклонил голову набок, как бы что-то обдумывая: — Полагаю, после всего сказанного вполне правомочен следующий вопрос: а заслуживают ли доверия эти доверенные лица?.. Разумеется, мисс, я не собирался каламбурить.

— Они — вне всяких подозрений, генерал. Среди них — двое юристов, несколько врачей, президент одного из международных фондов, три вице-президента ведущих банков, один или двое биржевых маклеров и пользующийся прекрасной репутацией психиатр, которому вам следовало бы показаться. Все они — подлинные отпрыски племени уопотами, и, кроме того, я — председатель этого исполнительного комитета и его официальный представитель. Есть еще вопросы?

— Да, только один: совет старейшин устраивает наличие такого комитета?

— Конечно. Старейшины прислушиваются к нашим советам, а мы незыблемо стоим на стороне интересов племени. Теперь вам должно стать ясно, генерал Хаукинз: не успеете, вы сделать и первый шаг по пути практического претворения своего безумного, губительного плана в жизнь, как мы, а не вы, станем полностью контролировать ситуацию, чтобы свести к минимуму возможные вредоносные последствия ваших действий для ни в чем не повинных людей, невежеством которых вы столь бессовестно воспользовались. Короче, ваши карты биты, маньяк.

Выражение лица Хаука свидетельствовало не только об испытываемой им душевной боли, но и о глубокой личной обиде. Словно мир, который взлелеял он непрестанными заботами и безграничной любовью, вышвырнул его за борт, и вот теперь он — обездоленный, одинокий, покинутый всеми и преданный забвению старый человек, отказывающийся в силу присущей ему гордости и чувства собственного достоинства признать свое фиаско и поддаться горечи поражения.

— Прощаю вам ваши необоснованные подозрения и вашу невоздержанность в выражениях, поскольку, воистину, вы не ведаете, что творите, — произнес он смиренно.

— Боже мой!

— Обращение к небезызвестному Сыну Божьему в данном случае, возможно, было бы куда уместней, — предположил Дивероу, возвращаясь к бару.

— Ты браться за оружие, генерал? — спросил Дези-Два.

— Тогда, может быть, эти гринго пойти подышать свежий воздух, а, парень? — взглянул на Хаука выжидательно Дези-Один. — Что, если их через окно, о'кей?

— Нет, джентльмены, — возразил Мак, введя в свой голос размеренные, героико-патетические и в то же время замогильные нотки святого. — Эта потрясающая дама взяла бразды правления в свои руки и, единственное, что остается мне, — это уменьшить свою долю той тяжкой ответственности...

— Ах, вот оно что! — перебил его Сэм, мешая пальцами мартини, чтобы поймать маслину. — Уж не погребальный ли слышу я звон, ребята?

— Сынок, ты неверно меня понял.

— Я уже и так сыт по горло твоими выкрутасами. Мак. Все это неоднократно оговаривалось и раньше. Иногда, правда, я не сразу все схватывал.

— Почему бы не дать мне возможность высказать свою точку зрения, мальчик?

— Вот она — твоя кроличья кафедра, Братец Грызун! Давай начинай!

— Мисс Редуинг, — кивнул Хаук головой с видом старшего офицера, признающего заслуги младшего по званию, — я уважаю и понимаю ваш скептицизм относительно проявленного мною участия к судьбе уопотами. Поэтому позвольте мне склониться перед вашими решениями. Как приемный сын племени уопотами, я соглашаюсь со всеми постановлениями мудрого совета старейшин. Личные блага не имеют значения для моей персоны, я желаю лишь торжества справедливости.

Дженнифер Редуинг была ошарашена. Она готовилась к свирепой битве с гигантом, страдающим манией величия, а свелось все к тому, что этот Мак, оказавшийся славным, уязвленным щенком, был поставлен на место одним лишь каскадом обрушенной на него юридической чепухи.

— Право же, генерал, не знаю даже, что и сказать. — Ощутив на мгновение смущение и не решаясь взглянуть в глаза недавнему, но ныне поверженному противнику, Дженнифер решительно отбросила назад свои темные волосы. Потом, пересилив себя, она все же посмотрела на старого солдата, отдавшего так много своей родине — их общей стране. — Пожалуйста, поймите меня, сэр! Возможно, я излишне чрезмерно пекусь о своем народе. Однако удивляться тут не приходится: слишком много несправедливостей совершено было по отношению к нашему племени, как и к остальным индейцам. Что же касается вас, то я заблуждалась, принимая вас не за того, кем являетесь вы на самом деле, и прошу за это прощения. Примите мои извинения, идущие от самого сердца!

— Добился-таки своего! — вскричал Дивероу, глотая остатки своего мартини. — Свирепый лев предстал в облике мокрой домашней кошки, и вы купились на это!

— Сэмюел, нельзя же так! Разве не слышали вы, что он сказал?

— Я уже слышал это в сотнях вариаций.

— Хватит, адвокат! Он, этот великий человек, только что выразил полное свое согласие с моей позицией. Попытайтесь вспомнить свои собственные слова, если только ваше зелье не до конца еще затуманило вам рассудок. Вы говорили тогда что-то там о сущностной правде. Или забыли уже?

— Вы, адвокат, упустили из виду возможность использования обходных путей, — заметил Сэм, возвращаясь к бару. — Впереди, ребята, еще много ухабистых дорог!

И тут зазвонил телефон. Арон Пинкус, качая головой, чем в равной мере выказывал и раздражение, и гнев, подошел торопливо к письменному столу и поднял трубку столь надоевшего ему прибора:

— Вас слушают!

— С кем я это говорю? — раздался пронзительный голос. — Со знаменитым юристом-евреем или с сумасшедшим генералом из связки четок, нанизанных Блаженным Джеронимо?

— У телефона Арон Пинкус, и к тому же юрист, если вас это устроит.

— Порядок, ермолка! Я разыскал вас по вашему лимузину.

— Прошу прощения?

— История долгая, и я с удовольствием рассказал бы вам ее, но Бам-Бам не любит длинных повествований. И, по правде говоря, в вашем распоряжении не так уж много времени.

— Я ни слова не понял из того, что вы сказали.

— Видите ли, много лет назад этот полоумный коп надел на меня ошейник, но теперь у нас с ним перемирие. Так вот, поскольку в городе у него все еще есть кореши, ему стало известно, что за вашим лимузином охотятся очень многие — и белые и черные. Capisce?

— Да о чем вы толкуете?

— Может, мне лучше тогда поговорить с этим психом, а? Скажите этому идиоту, чтобы он вынул изо рта свою ублюдскую сигару и взял трубку.

— Кажется, это вас, генерал, — медленно и нерешительно произнес Пинкус. — Довольно странный малый. Так мог бы говорить и цыпленок, если бы только умел разговаривать.

— Победа! — завопил Хаук. Ринувшись к письменному столу, он схватил трубку и, прикрыв микрофон, обратился к присутствующим: — Старые солдаты, даже ворчуны, не отступают! Они не забывают, друзья мои, о днях прошедших, которые вечно будут жить в их воспоминаниях!.. Это ты, Джозеф Малыш?

— Нам надо побеседовать, братец. Все изменилось. Я считаю, что вы больше не плохие ребята: плохие ребята идут по вашему следу.

— Выражайся чуточку яснее, Джозеф!

— Времени в обрез, малый! С тобой хотел бы встретиться через день или вроде того большой человек, но пока что ему приходится лежать на дне и помалкивать. Поэтому я буду вашим связным.

— Выпала не та карта, Джозеф?

— Да, клянусь могилой моей тетушки Анджелины! В округе Колумбия начались скачки, и большой человек проиграл, временно, конечно... Он велел передать тебе, что тот громила, чью спину ты протаранил в гостиничном холле, а вот шею недоломал, выблевал все секреты в какой-то химической лаборатории в Вирджинии. Сейчас они знают, что ты и твои ребята здесь, в Бостоне, и мальчики в шелковом исподнем выпустили на вас... у меня тут записано... они выпустили на вас СОН.

— СОН? Ганнибал в слоновьем дерьме! Он действительно сказал: СОН?

— Я не мог ошибиться, потому что повторил это по крайней мере три раза, хотя так и не знаю, что тут к чему.

— Это самые страшные в мире звери, Маленький Джозеф. Я сам их обучал, поэтому я-то знаю. Силы особого назначения! Неисправимые! Их держат в каторжных тюрьмах, где они пытаются убить всех, кроме поваров и медицинских сестер.

— А теперь они возьмутся за тебя и твою кодлу, приятель. На то, чтобы найти тебя, у меня ушла тридцать одна минута. Так сколько же времени потребуется для этого чертовым коммандос, когда они окажутся в Бостоне? А ведь, возможно, они уже здесь. Выметайтесь отсюда и, как только уберетесь подальше от этих шизиков с их пушками, позвоните мне в номер. Да, и не пользуйтесь ублюдской своей колымагой! Это — верный след!

Джо Саван повесил трубку, а Хаук вернулся к своим войскам.

— Эвакуироваться! — гаркнул он. — Объяснения потом: сейчас не до них! Адъютанты, подать две машины с парковочной площадки! Встретимся у юго-восточного угла отеля. Vamos![117]— И как только Дези-Один и Дези-Два исчезли за дверью. Мак воззрился свирепо на Арона Пинкуса, потом — на Сэма Дивероу и, наконец, — на Дженнифер Редуинг. — Вы спрашиваете, почему я восстаю против лжи, которой питают нас власть имущие, почему подымаю меч на продажных чинуш и разного рода махинаторов, как живших сто лет назад, так и здравствующих в данную пору. А посему дайте же мне высказаться, черт возьми! Теневое, никем не избранное правительство, стоящее за спиной нашего правительства, дает пребывающей в заточении стае психопатов спецзадание, в случае успешного выполнения которого они получат право свободно разгуливать по улицам. Поручают же им не что иное, как перебить нас всех. Почему? Да потому, что мы вскрыли преступление против невинных людей, которых облапошивают уже на протяжении ста с лишним лет. Исправление же этого зла обошлось бы жулью в миллиарды!

— Черт бы побрал эту твою правду! — сказал Дивероу, выплескивая в раковину оставшийся в бокале мартини. — Убирайся отсюда!

— А полиция на что, генерал? Я уважаемый здесь, в Бостоне, человек. И она, конечно же, нас защитит.

— Командир Пинкус, в этой несанкционированной битве обращаться к официальным властям бесполезно. Как, думаете вы, взрывал я склады от Нормандии до Кайсуна?

— То, что я услышала, никак не укладывается у меня в голове! — промолвила Редуинг, пытаясь сохранить спокойствие. — Я не верю в это!

— Итак, вы не верите в это, индейская кобылка? В таком случае напомню вам о восточных компаниях, которые обещали вашему народу, заселявшему равнинную территорию Среднего Запада, что ему предоставят значительно лучшие земли. Но в новых краях, куда вас принудили перебраться, вы обнаружили лишь сухую почву и к тому же лишились скота, не выдержавшего суровой зимы. И нынешние действия власть предержащих мало чем отличаются от деяний их предшественников. Вот так-то, маленькая леди!

— О Боже! — вскрикнула Дженнифер, бросаясь к двери в спальню.

— Что вы задумали? — встревожился Дивероу.

— Там же ваша матушка, идиот!

— О да, конечно, — пробормотал Сэм, мигая смущенно. — Найдется здесь кофе?

— Времени нет, сынок!

— Помоги мисс Редуинг, Сэмми!

— По крайней мере, мы избавились на время от Сэмюела...

— Пора в дорогу. Не думаю, что у нас есть выбор, — проговорил Арон Пинкус.

* * *

Пятеро беглецов из отеля «Ритц-Карлтон» стояли небольшой группкой у юго-восточного угла отеля, поджидая обоих Дези. Они вяло улыбались случайным прохожим и принимали все меры к тому, чтобы не походить на нарушителей общественного порядка.

Величественная Элинор, поддерживаемая Редуинг, пыталась безуспешно выговорить втемяшившиеся ей в голову три слова — «индейский зов любви».

— Заткнись, мама! — шепнул ей Сэм.

— Это та дочь, о которой я всегда мечтала!

— Хватит об этом, мама. Она, возможно, лучший юрист, чем я, что тебе бы совсем не понравилось.

— Я не думала, что ты настолько пьян: я мало что разбираю из того, что ты говоришь...

— А ты и не должна разбирать, мама. Речь идет о законе...

— Тихо! — приказал Хаук, стоявший вместе с Пинкусом ближе всех к углу здания.

У входа в отель под самым навесом остановился «линкольн», и одновременно Дези-Один и Дези-Два подогнали к обочине только что угнанные с парковочной площадки машины.

— Стойте на месте! — прозвучало новое распоряжение Хаукинза, наблюдавшего с Ароном, как из роскошного лимузина вылезли четверо мужчин в черных дождевиках — один с переднего сиденья и трое с заднего — и тотчас вошли в гостиницу. Машина, мгновенно отъехав, подкатила к воротам парка, где и замерла.

— Ди-Один, вперед и в центр! — прошептал громко Хаук и тут же добавил: — Передать команду по линии!

— Ди-Один, вперед и в центр...

— Дези, вон отсюда со своими ужасными зубами и задравшейся рубашкой! — завопил Дивероу. — Иди к Маку!

— Мизерлу, моя арабская любовь и мой же дизерлу...

— Заткнись, мама! Ты путаешь слова и с географией не в ладах.

— Не смейте разговаривать таким тоном с моей подругой Элинор!..

— Она моя мать! Вы подумали, что будет, если я откажусь чинить ее «ягуар»?

— Я уверена, что зарабатываю намного больше, чем вы, адвокат. И сумею сама позаботиться об этом!

— Что ты хотеть, генерал?

— Видишь машину вон там? Ту, что у ворот?

— Конечно, я видеть. На передний сиденье — гринго.

— Я хочу, чтобы ты его обездвижил, а машину вывел из строя. Все ясно?

— Это сделать не так трудно. Он засыпать, а я вырывать свечи зажигание. Так бывать каждый вечер в Бруклин. А может, ты хотеть его мертвый, что, откровенно говоря, генерал, я не делать?

— Да нет же, черт возьми, зачем нам это? Я желаю лишь дать им понять, что к чему. Они намерены перестрелять нас всех, так пусть же знают: фокус этот не пройдет!

— Когда я сделать с машина, генерал, то что потом?

— Возвращайся в отель, на тот этаж, где номер мистера Пинкуса, и не забывай при этом о флангах. Четверка в дождевиках явилась сюда, чтобы пустить нас в расход... К тому времени, когда ты выполнишь задание, я постараюсь уже разделаться с тремя негодяями, но четвертый придется на твою долю.

— Хэй! Почему ты хотеть такой забава для себя? Я взять три, а ты взять один!

— Мне по душе твоя храбрость, сынок!

— Что насчет Дези-Два?

— Сейчас займемся и этим вопросом, — ответил Хаукинз и повернулся к Арону Пинкусу. — Скажите мне, командир, нет ли у вас такого местечка, о котором никто бы не подозревал? Ну, к примеру, для тайных встреч с непотребными женщинами, которым импонирует ваше общество?

— С ума сошли: вы не знаете Шерли!

— Понял... И все же нам пришелся бы кстати уголок вдали от горной тропы, где мы могли бы провести денек-другой.

— Видите ли, моя фирма купила за границей штата, в Нью-Гэмпшире, домик для любителей лыжного спорта, поскольку один наш постоянный клиент попал в весьма затруднительное положение: снег выпадал крайне нерегулярно...

— Вот и прекрасно! Мы присоединимся там к вам.

— Но как вы узнаете, где это?

— Это просто, команданте, — вмешался Дези-Один. — Дези-Два отобрать автомобили, где есть телефон. Мы записать номера оба телефоны. — Ди-Один вытащил клочок бумаги с двумя рядами номеров. — Видеть? Мой амиго — писать такой же.

— Вы и впрямь замечательные ребята! Я буду очень рад, если вы мне позвоните...

— Не время сейчас раздавать медали, командир! — произнес твердо Хаук. — У нас еще много дел. Забирайте Сэма с его матушкой и эту индейскую девушку и отправляйтесь в свой домик в Нью-Гэмпшире. И побыстрее! Нас с сержантом ждет одна работенка.

Первые два черных дождевика так и не поняли, что случилось. Поднявшись на этаж, где располагался номер Пинкуса, они встали по обе стороны коридора, отрезав предполагаемым своим жертвам путь к отступлению, но Хаук, низвергнувшись внезапно с лестничной клетки, отправил их временно в небытие, а затем раздел догола, не оставив на них даже трусов.

Третий несостоявшийся на этот раз убийца прокрадывался дюйм за дюймом к апартаментам Пинкуса. Однако повстречавшийся ему «пьянчужка», который, казалось, вот-вот упадет, внезапно резко повернулся и мощным ударом по затылку обездвижил его.

Четвертого, и последнего, противника, Хаукинз предоставил своему адъютанту, Дези-Один: в конце концов, командир обязан вселять в подчиненных веру в свои силы. На практике данное решение обернулось для Хаука испытанием его собственной выдержки — неотъемлемого свойства, как считал генерал, разведчика высшего класса. Затаившись у двери, прикрывавшей бесчувственное обнаженное тело первого субъекта из сил особого назначения. Мак увидел по прошествии какого-то времени, как, выйдя из лифта, Ди-Один, в смокинге и белом галстуке, прошествовал неслышно по коридору и затем прижался спиной к стене напротив номера Пинкуса. И хотя генералу показалось, будто его адъютант простоял так, неподвижно и едва дыша, чуть ли не час, длилось это максимум восемь минут. Третья дверь от Дези-Один распахнулась, и взору его предстал человек в черном дождевике и с автоматом в руках.

— Игуана, Хосе! — заорал Ди-Один. Оглушенный неожиданным криком, бандит, так и не сообразив ничего, лишился оружия, выбитого у него из рук, и тут же, потеряв сознание от быстрого и сильного удара по лбу, распростерся на полу.

— Ловко ты его! — сказал генерал, выходя из тени. — Я знал, сынок, что в тебе это заложено!

— Почему ты не сделал это?

— Я проводил рекогносцировку на местности, мальчик! Без этого невозможно продвижение вперед!

— Но я мог быть убитый!

— Я верил в тебя, сержант! Такие-то и требуются для службы в авангардных подразделениях «Джи-два»!

— Это хорошо?

— Поговорим об этом позже. Сейчас же нам надо раздеть этого клоуна донага и тотчас исчезнуть. Все мы как бы между молотом и наковальней. Главное в данный момент — осуществить дальнейший маневр, а именно — воссоединиться с остальными, дислоцированными где-то на севере.

— Никаких проблем, генерал! До того, как вернуться сюда, я говорить с мой амиго по телефон из машина. Куда они ни пойти, Дези-Два будет сидеть в автомобиль, чтобы сказать мне, где они быть.

— Прекрасная тактика, сынок! — произнес Хаук и тут же умолк, услышав звук отворяемой двери и вслед за тем чьи-то голоса. При виде выходящей из своего номера пары пожилых постояльцев отеля Мак прошептал, стараясь дотянуться до распростертого на полу тела: — Скорее! Подыми его так, будто его только что рвало.

— Он выйти вот из этот дверь, генерал. Она еще открыта!

— Пошли!

Хаукинз с адъютантом под изумленными взглядами почтенных граждан потащили податливое тело к распахнутой двери.

— Это безумный свадьба внизу, амигос! — прокричал Дези-Один, оборачиваясь. — Вы не хотеть присоединяться к эта вечеринка?

— Нет-нет, благодарю вас, — ответил мужчина средних лет, подталкивая торопливо свою супругу в лифт.

* * *

Домик для любителей зимнего спорта, примостившийся среди холмов Хуксетта, штат Нью-Гэмпшир, представлял собою грубо, но крепко сколоченное строение. Заброшенное, пронизанное сыростью, оно и в лучшие свои времена не заслужило бы больше двух звездочек даже в самом захудалом из справочников по отелям. И все же это было убежище — с электричеством, телефоном и центральным отоплением и к тому же в каком-то часе с небольшим езды от Бостона. «Арон Пинкус ассошиэйтс» отвела этой некогда лыжной базе роль сельского приюта для поверенных и целых команд юристов, корпевших над особой сложности делами. Поскольку уединенный уголок многим пришелся по душе, Арон решил вместо того, чтобы продать его, реконструировать постепенно здание в соответствии с современными представлениями о комфорте.

— Право же, мы должны вернуть машины, — сказал возбужденно Пинкус Хауку, когда они расположились в глубоких кожаных креслах, стоявших бок о бок в холле. — Полицейские всюду расклеят объявления об их розыске...

— Ничего страшного, командир! Мои адъютанты надежно укрыли их.

— Не в этом дело, генерал. Совершено хищение в особо крупных размерах, а мы с Сэмом — представители судебной системы, напоминаю я вам — оказали пособничество в этом. В общем, я вынужден настаивать на их возвращении.

— Это все детали! Но будь по-вашему: я велю сержантам припарковать их возле отеля. Сейчас темно, так что полицейские даже не узнают, как очутились они на задних сиденьях своих патрульных машин без брюк. Ха!

— От всей души благодарю вас, генерал!

— Но в таком случае моим гвардейцам придется стибрить парочку других машин...

— В этом нет необходимости: фирма заключила соглашение с агентством автопроката, и посему одну машину может доставить сюда мой шофер Пэдди, а другую — его приятель.

— Пусть они тогда захватят с собой моих адъютантов; пока еще нам не обойтись без них.

— Конечно. Учитывая те обстоятельства, о которых поведали вы мне, я стану чувствовать себя намного спокойней, если эти молодые люди будут где-то поблизости. Сейчас я напишу адрес агентства. Там они и смогут встретиться все.

Пинкус извлек из кармана блокнот.

— Арон, все как нельзя лучше! — крикнул Дивероу несколько громче, чем требовалось, входя с Дженнифер Редуинг в холл этого подобия альпийского шале. — Из Хуксетта уже отправили сюда кучу всевозможных продуктов, а Ред говорит, что умеет готовить.

— В каком виде предпочитаете вы ящик джина и бурбона? — спросила Дженнифер. — В жареном?

— А смазочное масло для жарева найдется у вас, молодая леди? — поинтересовался генерал.

— Оплачивать же всю эту роскошь вам, скорее всего, придется из собственного кармана, — предупредил предусмотрительно Пинкус молодых и обратился к Сэму: — А как ты объяснил им наше присутствие здесь?

— Я сказал, что нас тут целая бригада юристов, ломающих головы над завещанием.

— А при чем тут завещание?

— Им оно представляется обычной отговоркой — для прикрытия сексуальных забав. Так все выглядит вполне естественно, Арон.

— Мистер Пинкус, — прервала их беседу Редуинг — в шестидесятый, наверное, раз за двенадцать часов — и при этом взглянула на Сэма. — Мне хотелось бы воспользоваться вашим телефоном, чтобы позвонить в Сан-Франциско. Понятно, расходы я беру на себя.

— Моя дорогая, вы можете отказаться от высокооплачиваемого места в моей фирме, но это вовсе не значит, что вы имеете право ставить меня в неловкое положение, говоря о такой чепухе, как плата за разговор по телефону. Думаю, вам будет удобно в комнате, где располагался раньше кабинет менеджера. Вон в той, за конторкой. Правда, замечу, он не был в полном смысле этого слова менеджером, а эта комната — кабинетом. И тем не менее, вы будете там одна и вашего уединения никто не нарушит.

— Искренне благодарю вас.

Дженнифер направилась в бывший кабинет управляющего.

— Ты не видел моих сержантов, Сэм? — спросил Хаукинз, поднимаясь с кресла.

— Представьте только, они пытаются наладить этот старый ржавый подъемник ярдах в ста правее подножия холма!

— Весьма похвально, — молвил Арон.

— Весьма глупо, — возразил Дивероу. — Этот проклятый трос никогда не работал как положено. Я даже застрял однажды в тридцати футах от земли и провисел в воздухе почти час. А прямо передо мной болталась на высоте двадцати футов одна девица и вопила во всю глотку. И как только ощутили мы под ногами твердую почву, так сразу же удрали в Бостон. Так и не удалось мне тогда переночевать тут.

— И все же, подозреваю я, ты ночевал здесь, и не раз, с тех пор, как это хозяйство перешло к нам по ипотеке.

— Да, было такое, Арон. Вы сами велели тогда мне прервать работу в офисе и перебраться сюда, чтобы немного проветриться.

— Ты был вне себя в тот раз от ярости из-за того, что проиграл, казалось бы, выигрышное дело, — напомнил Сэму Пинкус, чиркнув что-то в блокноте и вырвав страницу, чтобы передать ее генералу. — Судья, невежественный политикан-поденщик, не мог взять в толк твои аргументы... Что же касается твоего проветривания, то, судя по всему, в тот момент здесь мог бы быть зафиксирован резкий температурный скачок.

— Юридическая абракадабра не для меня, — заявил Хаук. — Пойду поищу своих адъютантов. Я решил наведаться в Бостон с ними вместе. Маленький Джозеф сказал, что кое-кто желает увидеться со мной, и я подумал, почему бы не нанести этому Джо визит в преддверии нашей официальной встречи. — Потом он указал на листок из блокнота: — Это пункт проката машин? — И когда Арон кивнул утвердительно, Хаук направился к двери. — Обратно я доберусь сам. Мне хотелось бы, чтобы у вас тут под рукой было две машины.

— Вот и отлично, генерал! Когда мисс Редуинг закончит свой разговор, я дозвонюсь до Пэдди Лафферти и приведу механизм в действие.

— Желаю успеха, командир!

— Я бы охотно встал и отсалютовал вам, генерал Хаукинз, если бы знал, что у меня это получится.

Редуинг закрыла дверь крохотного кабинета позади конторки и, присев к письменному столу, взяла в руки трубку. Набрав номер телефона своей сан-францисской квартиры, она даже вздрогнула от неожиданности, когда услышала взволнованный голос брата еще до того, как отзвучал первый звонок:

— Вас слушают!

— Чарли, это я...

— Где ты, черт возьми, пропадала? Я уже в течение многих часов никак не могу до тебя дозвониться!

— Происходящее тут столь абсурдно, что попытаться рассказать об этом в нескольких словах было бы чистейшим безумием.

— Эти же слова можно было бы отнести и к тому, что мне стало известно! — не дал договорить ей ее младший брат. — Этот сумасшедший сукин сын облапошил меня! Всех нас! Мы остались в дураках!

— Чарли, успокойся, — произнесла Дженнифер, чувствуя, что давление крови у нее поднялось выше всех мыслимых пределов. — Возьми себя в руки и постарайся говорить чуть помедленней.

— Я не в силах сделать ни того, ни другого, сестра!

— И все же попробуй, Чарли!

— Хорошо, хорошо! — Ред отчетливо услышала, как находившийся в данный момент в Сан-Франциско ее брат несколько раз глубоко вдохнул воздух, а затем заговорил с явным усилием как можно яснее формулировать свои мысли:

— Без моего ведома, не сказав мне о том ни слова, этот наш вождь Повелитель Грома несколько недель назад собрал совет старейшин и в присутствии какого-то мерзопакостного адвокатишки из Чикаго добился от него с соблюдением положенных юридических норм признания своей особы единственным, наделенным неограниченными правами арбитром в касающихся племени уопотами вопросах на период ни мало ни много в шесть месяцев!

— Он не мог этого сделать!

— И тем не менее он сделал это, сестренка! Соответствующий документ заверен нотариусом и официально признан судом действительным!

— Несомненно, он что-то посулил нашим соплеменникам в обмен на их поддержку!

— Совершенно верно. Миллион долларов будет поделен между пятью членами совета старейшин, а еще несколько миллионов получат в течение шести месяцев остальные уопотами.

— Это называется подкупом!

— Уж не думаешь ли ты, что сделала открытие?

— Мы обратимся за помощью в судебные инстанции!

— И в результате не только проиграем процесс, но и нанесем братьям своим и сестрам довольно значительный материальный ущерб.

— Что ты имеешь в виду?

— Наш дядя Орлиное Око, например, приобрел для старейшин племени где-то в пустыне Аризоны земельное владение, которое не потребует дополнительного вложения денежных средств в течение ближайших ста лет, а то, возможно, и вовсе никогда. А что скажешь ты насчет нашей тетушки Нос Лани, инвестировавшей от имени всех наших женщин в нефтепромыслы со штаб-квартирами в Нью-Йорке — на Сорок первой улице и Лексингтон-авеню? Я уж не говорю о нашем кузене Ноги Антилопы, ставшем обладателем контрольного пакета акций некоего предприятия по производству спирта, расположенного в Саудовской Аравии, где, как принято думать, не только не производят алкогольных напитков, но и не потребляют их!

— Но им же всем за восемьдесят!

— Они признаны дееспособными, что удостоверено этой мразью, чикагским адвокатом, и подтверждено судом Омахи.

— Ничего не понимаю, Чарли! Я провела с Хаукинзом чуть не всю вторую половину дня, и после бурного натиска он вроде бы пошел на попятную. Только пару часов назад он, казалось, столь искренне раскаивался в том, что совершил. И даже сказал мне, что наше намерение создать группу, действующую в качестве коллективного поверенного племени, не так уж плохо и что он заранее согласен со всем, что решит совет старейшин.

— А почему бы и нет? Он ведь и есть теперь совет старейшин!

Глава 16

Дженнифер не вышла из маленького кабинета в холл альпийского шале, а вылетела оттуда со скоростью пушечного ядра, разрывающего на своем пути воздух.

— Где он? — Дрожавший от трости голос звучал подобно громовым раскатам приближающейся грозы, глаза метали молнии. — Где этот сукин сын?!

— По-видимому, вы имеете в виду Сэма? — Арон Пинкус, подавшись вперед с обитого кожей кресла, указал на дверь в кухню. — Он сказал, что вспомнил, где припрятал бутылку джина, — в какое-то там местечко, до которого его не столь высокие коллеги не смогли бы дотянуться.

— Нет, я говорю не об этом сукином сыне, а о другом! Об идиоте в буйволовой коже с бархатными оборками! Сейчас он на собственной шкуре почувствует, что значит гнев сразу двух племен — и сиу, и команчей, который обрушит на него доведенная до белого каления уопотами.

— Это вы о нашем генерале?

— Можете прозакладывать свой тухес[118], если это не так!

— Вы говорите на идиш?

— Я юрист, и знание данного языка мне не помешает. Так где же этот ублюдок?

— Прошу прощения, но я должен сообщить вам с чувством глубокого облегчения, что он со своими двумя адъютантами отбыл в Бостон. Перед отъездом упоминал о встрече с неким Маленьким Джозефом, который, по-видимому, и звонил ему в «Ритц-Карлтон». Похищенные нами обе машины только что укатили отсюда по подъездной дорожке, слава Аврааму! Если будет на то Божья воля, их удастся поставить на прежнее место без всяких осложнений.

— Мистер Пинкус, вы знаете, что сотворил этот страшный-престрашный человек?

— Я заранее представляю себе столько всевозможных ужасов, что смог бы составить из них большой энциклопедический справочник. Не знаю только, что за кошмар займет последнее место в их перечне в алфавитном порядке... Но, как я полагаю, вы собираетесь мне что-то рассказать о нашем генерале.

— Он подкупил все наше племя!

— Удивительно! И как же ухитрился он сделать это? Редуинг ввела прославленного бостонского юриста в курс того, что поведал ей брат ее Чарли.

— Могу я задать вам пару вопросов, а может быть, и все три?

— Конечно, — ответила Дженнифер, опускаясь в обитое кожей кресло, стоявшее рядом с креслом Пинкуса, и добавила спокойным и вместе с тем обескураженным тоном: — Нас одурачили! Самым форменным образом!

— Ну, это еще неизвестно, моя дорогая. Обратимся к совету старейшин. Возможно, члены его — мудрые и великие люди, но получили ли они соответствующие полномочия от племени уопотами?

— Да, — пробормотала Ред.

— Прошу прощения?

— Это была моя идея, — произнесла Дженнифер немного громче, в явном замешательстве. — Подобный статус придал им чувство гордости, в котором они так нуждались. Я бы никогда-никогда не подумала, что они примут какое бы то ни было решение, не посоветовавшись предварительно со мной или, в случае моей кончины, с кем-либо еще из нашей группы.

— Понимаю. А были ли сделаны какие-то оговорки в акте об этом опекунстве, скажем, на случай смерти одного или всех уполномоченных лиц? Или о замене кого-либо из них кем-то другим?

— Что касается последнего, то для этого достаточно лишь соответствующего решения остальных членов данного представительного органа.

— А были ли такие случаи?.. Когда бы заменили, к примеру, кого-нибудь из тех, с кем, как говорится, сумел наладить контакт генерал Хаукинз?

— Нет. Все они по-прежнему в совете старейшин и пребывают в добром здравии, — думаю, потому что питались в свое время столь редким в наши дни буйволиным мясом.

— Ясно. А содержит ли тот документ какое-либо упоминание об избранных детях племени, на которых непосредственно возлагается осуществление попечительских функций в соответствии с волеизъявлением вашего народа?

— Нет, это было бы унизительно: для индейцев, как и для восточных народов, очень важно сохранить лицо, свое достоинство. Мы просто знали — или считали, будто знаем, — что в случае возникновения какой-либо проблемы за помощью обратятся к одному из нас... Откровенно говоря, я полагала, что ко мне.

— И не без оснований, должен признать.

— Да, конечно.

— Но в бумагах вашей корпорации нет ничего, что бы юридически обосновывало или разъясняло функции вашей группы?

— Нет... И все — та же гордость. Истинная гордость. Признание за нами попечительских прав означало бы появление управленческого органа, ставящего себя выше совета старейшин, а это — не в традициях племени. Теперь вы понимаете, что я хочу сказать? Этот ужасный человек держит в своих руках мой народ. Он может говорить и делать от его имени все, что ни вздумает.

— По-моему, вы всегда можете предъявить ему в суде обвинение в неблаговидных намерениях и мошенничестве.

Но в таком случае вам пришлось бы рассказать все как есть, что в силу известных обстоятельств крайне нежелательно. Итак, ваш брат прав: не исключено, что вы потерпите поражение.

— Мистер Пинкус, из пяти членов совета старейшин трое мужчин и одна женщина — в весьма преклонном возрасте: им за восемьдесят; самому же молодому семьдесят пять. И разбираются они в юридических тонкостях отнюдь не лучше,-чем тридцать лет назад, когда их знание законодательных основ сводилось по существу к нулю.

— Они не должны «разбираться» в юридических тонкостях, мисс, Редуинг: все, что требуется от них, это вникнуть в суть той или иной сделки и осознать проистекающие из нее выгоды и обязательства. И я позволю себе почтительно заметить вам, что они заключили соглашение с Хаукинзом с полным пониманием того, что делают, и даже, возможно, с энтузиазмом, хотя и знали при этом, что вы не одобрили бы их поступка.

— А я позволю себе почтительно заметить вам, что не согласна с вами!

— Но послушайте, моя дорогая, речь же шла о немедленном предоставлении миллиона долларов наличными и еще о скольких-то миллионах, которые должны были получить ваши соплеменники спустя короткое время. И в обмен на что? На передачу нашему генералу на весьма непродолжительный срок тех прав, которые, как все они должны отлично знать, в лучшем случае имеют формальный церемониальный характер. Разве легко устоять против этого? «Пусть потешится белый безумец несколько месяцев, нам-то какой от этого вред?»

— Но в соглашении не были детализированы все аспекты сделки, — упорствовала Дженнифер.

— А этого и не могло быть. Если бы во время деловых переговоров участники их раскрывали свои карты, нашей экономической системе пришел бы конец, и вам это прекрасно известно.

— Но в данном случае мы сталкиваемся с мошенничеством, мистер Пинкус!

— Если бы это и было так, то где у вас доказательства? Насколько я понял, генерал обещал вашим соплеменникам миллионы, которые, будучи инвестированы надлежащим образом, принесли бы им богатство, превосходящее самые смелые их мечты, а потом подкрепил свои слова авансом в миллион долларов, и к тому же без всяких дополнительных обязательств со стороны своих контрагентов по сделке.

— Но они же ничего не знали! Им и в голову не приходило, что он собирается вовлечь их в самую взрывоопасную за всю историю нашего государства судебную тяжбу с федеральным правительством затрагивающую интересы — о Боже! — командования стратегической авиации!

— По-видимому, никто из них не поинтересовался должным образом, за счет чего собирается он сделать их сказочно богатым. Вместо этого они радостно приняли первый миллион и потратили его, полагаю я, довольно неразумно... Простите меня, мисс Редуинг, но я считаю, что ваш брат знал о намерениях генерала или, во всяком случае, догадывался о многом. Фактически он является его пособником...

— Он считал все это грандиозным розыгрышем! — закричала Редуинг, подаваясь вперед. — Безобидной шуткой, которая принесла бы племени много денег, обеспечила бы возросший приток туристов в резервацию и очень бы всех позабавила!

— И что же. Верховный суд — это действительно так забавно?

— Он не думал, что это зайдет так далеко, — произнесла Дженнифер запальчиво. — Кроме того, он и понятия не имел о том миллионе долларов, как и о самой сделке Хаукинза с советом старейшин. А когда узнал, то пришел в ужас.

— Отсутствие взаимопонимания между находящимися в дружественных отношениях участниками соглашения никак не основание для обвинения одной из сторон в злых кознях или мошенничестве. И вообще, подобные упреки, не имеющие юридической силы, возможны лишь между контрагентами, ступившими на путь вражды.

— Выходит, по-вашему, что совет старейшин намеренно скрывал информацию от моего брата?

— Боюсь, что да. Как и он, собственно говоря, поступал по большей части в отношении их.

— А если мы, наша группа, вмешаемся внезапно...

— У вас нет на это никаких законных оснований, — заметил мягко Арон.

— И расскажем всю историю, — продолжала Редуинг с округленными от изумления глазами, — то этот поступок наш может быть истолкован как корыстный шаг, предпринятый нами с целью лишить своих соплеменников денег, если только за всем этим не скрывается чего-то еще!.. Боже мой, все вывернуто наизнанку! Безумие какое-то!

— Совершенно верно, моя дорогая, это чистейшей воды безумие, которым мы обязаны Хауку. Из генерала вышел бы прекрасный юрист.

С открытого балкона второго этажа кто-то спустился вниз и, миновав дверь, подошел к перилам террасы. Это была Элинор Дивероу, волосы — аккуратно причесаны, поступь — царственна, как и положено светской даме.

— Мне привиделся ужасный сон, — объявила она, в совершенстве владея голосом и речью. — Будто бы сумасшедший генерал Кастер[119]и эти дикие индейцы, объединившись во время битвы при Литл-Биг-Хорн, напали на американскую коллегию адвокатов, когда та заседала в полном составе, и оскальпировали всех юристов.

* * *

Высокий сутулый пожилой джентльмен в длинном коричневом габардиновом пальто и черном берете, судя по внешности — профессор из кампуса в окрестностях Бостона, шел по холлу отеля «Времена года» с обескураженным и посуровевшим при виде всей этой роскоши выражением лица. Кося немного из-под очков в черепаховой оправе, он побродил, казалось бы, бесцельно по залу и затем направился к лифтам.

Разумеется, на самом деле в действиях Хаука не было ничего бесцельного: он осуществлял разведывательную операцию. И все в его облике было заранее тщательно продумано. Предварительное ознакомление с территорией подразумевало осмотр затаившихся в тени углов помещения всех отведенных для сидения мест. Что же касалось его самого, то он уже не имел ни малейшего сходства с тем здоровяком в оленьих шкурах, который всего лишь пять часов назад нанес столь серьезный ущерб здоровью Цезаря Боккегаллупо из Бруклина, штат Нью-Йорк.

Опытный солдат не вступает на вражескую территорию, не произведя рекогносцировки. И лишь убедившись, что нигде никаких сюрпризов, генерал вошел в кабину лифта и нажал на кнопку с номером этажа, где поселился Маленький Джозеф.

— Обслуживание клиентов в номере, — прошамкал Хаукинз, постучав в дверь.

— Меня уже обслужили! — послышалось изнутри и вслед за тем: — Ах, это, должно быть, яблоки и груши, залитые пуншем, тут же подожженным! Я думал, их принесут чуть позже! — Но, отворив дверь, Джо, вне себя от изумления, только и мог, что воскликнуть: — Это ты?! Какой черт принес тебя сюда?

— Всем совещаниям командиров предшествуют предварительные встречи подчиненных для уточнения повестки дня, — ответил Хаук и, отстранив Джо, вошел внутрь. — Поскольку моим адъютантам не справиться с этой задачей — в силу чисто лингвистических причин, — мне пришлось подменить их собою.

— Дьявол! Хвостовой вагон поезда! — завопил Саван, хлопнув дверью. — У меня и без тебя хватает забот!

— Но зато тебе не хватает яблок и груш «фламбэ»?

— Да. Это очень вкусно. Оригинальное сочетание поджаренных фруктов и аромата спиртного. Запах — изумительный. Напоминает о старых традициях.

— Что?

— Хорошо пахнет, говорю. Я читал об этом в меню в Лас-Вегасе. Э-эх! Моя мамочка пулей бы выскочила из могилы, если бы знала, что я палю на огне груши, а мой папочка отправил бы меня за это спать в свинарник! Но что они понимали, да покоятся с миром их души! — Джо перекрестился и, взглянув на генерала, бросил грубо: — А теперь — в сторону все эти фигли-мигли! Что тебе тут надо?

— Я только что объяснил. Перед тем как начать переговоры с твоим начальством, мне хотелось бы убедиться, что ландшафт чист. Этого требует мое положение, и я настаиваю, чтобы ты принял в расчет данное обстоятельство.

— Ты можешь настаивать на чем угодно, генерал Дуралей, но тот, о ком идет речь, — большой человек, а не какой-то там поганый солдатик. Я имею в виду, что он водится с архангелами от правительства. Ясно тебе, о чем я?

— В свое время я много кого повстречал, Джозеф, и именно по этой причине мне нужен «Джи-два, одна тысяча один», в противном случае совещание не состоится.

— Это что такое, номер водительского удостоверения?

— Нет, это полные сведения о том, с кем я согласился временно сотрудничать.

— Клянусь могилой моей тетушки Анджелины, тебе лучше бы ради собственного же блага забыть о том, что ты только что сказал!

— Я сам в состоянии судить, что лучше, а что хуже.

— Я не вправе говорить тебе чего бы то ни было, пока не получу на то разрешения, ты должен это понять.

— А что, если я, предположим, буду вырывать у тебя ногти один за другим?

— Оставь, Умник, это мы уже проходили. Хоть, возможно, парень ты и крутой, но не фашист же! Вот они — мои руки! Ну как, вызвать горничную, чтобы принесла нам щипцы?

— Прекрати, Джозеф!.. Все равно никто за пределами этой комнаты не узнает, сколь мелочно проницателен ты!

— Если ты хочешь сказать, что щипцы тебе не нужны, то забудь о них. Я говорил это дюжине капитанов из армии Муссолини, этой жирной свиньи!

Внезапно зазвонил телефон.

— Должно быть, это твой связной, Джозеф. Иногда прямая дорога — самая лучшая. Скажи своему начальнику, что я здесь, рядом с тобой.

— Время подходящее, — заметил Джозеф, поглядев на часы. — Сейчас он должен быть один.

— Делай как тебе говорят.

— А есть у меня выбор? Я понимаю, что ногти мои останутся при мне, но то, как схватил ты меня за горло своими огромными когтями, я запомню надолго. — Маленький Джо подошел к телефону у кровати и поднял трубку. — Это я. А в десяти футах от меня, как принято у нас говорить, Бам-Бам, — большой генерал Умник. Он хочет перекинуться с тобой парой словечек, но с кем будет беседовать, не знает, поскольку я ценю целость своих пальцев, если ты понимаешь, о чем я молвлю это на языке Лас-Вегаса.

— Дай ему трубку, Джо, — произнес спокойно Винсент Манджекавалло.

— Есть! — крикнул Саван, протягивая трубку Хауку. Тот быстро подошел и взял ее.

— Командир Икс слушает, — изрек Хаук в микрофон. — Полагаю, что разговариваю с командиром Игрек.

— Вы — генерал Маккензи Хаукинз, серийный номер — два-ноль-один-пять-семь, вооруженные силы Соединенных Штатов Америки, дважды кавалер почетной медали конгресса и одна из величайших заноз в заду Пентагона за все время его существования. Я прав?

— В целом — да, хотя отдельные суждения не вполне бесспорны... А кто вы, черт бы вас побрал?

— Я тот, кто совсем недавно, — и дня не прошло с тех пор, — хотел бы видеть вас в гробу — со всеми причитающимися вам воинскими почестями, конечно, — а сейчас желал бы всей душой, чтобы вы пребывали в полном здравии на земле, но не под нею. Достаточно ясно я выражаюсь?

— Нет, недостаточно, дерьмо из округа Колумбия! Почему вы переметнулись на другую сторону?

— Потому что zabagliones[120], которым не терпелось заполучить свидетельство о вашей смерти, теперь возжаждали вдруг моей кончины, а мне это не улыбается.

— Zabagliones... Маленький Джозеф... Уж не тот ли вы самый клоун, который послал своего идиота Цезаря или как там его во «Времена года»?

— Да, это я, должен признать, к стыду своему. Что еще остается сказать мне?

— Не переживайте, сынок, это была не ваша вина, а его. Он не отличается особой сообразительностью, со мной же были двое весьма шустрых моих адъютантов.

— Что?

— Мне не хотелось бы, чтобы вы слишком уж винили себя. Любое распоряжение может оказаться невыполненным в силу тех или иных непредвиденных обстоятельств. Об этом говорится, в частности, во время занятий в военном колледже.

— О чем, черт подери, вы толкуете?

— Думаю, что вы не тянете на офицера: не из того теста слеплены. Чего еще хотели бы вы услышать от меня?

— Да ничего. Вам надо бы просто выслушать меня, вот и все... Эти люди, которые, как думал я, испытывают ко мне большое уважение, начхали на меня, втоптали в грязь, а теперь еще норовят и укокошить, хотя мы договаривались угробить вас. Короче, они намерены уложить нас обоих в могилу, которая отводилась ранее для вас одного. У меня же сама мысль о подобном вызывает глубочайшее отвращение. Надеюсь, вы разделяете мои чувства, приятель?

— И что же вы надумали, мистер Безымянный? — спросил, оставив без внимания вопрос, генерал.

— В мои планы входит, чтобы вы оставались в живых. Я рассчитываю сделать с этими респектабельными ублюдками то, что они уготовили для меня, а именно вогнать их в могилу.

— Поддерживаю эту идею, командир Игрек! Если речь идет о том, чтобы разделаться самым решительным образом кое с кем из гражданского персонала, то мне для этого потребовался бы приказ непосредственно от президента, подписанный также председателем Комитета начальников штабов и директором Центрального разведывательного управления.

— Без шуток?

— Конечно! Но не думаю, что вы знаете, как делаются такие вещи...

— Я просто не хочу, чтобы делалось то, о чем вы говорите! — оборвал Хаука Манджекавалло. — Вы нужны мне вовсе не для нескольких коротких ударов. Человек, готовый купить грязь, обретает мир. Для этих перламутрово-белых «цуккини» я приготовил горькое испытание. Я намерен разорить их, уничтожить, пустить по миру, чтобы они, оказавшись бездомными, стояли в очереди в надежде получить работу у Хобо Пита!

— У какого там Хобо?

— У того, что чистил писсуары в бруклинской подземке... Вот какую судьбу предначертал я им! Пусть эти ублюдки до последних дней своих убирают туалеты в «Каире».

— Кстати, командир Игрек, во время войны в пустыне, когда мы сражались против Роммеля, я, тогда еще молодой капитан, подружился кое с кем из египетских офицеров.

— Баста! — завопил Манджекавалло, но тотчас же понизил голос, пытаясь придать ему максимум обаятельности. — Простите меня, великий, величайший генерал! Я в данный момент пребываю в состоянии стресса, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Вы не должны опускать руки, — увещевал своего собеседника Хаук. — Мы все в одинаковом положении, командир, так что не стоит зря падать духом. Помните, ваши люди черпают в вас силу, которой им может недоставать. Не сгибайтесь под натиском бури, и тогда вы выстоите!

— Я ценю ваши слова, — смущенно произнес пристыженный Винни Бам-Бам. — Но должен предупредить вас...

— Относительно СОН? — перебил его Хаукинз. — Маленький Джозеф передал мне ваше сообщение, и к настоящему времени ситуация взята под контроль, а вражеские войска выведены из строя.

— Что? Они вас уже нашли?

— Точнее, командир, это мы их нашли. И приняли надлежащие меры. Сейчас мое воинство в надежном укрытии, где ему нечего опасаться чьего бы то ни было удара.

— Что же случилось? И где они, эти Эс-Эн?

— СОН, — поправил Хаук. — Или «неисправимые». Но я говорил вам о других, нормальных людях. Я их сам обучал, и они проявили себя в боевых условиях с наилучшей стороны. Что же касается тех психопатов, то у нас не было возможности отделаться от них просто так.

— Но где же они?

— В тюрьме, скорее всего. По обвинению в появлении в общественных местах в непристойном виде и в пренебрежении нормами нравственности. Если же их еще не задержали, то это значит, что четверо совершенно голых мужчин по-прежнему носятся по коридорам отеля «Ритц-Карлтон» в яростном стремлении никому не попасться на глаза, в то время как пятый член этой команды, тоже безо всякой одежды, скучает в своем «линкольне», не желающем никак заводиться, и с тоской поглядывает на вырванный из гнезда радиотелефон, валяющийся в соседней канаве.

— Ну и дерьмо же они!

— Полагаю, что раньше или позже, но о них непременно сообщат в Вашингтон... А теперь, командир, перейдемте к обсуждению тактики. Вам, по-видимому, уже известна моя повестка дня. А как вот насчет вашей?

— Она такая же, что и у вас, генерал. По отношению к малочисленному племени наивных, ни в чем не повинных коренных жителей великой страны США была учинена чудовищная, преступная несправедливость, и наше сказочно богатое государство обязано восстановить попранные права уопотами... Ну как, устраивает вас это?

— Попадание — прямо в десятку, солдат!

— А теперь то, чего вы еще не знаете, генерал. Несколько членов Верховного суда сочли изложенные в вашем исковом заявлении положения вполне обоснованными. Но составляют они отнюдь не подавляющее большинство. Рассмотрение этого вопроса происходит без свидетелей, в обстановке строгой секретности.

— Я так и думал! — воскликнул торжествующе Хаук. — А иначе с чего бы это вдруг нацелили они на меня пресловутого Голдфарба, которого я тоже вроде бы когда-то тренировал, черт бы его побрал!

— Вы знаете Хайми Урагана?

— Да. Чертовски славный парень, сильный, как слон, и с мозгами, как у стипендиата Родса.

— Так он и получал стипендию Родса.

— А я вам о чем только что говорил?

— Хорошо, хорошо, — произнес мягко Манджекавалло. — Ввиду того, что иск затрагивает интересы командования стратегической авиации, и из соображений национальной безопасности суд не допустит публичного обсуждения этого документа в течение последующих восьми дней, а за сутки до открытого слушания дела вам и вашему поверенному придется предстать перед судьями на закрытом заседании, чтобы ответить на ряд их вопросов. И от вас будет зависеть, как развернутся дальнейшие события.

— Я готов к этому, командир Игрек! Готов уже примерно с год. И буду рад получить приглашение в суд. Мое дело — чистое!

— Но Пентагон, военно-воздушные силы и, что особенно важно, военные подрядчики вовсе не готовы к такому обороту дела. Они жаждут вашей крови, генерал! Они хотят вашей смерти!

— Если тот контингент, который направили они в Бостон сегодня утром, свидетельствует о том, как оценивают они ситуацию, то я явлюсь в суд в полных регалиях племени уопотами.

— Иисусе! А меня еще уверяли, будто это самые яростные, самые свирепые, самые безумные парни, если не считать того подразделения, которое держат на уединенной ферме взаперти за высокими стенами, где эти ребята развлекаются тем, что играют в волейбол, бросая охранников через сетку вместо мяча. Этих последних называют «грязной четверкой». И раз с теми сорвалось, на вас теперь напустят этих.

— В таком случае, — скривился Хаук, — поскольку под вашим началом находятся вспомогательные силы, вы, может быть, пришлете взвод нам на помощь? По правде говоря, командир Игрек, у меня только двое дееспособных помощников для защиты нашей позиции.

— Это не так-то просто, генерал. В обычных условиях я мог бы послать вам на выручку целую команду опытных головорезов из наемных убийц, но сейчас иное время. Мы должны действовать быстро и в строжайшей секретности, а иначе все пропало.

— На мой взгляд, это звучит как жеманная чертова бессмыслица, своего рода идиотская болтовня, мистер Безымянный.

— Вовсе нет... клянусь могилой моей Анджелины!

— Так ведь она — тетя Маленького Джозефа.

— У нас — одна большая семья... Слушайте, я могу подобрать двух, а то и трех человек из верных мне людей, которые, вне всякого сомнения, будут в случае чего хранить полное молчание, словно монахи, но мобилизовать большее число — это уже проблема. Стоит только исчезнуть из поля зрения сравнительно крупной группе, как сразу же у любопытствующей публики возникнут вопросы примерно такого типа: «Интересно, на кого он работает?», «Вчера он вроде бы выглядел прекрасно, а сегодня уже угодил в больницу. С чего бы это?» Или, возможно, кто-то скажет и так: «Я слышал, будто он поведал все наши тайны той семье в Хартфорде, что ждет от нас решительных действий. Так вот кому он служит!» Вы понимаете, к чему я клоню, генерал? Слишком много пойдет подобного рода разговоров, если я отправлю вам в подмогу достаточно большой контингент, и, не приведи Господи, в связи с этим может всплыть и мое имя, чего уж никак нельзя допустить!

— Так, значит, вы по уши в дерьме, командир Игрек?

— Я уже сказал вам, что к чему. Я опасаюсь за свою жизнь. Вопрос стоит именно так. Я привык к воде, и кости мои просолены морем.

— Скверное ощущение, солдат?.. Но не сдавайся, командир: доктора не всегда бывают правы.

— Мои доктора всегда неправы... Потому что они ни уха ни рыла не смыслят в медицине!

— У меня на этот счет другое, а может быть, и третье мнение...

— Генерал, пожалуйста! Я только что объяснил, что есть люди, заинтересованные в том, чтобы в течение одного-двух дней из меня приготовили холодный паштет. И, может быть, так и следует сделать. То есть, хочу сказать я, создать видимость, будто меня уже нет в живых. Числясь же в списке почивших, я смогу более энергично действовать как в ваших, так и в своих интересах.

— Человек я далеко не религиозный, — проронил Хаук. — Откровенно говоря, мне довелось видеть слишком много крови, пролитой этими фанатиками, грозящими убить каждого, кто не разделяет их веры. История полна такого рода мерзостями, с чем я никак не могу примириться. Все мы вышли из одной слизи, выплеснувшейся из воды, а может, обязаны своим появлением удару молнии, вложившей примитивный разум в наши головы. Поэтому никто не имеет права претендовать на исключительность.

— Надолго это повествование, генерал? Если да, то у нас нет на него времени.

— Черт, да нет же, уже кончаю. Если вы, командир, вздумаете почить, то из могилы вам ни за что не удастся действовать. Это так же верно, как и то, что снег не бывает зеленым, словно горох. И к тому же мне почему-то трудно представить вас кандидатом на воскресение.

— Иисус Христос!

— Даже если ему и удалось такое, то, боюсь, у вас это не выйдет, солдат.

— Но я не собираюсь умирать, генерал! Я просто исчезну, как если бы умер. Вам ясно?

— Не вполне.

— Как я уже сказал, нам необходимо прибегнуть к уловке. Крайне важно для нас, чтобы мои враги — они же и ваши — решили, будто бы я сошел со сцены...

— С какой сцены?

— С той самой, где кое-кто делает ставку на то, что и вы, и все остальные, вляпавшиеся в это дерьмо, связанное с вашим племенем уопотами, отдадут концы!

— Это замечание не по душе мне, сэр.

— Выражение я подобрал не совсем удачно, готов согласиться. И давайте забудем о том, что оно вылетело с уст моих. Главное для меня — ваш крестовый поход в защиту обездоленного народа. Ну как нравится вам такая формулировка?

— Это уже значительно лучше, командир.

— Видите ли, я сделаю вид, будто бы умер, и меня тогда вычеркнут из сценария. Я же между тем задействую ребятишек, занимающих самые высокие посты на Уолл-стрит. Узнав о пересмотре Пентагоном вопроса об Омахе, они резко вздуют курсовую стоимость акций командования стратегической авиации до совокупной суммы во много миллиардов. А потом перед Верховным судом предстанете вы, и все они лопнут: это будет как взрыв ядерной бомбы. Все их займы, сделанные в расчете на будущие прибыли, оборачиваются им в убыток, и этим мальчикам, привыкшим таскаться по загородным клубам и оказавшимся теперь не в состоянии оплачивать свои счета, останется только чистить нужники в «Каире»! Сечете, генерал? Мы оба получим то, чего хотим.

— Я испытываю определенную неприязнь к этим людям.

— Так и должно быть, Повелитель Грома! Они хотят втоптать нас в грязь, всех нас! Поддерживать связь друг с другом мы будем через Маленького Джо. Не теряйте его из поля зрения.

— Должен сказать вам, командир, — я делаю это в присутствии Джозефа, — что у меня нет ни капли сомнения в том, что он злоупотребляет предоставленными ему возможностями. Если и можно до него дозвониться, так лишь в редкие перерывы между его разговорами со служащими отдела обслуживания клиентов в номерах, ибо большую часть времени он занимается тем, что заказывает к своему столу изысканнейшие блюда.

— Дерьмо! — взревел Джо Саван.

* * *

«Вашингтон пост»

ТРЕВОЖНОЕ СООБЩЕНИЕ:

ДИРЕКТОР ЦРУ ПРОПАЛ В ОКЕАНЕ.

Восемнадцатичасовые поиски, которые велись береговой охраной в водах в районе Флориды-Ки, оказались безрезультатными.

Частная яхта — жертва шторма.

"Ки-Уэст, 24 августа. Как полагают, Винсент Ф. А. Манджекавалло, директор Центрального разведывательного управления, находившийся на яхте «Готча Бэйби» в качестве гостя, погиб в океане вместе с капитаном и командой тридцатичетырехфутового суденышка, которое вчера в 6.00 утра вышло, на свою беду, из Ки-Уэст на рыбную ловлю. По словам метеорологов, субтропический шторм разразился внезапно неподалеку от Муэртос-Кэйс примерно в 10.30 утра по местному летнему времени и почти тотчас же двинулся в северном направлении, удаляясь от берега. Яхта, следовавшая на восток, где располагаются богатые рыбой коралловые рифы, оказалась, по несчастью, в зоне его действия. Ураганный ветер не утихал приблизительно пять часов. Поиски пропавшего судна, которые ведутся с помощью вертолетов и патрульных катеров береговой охраны, возобновятся завтра на рассвете, но слишком мало надежды на то, что находившимся на яхте людям удалось уцелеть и есть все основания полагать, что судно погибло, налетев на рифы.

Узнав о трагическом происшествии, президент сделал следующее заявление: «Славный старина Винсент великий патриот и высшего класса морской офицер! Если бы ему самому пришлось выбирать для себя место вечного упокоения, то, я уверен, он предпочел бы соленые морские глубины. И вот теперь он и в самом деле наедине со своими рыбами».

Однако в министерстве военно-морского флота нет никаких данных о том, что мистер Манджекавалло был морским офицером или хотя бы служил на флоте. Услышав об этом, президент высказался предельно кратко: «Моим старым приятелям следовало бы привести свои досье в порядок. Винни участвовал в совместных операциях с греческими партизанами на патрульных судах на карибском театре военных действий. Черт возьми, чушь какая-то и нелепица! Что творится там с молодыми моряками?» Министерство военно-морского флота уклонилось от каких бы то ни было комментариев по этому поводу".

* * *

«Бостон глоб»

ПЯТЕРО НУДИСТОВ АРЕСТОВАНЫ В ОТЕЛЕ «РИТЦ-КАРЛТОН»

Четверо голых мужчин обнаружены на крыше. Пятый напал в парке на любителя бега трусцой. Все они заявляют о своей неприкосновенности, якобы гарантированной им правительством. Вашингтон шокирован.

* * *

"Бостон, 24 августа. Многочисленные гости отеля «Ритц-Карлтон» неоднократно утверждали, будто видели в разное время суток голых мужчин, бегавших по коридорам. Столь странные инциденты потребовали вмешательства бостонской полиции, обнаружившей вскоре на крыше здания четверых обнаженных невооруженных мужчин. Они почему-то требовали одежду, не объясняя причин своей наготы, утверждали настойчиво, что не подлежат судебному преследованию, поскольку пользуются неприкосновенностью как сотрудники службы безопасности и что находятся в данный момент при исполнении своих прямых обязанностей по искоренению врагов США. Пятый был задержан любителем бега трусцой, бостонским профессиональным борцом Хаммерлокером, который рассказал полиции, что этот человек, напав на него, пытался сорвать с него спортивный костюм. Ответом на вопросы, обращенные к разведслужбам в Вашингтоне, явились легкое замешательство и категоричное отрицание ими какой бы то ни было связи с этими лицами. Однако от высокопоставленного, пожелавшего остаться неизвестным сотрудника государственного департамента стало известно, что, вне всякого сомнения, бостонская пятерка представляет собою последователей южно-калифорнийского культа, приверженцы коего совершают преступления исключительно в обнаженном виде, распевая при этом «Над радугой» и размахивая малюсенькими американскими флажками. «Люди эти — самые настоящие извращенцы, — заявило вышеупомянутое лицо, характеризуя адептов весьма оригинального вероучения, — ибо в противном случае они не несли бы эти флажки. Но больше мы, сколь ни прискорбно это, ничего о них не знаем».

Глава 17

Ночь. Крепко сложенный мужчина среднего роста в темных очках под не по размеру большим рыжим париком, съезжавшим ему на уши, шел по узкой, плохо освещенной газовыми светильниками улице в нескольких кварталах от рыбацких причалов в Ки-Уэст, штат Флорида. Жавшиеся друг к другу небольшие, викторианского вида дома выглядели всего лишь уменьшенными в размерах макетами расположившихся вдоль набережной особняков. Вглядываясь в полумрак, одинокий прохожий внимательно изучал номера строений, пока наконец не нашел, что искал. Хотя здание, на которое пал его выбор, по своим внешним данным мало чем отличалось от соседствовавших с ним остальных подобного же рода сооружений, оно тем не менее обладало и своею спецификой: в то время как окна в других домах на первом или втором этажах были освещены, — не важно, что свет был приглушен причудливыми шторами или венецианскими ставнями, — в этом небольшом особняке свет, к тому же тусклый, горел лишь в одной из комнат нижнего этажа, — по-видимому, где-то в заднем помещении, — и служил он для обозначения места тайной встречи.

Незнакомец в рыжем парике взошел по трем узким ступенькам на крыльцо, подал условный сигнал, заменявший звонок: легкий стук по деревянной дверной планке между замызганными стеклами, пауза, четыре быстрых постукивания и после короткого перерыва — еще два. «Побриться... и постричься... В общем, и то и другое», — думал мужчина, гадая, что ожидает его там, внутри.

Крошечная дверца отворилась, и взору Винсента Манджекавалло предстал огромный носорог — бывший его курьер по кличке Туша, в обычном своем белом шелковом галстуке поверх белой же рубашки и в черном костюме.

— Неужели ты — то лучшее, на что можем мы рассчитывать в тяжелый для родины час?

— Ты ли это, Винни?.. Конечно же, ты! Я чувствую запах чеснока и корабельного рома...

— Баста! — изрек ветеран карибского театра военных действий, входя в дом. — Где consigliere?[121]Его я хочу видеть прежде всего.

— Никакого consigliere! — заявил решительно высокий стройный человек, пройдя в темную прихожую через боковую дверь. — Никаких донов, никаких советников мафии, никаких убийц из «Коза ностра», ясно?

— Кто вы, черт бы вас побрал?

— Я удивлен, что ты не узнал меня по голосу.

— О, так это вы?

— Да, — подтвердил облаченный в белый пиджак с приданным к нему желтым галстуком элегантный англо-итальянец Смитингтон-Фонтини. — Мы говорили по телефону несколько сот раз, но лично никогда не встречались, Винченцо. Вот тебе моя рука, сэр! Кстати, ты давно не мыл рук?

— Прямо скажу вам, Фонтини, для остолопа — не столь уж неудачная потуга на остроумие, — заметил Манджекавалло, обмениваясь со своим собеседником самым коротким рукопожатием с тех пор, как Джордж Паттон пожал руку первому русскому генералу, с которым он повстречался во время войны. — Как вы нашли Тушу?

— Хотя я и не силен в астронавтике, замечу все же, что он самое тусклое светило в твоем созвездии.

— Это не ответ на мой вопрос.

— И еще позволь сказать мне, — продолжил Фонтини, не обращая внимания на реплику Манджекавалло, — что доны от Палермо и до Бруклина, штат Нью-Йорк, не хотят иметь ничего общего с этой авантюрой. Они благословляют нас и с благодарностью воспользуются любой предоставившейся им возможностью получения дополнительных прибылей, но в целом мы предоставлены самим себе и должны будем действовать исключительно на свой страх и риск. Ими выделен был кое-кто здесь вам в помощь.

— У меня дела на Большой улице. В общем, вопрос чести и самоуважения ввиду принятого в верхах решения, касающегося моего физического существования. Надеюсь, они понимают это — те, что от Палермо до Бруклина.

— Вполне допускаю, Винченцо, что речь идет о чести и достоинстве, что ты вправе принять ответные меры, но к чему употреблять подобные выражения? Повторяю: никаких убийц, никаких могил, никаких consigliere, связанных с уолл-стритским подпольем! Никто не должен быть причастен к этому из твоей семьи, с коей, запомни, я не поддерживаю деловых отношений. Однако, понятно, мне хотелось бы рассчитывать на то, что ты будешь ставить меня в известность о предпринимаемых тобою действиях. В конце концов, старина, ведь это я заплатил за яхту, взорванную нами на рифах, и щедро вознаградил экипаж из никому не известных тут, ни слова не понимающих по-английски венесуэльцев, которых мы сразу же отправили самолетом назад в Каракас.

— Туша, — обратился Манджекавалло к своему подручному, — пойди приготовь себе сандвич.

— С чем, Винни? Все, что есть у этого парня на кухне, — это подмокшие крекеры, расползающиеся при одном прикосновении, и зловонный, как грязные ноги, сыр.

— Ну тогда просто оставь нас вдвоем.

— Может, я позвоню, чтобы прислали пиццу?

— Никаких телефонных звонков! — бросил космополит-промышленник. — Почему бы не погулять тебе по заднему дворику? Нам ни к чему незваные гости, а ты, говорили мне, мастер по предотвращению нежеланных вторжений.

— Насчет этого, думаю, вы правы, — согласился Туша, смягчаясь. — А что касается сыра, черт возьми, то я не выношу даже «пармезан»[122]. Понимаете, что хочу я сказать?

— Конечно.

— О вторжениях не беспокойтесь, — произнес детина, направляясь в кухню. — Глаза у меня как у летучей мыши: никогда не закрываются.

— Но летучие мыши не так уж хорошо видят, Туша.

— Без шуток?

— Какие тут шутки! — ответил Смитингтон-Фонтини и, как только амбал скрылся за дверью, спросил Манджекавалло: — Где ты его откопал?

— Он не раз выполнял кое-какие мои поручения, хотя, как правило, не вполне понимал что к чему. В общем — лучший тип уличной гориллы... Но я здесь не для того, чтобы говорить о Туше. Итак, как дела?

— Все идет прекрасно, строго по расписанию. Завтра к рассвету береговой патруль обнаружит останки суденышка, а также спасательные жилеты и кое-что из личных вещей жертв кораблекрушения, включая водонепроницаемый портсигар с твоими инициалами. Само собой, поиски будут прекращены, и у тебя появится беспрецедентная возможность читать в газетах трогательные высказывания о себе, на которые не поскупятся презирающие тебя люди, когда узнают о твоей смерти.

— А вы не думаете, что кое-кто будет все же вполне искренен, выражая свою скорбь по поводу моей безвременной кончины? Как-никак, а в некоторых кругах я снискал себе уважение.

— Но не среди нашего сброда, старина!

— Да, кстати, коль уже зовете вы меня стариной, позвольте сказать, приятель-дружок, что вам повезло: у вашей мамы-аристократки куда больше мозгов, чем у подцепленного ею в Ти-Туане титулованного идиота, не смеющего и мечтать о такой голове. Если бы не она, то единственная футбольная команда, которая оказалась бы под вашим началом, состояла бы из худосочных гангстеров-недоумков, способных лишь гонять мячи по улицам Ливерлейка, или Ливерпуля, или как там еще.

— Без банковских связей Смитингтона никогда Фонтини бы не вышли на международную арену.

— О, так вот почему настояла она на том, чтобы сохранить фамилию Фонтини: пусть все знают, кто правил бал! Ведь от этого никчемного малого не было никакого проку.

— К чему все эти разговоры?

— Я просто хотел, чтобы вы знали, Смити, на чем сидите. Именно: не стоите, а сидите. Что же касается остальной вашей кодлы в шелковом исподнем, то пошла она куда подальше!

— Мне уже дали понять, где мое место. В социальном плане, конечно же, это ужасная потеря.

— Naturalmente, pagliaccio...[123]Но что же после того, как береговая охрана прекратит поиски, а я увековечен?

— В свое время, думаю я, тебя найдут на одном из отдаленнейших островов Драй-Тортугас[124]. Вместе с двумя из тех венесуэльцев. Непрерывно призывая Божью благодать на себя и на тебя, эти друзья будут клясться, что ваша троица своим спасением обязана исключительно твоей отваге и стойкости. Затем их немедленно отправят в Каракас, где они и исчезнут.

— Недурно. Совсем недурно. Может быть, вы — в свою маму.

— Если ты имеешь в виду смекалку и артистизм, то, полагаю, это так, — улыбнулся промышленник. — Мама всегда говорила: «Кровь цезарей всегда даст о себе знать, даже если большинство наших южных кузенов голубоглазы и светловолосы, как и я».

— Настоящая королева, преисполненная tolleranza![125]А как там насчет этого чертова Повелителя Грома? Каким образом удастся вам спасти от смерти этого безумца и его ошалевшую от любви к индейцам команду? Что за радость мне, если они погибнут?

— Ну что ж, обсудим и этот вопрос. Ясно, что только ты поддерживаешь с ними контакт...

— Верно, — перебил предпринимателя Манджекавалло. — Они в безопасном месте, о чем никому, кроме меня, не известно. Так оно будет и впредь.

— Но как в таком случае сможем мы обеспечить их защиту? Нельзя охранять объект, не зная, где он.

— Я уже обдумал все это и нашел решение. Вы поделитесь со мной своими планами, и я, если сочту это нужным, договорюсь через посредника с генералом 6 встрече. Что вы скажете на это?

— Перед тем, как вылететь сюда, ты заверил меня по телефону, будто пресловутый Повелитель Грома со своими сподвижниками в надежном, согласно вашему определению, укрытии, что для меня как яхтсмена эквивалентно понятию «тихая гавань», ассоциирующемся в моем сознании с кораблем, обретшим защиту от бури лишь в глубине бухты, ставшей для него, таким образом, этим самым безопасным уголком...

— И часто мучаете вы себя подобными заумствованиями?.. Признаюсь, хотелось бы надеяться, что все так, как вы говорите: ведь я лишь повторил слова того здоровяка-солдата, и если он был не точен в своих выражениях, то это значит, что у нас ни к черту не годная армия. А как ваше мнение?

— Почему бы не сохранить нам статус-кво?

— В чем конкретно?

— В том, что касается «надежного укрытия», — произнес Смитингтон-Фонтини медленно, как бы поясняя то, что и так очевидно. — Если бы ты сказал мне прямо, что у нас ни к черту не годные и армия и военные в высших эшелонах Пентагона, то я, возможно, и согласился бы с тобой. Однако, принимая во внимание недавние свершения генерала, мы должны поверить ему на слово, что его убежище действительно надежно и достаточно хорошо защищено от непогоды.

— От непогоды?

— Этим понятием я обозначаю практически любое отрицательное явление. Раз все они находятся в бухте, неподвластной яростным стихиям, то почему бы им и не оставаться там?

— Но я, черт возьми, не знаю, где это!

— Тем лучше... А твоему связному известно их местопребывание?

— Он сможет выяснить это, если Повелитель Грома найдет его доводы убедительными.

— Ты упомянул по телефону, что он хотел бы, чтобы ему были приданы... «вспомогательные силы». Это и в самом деле то, что ему нужно?

— Готов целовать свинью, чтобы доказать, что так оно и есть! Это как раз то, что ему требуется... А кого бы предложили вы ему в подмогу?

— Твоего помощника по прозвищу Туша. Для начала и он сойдет.

— Я против! — возразил Манджекавалло. — У меня для него другая работа. А кто еще у вас на примете?

— С этим не так-то все просто. Как я говорил уже, наши патроны здесь и за океаном твердят упорно, будто мы не поддерживаем каких бы то ни было отношений с семьями, как утверждает мистер Цезарь Боккегаллупо. Потому-то я и предложил кандидатуру Туши, личности исключительной, поскольку, будучи в известном смысле твоим телохранителем, он не отличается особой широтой ума... Кажется, ты сказал, что он предпоследний из так называемых «уличных горилл»?

— Предпоследний?

— Ну да! Последний был бы настоящей гориллой, владеющей английским языком. Или не согласен?

— Сколько можно говорить о моем телохранителе, этом уличном бойце Туше?

— Он же твой денщик, Винченцо, мальчик на побегушках!

— Знаете, от вас у меня мозги цепенеют. Кого угодно с толку собьете!

— Я стараюсь говорить как можно доходчивее, — отозвался промышленник заплетающимся от изнеможения языком. — Но боюсь, что мы мыслим на разных волнах.

— Попытайтесь все же, Смити, настроиться на мою! Вы изъясняетесь, приятель, точь-в-точь как то печеное яблоко, которое ведает государственным департаментом.

— Потому-то я и ценен для тебя, неужто не ясно? В отношении его у меня нет никаких иллюзий: он маргинал и социально приемлем лишь как таковой. Твои решения, хотя и не совсем бесспорны в моральном плане, куда продуктивнее, чем его, насколько могу я судить, исходя из своих интересов. И если даже я предпочту его коктейль с лимоном твоему овощному рагу, то это вовсе не значит, что мне неизвестно, когда заказывают виски, а когда — пиво. Почему, думаешь ты, индустриальные демократии столь благостно терпимы? Да потому что, и не преломляя с тобою хлеб, я был бы безмерно счастлив помочь тебе испечь его.

— Знаете, болтун-златоуст, у меня такое чувство, будто я слышу вашу маму. Там, под этой толстой кожей, у вас все-таки есть кое-что. Итак, каков же будет наш следующий шаг?

— Поскольку нормальные пути тебе заказаны, я посоветовал бы набирать рекрутов из открытого для всех сборища талантов. Скажем, из тех же наемников.

— Из кого?

— Ну, из профессиональных солдат. Они в целом мразь, подонки: дерутся только за деньги, а на все остальное им наплевать. В прежние дни это были экс-бандиты из вермахта, беглые убийцы или опозорившие себя бесчестным поступком бывшие военные, которых ни одна армия не взяла бы в свои ряды. В настоящее же время, думаю я, рассчитывать следует только на две последние категории. Большинство фашистов или уже умерли, или слишком стары теперь, чтобы бить в барабаны или дуть в свои рожки. В общем, по-моему мнению, заняться вербовкой этих сорвиголов — самое умное, что мог бы ты предпринять.

— Где же найти этих славных бойскаутов? Я хотел бы как можно быстрее подобрать себе надежную охрану.

— Я взял на себя смелость захватить с собой специально для тебя дюжину личных дел из вашингтонского агентства «Кадры плюс-плюс». Мой служащий из Милана, которого я отправил туда, доложил мне, что означенные лица хоть сейчас готовы стать в строй. Исключение составляют лишь двое, но и те смогут выбраться из тюрьмы к завтрашнему утру.

— Мне нравится ваш стиль, Фонтини, — признался временно усопший директор Центрального разведывательного управления. — Где эти бумаги?

— На кухне. Пойдем со мной. Можешь позвать Тушу, чтобы посторожил входную дверь.

Десятью минутами позже, сидя за добротным сосновым столом с разложенными по всей его поверхности папками. Манджекавалло принял решение.

— Вот эти трое.

— Винченцо, ты и впрямь незаурядная личность, — заметил Смитингтон-Фонтини. — Двоих из этих трех выбрал бы и я. Если отвлечься от того факта, что, как должен я сообщить тебе, они в данный момент только готовятся еще к побегу из тюрьмы в Аттике, их можно будет сразу же ввести в бой. Что же касается третьего, то он, вне всякого сомнения, законченный псих. Это американский нацист. Выложил огненные свастики на земле, принадлежащей Организации Объединенных Наций.

— И он же кинулся еще под колеса автобуса...

— Это был не автобус, Винченцо, а патрульный фургон, увозивший его дружка, такого же психа, арестованного на Бродвее, где он разгуливал в форме гестаповца.

— И все-таки он преодолел ни много ни мало девять ярдов, чтобы помешать кому-то сделать что-то. И это для меня главное.

— Ясно. Однако следует иметь в виду, что вопрос еще остается открытым, действительно ли он собирался совершить на Сорок седьмой улице этот поступок или же его просто толкнул рабби.

— Я рискну... Когда они смогут добраться до Бостона?

— О первых двоих мы узнаем после поверки в тюрьме, ну а наш нацист скрывается где-то после того, как получил пособие по безработице по украденной карточке социального обеспечения у какой-то раздававшей займы акулы, которую он искупал в Ист-Ривер.

— Он подходит мне — не по своим политическим взглядам, которых я никак не приемлю, а тем, что годится кое на что. Все эти драчуны-психи, как верно вы подметили, могут быть порой полезны, и для того, чтобы привести их в боевую готовность, достаточно лишь ударить в барабан или подуть в рожок. Если тем двоим удастся бежать, то это будет своего рода подарком от Пречистой Девы нашему делу во искупление чудовищной несправедливости в отношении племени явных неудачников, которых безусловно уничтожили бы, если бы не своевременное мое вмешательство. Нам с вами надо как можно скорее провернуть это дело — запустить наших боевиков в Бостон, в то самое надежное укрытие, где бы оно, черт бы его побрал, ни находилось... Впрочем, вполне возможно, что эти «цуккини» в Вашингтоне уже уничтожили генерала.

— Сомневаюсь в этом, старина. Если уж ни ты, ни твой связной не знаете, где скрывается он, то как смогли бы разыскать его вашингтонцы?

— Я просто не верю шелковым подштанникам; эти мерзавцы ни перед чем не остановятся.

* * *

В тускло освещенной кабинке бара О'Тула, расположенного в каких-то двух кварталах от фирмы «Арон Пинкус ассошиэйтс», молодой, элегантно одетый банкир мягко, но напористо добивался ответной симпатии от секретарши среднего возраста, используя для этой цели мартини — уже третий по счету.

— Право же, я не должна, Бинки, — протестовала женщина, хихикая и нервно поводя рукой по своим длинным седеющим волосам. — Это ни к чему!

— Что ни к чему? — вопрошала ходячая реклама одежды от братьев Брукс с явно среднеатлантическим акцентом, характерным для жителей района между Парк-авеню и Белгрейв-сквер. — Я уже сказал вам, каковы мои чувства.

— Сюда заходят выпить после работы столько наших юристов... И потом, я знакома с вами не более часа. Люди начнут судачить.

— Ну и пусть, моя прелесть! Кому какое дело? Стоит ли обращать на сплетников внимание? Я изложил свою позицию предельно четко и в деталях. Что же касается мнения этих инфантильных идиотов по поводу того, с кем должен встречаться человек моего круга, то мне оно безразлично. Я предпочитаю зрелых женщин. Опытных и с умом... Итак, ваше здоровье! — Они поднесли к губам стаканы, но проглотил напиток только один из них, и отнюдь не банкир из «Лиги плюща». — У меня есть небольшое дельце, моя любовь. Как думаете вы, когда наш исполком сможет встретиться с мистером Пинкусом? Речь идет о нескольких миллионах, так что его профессиональный совет был бы для нас крайне важен.

— Бинки, я уже говорила вам... — Секретарша смущенно скосила глаза и икнула четыре раза подряд. — Мистер Пинкус целый день не звонил мне.

— И вы не знаете, где он, моя дорогая?

— Нет, не знаю... Конфисексуально... конфиденциально говоря, его шофер Пэдди Лафферти попросил меня по телефону заказать в агентстве две машины.

— Сразу две?

— Да. Речь вроде бы шла о поездке в домик для лыжных прогулок. Это где-то в Хуксетте. В Нью-Гэмпшире, неподалеку от границы штата.

— Впрочем, что нам до всего этого?.. Извините, моя прелесть, но я отлучусь на минутку. Как говорится, зов природы.

— Мне пойти с вами?

— Не думаю, что это приемлемо... Вы такая цветущая! В вас столько соблазна!..

— Ой! — пискнула секретарша, сражаясь с мартини. Бинки, банкир, поднялся из-за стола и быстро проследовал к телефону-автомату у входа в бар О'Тула. Вставив в отверстие монету, набрал номер. И не успел еще прогудеть первый сигнал, как на том конце сняли трубку.

— Дядя Брики? — спросил он.

— А кто же еще? — отозвался крупнейший в Новой Англии банкир.

— Это твой племянник Бинки.

— Надеюсь, я не зря трачу на тебя деньги, парень! Хотя, признаюсь, ты мало на что годен.

— Дядя Брики, на этот раз я оказался на высоте!

— Меня не интересуют твои сексуальные подвиги, Бинки. Рассказывай лучше, что разузнал ты там?

— Они на лыжной базе в Хуксетте. В Нью-Гэмпшире, по ту сторону границы.

Бинки, банкир, так и не вернулся к своему столику в баре. Чуткий О'Тул усадил пьяную секретаршу в такси, заплатив за ее проезд, и, махнув на прощанье рукой, когда ее сконфуженное лицо появилось в окошке, произнес про себя одно только слово: «Мерзавец!»

* * *

— Это Брики, старина. Они на лыжной базе в Хуксетте, штат Нью-Гэмпшир, примерно в тридцати милях к северу от границы, если ехать по магистрали девяносто три. Мне сказали, что в тех местах только пара таких домиков. Поэтому разыскать беглецов не составит особого труда. Там будут стоять две машины со следующими номерами...

Пепельнолицый банкир из Новой Англии назвал их и затем выслушал восторженные восклицания, адресованные ему государственным секретарем.

— Прекрасно сработано, Брики! Все как в старые добрые времена! Не правда ли, старый приятель?

— Надеюсь, что так, старина. Ибо в противном случае, если ты завалишь дело, тебе уже не показываться на наших встречах.

— Не беспокойся, старина! Их называют «грязной четверкой». Настоящие звери! Через час они вылетят из аэропорта Лоуган... Думаешь, Смити пересмотрит свое решение запретить мне держать мою яхту на стоянке его клуба?

— Я подозреваю, что все будет зависеть от того, каких результатов ты добьешься. А ты как считаешь?

— Я очень верю в эту четверку, старый дружище. Чудовищный квартет не знает жалости. Ты бы не захотел оказаться и в целой миле от них!

— Удачи тебе, старина! Держи со мной связь.

* * *

Было уже за полночь. Черный фургон с потушенными фарами неслышно проехал по проселочной дороге у окраины Хуксетта, штат Нью-Гэмпшир, и остановился перед гравиевой подъездной дорожкой у бывшей лыжной базы. Водитель машины, с устрашающей синей татуировкой на лбу в виде вулкана в момент извержения, явно видной при лунном свете летней ночи, обернулся к троим спутникам, расположившимся на заднем сиденье.

— Пора, головорезы! — произнес он обыденным тоном. Его подельники полезли в свои заплечные мешки и, вытащив оттуда маски из черных чулок, тотчас же натянули их на головы. Водитель, и одновременно их предводитель, проделал то же самое. И теперь в узких прорезях в масках зловеще поблескивали четыре пары глаз.

— Максимум оружия! — приказал татуированный предводитель четверки с мрачной усмешкой, скрытой тканью. — Я хочу, чтобы все они были мертвы! Все до единого! Я жажду видеть их ужас, страдания, кровь и искаженные лица! Словом, все те славные вещи, которые так хорошо научили нас делать!

— Все будет как всегда, майор! — заверил его шепотом соратник, извлекая из мешка с методичностью робота автомат «МАК-10» и вслед за тем — пять магазинов по восемьдесят боевых патронов в каждом, что давало в целом — на четверых убийц — тысячу шестьсот молниеносно извергаемых из оружия пуль.

— Огонь открывать по команде! — продолжал инструктировать майор, с удовлетворением подмечая ту ловкость, с которой действовали его сообщники.

Руки боевиков снова нырнули в мешки, на поясах уже болтались гранаты, закрепленные на них специальными петлями.

— Радио! — раздалась последняя команда. И по карманам были рассованы миниатюрные переговорные устройства «уоки-токи».

— Пошли! Север, Юг, Восток и Запад — согласно номерам, усекли?

Дружно прозвучал ответ, и «неисправимые» выскользнули из фургона, легли на живот и поползли в указанных им направлениях. Нести смерть было их целью, и в смерти же они искали спасения. Ибо смерть лучше бесчестья!

* * *

— Ты видеть, что я видеть, амиго? — спросил Дези-Два своего приятеля. Они оба стояли под густой развесистой кроной клена и изучали пейзаж в изменчивом свете луны. — Сумасшедший они, нет?

— Ты не должен быть такой суровый к ним, как говорить гринго, — ответил Дези-Один. — Они никогда не караулить ночью цыпленка или коза от дурной соседи.

— Я понимать это, но почему они такой глупый? Эти черный голова, какой двигаться на холму под луна, похож на кукарачас... на тараканы... Это просто глупость, как говорят гринго.

— Генерал сказать, что мы должен поучить их, но не сейчас. Сейчас мы должен делать, что он нас просить... И это был трудный день для все наши славный новый друзья, поэтому мы не будем их будить. Им нужно спать, верно?

— Здесь нет цыплят или коза, но есть плохой соседи. Ты тоже так думать?

— Да. Мы справиться сами, о'кей?

— Это легко. Я брать вон те два там, а ты брать два с другой сторона.

— О'кей! — откликнулся Дези-Один и, как и Дези-Два затаившись в тени, добавил: — Но ты помнить, амиго, не надо ранить их слишком сильно. Генерал говорить, мы должен брать цивилизованно военный пленник.

— Эй, парень, мы не зверь! Как говорить генерал, мы будем делать по Женевской конвенция. Может быть, эти плохой соседи жить в тяжелый время, когда они быть маленькие дети, как сказать генерал Мак про нас. Может быть, им нужен доброта и помощь.

— Эй, парень, — прошептал укоризненно Ди-Один, — не позволь этим священники, который ты так любить, делать из тебя святой! Ты дай весь этот доброта, когда эти черноголовые тараканы кукарачас лежать в кухонный мойка, о'кей?

— Знай, мой любимый падре говорить мне, когда я быть в Оулд-Сан-Хуан: «Глаз за глаз, малыш! И помни: бить первый, прямо в пах!»

— Сразу видеть. Божий он человек, амиго! А теперь пошли!

* * *

— Говорит майор Вулкан! — произнесла фигура в черном капюшоне и маске в радиопереговорное устройство. Голос звучал ровно, хотя в этот момент командир полз по дороге, ведущей к бывшей лыжной базе с юга. — Докладывайте по номерам!

— Отвечает Восток-Два, майор! Боевых или враждебных действий не замечено.

— Номер три?

— Север-Три, сэр! Виден свет в спальне на втором этаже. Дать по окну очередь?

— Еще рано, солдат. Но как только скажу, выводи всех наружу. Может, эти проклятые развратники любуются сейчас, как совокупляются их дружки. Они все как один извращенцы, настоящие дикари! Держи палец на спусковом крючке, да и про гранаты не забудь.

— Есть, сэр! Но вы позволите мне все же пострелять по ним, майор?

— Конечно, солдат, но делай это только по моему знаку. Пока же продолжай движение!

— А как насчет меня? — подал голос Восток-Два. — Север-Три — идиот из идиотов! Помните, охранники застали его за тем, что он грыз зубами изгородь?.. Первый выстрел за мной.

— Я и до вас всех доберусь! — огрызнулся Север-Три. — Вы же знаете, майор, Восток-Два забрал все ваши таблетки, и вам пришлось в четверг довольно туго.

— В твоих словах есть резон, номер три: мне действительно были нужны эти таблетки.

— Я тут ни при чем, майор: это был Запад-Четыре... Признавайся, сукин сын!

— Ну, Запад-Четыре, что скажешь? — спросил Вулкан. — Так это ты стибрил у меня таблетки? — В ответ — молчание, вынудившее майора продолжить: — Ты что, воды в рот набрал, Запад-Четыре? Как понимать твое нежелание помочь мне разобраться во всем? Что это, признание вины? Отвечай же, черт бы тебя побрал! Это ты стащил мои таблетки с мескалином? — И вновь молчание. — Запад-Четыре, отвечай! — Все то же. И тогда Вулкан заключил: — Его радиопереговорное устройство вышло из строя. Черт бы побрал этих педиков, снабженцев Пентагона! Они дерут за эти ублюдские «уоки-токи» бешеные деньги — по четырнадцать тысяч за штуку, тогда как красная цена такой фиговине в какой-нибудь лавчонке — всего лишь двадцать семь баксов!.. Запад-Четыре, ты меня слышишь? — Молчание. — О'кей! Север-Три, где ты? Насколько продвинулся? — Молчание. — Север-Три, отвечай! — Молчание. — Черт бы вас побрал!.. Север-Три, отвечай! — Тот же результат. — Проверял ли кто-нибудь из вас, чертовы клоуны, батареи? — И снова — ничего. — Восток-Два, докладывай! Сейчас же! — Молчание. Майор Вулкан, забыв в отчаянии о необходимости хранить спокойствие и соблюдать тишину во время выхода на связь, едва не перешел на крик: — Что за дьявольщина? Ответит мне хоть кто-то, ублюдки? — Опять молчание, но на этот раз недолгое.

Не прошло и нескольких секунд, как майор услышал дружелюбный голос.

— Приятно с вами познакомиться! — молвил Дези-Один, выходя из тени на лунный свет, подавший на прижимавшегося к земле незваного гостя с черным капюшоном на голове. — Вы пленный, узник войны, амиго-сэр, и с вами будут обращаться справедливо.

— Что? — Майор повел руками в поисках оружия, но сделал он это явно с запозданием: нога Дези-Один врезалась в лоб Вулкану, прямо в татуировку.

— Я не хотеть так поступать, мистер пленный, но вы мог меня ранить, а это не очень мило.

* * *

Дженнифер Редуинг внезапно проснулась. Что-то случилось! Она чувствовала это. Слышала какой-то шум. Он-то, возможно, и прервал ее сон. Снаружи доносились приглушенные стоны и гортанные звуки. Но кто издавал их? Раненые собаки? Дикие звери, попавшие в ловушку?

Вскочив с постели, Ред подбежала к окну и не поверила глазам своим.

Сэм Дивероу, потревоженный приглушенным шумом в ушах, прикрыл второй подушкой пострадавшую от выпивки голову и чуть ли не в пятисотый раз поклялся никогда больше не пить после посещения О'Тула. Но шум не ослабевал, и, ухитрившись кое-как открыть свои далеко не ясные глаза, он понял, что испытываемые им слуховые ощущения не имеют никакого отношения к его физическому состоянию. Выбравшись с превеликим трудом из постели, Сэм, едва держась на ногах, подошел к окну и... Матерь Божия!

* * *

Арон Пинкус видел во сне Шерли. Шерли, пребывавшую во гневе! На голове ее разметались одиннадцать тысяч розовых бигуди, и каждое из этих нехитрых приспособлений, снабженное ртом, непрестанно открывавшимся и закрывавшимся со скоростью пулеметной стрельбы, извергало из озлобленно ощерившейся пасти поток брани в адрес бедного, преклонного возраста юриста.

Неужели он снова на Омаха-Бич? Нет, он по-прежнему в своей любимой спальне все в том же шале для лыжников! Но отчего же весь этот сыр-бор? Откуда такой шум?

Медленно поднявшись с мягкой постели, он, хромая — старые ноги подводили его, — двинулся к окну.

Бог Авраама, что же ты сотворил!

* * *

Элинор Дивероу, разбуженная безжалостно доносившимся извне гамом, инстинктивно протянула руку, рассчитывая найти у изголовья кровати телефон, чтобы отдать распоряжение Коре: этих обезумевших соседей давно бы следовало арестовать или принять в отношении их какие-то другие меры, способные положить конец столь вопиющему поведению, несовместимому с пребыванием в Уэстоне, штат Массачусетс. Но, к сожалению, аппарата там не оказалось. В глубоком возмущении благородная леди выпростала ноги из-под простыни, поставила их на пол и, распрямив спину, направилась к окну.

Боже милостивый, это невероятно!

* * *

Маккензи Хаукинз открыл глаза, все еще кромсая сигару, которую держал во рту с ночи. Что, черт возьми, происходит там? Снова Вьетнам? Или Корея? Уж не свиньи ли вопят в крестьянском подворье, находящемся под защитой диверсионно-разведывательной группы? О Иисусе, а где же его адъютанты? Почему они не подняли его по сигналу тревоги, как только противник пошел в атаку?..

Но тут, ощутив под головой мягкую подушку, генерал понял, что это ни бивак: там подушек нет и в помине. Так где же он тогда? Оглядевшись, Мак готов был поклясться легионами Ганнибала, что находится в лыжном домике командира Пинкуса!

Хаук выпрыгнул из удобной гражданской постели, ненавидя себя за весь этот комфорт, окружавший его, и как был, в одном исподнем, кинулся к окну.

«Да простит меня Чингисхан, но и он, этот парень что надо, не додумался бы до такого!»

* * *

Уподобившись прохожим, оказавшимся волею судьбы свидетелями несчастного случая, временные обитатели бывшей лыжной базы спустились по разным лестницам в холл альпийского шале. Там их приветствовали Дези-Один и Дези-Два, стоявшие по обе стороны от кофейного столика, на котором лежали четыре пистолета-пулемета «МАК-10», двадцать магазинов, шестнадцать гранат, четыре миниатюрных бинокля и разобранная на части и обезвреженная яйцевидная бомба, способная взорвать по крайней мере четверть штата Нью-Гэмпшир, а это ни мало ни много — вся его юго-восточная часть.

— Мы не хотеть вас всех будить, — произнес Дези-Один. — Генерал сказать, что мы должен защищать права узники война. Мы пытаться это сделать, но я думать, они — очень плохой ребята. А теперь, генерал, можно сержант Дези-Два и я немного спать?

— Черт побери, ребята, вы получаете звание лейтенантов! Однако что же здесь произошло?

— Пожалуйста, senors у senoras, смотреть сами, — предложил Дези-Два, распахивая наружную дверь. — Мы не думать, что это будет сильно плохо для женевский намерения, когда мы увидеть эти разный оружие.

На приведенном в порядок лыжном подъемнике, где-то на полпути к склону и на высоте не менее пятнадцати футов над землей, покачивались тела четырех военнопленных. Они висели вниз головой с заклеенными пластырем ртами и с веревочными путами на ногах.

— Мы снимать их каждый час и давать им вода, — улыбнулся Дези-Один. — Это значить, мы обращаться с узники война очень хорошо.

Глава 18

— Что! — завопил государственный секретарь. Стенографистка, вздрогнув от неожиданности, чуть не свалилась со стула. Вылетевший у нее из рук блокнот ракетой устремился в голову ее начальника, но тот перехватил его машинально левой рукой, которой постукивал то и дело по черепу в надежде обуздать свой с маниакальным упорством вращающийся глаз. — И все же, в чем дело?.. Как?.. Нет, ни за что!

Госсекретарь начал похлопывать попеременно блокнотом для стенографирования по виску и краю письменного стола, и так до тех пор, пока листки не оторвались от спирали и не полетели во все стороны.

— Пожалуйста! — умоляла стенографистка, носясь по комнате в отчаянной попытке собрать воедино разлетевшиеся бумаги. — Сэр, это сверхсекретные записи!

— Что вы нашли в этих писульках сверхсекретного? — орал вконец ошалевший госсекретарь, вращая одним из вытаращенных от ужаса глаз. — Мы живем в безумном мире, мисс! Вы, может быть, еще лишь в начале пути, но мы, все остальные, давно уже лишились рассудка!

Стенографистка встала во весь рост и, не сводя с начальника взгляда, произнесла решительно невозмутимым тоном:

— Прекратите это, Уоррен! Возьмите себя в руки!

— Уоррен?.. При чем тут Уоррен?.. Я — господин секретарь!.. Запомните: господин секретарь!

— Вы — Уоррен Пиз! И, пожалуйста, прикройте микрофон телефона, а не то я сообщу сестре, а она — Арнольду Сьюбагалу, что у вас поехала крыша.

— Боже мой, Арнольду! — Уоррен Пиз, государственный секретарь, тотчас же прикрыл трубку рукой. — Я забыл, Тереза... Откровенно говоря, я просто отключился ото всего. На какую-то минуту!

— Я — Реджина Трухарт, а Тереза — моя младшая сестра, секретарь Сьюбагалу.

— Простите, у меня ужасная память на имена! Но я никогда не забываю разных там психов... То есть лица, имел я в виду!.. Пожалуйста, не говорите ничего сестре!

— Скажите тому, кто у телефона, что перезвоните ему через несколько минут, как только придете в себя.

— Но это невозможно! Он звонит по телефону-автомату из тюрьмы в Куонтико!

— Попросите его оставить вам номер, и пусть он ждет вашего звонка.

— Хорошо, психуша, Тереза, Реджина, мадам секретарь!

— Перестаньте, Уоррен, и делайте, что вам говорят. Государственный секретарь в точности выполнил распоряжение Реджины Трухарт, потом упал на свой стол и, уронив голову на руки, горько заплакал.

— Кто-то проболтался, а виноват я! — хлюпал он носом. — Их отправили обратно в тюрьму! В мешках!

— Кого?

— Ну, эту «грязную четверку». Какой ужас!

— Они что, отдали концы?

— Нет, в ткани были проделаны дыры, чтобы они не задохнулись. Но все четверо в таком состоянии, что уж лучше бы их постигла смерть! Они ничего не понимают! Потеряли всякие ориентиры! Как, впрочем, и все мы! — Пиз поднял заплаканное лицо, как бы умоляя, чтобы казнь прошла как можно скорее.

— Уоррен, солнышко, да плюньте вы на все! У вас есть работа, которую вы должны выполнять, и такие люди, как я, обязанные следить за ее выполнением. Вспомните Ферн из «Норт-Мэлл» — святую нашу патронессу и источник вдохновения. Она бы не позволила никому из своих боссов выпасть в осадок. Я тоже не допущу такого!

— Она была секретарем, а вы — стенографистка из машбюро отдела безопасности.

— Я нечто большее, Уоррен! Значительно большее! — возразила Реджина. — Я — порхающая бабочка с жалом пчелы. Перелетаю трепетно с одного секретного задания на другое, не сводя глаз со всех вас и помогая вам в ваших каждодневных трудах. Таковы Божья воля и Богом дарованный удел всех Трухартов.

— А вы не согласились бы стать моей секретаршей?

— И отнять эту работу у нашей дорогой, всем сердцем преданной делу, антикоммунистически настроенной мамочки Тирании? Вы, конечно, шутите!

— Так она — ваша мамаша?

— Осторожно, Уоррен! Забыли о Сьюбагалу?

— О Иисус, опять этот Арнольд!.. Простите, искренне раскаиваюсь. Вы великая женщина, внушающая глубочайшее почтение!

— Итак, перейдем к текущим делам, господин секретарь, — сказала стенографистка, усевшись на прежнее место и надежно скрепляя собранные ею листки. Осанка ее вновь приобрела привычную строгость. — Как вам известно, я свободна в своих действиях. Так чем же могла бы я вам помочь?

— Ну, свобода распоряжаться собою — это еще не все...

— Понимаю, — подхватила Реджина Трухарт. — Мешки с дырками, чтобы можно было дышать, трупы, которые вдруг оживают...

— Поверьте мне, достославные тюремные охранники были настолько потрясены происшедшим, что лишь чудом не отдали душу Богу. Двое из них госпитализированы, троих немедленно уволили по причине острого психоза, а четверо отправились в самоволку. Мчась через ворота, они вопили во всю глотку о солдатах, которых не успели в свое время ухлопать... О, Боже мой, только бы это не просочилось наружу!

— Я понимаю вас, господин секретарь! — Стенографистка первого класса отдела безопасности мисс Трухарт поднялась с места. — Положение трудное, от этого никуда не уйти... Случившееся, Уоррен, касается нас обоих. С чего же начнем кромсать?

— Кромсать? — Левый глаз Пиза заметался со скоростью лазера.

— Все ясно! — Ловко и без малейшего намека на чувственность Реджина задрала платье до пояса. — Документы, разумеется, следует изъять. Как вы сейчас убедитесь, я готова до конца выполнить свой долг.

— Ха! — Государственный секретарь был настолько изумлен представшим его взору зрелищем, что даже строптивый левый глаз прекратил свой бег: в колготки мисс Трухарт от колен до бедер были вшиты светло-коричневые карманы.

— Как?.. Как?.. Невероятно! — пробормотал Пиз. — Естественно, все металлические скрепки должны быть убраны. Если же материалов окажется несколько больше, чем я рассчитываю, то в моем бюстгальтере имеется подкладка на «молнии», и, кроме того, к спинке комбинации пришит сверху карман из прозрачного шелка — для документов крупного формата.

— Вы не понимаете! — произнес госсекретарь, упершись подбородком в край письменного стола, когда стенографистка привела платье в нормальное состояние. — Ух!

— Не отвлекайтесь, Уоррен! И объясните, чего я там не понимаю. Девочки Трухарт не боятся любых внештатных ситуаций.

— Не делалось никаких записей! — выпалил обезумевший от страха государственный деятель.

— Этого и надо было ожидать... Ничего не фиксировалось ввиду особой секретности: а осуществлялось по неофициальным каналам, не так ли?

— Что?.. Вы работали в ЦРУ?

— Нет, но там работает моя старшая сестра Клитемнестра. Девушка она исключительно выдержанная... Что же касается проблемы, с которой пришлось нам столкнуться, то в основе ее — утечка информации из используемых вами неофициальных каналов связи: не зафиксированное в документах слово, вылетев из чьих-либо уст, проделывает порой удивительный путь, перед тем как попасть в конце концов в вовсе не предназначенные для него уши.

— Такое часто происходит, согласен, но в данном случае ничего подобного не было! Из тех, кто знал об отправке нами психов в Бостон, никому не было никакой выгоды выдавать нашу тайну.

— Без подробностей, господин секретарь, хотя понятно, все эти детали могут быть выяснены с помощью пентотала, на это никогда не пойдет ни одна из комиссий конгресса, строго придерживающихся формальных регламентации. Меня интересует лишь суть операции. Вы в состоянии изложить ее, Уоррен? Я снова показала бы вам свои карманы, чтобы только расшевелить вас.

— Это не повредило бы.

Мисс Трухарт произвела надлежащее действие, и левый глаз Пиза опять вернулся в состояние покоя.

— Видите ли, — начал он, брызгая слюной, — некие непатриотичные слизняки во главе с маньяком хотели бы смять первую нашу линию обороны в лице обслуживающих нас подрядчиков, а затем нанести удар и по тому сектору военно-воздушных сил, в чьи обязанности входит держать под надзором весь мир.

— Как это, солнышко? — Трухарт начала переминаться с одной ноги на другую.

— О-ох!

— Что, Уоррен? Я спросила: как?

— О да, так и есть... Понятно... В общем, они утверждают, будто территория, занимаемая в настоящее время жизненно важной для нас военно-воздушной базой, принадлежит, согласно какому-то заключенному свыше ста лет назад идиотскому соглашению, небольшой группе лиц, а если точнее, то дикарям чего, конечно, не может быть! Все это бред!

— Я полностью разделяю вашу точку зрения, господин секретарь. Но все же, были ли у них какие-либо основания утверждать подобное? — И снова обнаженные ноги Реджины потребовали от нее для сохранения равновесия последовательной — пятикратной, аккуратности ради заметим, — смены поз.

— О Боже!

— Сядьте! И, пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Этот-то вопрос и находится сейчас на рассмотрении Верховного суда. Его решение из соображений национальной безопасности не будет обнародовано верховным судьей еще в течение пяти дней, накануне же официального оглашения вердикта этим жалким слизнякам придется предстать перед судом для дачи показаний. Таким образом, у нас останется четыре дня на то, чтобы найти ублюдков и отправить их в богатые, столь желанные сердцам этих подонков охотничьи угодья, где они уже не представляли бы никакой угрозы системе национальной безопасности. Будь они прокляты, эти дикари!

Реджина Трухарт мгновенно опустила платье.

— Хватит! Замолчите!

— О-ох!.. Что случилось?

— Мы, девочки Трухарт, не позволяем выражаться в своем присутствии столь непристойным образом, господин секретарь! Подобная манера речи свидетельствует о бедности приличествующего культурным людям словарного запаса и чрезвычайно оскорбительна для богобоязненных прихожан.

— Ах, простите, Вирджина...

— Реджина!

— Вы правы... Но неужто вы не замечали ни разу, что иногда без богохульства — само собой, в разумных пределах — просто не обойтись? Например, когда человек оказывается в стрессовой ситуации.

— Вы рассуждаете точь-в-точь как тот ужасный французский драматург Ануй, готовый оправдать чуть ли не все!

— Анн... Как вы сказали?

— Не важно... Сколь широк был круг лиц, знавших об этой акции в интересах национальной безопасности? Ограничивался ли он лишь несколькими правительственными чиновниками высочайшего ранга или же туда входил и кое-кто со стороны?

— В операции участвовали и те, и другие. Но всего задействовано было не так уж много народу.

— А те, живее всех живых головорезы, еще лягавшиеся в мешках для трупов?.. Это на них было возложено выполнение тайной миссии, которую, судя по всему, они провалили?

— Задание, полученное ими, было сформулировано таким образом, что боевики так и не вникли в его суть. Впрочем, иного и не могло быть: они ведь маньяки.

— Я покидаю вас ненадолго, Уоррен, — сказала Трухарт, кладя свой блокнот для стенографирования на письменный стол и оправляя платье.

— Куда вы?

— Хочу переговорить с вашей секретаршей, моей мамой. И не смейте в мое отсутствие даже касаться телефонного аппарата!

— Конечно, карманы... Я хотел сказать...

— Заткнитесь! Вы, должностные лица, — более чем странные существа! — заявила стенографистка из отдела безопасности и, выйдя в приемную, закрыла за собой дверь.

Уоррен Пиз, государственный секретарь и владелец рыболовной яхты, мечтавший держать ее у причала престижного клуба, не знал, что и делать: то ли вскрыть себе вены, то ли позвонить в брокерскую фирму, с которой он был некогда связан, и предложить любую правительственную информацию для внутреннего пользования в обмен на прежнее место партнера. Боже милостивый, и зачем он только поддался на уговоры своего товарища по комнате в студенческом общежитии, ныне — президента, войти в его команду! В социальном плане, несомненно, он кое-что выигрывал от этого, однако и неудобства терпел изрядно. Вежливым приходилось быть со столькими людьми, что это подчас становилось просто невыносимо! А эти ужасные обеды, где он не только был вынужден сидеть рядом с неграми, но и позволять фотографировать себя вместе с ними! О нет, его должность вовсе не была таким уж лакомым кусочком: не воображайте, что там только персики со сливками! Жертвы, на которые приходилось идти ему, и святого бы вывели из себя... А теперь еще и мешки для трупов с живыми маньяками внутри! И его собственная кодла, жаждущая его скальпа! Не жизнь, а гротеск какой-то.

Конечно, бритвенного лезвия у него не оказалось с собой, и подойти к телефону он не решился. А посему, обильно потея, ждал покорно стенографистку. Мучительное одиночество его, однако, вскоре было нарушено, но не Реджиной Трухарт: вместо нее в кабинет вошла верным шагом Тирания и плотно закрыла за собой дверь.

О предводительнице клана Трухартов ходили легенды. Потрясающая женщина с резкими тевтонскими чертами лица и сверкающими светло-голубыми глазами, ростом она была в шесть с лишним футов и держала свое импозантное тело прямо и вызывающе, невзирая на свои пятьдесят восемь лет. Тирания, как ранее и ее мать, прибывшая сюда во время Второй мировой войны с легионами других таких же женщин — секретарей и клерков, находившихся на государственной службе, была ветераном вашингтонской бюрократии и обладала внушающей уважение осведомленностью об обходных путях и скрытых от внешнего взора неблаговидных делах власть предержащих, о свершаемых ими глупостях и вопиющих злоупотреблениях. И, подобно матери, она также вырастила и воспитала своих дочерей, чтобы и те служили византийским инфраструктурам, представленным бесчисленными правительственными бюро, департаментами и управлениями. Тирания искренне полагала, что удел женщин ее семьи — наставлять на путь истинный состоявшихся и будущих лидеров и вести их сквозь вашингтонские минные поля, чтобы те могли в полной мере проявить свои в целом более чем скромные способности, отпущенные им свыше. Глава рода Трухартов была убеждена в том, что управляют страной по существу подобные ей и ее дочерям женщины. Мужчины же в действительности были слабым полом, легко уязвимым, склонным к соблазнам и дурачествам. Видно, данной мировоззренческой позицией объяснялось и то обстоятельство, что в семье Трухартов вот уже на протяжении трех поколений младенцы мужского пола не решались появляться на свет, зная, что их тут не ждали.

Тирания довольно долго молча присматривалась к находящемуся в явно расстроенных чувствах секретарю, и взгляд ее выражал и жалость, и готовность к самопожертвованию.

— Моя дочь пересказала мне все, что услышала от вас, а также сообщила мне о вашем принявшем крайние формы либидо[126], — проговорила она твердо таким тоном, словно, будучи директором школы, отчитывала в своем кабинете маленького смущенного мальчика.

— Весьма сожалею, миссис Трухарт! Честное слово! День выдался на редкость тяжелый, но у меня и в мыслях не было ничего дурного.

— Все обойдется, Уоррен, не плачьте! Я здесь, чтобы помочь вам, а не терзать упреками.

— Спасибо, миссис Трухарт!

— Но чтобы иметь возможность помочь вам, я должна задать вам очень важный вопрос. Вы ответите мне честно, Уоррен?

— Да-да, конечно же отвечу!

— Хорошо... В таком случае скажите мне, кому из не принадлежащих к правительственному кругу лиц известно об этой операции? И может ли кто-то из них извлечь выгоду от нависшей над этой воздушной базой угрозы?

— Да все они могут, клянусь Господом Богом!

— Тогда возьмите одного из них, Уоррен. А уж он продаст всех остальных.

— Что?.. Почему?..

— Это долгая история. Я не смогу вам ответить, пока не буду располагать дополнительной информацией. Например, насчет того, каков биржевой курс акций и каковы предложения и спрос на них. Однако кое-что мне ясно и сейчас.

— И чти же это?

— А то, что никто из нынешнего состава правительства, кроме вас, не отважился бы на столь хитроумный трюк с использованием заключенных из военной тюрьмы ввиду их маниакальной склонности к насилию. Уроки Уотергейта и Иран-контрас оставили свой неизгладимый след, столь же омерзительный и непатриотичный, как и эти деяния. Выражаясь яснее, было возбуждено слишком много дел.

— Да, но почему вы выделили меня?

— Потому, что вы новый в этом городе человек, не имеющий, по существу, никакого опыта и в силу этого не способный увлечь советников президента подобной тайной операцией. При одном упоминании о задуманной вами акции они бы все как один удрали в горы, за исключением разве что одного вице-президента, который просто не понял бы, в чем дело.

— Вы думаете, нас выдал один из них... со стороны?

— Я редко ошибаюсь, Уоррен... Одной из моих ошибок было мое замужество. После того как мы, девочки, выкинули моего супруга из дома, он бежал в Карибский бассейн и, обосновавшись на Вирджинских островах, занялся чартерными перевозками на парусной яхте. В общем, страшное ничтожество!

— Право? Из чего вы это заключили?

— Видите ли, он утверждает, будто совершенно счастлив, что, как знаем мы все, невозможно в нашем безумном обществе.

— Вы не шутите?

— Господин министр, не заняться ли нам неотложными делами? Я настоятельно рекомендую отправить эти «мешки для трупов» туда, где они находились бы в полной изоляции от окружающего мира. И заставить попридержать язык тех, кто мог бы по пьянке порассказать кое-что о том, что творится в Куонтико. А еще я посоветовала бы вам связаться с номером ноль-ноль-ноль-тире-ноль-ноль-шесть в Форт-Беннинге.

— А это что за чертовщина?

— Не что, а кто, — поправила Тирания. — Их называют «смертоносной шестеркой».

— Они из тех же, что и «грязная четверка»? — спросил хмуро Пиз.

— Их разделяют тысячи световых лет. Те, о ком говорю я, — актеры.

— Актеры? А что общего может быть у меня с ними?

— Они уникальны, — произнесла Трухарт, подаваясь вперед и понижая голос. — Готовы на все, только бы попасть в газеты, которые редко когда упоминали о них.

— За что упрятали их в Форт-Беннинг?

— За неуплату квартплаты.

— Что?

— Они годами не трудились нигде по-настоящему, а только подрабатывали официантами.

— Ничего не понимаю!

— Все очень просто, Уоррен. Они все вместе вступили в ряды вооруженных сил в надежде создать репертуарный театр и более или менее регулярно питаться. Естественно, творчески мыслящий офицер из «Джи-два» обратил на них внимание и, исключительно в расчете на них, разработал ряд тайных операций.

— Он задумал использовать их актерский талант?

— Не только. По словам генерала, который стоит за всем этим, они в отличной форме. Знаете ли, в тех фильмах о Рембо им доставались кое-какие роли. Актеры крайне щепетильны во всем, что касается их внешности.

— Миссис Трухарт! — воскликнул государственный секретарь. — Не будете ли вы так любезны объяснить мне, какова цель всей этой беседы?

— Подвести вас к решению проблемы, Уоррен. Я буду изъясняться весьма абстрактно, чтобы в случае чего иметь потом возможность отрицать все с чистой совестью. Но я уверена, что вашего тонкого, высокоразвитого интеллекта хватит на то, чтобы уловить мои мысли.

— Это первые слова, которые мне понятны.

— "Смертоносная шестерка" может представить кого и что угодно. Они искусно перевоплощаются, отлично воспроизводят диалектизмы и способны проникнуть даже туда, куда, казалось бы, вход всем закрыт.

— Но это ужасно: что помешает им внедриться в наши ряды?

— Вы точно схватили суть дела. Благодаря им перед нами открывается завидная перспектива.

— Минуточку. — Пиз повернулся в своем вращающемся кресле и, представив на своем столе портрет Джеронимо в генеральском мундире, радостно завопил: — Вот оно! Никаких процессов, никаких слушаний в конгрессе! Просто не верится!

— О чем вы, Уоррен?

— Да об этих актерах!

— Ах да!

— Актеры могут стать кем захотят, и убедить других, что они вовсе не те, кем являются в действительности, не так ли?

— Так. Это то, чему они учились.

— Никаких убийц, никаких исков, никаких чертовых слушаний на Капитолийском холме!

— Не думаю, что можно обойтись без подкупа нескольких сенаторов — на то у нас и фонды для покрытия непредвиденных затрат...

— Итак, картина проясняется! — перебил ее Пиз, снова поворачиваясь на своем кресле. Оба глаза его были широко раскрыты от возбуждения, причем левый даже присмирел на время. — Они прибывают в аэропорт Кеннеди в красных кушаках и, возможно, с бородами и в мягких фетровых гамбургских шляпах... Целая делегация...

— Какая делегация?

— Из Швеции! От Нобелевского комитета. Специалисты по военной истории двадцатого века, они встречаются с генералом Маккензи Хаукинзом, чтобы объявить о присуждении ему Нобелевской премии как величайшему солдату всех времен!

— Может, вызвать доктора, Уоррен?

— Это не обязательно, миссис Трухарт: вы меня уже вылечили. Дали мне то, чего мне недоставало. Неужели не понимаете? Честолюбие у этого психа могло бы сравниться своими размерами с самим Эверестом!

— О ком вы?

— О Повелителе Грома.

— О ком, о ком?

— О Маккензи Хаукинзе, вот о ком! Он получал почетную медаль конгресса! Дважды!

— Полагаю, мы должны произнести мысленно благодарственные слова Всевышнему за то, что он американец, а не комми.

— Дерьмо он, вот кто! — взорвался государственный секретарь. — Величайший идиот тысячелетия! За наградой он побежит куда угодно... В данном случае это будет Швеция. Стрелка компаса указывает на север!.. Самолет пропадет... Не важно где — в Лапландии ли, или в сибирской тундре.

— Хотя вы и выражаетесь неизвестно зачем непристойнейшим образом, тем не менее, Уоррен, ваши слова о севере звучат для меня благостной музыкой подлинной правды! Нашей правды!.. Что требуется от меня, господин секретарь?

— Для начала надо выяснить, как связаться с офицером, под чьим началом находятся эти актеры, а потом подготовить мой самолет для полета в Форт-Беннинг... Как складывается все удачно!

* * *

Две взятые в прокатном пункте машины неслись на юг по девяносто третьей магистрали, которая вела в Бостон. Пэдди Лафферти вел первую, его жена, отставая примерно на милю, — вторую.

Арон Пинкус сидел в головном автомобиле рядом со своим шофером, на заднем же сиденье разместились Сэм Дивероу, его мать и Дженнифер Редуинг, индианка-юрист, устроившаяся между матерью и сыном.

Во второй машине, рядом с миссис Лафферти, сидел генерал Маккензи Хаукинз. Дези-Один и Дези-Два играли сзади в «блэк джек» картами из колоды, похищенной на бывшей лыжной базе.

— Теперь ты слышишь меня хорошо, моя девочка? — говорила пухлая Эрин Лафферти, дама с тонкими кельтскими чертами лица, в радиотелефон. — Дай малышу полную миску овсяной каши с настоящим молоком, а не с разбавленным водой, которое пьет дедушка. А девчурке приготовь два ломтя хлеба, вымоченного в яйцах — в двух яйцах — и поджаренного... Понятно?.. Отлично, девочка, я свяжусь с тобой позже.

— Ваши дети? — слегка смущаясь, спросил Хаук, когда миссис Лафферти положила трубку.

— У вас мозги на месте, любезный? Неужели я похожа на женщину, имеющую крошечных пискунов?

— Я случайно подслушал вашу беседу, мадам...

— Это была моя младшенькая Бриджит. Она присматривает за детьми моего старшего парня, второго моего сына, пока эти две клистирные трубки — он со своей женой — находятся в круизе... Представляете, в круизе!

— А ваш муж не возражает?

— А как мог бы он возражать? Мой мальчик, Деннис, — экономист, и после его имени ставятся все эти буквы. Он ведает причитающимися нашей семье налогами.

— Понимаю.

— Понимаете? Говорить так — все равно что утверждать, будто от дьявола пахнет духами! Никогда не имейте детей башковитее вас. Получается черт-те что! — Но тут загудел телефон, и миссис Лафферти снова взяла трубку. — В чем дело, Бриджи? Ты не знаешь, где холодильник, девочка?.. А, это ты, Пэдди, дорогуша! С каким удовольствием окунула бы я твою голову в бочку с машинным маслом! — Эрин Лафферти передала трубку Хаукинзу: Пэдди говорит, что мистер Пинкус желает побеседовать с вами.

— Благодарю, мадам... Слушаю вас, командир!

— Да нет, это еще я, Пэдди, генерал. Сейчас передам трубку боссу. Я просто хотел сказать вам, чтобы вы не обращали внимания на мою старуху. Она славная девочка, сэр, но ей не приходилось бывать в настоящих передрягах, — в бою, например, если вы понимаете, к чему я клоню.

— Понимаю, солдат. Но на вашем месте я бы все-таки убедился, что малому дали овсяную кашу на настоящем молоке, а девчурке — поджаренный хлеб, вымоченный в двух яйцах.

— Так она снова о завтраке, да? Там, где бабушки, не жди спокойного житья, генерал... Соединяю вас с мистером Пинкусом.

— Генерал?

— Да, командир? Какие координаты, если взглянуть на карту, сэр?

— Коор... Что? А, куда мы едем? Ну так вот, я попросил подготовить к нашему приезду летний дом свояка в Свомпскотте. Расположенный на берегу моря, он просто восхитителен и, поскольку сам хозяин со своей супругой, сестрой Шерли, отбыл в Европу, будет в полном нашем распоряжении...

— Прекрасно, командир Пинкус! Комфортабельный бивак в боевых условиях значительно поднимает моральный дух войск. Точный адрес известен? Я должен сообщить его маленькому Джозефу в Бостон, потому что скоро к нам прибудет подмога.

— Запоминайте: поместье Старый Уортингтон, Бич-Роуд, владелец — Сидни Бирнбаум. Я не уверен, есть ли у дома номер. Но найти его совсем не трудно по фасаду, окрашенному в ярко-синий цвет, который так нравится сестре Шерли.

— Хорошо, командир Пинкус! Вспомогательные силы выделены нам из элитного корпуса, так что дом-то уж они всегда найдут. Еще что-нибудь?

— Скажите жене Пэдди, куда мы едем. На тот случай, если разминемся в пути.

* * *

Передав полученную им информацию Эрин Лафферти, Хаук услышал от нее предельно краткий ответ:

— О Господи, слава тебе! Мне придется иметь дело с кошерными мальчиками. И позвольте заметить вам, генерал, кто-кто, а они-то всегда знают, где раздобыть мясо получше и самые свежие овощи!

— По-видимому, вы бывали там прежде?

— Бывала там! Не сообщайте священнику моего прихода, но великий Сидни и его прелестная жена Сара заставили меня стать крестной матерью их мальчика Джошуа, — так, как это делается у евреев. Джош для меня что сын родной, и мы с Пэдди молим Бога, чтобы он и Бриджи поладили, если вы понимаете, что я имею в виду.

— А как насчет священника вашего прихода?

— Откуда он, черт возьми, узнает? Он пьет разные там французские вина и доводит нас до умопомрачения своими разглагольствованиями относительно их «букээта». В общем, ни рыба ни мясо!

— Тигель, да и только, — отозвался спокойно Хаук и спросил затем, усмехаясь: — А вы никогда не думали о том, чтобы увидеться с Папой Римским? Я знавал одного, он рассуждал примерно так же, как и вы.

— Травите байки! Тупая ирландская корова, и думает так же, как я?

— Смиренные да наследуют землю, ибо на их плечах покоится праведность всего человечества!

— Вы что, насмехаетесь надо мной? Если это так, то мой Пэдди хребет вам переломает!

— Я и в мыслях такого не имел, мадам, — ответил Хаук, и, разглядывая профиль Эрин Лафферти, этот солдат, считавшийся одним из самых ловких и искусных в рукопашном бою офицеров, когда-либо служивших в армии, добавил: — Что же касается его, то уверен, что он сделал бы это. Запросто стер бы меня с лица земли.

— Ну, он это и впрямь может. Да и мальчик мой ему под стать!

— Главное, у него есть вы.

— О чем вы там толкуете? Видит Бог, я давно уже не в том возрасте!

— Я значительно старше вас. И вообще эти вещи не связаны друг с другом. Я просто хотел сказать, что это честь для меня — быть знакомым с вами.

— Право же, солдат, вы меня смущаете!

— Я не думал этого делать!

Эрин Лафферти выжала акселератор до пола, и машина рванулась вперед.

* * *

Вольфганг Хитлах, урожденный Билли-Боб Бэйю, прошел через турникет и, придерживаясь указателей, двинулся по широкому коридору аэропорта Лоуган в отделение выдачи багажа. Ему, одному из трех высокооплачиваемых — чтобы не сказать сказочно щедро — бойцов отряда особого назначения, сформированного бюро по трудоустройству «Кадры плюс-плюс», предстояло встретиться с остальными двумя «камерад» на огороженной парковочной площадке напротив стоянки такси. В качестве опознавательного знака он имел при себе сложенный вдвое номер «Уолл-стрит джорнэл» с обведенной красными чернилами статьей, но не «Майн кампф», на чем он так упорно настаивал.

Если бы он не нуждался столь отчаянно в работе, то отверг бы из принципа сделанное ему предложение. «Джорнэл» был хорошо известным символом деградированных, страждущих денег демократий, и его следовало бы сжечь вместе с девяносто девятью процентами остальных издаваемых в стране газет и журналов, начиная с презренных «Амстердам ньюс» и «Эбони», публиковавшихся в Гарлеме для его обитателей, нью-йоркский Гарлем представлялся ему своего рода инкубатором, воспроизводящим неполноценных черномазых возмутителей спокойствия, а Уолл-стрит — военным лагерем, созданным втихую на еврейские деньги. Но, к сожалению, Вольфганг остро нуждался в куске хлеба, поскольку благотворительные чеки, позволившие ему получать пособие, были отобраны у него в отделе по вопросам безработицы подозрительным черномазым клерком. И, вопреки своим мировоззренческим устоям, он взял аванс в двести долларов и авиабилет.

Он знал только одно: на него и его «камерад» возложена защита семи человек, скрывавшихся от властей, причем трое из них были военными. Это означало, что там будет шестеро боевиков, охраняющих четверых штатских, — ничего себе, хороший кусок штруделя[127], который полюбил он во время двухмесячных занятий в горах Баварии, где его готовили к подобной деятельности господа из «Четвертого рейха»[128].

Вольфганг Хитлах, с «Джорнэл» в одной руке и ручным багажом в другой, ловко лавируя между машинами, успешно пересек пару подъездных путей, отделявших его от автостоянки. «Ни в коем случае не привлекать к себе внимания!» — думал он, шагая сквозь предзакатный солнечный свет к огромному гаражу. Данное ему поручение было столь секретно, что, если верить бюро по трудоустройству «Кадры плюс-плюс», он не имел права и слова проронить о своей работе даже фюреру, если бы тот был жив, а такая возможность, натюрлих[129], не исключается. По-видимому, предстояло охранять лиц столь высокого ранга, что правительство не решилось положиться на слабаков неарийского происхождения, просочившихся в секретные службы.

«Где же его „камерад“?» — недоумевал он.

— Ты Вольфи? — обратился вдруг к нему чернокожий гигант, вынырнувший из-под сени круглого бетонного столба.

— Что?.. Кто?.. Что вы сказали?

— Ты что, не слышал меня, шибздик! У тебя в руках газета, и красные чернила мы разглядели еще тогда, когда ты переходил те две дорожки. — Черный исполин протянул с улыбкой руку. — Приятно познакомиться, Вольф! Кстати, чертовски странное имя...

— Да-да... Пожалуй, это верно. — Нацист принял предложенную руку так, словно боялся, коснувшись этой плоти, подцепить заразу на всю свою оставшуюся жизнь.

— Похоже, неплохая халтура, братец!

— Братец?

— Позволь же представить тебя нашему партнеру, — продолжал великан, указывая рукой себе за спину. — И не пугайся того, как он выглядит. Когда мы покончим с этим делом, он немедленно облачится в свои обычные лохмотья. Знаешь, Вольфи, ты бы никогда не поверил, чего только не наговорят эти старые гадалки и их усатые мужья!

— Гадалки?..

— Иди сюда. Роман, познакомься с Вольфи! Из-за колонны появилась вторая фигура — мускулистый мужчина в струящейся складками оранжевой блузе, с синим кушаком, обернутым вокруг талии над плотно обтягиваю щими тело черными брюками, с черными как смоль волосами, колечками ниспадающими на лоб, и с золотой серьгой в ухе.

"Цыган! — пронеслось в голове у Вольфганга. — Молдавские попрошайки и прихвостни! Похуже евреев и негров! Дейчланд юбер аллес[130]. И уж, конечно же, Германия превыше всех цыган!

— Хэлло, мистер Вольфович! — крикнул человек с серьгой, протягивая руку. Ослепительно белые зубы под черными усами никак не соответствовали представлению Вольфганга о том, каким должен быть его «камерад». — По форме ваших глаз я могу сказать, что вам предстоит долгая-долгая жизнь и будете вы обладать огромным капиталом! И за эту ценнейшую информацию я не потребую с вас денег: ведь мы работаем вместе, не так ли?

— О, великий фюрер, где ты, черт возьми? — прошептал Хитлах, пожимая с отсутствующим видом руку цыгана.

— В чем дело, Вольфи? — спросил огромный черномазый, сжимая своей могучей ладонью плечо Вольфганга.

— Ничего-ничего!.. Вы уверены, что это не ошибка? Вас действительно направило сюда бюро по трудоустройству «Кадры плюс-плюс»?

— А кто же еще, братец? И, насколько можем судить мы с Романом, нам повезло: это называется найти хлеб прямо на улице... Да, меня зовут Сайрусом, Сайрусом Эн, моего дружка — Романом Зет, а тебя — Вольфи Эйч[131]. Конечно, мы никогда не спрашиваем, как звучат и пишутся наши фамилии полностью, поскольку это не имеет особого значения: в них столько разных и отличных друг от друга букв, ведь верно, братец?

— Яволь! [132]— Вольфганг кивнул, потом побледнел. — Я хочу сказать, что вы совершенно правы... брудер[133].

— Что?

— Братец, — поправился мгновенно Хитлах извиняющимся тоном. — Братец... Я хотел сказать «братец»!

— Не огорчайся, Вольфи! Я тебя понял: я тоже говорю по-немецки.

— Говоришь?

— Да, черт возьми! А почему, думаешь ты, я был в тюрьме?

— Потому что говорил по-немецки?

— Вроде того, малыш, — молвил темнокожий гигант. — Видишь ль, меня, химика на одном из государственных учреждений, одолжили на время Бонну, чтобы я поработал там на заводе в Штутгарте и помог в осуществлении некоего проекта по изготовлению удобрений, только это были не...

— Что «не»?

— Не удобрения... Да, не удобрения, а дерьмо... Газ, и к тому же весьма вредный для здоровья. Его собирались отправить на Ближний Восток.

— Майн Готт![134]Но, может быть, для этого были причины?

— Конечно, были! Однако боссов не волновало, в какую сумму выльются их расходы и сколько будет загублено человеческих жизней. И когда трое из них обнаружили однажды ночью, что я занимаюсь анализом окончательного соединения, они назвали меня «шварцер негером»[135]и ринулись на меня с пистолетами... Вот так это все случилось.

— Что именно?

— Я зашвырнул всех троих вопивших во всю глотку кислокапустников в стоявший поблизости чан, что помешало им появиться в суде и дать свои показания в ответ на мое заявление, что я защищался... А в итоге, ради сохранения дипломатических отношений, меня упрятали в здешнюю каталажку на пять лет, и, хотя этот срок был значительно меньше пятидесяти с лишним годков, которые бы пришлось мне оттрубить в немецкой тюрьме, я посчитал, что с меня и трех месяцев предостаточно, а посему прошлой ночью мы с Романом рванули оттуда.

— Но ведь предполагалось, что мы наемники, а не химики!

— Человек — существо разностороннее, парнишка! За те семь лет, что я посвятил учебе в двух университетах, позволял себе время от времени развлечься, на что ушло несколько месяцев. Побывал в Анголе — на той и другой стороне, а также в Омане, Карачи, Куала-Лумпуре. В общем, Вольфи, я не разочарую тебя, не разочарую.

— Мистер Фольфович, — встрял в разговор Роман Зет, выпячивая обтянутую оранжевой тканью грудь и принимая позу цыганского дервиша, — перед тобой — величайший в мире человек с пером, с самым бесценным пером на свете: такого лезвия ты больше никогда не увидишь! Раз-раз! Наношу удар! Отражаю выпад противника и вонзаю свой ножичек в его тело! — Цыган, выбрасывая резко руки и ноги, молниеносно крутился на месте. Синий кушак хлестал нещадно воздух, оранжевая блуза струилась складками. — Меня любой знает в горах Сербо-Хорватии!

— Но вы же находились здесь в тюрьме...

— Я получил по нескольким сотням фальшивых чеков деньги. Вот и все, что могу я сказать тебе, — молвил Роман Зет безутешным голосом и протянул руки как бы с мольбой о пощаде. — Если человек эмигрирует, то в новой стране его методы, сколь бы совершенны они ни были, просто не срабатывают, поскольку на чужбине не понимают его.

— Итак, Вольфи, — проговорил Сайрус Эм решительным тоном, — теперь ты знаешь о нас все. А как насчет тебя?

— Видите ли, ребята, я тот, кого кое-кто зовет плутоватым подпольным исследователем...

— И к тому же ты еще южанин. Южанин, говорящий по-немецки, — перебил его Сайрус. — Не правда ли, довольно странно?

— Неужто так?

— Думаю, что да. Это сразу же становится ясно, как только ты начинаешь нервничать, Вольфи. А кстати, что волнует тебя, малыш?

— Зря вы все это, Сайрус! Просто я размышляю о нашей работенке, этой «халтуре»!

— Сейчас мы и приступим к делу, можешь прозакладывать свой зад! Вижу, какую ты состроил рожу. Явно беспокоишься! Пойми, мы должны кое-что узнать о своем партнере. Чуть больше того, что услышали от тебя... Ведь может случиться так, что от твоих действий будет зависеть наша жизнь. Это-то тебе ясно, Вольфи? Расскажи нам, как умудрился ты, такой славный паренек, выучить немецкий? Уж не в процессе ли своих подпольных исследований?

— Вы угадали! — ответил Вольфганг, и на устах его застыла вымученная улыбка. — Меня готовили для заброски в такие города, как Берлин и Мюнхен, где я должен был выявлять этих вшивых комми. Но знаете, что обнаружил я там?

— Пока нет, майн кляйнер[136].

— Я осознал, что наше вечно хнычущее правительство смотрит на этот вопрос несколько иначе, чем я. Что ему это все до лампочки!

— По-твоему, ему плевать на то, что эти коммунистические ублюдки бродят в Берлине вокруг Бранденбургских ворот по улице Унтер-ден-Линден?

— Вот именно, оно начхать хотело на это, говорю вам!

— Sie sprechen nicht sehr gut Deutsch[137].

— Я не настолько владею немецким, чтобы схватывать быстро, Сайрус, но я понял, куда клоните вы.

— Еще бы! Видимо, ваши познания в области этого языка ограничиваются в основном несколькими ключевыми словами и фразами...

Огромный чернокожий выбросил внезапно свою руку в приветственном жесте:

— Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! — ответствовал Вольфганг.

Рев его прозвучал так громко, что кое-кто из только что прибывших в аэропорт Лоуган повернули головы в сторону троицы, чтобы тут же, мгновенно сориентировавшись, ретироваться.

— Мы не в той части города, Вольфи! Это Бранденбургские ворота по ту сторону стены, которую ныне снесли. Все они там были комми.

Потянув ничего не понимающего Хитлаха в тень колонны, Сайрус Эм одним ударом поверг неонациста в бессознательное состояние.

— Чего ради, черт возьми, ты сделал это? — закричал недоуменно цыган в синем кушаке, вслед за своим товарищем по заключению укрываясь в тени.

— Я за версту чую этих ублюдков, — отозвался чернокожий химик и, прислонив неподвижную фигуру Вольфганга к бетонному столбу, выдернул резко из правой руки нациста чемоданчик. — Вывали его содержимое на землю.

Роман Зет произвел указанное действие, и их взору предстала обложка «Майн кампф», кроваво-красная, словно диадема в рубинах.

— Парень не тот! — сказал цыган, наклоняясь и поднимая книгу. — Что нам делать, Сайрус?

— Я слышал вчера кое-что по моему радиоприемнику в камере и был поражен. Верь не верь, а это произошло здесь, в Бостоне.

* * *

«Бостон глоб»

Обнаженный американский нацист обнаружен на ступеньках полицейского участка с книгой «Майн кампф» на груди.

* * *

"Бостон, 26 августа. Вчера в 8.10 вечера двое граждан приволокли к полицейскому в участок на Кембридж-стрит обнаженного мужчину со ртом, залепленным широкой клейкой лентой — такой же, какой был прикручен к его груди экземпляр книги «Майн кампф». То, что неизвестные оставили на ступеньках указанного учреждения свою жертву, сочтено довольно странным для преступников поступком. Семеро свидетелей, находящихся в то время поблизости и отказавшихся назвать свои имена, сообщили, что видели, как какое-то такси вывернуло на обочину, некто в огненного цвета блузе и высокий чернокожий — вытащили из машины чье-то неподвижное тело и, донеся до участка, положили его на ступеньки, после чего вернулись в легковушку и скрылись. Личность пострадавшего установлена. Им оказался Вольфганг А. Хитлах, разыскиваемый полицией американский нацист, чье настоящее имя Билли-Боб Бэйю, а место рождения — приход Серендипити, штат Луизиана. За ним замечена склонность к насилию. Власти озадачены тем обстоятельством, что мистер Хитлах, как и четверо нагих мужчин, обнаруженных на крыше отеля «Ритц-Карлтон» два дня назад, утверждает, будто он обладает неприкосновенностью, поскольку участвует в сверхсекретной правительственной операции. Офицер службы информации Федерального бюро расследований, отрицая какую бы то ни было причастность его ведомства ко всему этому, сделал следующее заявление: «Мы ни под каким видом не позволяем своим агентам снимать даже свои галстуки, не говоря уже обо всем прочем».

Представитель Центрального разведывательного управления, столь же категорично отвергнув саму возможность сотрудничества своего с мистером Хитлахом, счел нужным выступить с небольшим разъяснением: «Хорошо известно, что устав 1947 года запрещает нашему управлению действовать на территории страны. В тех редких случаях, когда федеральным властям требовалось все же узнать наше мнение по какому-либо вопросу, мы высказывали его только по получении разрешения на то от директора ЦРУ и под строгим надзором со стороны конгресса. Если же подлинный патриот Винсент Манджекавалло, ныне покойный, и организовал в свое время какую-то акцию, то сведений о ней у нас не имеется. Поэтому с любыми запросами следует обращаться в конгресс (далее следуют бранные слова в количестве двух, кои, в том же числе, были вымараны)».

* * *

«Бостон глоб»

С. 72. Объявления

«26 августа. Принадлежащее Абул Шираку такси с номерным знаком 3024, Сентер-авеню, было похищено вчера в начале вечера, пока он пил кофе в „Либерэйшн лайнер“, но, как оказалось потом, на короткое время. Не обнаружив на месте машины, ее владелец уведомил о краже полицию, а затем, уже в 8.35, позвонил туда снова, говоря, что машину ему вернули. Когда его допрашивали в полиции, мистер Ширак сообщил, что, насколько он помнит, рядом с ним сидел в кафе какой-то мужчина в оранжевой шелковой рубашке и с золотой серьгой в ухе. Сосед по столику поддерживал с мистером Шираком оживленный разговор, после чего последний заметил, что ключи от его машины бесследно исчезли. Дальнейшее расследование было прекращено по просьбе самого мистера Ширака, заявившего, что, поскольку машину ему возвратили, он не имеет к похитителям никаких претензий».

* * *

— Отвечайте, вы, жеманная английская вафельная трубочка! — вопил увенчанный рыжим париком Винни Бам-Бам в микрофон телефона-автомата на Коллинз-авеню в Майами-Бич, штат Флорида.

— Рассказывайте, что там случилось!

— Винченцо, это не я, а ты выбрал психа, — послышался голос Смитингтона-Фонтини, находившегося в своем апартаменте в «Карлайль-отеле», Нью-Йорк. — Если ты помнишь, я предупреждал тебя о возможных последствиях.

— Он просто не успел ничего сделать! Этих громил можно просто запрограммировать на то, чтобы они совали свои голые зады в норы мускусных крыс, но его закоротили еще до того, как он выяснил, где у тебя зад!

— Неужели ты ждал чего-то иного от союза черномазого и цыгана с фанатичным гитлеровцем? Кажется, я уже говорил тебе об этом?

— Вы, кажется, говорили также и то, что всем этим клоунам начхать на все, кроме наличных, не так ли?

— Мне придется несколько пересмотреть свою точку зрения по данному вопросу! А сейчас позволь уж сообщить тебе и хорошую новость. Двое наших избранников — номера один и два — пребывают в этот момент в резиденции генерала, где уже заступили на пост.

— Откуда, черт подери, узнали вы это?

— От бюро по трудоустройству «Кадры плюс-плюс». Боевик Сайрус Эм позвонил туда из какого-то местечка под названием Свомпскотт и сказал, что у него все как надо. И присовокупил при этом, что не возражал бы, если бы генерал присвоил ему звание полковника. Ну как, доволен ты, Винченцо?

— Нет, черт возьми! Вы читали, что наговорил обо мне этот ублюдок из ЦРУ? Он заявил, что я сам мог все это устроить, без согласования с кем-либо еще! Ну что за чушь! Как вы рассматриваете подобный выверт?

— Да никак. По-моему, в этом нет ничего нового, Винченцо. Если есть что валить, то на кого, как не на покойника? И даже если ты и восстанешь из мертвых на каком-нибудь острове Драй-Тортугас, кое-чего ты уже не изменишь. Ведь все будут знать: ты это сделал!

— Если и так, то только с вашей помощью!

— Я человек-невидимка, Бам-Бам... С этого момента, если хочешь вернуться с Драй-Тортугас, ты будешь работать только на меня, ясно? Твоя карта бита, Винченцо, ты больше никто.

— Не верю вам!

— Почему? Ты же сам заметил, что я — сын своей матери... Так что улаживай пока какие-то там дела на Уолл-стрит, мой друг. А потом я займусь убийствами, а ты... Впрочем, это мы решим чуть позже.

— Мама миа!

— Хорошо сказано, старина, молодец!

Глава 19

Через раздвижные застекленные двери огромной гостиной в летнем доме Бирнбаумов, которые вели на широкую галерею красного дерева, окружавшую дом по всему его периметру, был виден пляж. Небеса в это раннее утро затянули тучи, а под ними, далеко внизу, вспучиваемый взбунтовавшимися водами, пенился океан. Небольшие, но яростные волны набегали остервенело на песок и неохотно, как бы обещая вернуться, откатывались назад.

— Дерьмовый будет день, не правда ли? — сказал Сэм Дивероу, выходя из кухни с кружкой кофе.

— Да, ждать от него вроде бы нечего, — согласился огромный чернокожий, представившийся им прошлым вечером как Сайрус Эм.

— Вы всю ночь не спали?

— Привычка, адвокат! Я знаю Романа Зет, но не знаю тех двоих испанских парней. Этих Дези-Один и Дези-Два. А как их зовут по-настоящему?

— А как зовут по-настоящему Сайруса Эм?

— Ну, собственно, я — Сирил, а «Эм» — это в честь моей мамочки, которая научила меня, как выбраться с клочка земли в дельте Миссисипи. Конечно, книги мне дали много чего, но главное — самое главное, уверяю вас — заключалось в том, что упор делался на физическое воспитание, поскольку мы знали: чтобы выжить, надо быть сильным.

— Я думаю, что вы могли бы играть в Национальной футбольной лиге.

— Или бросать биту? Или заниматься боксом? Или стать профессиональным борцом по кличке Черный Бегемот?.. Продолжайте в том же духе, господин юрист. Но ведь спортсмены такие же существа из плоти и крови, как и все остальные. И если вы не окажетесь лучше других, то дело кончится увечьем, а в итоге вам, искалеченному и с тем, что осталось еще от вашего мозга, просто податься будет некуда. Смею заверить вас, что лучше других я не стал бы, поскольку не смог бы вкладывать в это душу.

— Судя по речи, вы человек образованный.

— Я учился.

— И это все, что вы можете сказать?

— Пожалуйста, давайте поговорим начистоту и покончим с этим. Меня наняли, чтобы я вас охранял, а вовсе не для того, чтобы излагать вам историю моей жизни, — произнес Сайрус изысканно-любезным тоном.

— О'кей, прошу прощения!.. Но каков же ваш анализ текущего момента? Я осмелился задать вам этот вопрос, потому что, как кажется мне, мы платим вам именно за это — за то, чтобы вы держали ситуацию под контролем.

— Я осмотрел всю территорию с различных точек пляжа, а дюны — с крыши. Пока что мы уязвимы, но к полудню в результате принятых нами мер положение изменится.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я позвонил в фирму, которая меня наняла, и попросил их раздобыть шесть аппаратов с батареями на литии и антеннами высотой до пояса: незаметные в высокой траве, они защитят нас со стороны океана.

— Что, черт возьми, это значит?

— А вот что: как только какой-либо движущийся объект весом в пятьдесят фунтов или чуть больше пересечет исходящие от аппаратов лучи, так тотчас же будет подан сигнал тревоги, слышимый, по крайней мере, на пять миль вокруг.

— Вы знаете свое дело, мистер Сайрус Эм!

— Надеюсь, что вы свое — тоже, — откликнулся страж, поднося к глазам полевой бинокль, чтобы оглядеть раскинувшееся перед ним пространство.

— Странное замечание!

— Полагаю, вы сочли его несколько нагловатым. — Улыбку Сайруса не смог скрыть бинокль.

— Конечно, вы вправе были это сказать, и все же ваша реплика прозвучала как-то необычно. Не объясните ли, что вы имели в виду?

— Возможно, я старше, чем вы думаете, мистер Д., и у меня очень хорошая память. — Сфокусировав бинокль, Сайрус продолжил все тем же спокойным и небрежным тоном: — Когда вчера вечером нас представляли, — естественно называя и наши воинские звания, — а потом генерал давал нам инструкции, я все вспоминал о том, что произошло когда-то в не столь отдаленном прошлом. Находясь какое-то время за рубежом, я с интересом читал газетные статьи о событиях на Дальнем Востоке... Ваш генерал — не тот ли самый, которого вышвырнули из Китая за то, что он осквернил в Бейдзине[138]некий национальный памятник, своего рода святыню? Я и имя запомнил его — Маккензи Хаукинз, что находится в строгом согласии с условным обращением — «командир Эйч». Ну а поскольку все вы зовете его генералом, то ясно и без слов, кто он, этот «командир»... Безусловно, это тот самый человек, который заставил весь Вашингтон волчком вертеться в унитазе в связи с учиненным в Китае судебным разбирательством его дела.

— Не собираясь подтверждать, что в этом нелепом и оскорбительном предположении содержится хоть слово правды, я намерен в то же время спросить вас: к чему вы клоните?

— Это все в связи с тем, как нанимали меня для такой работенки. — Сайрус медленно водил биноклем по окружающей местности. Его огромная голова и мощные плечи находились в постоянном движении, придавая ему впечатляющий вид внезапно ожившей статуи, не менее угрожающей оттого, что линии ее отличались скульптурной четкостью. — Видите ли, я работаю на эту компанию много лет, — прежде, правда, значительно чаще, чем теперь. Так что я отлично знаю ее, как и то, что правила не меняются. Обычно, когда нам дают какое-нибудь задание, мы получаем краткий, но детализированный инструктаж...

— А что это означает? — спросил сообразительный юрист, каким Сэм всегда бывал в естественной для него стихии.

— Ну, сообщают соответствующие имена, излагают предысторию вопроса и обрисовывают в общих чертах характер нашей операции...

— А зачем? — перебил собеседника Дивероу.

— Эй, адвокат, — молвил тихо Сайрус, опуская бинокль и глядя на Сэма, — вы всерьез играете сейчас в юриста, не так ли?

— А чего еще вы ждете от меня, коль скоро вам и так уже известно, судя по всему, что я и есть юрист?.. Кстати, как вы узнали об этом?

— Да вы все как дети одной мамы, — проговорил насмешливо охранник. — Вы не смогли бы это скрыть, даже если бы лишились дара речи: ведь в этом случае ваши ладони оторвались бы от запястий, не выдержав ожесточенной жестикуляции, которой попытались бы вы заменить звуковой язык.

— Вы слышали, как я говорил?

— Я слышал всех троих: старика, смуглую леди, которая и без солнца выглядит загорелой, и вас. Если помните, генерал приказал мне обойти все поместье. Прошлой ночью я и занимался этим часа два, изыскивая места возможного проникновения противника на нашу территорию. Вы трое продолжали бодрствовать и после того, как ваша матушка — по крайней мере, я полагаю, что это была она, — и командир Эйч, которому пристало бы и такое имя, как «Неугомонный Эйч», отправились спать. Позвольте мне заметить, что я уже не раз сталкивался в своей взрослой жизни с господами юристами, и поэтому стоит им только заговорить, как я сразу же узнаю их.

— Вот и чудесно, — резюмировал Дивероу. — А теперь ответьте все же на мой вопрос: почему вам, всего лишь охранникам, сообщали столь много о вашей работе?

— Потому что мы не только охранники, но и наемники.

— Кто? — вскрикнул Сэм.

— Боевые солдаты, только и ждущие, чтобы их наняли. И, пожалуйста, говорите потише.

— Боже мой! — К сожалению, произнося это ни к кому по сути не адресованное обращение, Дивероу разлил кофе из кружки прямо на брюки. — Иисусе, да он же горячий!

— Хороший кофе всегда такой.

— Чтоб вам пусто было! — заорал Сэм, наклоняясь, чтобы как можно дальше оттянуть свои штаны от кожи. — Выходит, вы наемники?

— Вы слышали, что я сказал, и это как раз и есть ответ на ваш вопрос, почему, давая нам задание, нас подробнейшим образом вводят в курс дела. А сейчас я уточню вам кое-что. Бытует расхожее мнение, будто наемники на все пойдут ради всемогущего доллара, однако же это не так. Я готов стоять по любую сторону баррикад, когда это не имеет для меня принципиального значения, но не возьмусь за работу, если она идет вразрез с моими убеждениями. Я просто не соглашусь на нее... Не возьмусь я за нее и в том случае, если почувствую, что не могу наладить контакт со своими напарниками... Из-за этого-то вы и остались без третьего охранника.

— А что, был выделен кто-то еще?

— Его здесь нет, и посему что толку говорить о нем?

— О'кей! О'кей! — Дивероу распрямил спину и продолжил с максимально доступной ему в то время степенью достоинства: — Отсюда невольно проистекает следующий вопрос, заключающийся в том... В чем же, черт возьми, заключается он?

— Вы его не задали, адвокат, и поэтому мне остается только догадываться.

— Может, вы поделитесь со мной своими соображениями?

— Вас интересует, почему мы не получили более полных сведений относительно характера этого задания. Ну что ж, попытаюсь на основании длительного опыта дать вам разумное объяснение этого факта.

— Я был бы весьма признателен вам за это.

— Нам было сказано, что мы должны охранять семерых человек, в том числе трех военных, — о последнем обстоятельстве нам сообщили, чтобы позолотить пилюлю. Но ни слова ни об условиях, в которых будет протекать наша работа, ни о наших потенциальных противниках, ни о политических аспектах нашего задания, под коими подразумеваются, например, законность или, наоборот, противоправность готовящейся операции. Правда, приводились какие-то цифры, но это никому ничего не дало. Ну как, говорит это вам хоть о чем-то?

— Да, — заявил Сэм. — Из сказанного вами становится ясным, что все связанное с этим заданием должно храниться в строгом секрете.

— Подобные вещи звучат еще как-то на чиновничьем языке, но, произнесенные на языке «собак войны», они теряют всякий смысл.

— На языке «собак войны»?..

— Или, если угодно, на языке наемников. Хотя нам неплохо платят за тот огромный риск, которому мы подвергаем себя, это вовсе не значит, однако, что мы обязаны работать вслепую: знать кое-что нам все же необходимо. Другое дело — профессиональные разведчики. Пробираясь тайно в Камбоджу или Танганьику, эти солдаты счастливы тем, что в случае, если они не вернутся домой, их семьи получат полную пенсию. Ну как, улавливаете разницу?

— Пока что это не столь уж трудно. Но я так и не знаю, к чему вы клоните?

— В таком случае разложу вам все по полочкам. Отсутствие в имеющемся в нашем распоряжении сценарии некоторых страниц позволяет нам высказать одно или два предположения. Первое заключается в том, что данную операцию проводит правительство, причем самостоятельно, на свой страх и риск, без чьих бы то ни было санкций. Отсюда же следует, что никто ничего не сможет узнать: ведь каждый, кто что-то узнает, будь то чиновник или кто-то еще, окончит свои дни в Ливенворсе или в яме с негашеной известью... Другое же предположение и того хуже.

— Вы поделитесь им со мной? — спросил взволнованно Дивероу, вглядываясь в бесстрастное лицо Сайруса Эм.

— Речь идет об обмане, адвокат.

— Об обмане?..

— Да. Но не о том сравнительно мягком обмане, когда один жулик пытается оседлать другого или кто-то берет взятки, хотя делать этого не следует, а о гораздо более жестком, порою со смертельным исходом... Для подобных вещей имеется даже особое название — перманентный обман.

— Перманентный?

— Да. Как в случае, когда выздоровление невозможно.

— Вы хотите сказать...

— Дам-дам-ти-дам, дам-ти-дам, ти-дам-ти-дам, — зарокотал огромный наемник.

— Что? — завопил Сэм.

— Да не орите вы так!.. Я пытаюсь объяснить вам, в чем суть второго предположения. Возводится стена — якобы для защиты, а в действительности для того, чтобы скрыть истинное намерение. Или стремление ликвидировать одно или нескольких лиц.

— Боже мой! И вы мне об этом говорите? Но почему?

— Потому что, возможно, я убываю отсюда и забираю с собой и Романа Зет.

— Чем вызвано ваше решение?

— Мне, например, не понравился третий «пес», которого они включили в нашу группу, и, кроме того, теперь, когда я знаю, кто такой командир Эйч, я понимаю, что кто-то и впрямь охотится за вашим генералом, а возможно, и за всеми вами, раз уж оказались вы в одной с ним компании. Не исключено, что вы сумасшедшие, но, насколько могу я судить, вы, и особенно эта девушка, не заслужили той судьбы, которую уготовили вам. Я не хочу участвовать в этой игре... Вот расставлю литиевые датчики для сигнальной системы, если только сюда их вообще пришлют, и тогда поразмыслим, что дальше делать.

— Боже мой, Сайрус!..

— Мне показалось, будто я слышала чьи-то голоса, а потом кто-то вскрикнул несколько раз, — сказала Дженнифер Редуинг, выходя из кухни с чашкой чаю, и вдруг, уставившись на брюки молодого юриста, завопила в отчаянии: — Сэм Дивероу, опять!

* * *

Их было шестеро. Шестеро мужчин в возрасте от двадцати шести до тридцати пяти лет. У кого-то побольше волос, у кого-то — поменьше, один повыше, другой пониже. Но было в их внешности и нечто присущее им всем. Во-первых, лица их — узкие и широкие, с бойким или спокойным взглядом — выражали непосредственность, возможно, и наигранную. Во-вторых, каждый из них в течение многих лет занимался акробатикой, фехтованием, танцами — современными и бальными, боевыми искусствами (по мнению гильдии киноактеров, время и средства, израсходованные на это, вполне окупаются), владел двойным захватом и падением на ягодицы, столь необходимым для комедии и фарса, умел двигаться в костюме, что высоко ценилось Шекспиром и греческими драматургами. И в-третьих, каждая пара голосовых связок поражала широкой звуковой гаммой и искусной имитацией всевозможных диалектных речевых отличий, представляющей собой особый жанр, которым потчуют публику различные бизнес-шоу. Все эти качества, необходимые для преуспевания в их ремесле — точнее, в искусстве! — понятно, фиксировались в составляемых на них кратких характеристиках, которые ложились с ритмичностью стаккато[139]на столы бесчувственных импресарио и продюсеров. В общем, все было как положено, поскольку речь идет об актерах, наиболее ранимых и самых непонятных из всех разновидностей человеческих существ, особенно когда они пополняют собой ряды безработных. Одним словом, шестерка состояла из людей необычных.

Своеобразие этой группе придавало и то особое место, которое занимала она в анналах тайных операций. Прежде всего, сформировал ее в Форт-Беннинге пожилой полковник службы «Джи-2», помешанный на кино, телевидении и театре. Было известно, что ему ничего не стоило отменить ночные занятия, если они совпадали по времени с демонстрировавшимся в Питсфилде, Феникс-Сити или Коламбусе фильмом, который бы он хотел посмотреть. Не было секретом и то, что он не раз срывал график полетов, отправляясь самолетом военно-воздушных сил в Нью-Йорк или в Атланту, если там шла заинтересовавшая его пьеса.

Но излюбленным его наркотиком являлось все же телевидение — хотя бы потому, что оно всегда было под рукой. Как заявила его четвертая жена во время их бракоразводного процесса, он все ночи напролет проводил перед телевизором и порой, переключая каналы с помощью пульта дистанционного управления, ухитрялся смотреть одновременно два-три фильма. И, естественно, с появлением на базе шестерых актеров, прирожденных лицедеев, фантазия его заработала на полных оборотах — кое-кто из сослуживцев полковника утверждал даже, что старикашка совсем свихнулся.

Он лично наблюдал за тренировками каждого из этой шестерки, восхищаясь и физическими данными своих подопечных, и их способностью производить на окружающих благоприятное впечатление. Умение любого из членов этой группы интуитивно, самым естественным образом, найти общий язык с разношерстной толпой из новобранцев, прибегая для этого то к говору улиц, то, буквально через миг, к деревенскому просторечью, вызывало у него благоговейное чувство.

Полковник Этелред Броукмайкл когда-то был бригадным генералом. До тех пор, пока вшивый, обзаведшийся гарвардским дипломом адвокатишка из Генеральной инспекции не обвинил его ложно в операциях с наркотиками в Юго-Восточной Азии. Подумать только, наркотиками! Да он не отличил бы коку от колы! Он лишь оказывал кое-какое содействие в транспортировке медицинских препаратов, а когда ему предлагали за это деньги, то большую их часть отдавал в сиротские приюты и только незначительную откладывал на будущее — на билеты в театр. И вот теперь, знал он, ему удастся с помощью этих актеров вновь обрести то положение, которое он безусловно заслуживал. Старый солдат частенько задумывался над тем, почему его кузен Хизелтайн решил уйти в отставку, когда серьезно отчитали и понизили в звании его, Этелреда, а не Хизелтайна, этого дебютанта-нытика, вечно жаждавшего самых затейливых мундиров, пригодных разве что для оперетты. Сам же он нашел наконец верный способ выбраться из той ямы, куда угодил. В самом деле, недаром же им разработана совершенно оригинальная концепция использования в тайных операциях группы прошедших специальную подготовку профессиональных актеров, способных, в соответствии с полученным заданием, как хамелеоны, менять свою внешность, а заодно и манеры! Он создал ее, живущую полной жизнью, энергичную, безотказно действующую и мастерски играющую свой репертуар труппу вездесущих агентов! И он победит!

Итак, разжалованный в полковники Этелред Броукмайкл, воспользовавшись связями в Пентагоне, сколотил под своим началом небольшую труппу. Поскольку она всецело находилась в его распоряжении, он мог посылать ее куда ему заблагорассудится, ну а если точнее, то туда, где требовалось их присутствие для претворения в жизнь сверхсекретных планов. Он подумывал о том, чтобы назвать свою опергруппу «Команда Зет», но актеры дружно воспротивились, ссылаясь на то, что «зет» — последняя буква алфавита. Первая буква их также не устраивала, поскольку, вне всякого сомнения, ее использование в названии уже запатентовано кем-нибудь. А в итоге они потребовали от полковника придумать что-то такое, чтобы в будущем, если вдруг появятся телесериалы с их участием, они смогли бы на правах самостоятельной труппы заранее знакомиться со сценарием, участвовать в распределении ролей и пользоваться прочими проистекающими из их статуса преимуществами.

Но название появилось лишь спустя девять месяцев, после того, как они, выполняя третье задание, внедрились в итальянском городе Коллонне в скандально известную банду «Бригада Росса» и освободили американского дипломата, которого держали там в заложниках. Начали актеры свою операцию с публикации в одной из местных газет рекламы, в которой расписали себя лучшими из известных в тамошних краях поставщиков продуктов для коммунистов. И вскоре банда поручила им доставить в тайную штаб-квартиру различную снедь и все прочее, чтобы достойно отметить день рождения одного из самых опасных руководителей террористов. Ну, а остальное было, как выражаются доморощенные острословы, «зуппа анитра» — суп из утки. И все же в среде подобных им сверхсекретных агентов они стали легендой. «Смертоносную шестерку» признали силой, с которой нельзя было не считаться.

Последующие акции в Бейруте, секторе Газа, Осаке, Сингапуре и Бискинг-Ридже, штат Нью-Джерси, еще больше упрочили репутацию группы. Удачливые агенты ухитрялись проникать в ряды уголовных элементов и отдавать в руки закона самых жестоких в мире преступников — от торговцев наркотиками и оружием и до наемных убийц и спекулянтов недвижимостью, — и при этом, несмотря на чрезвычайно опасный характер возлагавшихся на них миссий, ни один из славной шестерки не пострадал.

К слову сказать, они ни разу не прибегли к огнестрельному оружию, ни разу не вытащили из ножен ножа и не бросили ни одной гранаты. Но знал об этом только один человек — вновь возведенный в чин бригадного генерала Этелред Броукмайкл. Надо же случиться такому позору! Знаменитая «смертоносная шестерка», считавшаяся образцом для «эскадронов смерти», ни разу никого не устранила, полагаясь всецело на смекалку. Боевой офицер воспринимал подобный факт как личное оскорбление.

И когда джип с государственным секретарем Уорреном Пизом, желавшим лично передать секретные инструкции Броукмайклу, остановился в самом дальнем уголке отведенной под Форт-Беннинг территории в девяносто восемь акров, Этелред увидел свет в окне. Наконец-то ему представилась возможность отомстить за нанесенную ему смертельную обиду.

О характере беседы между бригадным генералом и его гостем можно судить по нижеследующему тексту.

— Я согласовал этот вопрос с нашими людьми в Швеции, — сказал Пиз. — Они сообщат в Комитет по Нобелевским премиям, что у нас национальный кризис и сколько нам придется теперь импортировать сельди. Потом — из Вашингтона, а не из Стокгольма — прилетят в Бостон ваши мальчики, якобы после беседы с президентом. Мэр этого города встретит их в аэропорту, где организует для них пресс-конференцию. И, понятно, будут там лимузины и мотоциклетный эскорт. Одним словом, целый кортеж.

— А почему выбор пал на Бостон?

— Потому что это американские Афины, цитадель знаний, откуда такой делегации и пристало возвестить всему миру о цели своего прибытия в нашу страну.

— И, вероятно, еще и потому, что там может пребывать и Хаукинз?

— Мы не исключаем подобной возможности, — ответил госсекретарь. — В любом случае несомненно одно: он никогда не откажется от такой награды.

— Еще бы! Ради этого Хаук запросто взорвал бы форт в Ханое и переплыл Тихий океан! О Боже, он же солдат века! Старый Джордж Паттон начнет метать громы и молнии, когда узнает о премии!

— И как только Хаук объявится, ваши мальчики сцапают его, и мы отправим его на север. На Крайний Север, прямо над Атлантикой! Вместе со всей этой компанией антипатриотов — с теми ублюдками, что работают на него.

— Но кто же они, его сподвижники? — спросил генерал Броукмайкл, впрочем, без особого интереса.

— Один из них адвокат из Бостона, защищавший Хаукинза в Пекине. Юрист по имени Дивероу...

— А-а-а-а! — завопил бригадный генерал, и рев его был сопоставим по громкости своей разве что со взрывом атомной бомбы в пустыне. Вены на старческой шее так напряглись, что госсекретарь испугался, как бы его собеседник не свалился на соседний, усеянный цветами дикорастущий куст и не испустил там дух.

— Уж не гарвардский ли это щелкопер?

— Вроде бы он и в самом деле из Гарварда.

— В таком случае он мертвец! Мертвец! — визжал генерал, молотя кулаками воздух штата Джорджия и лягая землю ногами, обутыми в совершенно необязательные для местного климата тяжелые сапоги. — Он уже история, я обещаю вам это!.. Так сказал Брайан Донлеви в «Красивом жесте», поставленном на сцене «Шато Неф».

* * *

Марлон, Дастин, Телли и Герцог сидели лицом друг к другу в четырех вращающихся креслах «Эйр-Форс II», а Силвестр и сэр Ларри занимали места за маленьким столиком для совещаний в центре салона самолета. Все шестеро перечитывали свои роли, стараясь войти в них как можно глубже, чтобы позже произнесенные ими слова прозвучали естественно и непринужденно.

Когда правительственный самолет пошел на посадку в Бостоне, послышалось бормотание на шесть голосов, придававших индивидуализированное своеобразие звучавшей с явно шведским акцентом английской речи. Перед каждым бойцом из «смертоносной шестерки» было установлено зеркало размером восемь на десять дюймов, чтобы они могли в последний раз проверить три фальшивые бороды, две пары усов и тупей сэра Ларри и в случае нужды подправить грим.

— Эй, вы там! — крикнул моложавый блондинистый человек, появляясь из кабины в хвостовой части самолета. — Пилот сказал, что я могу уже выйти.

Разноголосица прекратилась тотчас же, как только вице-президент Соединенных Штатов вошел с улыбкой в просторный салон самолета.

— Разве это не забавно? — бросил он весело.

— Кто этот? — полюбопытствовал Силвестр.

— Не «этот», а «он», — заметил сэр Ларри, поправляя свой тупей. — Ты должен был бы спросить: «Кто он?» Понятно, Слай?

— Да, конечно, но что это?

— Это мой самолет, — обратился к нему наследник Овального кабинета. — Ну не славно ли это?

— Садись, пилигрим, — обратился к нему Герцог. — Если хочешь положить что-нибудь на зуб или промочить горло, нажимай на кнопки, и дело с концом. Они вон там!

— Да знаю я, знаю! Все эти шикарные ребята — моя команда!

— Он... он... он... он... вице... вице... Вы понимаете? — проблеял громко Дастин, вращая головой. — Он родился ровно... ровно... ровно в одиннадцать часов двадцать две минуты утра в тысяча девятьсот пятьдесят первом году... пятьдесят первом... пятьдесят первом... Через шесть... шесть... шесть лет двенадцать дней семь часов... часов... часов и двадцать две... две... две минуты после подписания японцами... японцами... японцами... на корабле... корабле... корабле... корабле «Миссури»... акта о капитуляции Японии...

— Продолжай, Дасти! — закричал Марлон, почесывая левую подмышку правой рукой. — Мне надоела вся эта канитель... канитель... канитель... Да знаешь ли ты, откуда я?

— Из той своей колымаги... колымаги... колымаги!

— Эй, иди сюда, младенчик! Может, хочешь ты леденчик? — ухмыльнулся Телли, взглянув холодно на вице-президента. — Поскольку с тобой все в порядке, детка, садись и заткни хлебало! Нам предстоит работа, усек?

— Мне сказали, что вы актеры! — воскликнул вице-президент и рухнул в кресло через проход напротив четверки со все еще восторженным выражением лица. — Я часто думал о том, как славно было бы и мне податься в артисты! Вы знаете, очень многие считают, что у меня внешность кинозвезды...

— Он не может играть! — заявил возмущенно сэр Ларри из-за столика, стоявшего позади вице-президента. — И пост-то свой занял он лишь потому, что ему повезло: его просто тянули наверх! И ко всему прочему — это глупое, не внушающее доверия и невыразительное лицо.

— Разве что на режиссера потянет... потянет... потянет, — предположил Дастин.

— Да ты спятил! — возразил ему резко Марлон. — Все дело в труппе. Он пролез на спинах актеров! Они ему подыграли!

— Не исключено, что он заранее распределил все роли, — выразил догадку Силвестр. — Во всяком случае, это похоже на правду.

— Эй вы, пилигримы, слушайте меня! — воззвал Герцог к своим товарищам, обегая взглядом все кресла. Все это грязные делишки, вершимые в офисах похитителей земельных угодий и скота. То, что зовется ими «пирамидными сделками», суть коих в том, чтобы хапать акцию за акцией, пока не захватишь контрольный пакет. Если удается одолеть «звезду», — того, кто на самом верху, то все, что ниже, достается тебе.

— Ребята, да это настоящий разговор актеров! — восхитился вице-президент.

— Дерьмо это, крошка, и не суй в него свой хорошенький носик.

— Телли! — рассердился сэр Ларри. — Сколько раз говорить, что для некоторых скабрезности — дело естественное, но не для тебя, мое сокровище! В твоих устах они звучат премерзостно погано.

— Эй, парень, что, черт возьми, он хочет сказать? — спросил Герцога Марлон, строя гримасы зеркалу. — Может: «Стыдись, великий Цезарь!»? Я не раз обращался к этой фразе, но она не срабатывает!

— Значит, тебе не удается произнести ее как надо, Марли, — заметил Силвестр, приклеивая бороду к подбородку. — Если бы ты изрек это выражение с подобающим чувством, то глупые слова приобрели бы смысл.

— Это ты меня учишь, жалкий подзаборник?!

— Да стоит ли цапаться так из-за какого-то там дерьма? Из-за халтуры в доллар за кувшин!

— Чудно сказано, Слай! — отозвался Марлон на чистейшем английском, без всяких там проглатываний и смазываний звуков, к чему прибегали его соратники, чтобы придать своей речи «шведский» колорит. — Право же; просто потрясающе!

— Прекрасная оценка ситуации, мой мальчик, — молвил Телли тоном профессора английского языка.

— Мы можем все что угодно! — проговорил хвастливо Дастин, приглаживая усы.

— В аэропорту Лоуган мы, джентльмены, не должны ударить в грязь лицом! — важно, в манере высокопоставленных чинуш, произнес Герцог, проверяя состояние своего слегка подкрашенного румянами носа.

— Черт возьми, да мы же гении! — возгласил сэр Ларри, воспроизведя характерные для Окефеноки-Свомп[140]интонации.

— Боже милостивый! — воскликнул Силвестр, уставившись на вице-президента и выговаривая гласные с четкостью, приличествующей выпускнику Йелльской школы драматического искусства. — Так вы действительно этот?

— Не «этот», а «он», Слай! — снова был вынужден заметить Ларри, соскальзывая на короткое время на стезю своего преисполненного аристократизма английского. — По крайней мере, я так думаю.

— Жанр естественно развертывающейся беседы узаконивает использование указательного местоимения «этот», — парировал Силвестр, все еще не сводя глаз с вице-президента. — Мы ценим честь лететь на вашем самолете, сэр, но как же это произошло?

— Государственный секретарь Пиз счел, что на Бостон это произведет приятное впечатление. К тому же я ничем не был занят... Вообще-то, хотел бы я сказать, работы у меня невпроворот, но на этой неделе — ничего срочного... И я пошел ему навстречу. «Ну что ж, раз так, — резюмировал я, — забирайте мой самолет!» — Наследник Овального кабинета с заговорщическим видом подался вперед. — Я даже наложил резолюцию на обосновании.

— На чем? — не понял таращивший глаза в зеркало Телли.

— На подготовленном спецслужбами обосновании вашей операции.

— Мы знакомы с этой процедурой, молодой человек, — произнес Герцог хорошо поставленным голосом, полностью соответствующим той роли главы исполнительной власти, в которую он только что вошел. — Но я полагаю, что правом накладывать резолюции на подобного рода документы обладает лишь один президент.

— Ну, дело в том, что он находился в тот момент в ванной, так что, кроме меня, там никого больше не было. И я решил: а почему бы и нет?

— Братья-трагики, — снова всматриваясь в свое отражение в зеркале, проговорил Телли зычным, богато окрашенным голосом, делавшим честь выпустившему его знаменитому театральному заведению «Лицедеи», расположенному в нью-йоркском парке «Греймерси», — если мы не подкачаем, то конгресс задаст во славу этого молодого человека такой обед, какого ему вовек не забыть!

— Что правда, то правда: ведь у меня там много новых друзей.

— И все — по причине сходства... сходства... сходства. — Констатируя этот факт, Дастин резко мотнул головой, как бы выходя из одного образа и вживаясь в другой. — Из-за этих ровно... ровно... ровно... ровно четырех часов двадцати... двадцати... двадцати... двадцати минут и тридцати двух... двух... двух секунд зад его будет на редкость хорошо смотреться.

— Как забавно! Я в восторге! Право же, вас есть за что любить!

— Не собираетесь ли вы представить нас в аэропорту участникам пресс-конференции? — спросил Марлон иронически, подчеркивая свой спокойный, теплый среднезападный акцент.

— Я? Нет. Вас встретит мэр. Собственно говоря, мне нельзя выходить из самолета в течение часа после посадки или около того и тем более принимать участие в какой бы то ни было пресс-конференции.

— В таком случае зачем вообще выходить из самолета? — высказал свое мнение эрудит из Йелля, называвший себя Силвестром. — Мы используем оборудование и транспорт военно-воздушных сил, чтобы добраться до...

— Ни слова больше! — завопил вице-президент, хватая его за руки. — Я ничего не должен знать! Предполагается, что я нахожусь в полном неведении относительно происходящего.

— Итак, как сказали вы, предполагается, что вы ни о чем не знаете? — произнес Герцог. — Но ведь на обосновании стоит ваша резолюция, сэр.

— Ну и что из того? Кто, черт возьми, будет читать всю эту муру?

Он мертв, бедняга Джуд, кричи иль не кричи,

На лоб его струится свет свечи, -

пропел тихо Телли со своего вертящегося стула красивым баритональным басом, как нельзя лучше подходившим для трогательной песни Роджерса и Хаммерстайна.

— Повторяю, — не унимался Силвестр, — зачем покидать самолет?

— Я вынужден сделать это. Видите ли, какой-то жирный сукин сын угнал машину моей жены прямо из-под окон нашего дома, — не мою, заметьте, а ее! — и я должен опознать эту тачку.

— Да вы шутите! — изумился Дастин, и в его словах не было и тени наигранности. — Похищенная машина — и вдруг здесь, в Бостоне!

— Мне сказали, что на ней прикатили сюда какие-то исключительно мерзкие типы.

— И что вы намерены предпринять в связи с этим? — поинтересовался Марлон.

— А вот что: лягать ублюдков в зад, пока там не появится восемнадцать дыр, и повторять это снова и снова!

Воцарилось краткое молчание. Затем, поднявшись во весь рост, Герцог, от чьего взора не ускользнуло то сосредоточенное внимание, с которым его товарищи смотрели на вице-президента, заговорил величественным тоном, словно и впрямь носил титул, запечатленный в его прозвище:

— Возможно, ты и правильный парень, а, пилигрим? И кто знает, не сумеем ли мы помочь тебе?

— Что касается меня, то я, конечно, никогда не сквернословлю, а если и случается такое, то крайне редко...

— Бранись, беби, сколько хочешь! — встрял Телли и, засунув руку в карман жилета, вытащил оттуда конфету на ниточке: — Вот тебе леденчик, и не бейся больше, птенчик. Только что ты обрел здесь новых друзей и, думаю я, вполне можешь теперь рассчитывать на их помощь.

— Приготовьтесь к посадке в конечном пункте нашего следования аэропорту Лоуган в Бостоне, — послышались усиленные громкоговорителем слова из кабины пилота «Эйр-Форс II». — Самолет приземлится предположительно через восемнадцать минут.

— У нас есть еще время выпить, сэр, — проворковал сладкоголосый Марлон, рассматривая молодого блондинистого политика. — Все, что вы должны сделать, — это вызвать стюарда.

— А почему бы, черт возьми, и нет? — Вице-президент Соединенных Штатов с молодцеватым видом нажал на кнопку, и вскоре — а возможно, и не столь уж скоро — появился стюард из служащих военно-воздушных сил, не испытывавший, судя по всему, особого энтузиазма.

— Ч-ч-что вам угодно? — выдавил из себя капрал, устремив на молодого вице-президента грозный взгляд своих очей.

— Что ты бормочешь там, пилигрим? — заорал Герцог, все еще продолжая стоять.

— Прошу прощения?..

— Да знаешь ли ты, кто перед тобой?

— Да, сэр! Конечно, сэр!

— Тогда мигом в седло и мчи галопом! Понял, не рысью, а галопом!

Капрал, сопровождаемый на этот раз еще одним членом экипажа, вернулся с напитками значительно быстрее, чем можно было ожидать. И все улыбнулись, поднимая стаканы.

— За вас, сэр! — провозгласил Дастин чистым, четким голосом.

— Поддерживаю тост! — воскликнул Телли. — И забудьте о леденце, мой друг!

— Присоединяюсь к тосту третьим!

— Четвертым!

— Пятым!

— А я шестым! — подвел итог Герцог, кивая головой в лучших традициях языка жестов.

— Потрясные вы ребята!

— Быть друзьями вице-президента Соединенных Штатов — большая радость и великая честь для нас! — молвил ласково Марлон и, пригубив напиток, поглядел на приятелей.

— Не знаю даже, что и сказать. У меня такое чувство, что я один из вас!

— Так оно и есть, пилигрим, — заверил вице-президента Герцог и снова поднял свой стакан. — Тебя ведь тоже обделали.

* * *

Дженнифер Редуинг при активном содействии преисполненной энтузиазма Эрин Лафферти и с посильной помощью обоих Дези сотворила интернациональное жаркое. Поскольку особого устройства печь со стальным корпусом имела четыре отдельные секции с автономными терморегуляторами, удалось потрафить вкусам всех присутствующих.

Перед тем как приступить к готовке, жена Пэдди Лафферти обзвонила известных в Марблхеде поставщиков кошерных продуктов и попросила их прислать в «альпийский домик» самую лучшую лососину и свежайших цыплят, а затем связалась с ребятами из Линна и заказала у них филей, конечно, наивысшего качества.

— Не знаю, что и сделать для тебя: ты такая красивая! — произнесла восторженно Эрин, глядя широко раскрытыми глазами на Дженнифер, когда они остались в кухне одни. — Может, раздобыть буйволиного мяса?

— Нет, милая Эрин, — рассмеялась Дженнифер, чистя крупную картошку из Айдахо, которую они нашли в погребе. — Я предпочту несколько жареных ломтей лососины.

— О, так ты любишь свою индейскую рыбу, которая водится в ваших бурных, как черт знает что, реках?

— И снова нет, Эрин. Просто мне больше нравится пища с низким содержанием холестерина. Считается, что от нее нам будет только польза.

— Я уже пробовала кормить ею Пэдди, и знаешь, что заявил он мне?.. То, что при личной встрече с Господом Богом спросит его: зачем он населил землю пригодными для еды существами, если ему не хотелось, чтобы дети его с красной кровью в жилах ели филей?

— У вашего мужа всегда и на все есть ответ?

— Он считает, что да. Впрочем, с филеем тут целая история. Два года назад благодаря мистеру Пинкусу нам удалось посетить Ирландию, те места, откуда мы родом. Пэдди, упав на колени, поцеловал Камень Бларни[141], когда снова поднялся на ноги, сказал мне: «Я слышал голос, женушка. Что касается филея, то я тут исключение, святая правда!»

— И вы поверили ему?

— Послушай, девочка, — нежно, не без хитринки улыбнулась Эрин Лафферти, — он мой парень, и притом единственный, которого хотела я в своей жизни. Так неужели же после тридцати пяти лет совместной жизни я стану сомневаться в его видениях?

— Тогда давайте ему его филей.

— Я это и делаю, Дженни, но вырезаю весь жир, хотя он всякий раз и вопит во всю глотку, будто мясник нас обманывает или что я не знаю, как готовить филей.

— И как же вы поступаете в таком случае?

— Обычно даю ему лишний стаканчик виски, а иногда — и пару оплеух: это отвлекает его мысли от желудка.

— Вы замечательная женщина, Эрин!

— Брось ерундить, девочка! — молвила со смехом жена Пэдди Лафферти, готовя для салата латук[142]. — Когда у тебя появится свой мужчина, ты научишься кое-чему. Во-первых, как сделать так, чтобы он всегда был сильным и здоровым, и, во-вторых, как поддерживать в нем огонь. Вот и вся премудрость.

— Я завидую вам, Эрин. — Редуинг изучала красивое, несмотря на чрезмерную полноту, лицо миссис Лафферти. — У вас есть кое-что, чего, боюсь, мне никогда не обрести.

— Почему ты так думаешь, девочка? — перестала рубить латук Эрин.

— Не знаю... Возможно, потому, что я захочу быть сильнее того мужчины, который пожелал бы меня в этом качестве, — я говорю о браке... Я не смогу никому подчиниться.

— Я так полагаю: ты не хочешь, чтобы парень, который женится на тебе, подмял тебя под себя, — понятно, не в грязном смысле.

— Мне ясно, что вы имеете в виду. Я действительно не могу приспосабливаться.

— Я не уверена, что знаю, что подразумеваешь ты под этим твоим «приспосабливаться», но, думаю, это означает, что, приспосабливаясь, человек как бы признает свою принадлежность к низшему классу или вообще безродность. Ты это хотела сказать?

— Да, именно это.

— Неужто нет ничего иного? Взять хотя бы нас с Пэдди, с которым я хотела бы провести всю свою жизнь до конца. Я говорю ему: ешь свой филей, — и при этом тайком от него срезаю весь жир. Он получает свои бифштексы и перестает жаловаться, но жира там нет, сколько бы он его ни искал, даже если вгрызается в самую кость. Понимаешь, к чему я клоню? Дай горилле пососать любимую косточку, и она забудет обо всем остальном, ибо она — счастлива!

— Выходит, мы, женщины, можем манипулировать своими мужчинами, этими представителями сильного пола?

— А что же остается нам делать на протяжении долгих лет?.. До тех пор, пока не появились вы, крикуны, все шло отлично: говори своей половине все что угодно, но поступай по-своему.

— Замечательно, — произнесла задумчиво дочь уопотами. Внезапно из огромной гостиной, помещавшейся за кухней, послышались крики то ли боли, то ли восторга, а то и того и другого вместе, — понять точно было невозможно. Дженнифер уронила картофелину на пол, а Эрин, швырнув машинально головку латука в светильник, разбила длинную неоновую трубку, так что осколки стекла посыпались в миску с салатом.

Появившийся тут же Дези-Один распахнул дверь с такой силой, что одна из створок, откатившись назад, ударила его в лицо и сместила при этом временно установленные дантистом протезы.

— Вы! — завопил он... — Вы все выходить и смотреть на телевизион! Этот сумасшедший, этот псих вести себя, как бешеный бык!

Женщины ринулись к двери и, вбежав в гостиную, воззрились в изумлении на телеэкран, занятый шестью, по-видимому очень важными, гостями города Бостон, облаченными в приличествующие столь торжественному случаю строгие костюмы. Кто-то из них выделялся коротко подстриженной бородой, другие; наоборот, были чисто выбриты или же красовались нафабренными усами, и у всех у них голову венчала черная мягкая фетровая шляпа. Их приветствовал мэр города интеллектуалов, который явно не очень-то справлялся с возложенной на него обязанностью выступить от имени всех горожан:

— Итак, прибывшие из Швеции посланцы Комитета по Нобелевским премиям! Мы приветствуем вас, господа, у нас в Бостоне и выражаем вам свою глубоко прочувствованную сердечную благодарность за то, что вы выбрали Гарвардский университет для проведения вашего семинара по международным отношениям, и за то, что вы ищете солдата века, а именно некоего генерала Маккензи Хаукинза, который, как вы считаете, находится где-то там, на наших западных рубежах, и который, возможно, увидит или услышит эту передачу... Боже, да кто же написал этакое дерьмо?

— Сейчас мы дадим пояснения! — вмешался ведущий, пытаясь спасти положение. — Делегация знаменитого Комитета по Нобелевским премиям прибыла в Бостон для участия в организованном Гарвардским университетом симпозиуме по проблемам международных отношений. Однако член упомянутой делегации сэр Ларс Олафер по прибытии сюда заявил несколько минут назад, что второй его целью является установление местопребывания генерала Маккензи Хаукинза, дважды лауреата почетной медали конгресса, признанного Нобелевским комитетом солдатом века... Вскоре кортеж машин мэра отправится в отель «Времена года», где шведская делегация разместится во время симпозиума в Гарварде... Простите, пожалуйста... Звонит президент Гарвардского университета... Как так — какой симпозиум? Откуда, черт возьми, мне знать? Ведь это вы возглавляете университет, а не я... Простите, ребятки, связь с Кембриджем временно прервалась... Так, из-за мелкой неисправности... А теперь продолжим программу. Повторяем самую популярную на сегодняшний день передачу «Следите за своими вкладами»...

— Опять кто-то выпустил карликов! — раздался в телевизоре чей-то вопль.

Маккензи Хаукинз, вскочив со стула, заревел:

— Черт возьми, солдат века! Вы все слышали?.. Конечно, рано или поздно это должно было произойти, и все же то чувство гордости, которое переполняет меня, не испытывал еще ни один боевой офицер из существовавших когда-либо на свете! И позвольте сказать вам, мальчики и девочки, я намерен разделить эту великую честь с каждым пехотинцем, служившим под моим началом, потому что подлинные герои — это они, и я хочу, чтобы весь мир узнал об этом!

— Генерал, — произнес спокойно, даже мягко, чернокожий гигант-наемник, — нам с вами надо бы поговорить.

— О чем, полковник?

— Я не полковник, а вы — не солдат века. Это ловушка.

Глава 20

Молчание было напряженным и тягостным. Как если бы все присутствующие оказались вдруг свидетелями страшных мук, испытываемых крупным верным животным, преданным незримым хозяином, отдавшим своего подопечного на растерзание не знающей жалости волчьей стае.

Дженнифер Редуинг подошла не спеша к телевизору и выключила его. Маккензи Хаукинз уставился на Сайруса.

— Думаю, вы должны объясниться, полковник, — произнес генерал, чьи глаза выражали одновременно и удивление и боль.

— Мы с вами только что просмотрели программу новостей и слышали, что сказал высокопоставленный иностранный гость, представляющий здесь шведский Нобелевский комитет. Он заявил, если слух не подвел меня, что я признан солдатом века. Поскольку эта передача стала достоянием миллионов людей во всем цивилизованном мире, ни о каком обмане, полагаю я, не может быть и речи.

— И все же, безусловно, специально для вас был разыгран спектакль, — возразил спокойно Сайрус Эм. — Я уже пытался объяснить это вашим коллегам мисс Р. и мистеру Д.

— А теперь попытайтесь объяснить это мне, полковник.

— Я вновь заявляю, что я не полковник, генерал...

— А я не солдат века, — перебил Сайруса Хаукинз. — Как мне кажется, вы были бы не прочь повторить и заключительную часть своей фразы.

— Сколь бы ни были вы достойны именоваться солдатом века, сэр, инициатива признания вас таковым никоим образом не может исходить от кого бы то ни было, связанного с Нобелевским комитетом.

— Почему?

— Сейчас разъясню, чтобы расставить все точки над "и".

— Кстати, а вы не юрист? — полюбопытствовал Арон Пинкус.

— Нет, но среди всего прочего я еще и химик.

— Химик? — вконец изумился Хаукинз. Тогда что, черт возьми, понимаете вы во всем этом?

— Хотя я, разумеется, не могу тягаться с Альфредом Нобелем, который тоже был химиком и, создав динамит, учредил Нобелевскую премию — как полагают, во искупление вины за это изобретение, одно мне тем не менее известно точно: ни одна из присуждаемых этим комитетом премий никогда не будет связана с войной. Саму идею признания кого-то солдатом века Нобелевский комитет тут же предал бы анафеме.

— Ну, а если конкретно, в чем же суть всего того, что говорите вы, Сайрус? — спросила Дженнифер.

— Все происходящее — подтверждение той мысли, которую я высказал вам сегодня утром. Это ловушка, чтобы выманить генерала Хаукинза...

— Так вы знали мое имя? — вскричал Маккензи.

— Да, он знал твое имя. Мак, а посему пошли дальше, — проговорил Дивероу.

— Но откуда стало оно известно ему?

— Не все ли равно, генерал? — вмешалась Редуинг. — В данный момент он дает мне свидетельские показания... О'кей, Сайрус, итак, мы решили: это ловушка. Но ведь это не все? По вашему тону я заключила, что вы хотели бы что-то добавить.

— Операция задумана не малой лигой психов с комплексом Александра Македонского. Это сольный номер, и исполнитель его — некий сукин сын из высших эшелонов власти.

— Значит, это дело рук Вашингтона? — произнес недоверчиво Арон Пинкус.

— Не Вашингтона, а кого-то из Вашингтона, — уточнил наемник. — Подобная акция не может быть результатом коллективного творчества, поскольку в таком случае слишком велика вероятность утечки информации, и посему вполне правомерен вывод о том, что за всем этим стоит какое-то весьма высокое должностное лицо, которое в состоянии в одиночку справиться со всеми задачами.

— Расскажите нам поподробней, почему вы считаете, что этот человек имеет какое-то отношение к правительству, — настаивал Арон.

— Потому что Нобелевский комитет в Швеции пользуется безупречной репутацией, и чтобы решиться бросить на него тень, необходимо занимать очень высокое положение. В конце концов любой уважающий себя журналист может связаться со Стокгольмом и получить интересующую его информацию. И, как подозреваю я, это уже проделано.

— Ну, парень, это же черт знает что! — воскликнул Дивероу.

— Помнится, сегодня утром я говорил что-то в том же роде.

— И еще вы сказали мне, что подумаете о том, чтобы вместе с Романом Зет дать отсюда деру, как только будет установлена сигнальная система с литиевыми штуковинами... Так вот, они уже на месте, Сайрус. И что же дальше? По-прежнему собираетесь нас покинуть?

— Нет, адвокат, я передумал. Мы остаемся.

— Почему? — поинтересовалась Дженнифер Редуинг.

— Полагаю, вы ждете от меня глубокого обоснования своего решения, опирающегося на мои расовые особенности, — вроде того, что мы, мол, ниггеры, ухитрились выжить, несмотря на Ку-клукс-клан, лишь потому, что у нас развилось шестое чувство, и вот теперь нас чертовски огорчает, когда правительство ведет себя неподобающим образом. Но это же чистейшей воды вудуизм!

— Разве не красиво говорит этот большой парень? — промолвила миссис Лафферти.

— Подождите, милая Эрин, обсудим это чуточку попозже, — сказала ей Редуинг и вновь обратилась к Сайрусу: — Послушайте, господин наемник, не лучше ли прекратить разглагольствования о расовом чувстве и вудуизме, о котором мне кое-что известно, и прямо ответить на мой вопрос: почему вы остаетесь с нами?

— А это важно?

— Для меня — да.

— Это я могу понять, — улыбнулся Сайрус.

— А я вот ни черта не понимаю! — взорвался Маккензи Хаукинз, разминая пальцами сигарету, прежде чем положить ее в рот.

— Так дайте же джентльмену договорить все до конца, — не сдержался Арон Пинкус. — Если позволите, генерал, я попрошу вас заткнуться.

— Командиры не отдают подобных приказов друг другу!

— Да бросьте вы всю эту дурь! — огрызнулся Арон и тотчас покачал головой, недоумевая, как мог он вымолвить такое. — Боже милостивый, я ужасно сожалею о своих словах, генерал, и прошу прощения!

— Нечего перед ним извиняться! — изрек Сэм и повернулся к Сайрусу: — Мы слушаем вас.

— О'кей, адвокат, — отозвался наемник, глядя на Дивероу. — Вы с леди сообщили что-либо остальным? И если да, то что именно?

— Мы сообщили все, что знали сами, но не «остальным», а только Арону. В число посвященных не вошли ни Мак с его «адъютантами», ни моя мама...

— Почему, черт возьми, вы обошли меня стороной?! — возмутился генерал.

— Нам надо было побольше собрать информации перед тем, как ты начнешь отдавать приказы, — ответил ему грубо Сэм и снова повернулся к Сайрусу: — Мы рассказали о ваших сложностях в Штутгарте и о том, что было потом. Как «выпустили» вас из тюрьмы.

— Впрочем, все это не имеет особого значения. Если тут заваривается какая-то каша, — а я думаю, что так оно и есть, — то мы с Романом Зет сумеем вам помочь. Но, надеюсь, вы не используете эту информацию против нас?

— Даю вам слово! — откликнулась Редуинг.

— Я ничего не слышал! — вторил ей Дивероу.

— Слышать-то вы слышали, но только потому, что с вами была мисс Р., — заявил наемник резко. — Вопросы вы задавали неуклюже, а мисс Р. — четко и разумно. Она ясно дала понять, что для того, чтобы поверить мне, ей требуется знать кое-что. И я рассказал ей все о себе.

— Слова словами и остаются, насколько я понимаю, — изрек Пинкус.

— Мои вопросы никогда не бывают неуклюжими, — пробормотал Сэм.

— Ну, у вас на уме много чего... как и на ваших брюках, — произнесла Дженнифер спокойно и опять переключилась на Сайруса: — Вы утверждаете, что ваше желание остаться не имеет расовой подоплеки, но ведь никто об этом и не заговаривал, кроме вас. Не кроется ли за этим обида? Вас, человека с черной кожей, несправедливо осудили. Да случись такое со мной, индианкой, я бы взбесилась от гнева и нескоро еще пришла бы в себя. Я была бы готова наброситься на любой символ власти, и не уверена, что учитывала бы при этом истинное положение вещей. Не потому ли и вы остаетесь?

— Ваши суждения психологического плана производят впечатление, но действительности не соответствуют. Оставляя в стороне вопрос о моей ссылке на то, что я действовал в целях самозащиты, мы должны будем признать, что меня упекли в тюрьму не потому, что я черный, а потому, что я инженер-химик. Ну а что касается расовых предубеждений, то разве что лишь несколько идиотов в Штутгарте вообразили, будто чернокожему не под силу произвести анализ на финальной стадии синтеза вещества...

— Право, в этом парне что-то есть! — провозгласила миссис Лафферти.

— Пожалуйста, милая Эрин!

— И все же, — продолжал Сайрус, — факт остается фактом: удовлетворение заявки на этот продукт со стороны конечного его потребителя было санкционировано главой Комиссии по контролю над вооружениями, хотя я лично известил его в своем письме, переданном ему через дипкурьера, с которым ранее я никогда не встречался, о некоторых внушающих тревогу моментах. Что же касается остальных членов комиссии, то какой-то нечистый на руку крупный чинуша скрыл от них мои подозрения. И в итоге меня, простите за выражение, выбросили из игры, однако данное обстоятельство не имело никакого отношения к цвету моей кожи, ибо в отчетах о лабораторных исследованиях не содержится подобной информации.

— А как ваша штутгартская эпопея соотносится с вечерней пресс-конференцией в аэропорту Лоуган? — спросил Пинкус.

— Учитывая все то, что я рассказал уже вашим коллегам о кое-каких странностях в связи с нашим заданием, мне придется вновь вернуться к шестому чувству, которое я только что отказывался принимать в расчет, поскольку оно, не будучи в своей основе одним из расовых отличий, ориентировано не на расовый вопрос как таковой, а на несколько иные, — в данном случае на коррупцию, или, точнее, коррумпированность правительственных кругов, примеров чему немало. То, что это так, подтверждает и следующий случай из моей биографии. Один влиятельный человек из Комиссии по контролю над вооружениями, нажав на боннские судебные органы и заключив со мной сделку, сумел извлечь мой черный зад из немецкой тюрьмы, где он пробыл бы пятьдесят лет, затянись это дело еще хотя бы на месяц. И — никакого шума, стало внезапно так тихо, что если бы мы захотели услышать хоть что-то о химическом заводе, то или пришлось бы удовлетвориться воркованием горлицы — единственного существа, не хранившего молчания. Мой же срок был сокращен до пяти лет, и если бы я держал рот на замке, то, по всей видимости, отсидел бы лишь год. И не говорите мне, что там не пахло жареным.

— Но вы не выполнили условия сделки, хотя они для вас были исключительно выгодны, — произнесла осуждающе Дженнифер.

— Я же не добровольно, а вынужденно пошел на эту сделку... Мне не доставляло особой радости быть единственным чернокожим в немецкой тюрьме, значительную часть обитателей которой составляют бритоголовые маньяки, только и ждущие воскрешения Адольфа из мертвых.

— Простите, я понимаю вас: у нас тоже развито шестое чувство.

— Пожалуйста, не извиняйтесь, — попросил Ред наемник. — Когда я смотрел по тюремному телевидению все эти фильмы о пострадавших от химикатов, которые я разрабатывал, мне было стыдно за себя.

— Продолжайте, продолжайте, полковник...

— Ради Бога, прекратите, адвокат: я же не полковник.

— Это у меня вырвалось случайно, — проговорил торопливо Дивероу. — Я просто хотел спросить, что бы вы делали в тюрьме пятьдесят лет, если нормальному человеку не выдержать и пятидесяти минут в компании бритоголовых.

— Вопрос не имеет практического значения, хотя частичным ответом на него служит тот факт, что сперва я нашел рациональное решение, позволившее мне выбраться из немецкой тюрьмы, а затем удрал с Романом Зет. И довольно об этой чепухе, парень!

— И вы полагаете, что нечто, подобное тому, что обрушилось на вас, ныне угрожает и генералу Хаукинзу? — спросил Арон, подаваясь вперед в своем кресле. — Во всяком случае, в пользу этого предположения свидетельствует та программа теленовостей, которую мы только что видели.

— В ответ на ваш вопрос скажу вам следующее. Во-первых, я никогда не поверю — просто не смогу поверить, — чтобы Нобелевский комитет учредил вдруг премию «солдату века». Во-вторых, уже из одного того, что так называемая делегация Нобелевского комитета прибыла самолетом не куда-нибудь, а в Бостон с его аэродромом, единственным на весь район, в котором вы подвергались в последнее время нападению, мы можем сделать заключение, что за вами следят с помощью новейшей техники, имеющейся в распоряжении секретных служб. И, в-третьих, те четверо психов, что пытались захватить вас в Хуксетте, содержались в тюрьме строгого режима и, как догадываюсь я, не смогли бы подкупить ни одного охранника. То, что они из каторжной тюрьмы, вы и сами поняли по клейму прачечной на белье, — например, на внутренней стороне брюк, — что и позволило вам отослать мерзавцев в мешках для трупов назад, в место их заключения.

— Чертовы кретины! — загремел Маккензи Хаукинз. — Наш гостинец тюремному начальству — это лишь цветочки!.. Но кто-нибудь объяснит мне все же, о чем мы тут толкуем?

— Мы просветим тебя чуть позже, Мак, — отозвался Сэм, держа руку на плече Сайруса, к коему он тут же и обратился: — Если я вас правильно понял, нам необходимо выяснить, кто стоит за этой операцией. Не так ли?

— Так, — согласился наемник. — Потому что, возможно, нападение на вас в Нью-Гэмпшире организовано тем же лицом, что придумал и трюк с делегацией. Но на этот раз оно зашло уж слишком далеко, а посему и стало уязвимым.

— Что позволяет вам сделать такой вывод? — поинтересовался Пинкус.

— Делегация прибыла на «Эйр-Форс-два», — ответил Сайрус. — Иностранцы, и к тому же гражданские лица, прилетают на самолете, занимающем по престижности второе место в стране. А это значит, что тот, кто проводит операцию, непременно должен быть связан с одним из трех учреждений — с Белым домом, ЦРУ или с государственным департаментом. Белый дом мы сразу же можем сбросить со счетов, поскольку там и без того хлопот полон рот. Причастность ЦРУ к этой акции также более чем сомнительна: в условиях, когда половина нации справедливо расшифровывает данную аббревиатуру как «Центр работы ублюдков», это заведение, скорее всего, побоялось бы навлечь на себя лишние неприятности. Но государственный департамент — это уже нечто иное. О нем никто не может наверняка сказать, чем оно занимается, хотя, что-то, вероятно, оно все-таки делает. На мой взгляд, если отбросить оговорку в отношении ЦРУ, мы должны искать организатора операции в одном из двух последних учреждений, и если нам удастся выяснить, в каком из них пребывает наш незримый противник, то круг лиц, которые могли бы послать этот самолет, значительно сузится. И рано или поздно мы выйдем на ту скверную большую шишку, что не дает нам спокойно жить.

— А разве не могут быть замешаны в этом деле и государственный департамент, и ЦРУ? — высказал свое предположение Пинкус.

— Никоим образом. Центральное управление не доверяет госдепу, и наоборот. Кроме того, в случае сотрудничества обоих этих ведомств резко возрастает опасность утечки информации.

— Представим себе, что мы узнали уже, которое из данных учреждений интересует нас. И что же дальше? — спросил Сэм.

— Мы будем трясти всех подозреваемых нами вашингтонских шишек до тех пор, пока у них не затрещат кости. Мы должны найти того, кто стоит за этой операцией. Ну, а если конкретней, то выяснить его или ее имя, звание, должность, личный номер, потому что только это позволит обеспечить вашу безопасность.

— Каким образом?

— Разоблачив преступника, Сэм, — заявила Дженнифер. — Ведь пока еще в нашей стране правит закон, а не маньяки из Вашингтона.

— С чего это вы взяли?

— Впрочем, согласна, это спорный вопрос, — признала Редуинг. — Так что же нам следует предпринять, Сайрус?

— По-моему, лучше всего поселиться кому-то под видом генерала, упомянутого по телевизору в отеле, — и не одному, а со мной и Романом Зет, в роли сопровождающих его гражданских лиц, что было бы вполне естественно: отставной генерал с двумя почетными медалями конгресса должен иметь помощников.

— Это вы о Дези-Один и Дези-Два? — разволновался Арон. — Но их могут ранить!

— Почему? Они же останутся с настоящим Хаукинзом.

— О, конечно! Мой мозг дряхлеет. Все происходит слишком быстро для него.

— Они славные ребята и сумеют защитить вас здесь, друзья. — Сайрус замолчал, но тут же, почувствовав внезапно на себе тусклый взгляд Элинор Дивероу, брошенный на него с кушетки, прошептал чуть слышно: — Кажется, я не нравлюсь этой даме!

— Она вас еще не знает, — заверил Сайруса Сэм, понижая голос. Когда познакомится с вами, то, обещаю, сделает богатый взнос в Объединенный фонд негритянских колледжей.

— Жалко расставаться с такой личностью, как чернокожий наемник, — вымолвила в раздумье Ред. — И к тому же — вот проклятье! — среди нас нет никого, кто мог бы сойти за генерала, кроме, разумеется, самого Хаукинза. Так что придется придумать что-то другое.

— Подождите минутку! — вмешался Пинкус. — Шерли и я поддерживаем местные театральные труппы. Ей нравится, когда в день премьеры ее фотографируют. Есть у нее и свой любимчик, пожилой актер, игравший когда-то во многих прославившихся пьесах на Бродвее. Сейчас он, как бы это выразиться, наполовину в отставке. Я уверен, что смогу уговорить его помочь нам, — разумеется, за соответствующее вознаграждение... Ну, понятно, я сделаю это лишь при том условии, что ему не будет угрожать никакая опасность.

— Даю вам слово, сэр, — произнес убежденно Сайрус, — за него не стоит бояться: ведь мы с Романом Зет неизменно будем находиться по обе стороны от вашего приятеля.

— Вы решили привлечь актера? — воскликнул Дивероу. — Но это же безумие!

— Вовсе нет, хотя, по правде говоря, он часто выглядит немножко не в себе, — начал было Арон, но тут на столе рядом с его креслом зазвонил телефон, и он тотчас же поднял трубку: — Да?.. Это вас, Сэм. Думаю, ваша горничная, кузина Кора.

— Боже мой, я совсем забыл о ней! — молвил покаянно Дивероу, обходя стол, чтобы подойти к телефону.

— А я вот нет! — заявила Элинор. — Я говорила с ней вчера, но не сказала ей, где мы, и не давала этого номера.

— Кора! — закричал в трубку Сэм. — Как... — И тут же обратился к миссис Дивероу: — Так ты говорила с ней, мама? И почему не поставила в известность меня?

— А ты не спрашивал. Главное, что дома все идет своим чередом. Блюстители порядка днюют и ночуют там, думаю я, так что Кора кормит всю полицию Бостона.

— Кора, мама сказала, что у вас все в порядке.

— Эта задавака-жеманница опять, видать, надулась своего «чаю», Сэмми. Весь день трезвонит проклятый аппарат, но никто не говорит мне, где вы, черт бы вас побрал!

— Как же узнала ты номер нашего телефона?

— От Бриджит, дочери Пэдди Лафферти. Этот номер дала ей Эрин — на тот случай, если с внуками случится вдруг что-нибудь.

— В этом есть резон. А кто мне звонит?

— Да не тебе, Сэм-мальчик... Всем, кроме тебя!

— И кому же?

— Прежде всего — этому психу-генералу; о котором ты всегда говоришь, потом — той длинноногой индейской девушке, которую лучше не выпускать из дому. И, должна сказать, каждого из них спрашивали раз по двадцать. Каждые полчаса или около того. И все — двое каких-то парней.

— Как их зовут?

— Один не назвал своего имени, а другой... Да ты не поверишь... Голос у первого был отчаянный: он явно паниковал, — ну как бывает это, Сэмми, с тобой. И все кричал, что ему должна позвонить сестра.

— О'кей, я скажу ей. А как насчет другого, которому нужен был генерал?

— Наверняка ты подумаешь, что я снова хлебнула лишку, когда услышишь его имя, но я не пила, поскольку тут полно полицейских... Если бы ты знал только, какой счет придет тебе от мясника!..

— Так как же зовут его, Кора?

— Джонни Телячий Нос. Сэмми, ты можешь поверить в такое?

— Джонни Телячий Нос? — повторил Дивероу тихо.

— Телячий Нос?! — чуть не задохнулась Дженнифер.

— Телячий Нос! — завопил Хаук. — Это мой охранник пытается связаться со мной! Отойдите же от телефона, лейтенант!

— Нет, это мой прежний клиент пытается связаться со мной! — закричала Дженнифер, столкнувшись с генералом по пути к телефонной трубке, которую держал в руке Сэм.

— Ничего подобного, Ред! — возразил Дивероу, подняв трубку так, чтобы ни один из них не мог до нее дотянуться. — Телячий Hoc звонил Маку, вам же — ваш брат. Он хочет, чтобы вы связались с ним.

— Дай мне трубку, мальчик!

— Нет, сначала мне!

— Если вы помолчите немного, — промолвил Пинкус, возвышая голос, — то я сообщу вам, что в доме моего свояка несколько телефонов с отдельными номерами, — по крайней мере, три, а то и все четыре... Не менее двух — только для сестры Шерли... И вообще, во всем этом доме черт знает сколько этих переговорных устройств. Просто найдите каждый для себя по аппарату и нажимайте на кнопки сколько угодно.

И тут началось черт-те что, как во время перемены в младших классах. Хаук и Дженнифер носились по дому в поисках автономных телефонов. Разглядев один на галерее красного дерева. Мак подбежал к стеклянной двери и с шумом распахнул ее. Редуинг же разыскала вожделенный аппарат на прижавшемся к стене белом антикварном столике. И свомпскоттский вечер огласился какофонией:

— Прощай, Кора!

— Чарли, это я!

— Телячий Нос, с тобой говорит Повелитель Грома!

— Ты шутишь, братишка!.. Скажи, что шутишь.

— Черт возьми, час «зеро» минус четыре дня!

— Так ты всерьез?

— Отошли назад бумагу с моим согласием! Да смотри не забудь подписать ее: «Глава тактического командования наиболее угнетаемого в нашей стране народа!»

— Чарли, пришли мне авиабилет на Американское Самоа, где мы и встретимся с тобой.

Хаук и Дженнифер, один — торжествуя, другая — в подавленных чувствах, — повесили трубки. Горделиво, словно командир римского легиона, входящего во врата Карфагена, прошел генерал твердым шагом через дверь, соединявшую галерею с остальной частью дома, в то время как Редуинг, отвернувшись от изящного белого столика, стояла понуро, всем видом своим напоминая нежную птаху, не выдержавшую натиска враждебных ветров.

— В чем дело, моя дорогая? — спросил ласково Арон, встревоженный выражением лица Дженнифер, когда та вслед за генералом вернулась в гостиную.

— Случилось самое худшее, — ответила она чуть слышно. — В общем, хоть сейчас отправляйся в лифте прямо в ад.

— Давайте, Дженнифер, выкладывайте все начистоту...

— Самолеты «Лир», лимузины, акции нефтяных компаний с офисами на Лексингтон-авеню и предприятия по производству спирта в Саудовской Аравии...

— Боже мой! — прошептал Сэм. — Значит, заседание Верховного суда состоится!

— Попадание прямо в яблочко! — заревел Хаук. — В центр мишени! Да здравствует Верховный суд!

— Ты посылать нас обратно в тюрьма? — закричал Дези-Один.

— Генерал, почему ты это делать? — изумился Дези-Два.

— Вы не поняли, капитаны! Впереди вас ждет блестящая военная карьера: вы будете десантниками!

— Да замолчите вы все! — заорал Сэм Дивероу и тут же несказанно удивился тому, что присутствующие вняли ему. — Отлично, Ред, вам первое слово. Что сказал ваш брат?

— То, что заявил сейчас этот кроманьонец. Чарли позвонил Джонни Телячьему Носу, чтобы узнать, все ли там в порядке. Оказалось, что Джонни лез из кожи вон, чтобы найти вашего дезертира-мутанта. Вчера утром пришла телеграмма с требованием немедленного ответа по телефону или факсом... Генерал Громила — он же Психованный Гром — обязан через пятеро суток, начиная со вчерашнего дня, явиться в три часа пополудни в Верховный суд, чтобы подтвердить документально свое право представлять руководство племени и изложить суть иска. Короче, все кончено, и нам остается теперь лишь наблюдать с болью в сердце, как станут уничтожать постепенно моих соплеменников. Решения суда по этому вопросу будут преданы гласности.

— Мы добились своего, Сэм! Старая гвардия не утратила своей хватки!

— Я здесь ни при чем! — завопил Дивероу. — Я палец о палец не ударил для этого! И не имею с тобой ничего общего!

— Мне не хотелось бы возражать тебе, сынок...

— Я не сынок тебе!

— Да, он мой сын, — изрекла Элинор. — А что, кто-то решил усыновить его?

— И все же я вынужден заметить, что ты мой официальный поверенный, утвержденный судом, — закончил Хаукинз, слегка повысив голос.

— О нет, в суд вызывают только тебя, но не меня!

— Вы опять заблуждаетесь, адвокат, — молвила печально Дженнифер. — По капризу вашей человекообразной обезьяны вы заняли место не только моего брата, не утвержденного, впрочем, в роли поверенного, но и мое. Чарли объяснил все очень ясно: явиться в суд, помимо генерала, просят и Сэмюела Л. Дивероу, эсквайра, поверенного племени уопотами.

— Они, судейские чинуши, не могли этого сделать!

— Однако сделали, и Чарли хочет поблагодарить от всего сердца этого С. Л. Дивероу, кем бы он там ни был. А свое понимание ситуации он изложил примерно так: «Я с радостью предложил бы этому идиоту стаканчик, но не думаю, чтобы он прожил долго».

— Генерал, — послышался спокойный голос Сайруса Эм, чьи последующие слова были похожи на внезапные раскаты приглушенного расстоянием грома, — мы что, забыли о солдате века?

Хаук побледнел, глаза его забегали, ни на чем не задерживаясь, что свидетельствовало о бушевавшей в его душе буре из противоречивых чувств.

— Иисусе и Цезарь иже с ним! — пробормотал он глухо, плюхаясь в кресло напротив Пинкуса. — О Боже, что же мне делать?

— Это ловушка, сэр, я глубоко убежден в этом, — продолжал огромный чернокожий наемник.

— А что, если вы ошибаетесь?

— Во всей истории Комитета по Нобелевским премиям вы не найдете ни одного факта, который давал бы вам основание усомниться в моей правоте.

— Во всей истории? Христа ради, парень, не будьте столь наивны! За последние сорок лет в истории не было ничего, что могло бы натолкнуть нас на мысль о том, что однажды Берлинскую стену снесут, а Восточный блок распадется. Но, как видим мы, все и везде меняется.

— И все же есть вещи, которые не меняются. Например, тот же Стокгольм с его Нобелевским комитетом.

— Проклятье, полковник! Я отдал армии всю свою жизнь, а эти дерьмовые политиканы в кружевных подштанниках взяли да и смяли меня! Понимаете ли вы, что значила бы эта награда для меня и всех тех, кто служил под моим началом в трех войнах?

— Минуточку, генерал! — Сайрус посмотрел на Дивероу. — Могу я задать вам вопрос, Сэм?.. Надеюсь, вы позволите мне называть вас так? Ведь, как мне кажется, мы уже перешагнули через систему отношений между наемным охранником и его нанимателем.

— Да, обращение «маса»[143]не подойдет ни с какой стороны. Конечно, зовите меня по имени, а как же еще?

— Мне вот что хотелось бы знать: связана ли как-то эта ловушка, в существовании коей я ничуть не сомневаюсь, с Верховным судом, о котором вы все время шумите? Я понимаю ваши опасения, но сами посудите: вы нуждаетесь в моей помощи, я же не могу оказать ее вам на высоком профессиональном уровне, пока не получу дополнительной информации. Будучи химиком, я всегда требовал от своих подчиненных точных данных относительно компонентов изготовляемого нами вещества. И, выступая в роли «пса войны», я тоже должен знать если уж не все, то хотя бы основные компоненты — время, порядок событий и так далее, — чтобы иметь возможность действовать сообразно обстоятельствам.

Дивероу сперва повернулся к Арону, тут же кивнувшему ему в знак согласия, потом взглянул на Дженнифер. Та раздумывала какое-то время, но затем также кивнула, хотя и неохотно. Наконец Сэм подошел к Элинор, сидевшей на диване.

— Мама, вы бы с миссис Лафферти только порадовали меня, если бы нашли себе какое-нибудь занятие на кухне.

— Позвони Коре, — бросила Сэму гранд-мама из Уэстона, штат Массачусетс, не двигаясь с места.

— Эй, пойдемте же, девушка в маскарадном костюме! — крикнула Эрин Лафферти. — Мне надо разделаться с этой миской салата, а вы сможете тем временем приготовить чай! Догадайтесь, что я здесь нашла, миссис Величие Номер Один? «Хеннесси»! Превосходный, выдержанный коньяк: ему никак не меньше двадцати пяти лет!

— Она разговаривала с нашей бессовестной кузиной, — заметила Элинор, мгновенно поднимаясь. — Время чая уже давно прошло, ведь верно? Так что пойдемте, Арон, приготовим чай.

— Это же я, Эрин, миссис...

— Ах да! Но вы совсем не похожи на еврейку. А вам нравится чай из ромашки?

— Нет, мне больше по душе «Хеннесси».

— Ну вылитая Кора! Вы давно ее знаете?

— Она католичка, а я принадлежу к другой церкви. Однако мы встречаемся все же — в комитете, созданном нами, чтобы попытаться свести этих идиотов вместе...

— Мы обсудим все это за чаем, Эррол, и, возможно, я присоединюсь к вашему комитету. Что же касается моей веры, то я, конечно же, из англиканцев.

— Кора не смогла бы правильно написать это слово! Обе дамы рука об руку прошествовали наконец в кухню.

— Дези-Один и Дези-Два, — обратился к латиноамериканцам Сэм, — перестаньте смотреть так! Все, что обещал вам генерал Мак, непременно сбудется, можете мне поверить! Я познал и хорошее и плохое, вас же ожидает только хорошее.

— Privado, — пояснил Хаук. — Confidencial, usted comprendez?[144]

— Понятно, в путь мы отправиться с этот romano gitano[145]. Он ненормальный, что и для тебя не секрет, не так ли? Кружиться время от время и постоянно улыбаться. Но на улице он вполне подходящий компания. Усек, к чему я клонить? Вместе мы много чего сможем сделать.

— Запомните, мои капитаны, — воскликнул Маккензи, — отныне вы в полном моем распоряжении! Никаких улиц, никаких потасовок, никакого воровства и никаких враждебных действий по отношению к мирному населению! Неужели вы этого еще, черт возьми, не усвоили?

— Да, мы не усвоить, ты прав, генерал, — молвил Дези-Один сокрушенно: — Иногда мы просто забывать об этом, хотя и не хотеть так. Теперь мы джентльмен и офицер, поэтому мы должны думать по-другому. Я согласный с тобой... В путь мы отправиться с сумасшедший gitano.

Дези-Один и Дези-Два вышли в прихожую, отделанную кафелем, а оттуда — на улицу.

— О чем шла речь? — спросил Сайрус, глядя на опустевшую переднюю. — То, что говорилось по-испански, мне ясно, но я не понял, что за распоряжения вы им отдавали и почему зовете их капитанами. В какой они армии?

— В армии Соединенных Штатов, полковник... О, прошу прощения, вам ведь не нравится, когда вас называют полковником... Считайте, что я обучаю их: не будь этого, мы могли бы натворить черт знает что!

— Что есть, то и есть, генерал, — отозвался наемник, покачивая головой. — Но все это меня не касается. В данный момент меня больше интересует другое — то, о чем мы только что говорили. Итак, может кто-нибудь объяснить мне все толком?

Присутствующие обменялись взглядами. Дженнифер Редуинг, дочь племени уопотами, подняв руку, настояла на том, чтобы ей дали слово. Она описала все, что знала сама об исковом заявлении племени уопотами, представленном Верховному суду, потом без тени сомнения обрисовала страшную картину гибели, якобы ожидавшей в ближайшем будущем ее племя как неизбежное следствие судебного заседания независимо от решения, принятого на нем.

— Стоит только Верховному суду приступить к рассмотрению иска, как федеральное правительство в полном составе все сделает для того, чтобы выставить моих соплеменников предателями и париями и, вынеся в отношении наших земель суровый приговор, уничтожит резервацию как таковую, а ее обитателей расселит по всей стране. Вашингтон просто вынужден будет пойти на это, дабы сохранить за командованием стратегической авиации всю занимаемую им территорию, что является задачей первостепенной важности. Не последнюю роль сыграет в необъявленной войне против нас и многочисленная армия поставщиков военно-промышленной продукции, которые так же, как и сам Пентагон, возжаждут нашей крови!.. Кроме того, на наше племя обрушатся полчища авантюристов от политики, которые попытаются растлить каждого, кто появится в их поле зрения, в надежде урвать вполне легально кусок пирога пожирнее, что теоретически вполне реально, хотя на практике едва ли осуществимо. Найдутся и такие, кто займется за наш счет саморекламой. Боже мой, даже представить себе невозможно, сколько прибудет в наши края разномастных, диких и необузданных банд в погоне за долларом! Во всяком случае, больше, чем цветовых оттенков в рыбьей чешуе! А кончится все тем, что от нас ничего не останется. Мы полностью деградируем, поскольку люди алчные, изолгавшиеся и вообще опустившиеся вконец неизбежно проигрывают битву и сбрасываются со счетов. А это не то, чего желала бы я братьям и сестрам своим, которых я так нежно люблю... Ну вот, я и сказала все, что хотела, а вы, полагаю, выслушали меня, генерал Чингисхан из глиняной миски!

— Славное резюме, если не считать последнего высказывания! — констатировал Арон Пинкус, сидя неподвижно, будто его приковали к креслу. Что же касается упомянутого высказывания, моя дорогая, то я могу сказать лишь одно: на присяжных оно, скорее всего, произведет отрицательное впечатление.

— Не уверен в этом, командир, — сказал Маккензи Хаукинз, обменявшись взглядом с дочерью племени уопотами. — Выступая здесь в данный момент как бы в роли присяжного, я должен заявить, что лично на меня эта речь произвела благоприятное впечатление.

— Что вы хотите этим сказать. Мак? — спросил Дивероу, заподозрив по выражению лица генерала какой-то подвох.

— Вы позволите мне изложить свою точку зрения, маленькая леди? — произнес Хаук, вставая с кресла... — Ох, простите, вы вовсе не маленькая, хотя все же леди! У меня не было на уме ничего дурного! Я и не думал вас обижать!

— Ближе к делу! — обронила Дженнифер ледяным тоном.

— Я начал эту компанию всего лишь три года назад. В то время у меня в голове было не так уж много идеи, и к тому же — ни одной ясной, потому что я солдат, а не мыслитель — разумеется, не тогда, когда речь заходит о стратегии. Что хочу я этим сказать? А вот что: я не интеллектуал и не трачу времени на то, чтобы понять или проанализировать такие, например, вещи, как побудительный мотив, нравственная подоплека того или иного действия или оправдание каких-то там деяний. Если бы я делал это, то потерял бы гораздо больше солдат, чем зафиксировано в моих сводках, молодые люди... Конечно, принимаясь за это дело, я рассчитывал на блистательную победу, потому что только она, а не нечто мелкое, могла удовлетворить старого, выброшенного на свалку солдата. К тому же это было увлекательно. Каждый, кто поступал неправедно и творил несправедливость, должен был получить по заслугам. Я пытаюсь убедить вас в том, что никогда не имел намерения использовать насилие в своекорыстных целях. Я собирался только привлечь к ответу тех, кто вершил зло...

— Но вы сами совершили зло — в отношении тех, кого использовали в качестве орудия своего правосудия, — перебила гневно генерала Дженнифер. — Я имею в виду мой народ, и вы прекрасно знаете, что все так и есть!

— Нельзя ли мне закончить?.. Итак, когда я узнал, что произошло с племенем уопотами свыше ста лет назад, то подумал, что нечто подобное выпало и на мою долю. И, насколько мог я заключить из беседы с полковником Сайрусом, его тоже постигла примерно та же участь. Правительство больших шишек пожертвовало нами. Нами всеми! Эти большие шишки, и без того сидя близко к пирогу, подвигаются еще ближе к нему, что может быть объяснено двумя обстоятельствами: или у них чрезмерно большие политические амбиции, или же они просто лжецы, злоупотребляющие оказанным им доверием. Не важно, когда имел место тот или иной случай — сто или десять лет назад, вчера ли или с тех пор прошло уже три месяца. Главное, как выразился наш друг наемник, — это прекратить подобное! У нас самая лучшая на свете система, позволяющая жить всем вместе в мире и согласии! Но всегда найдется кто-то, готовый ее изгадить!

— Никто из нас не ангел, Мак, — проговорил Дивероу мягко.

— Конечно нет, черт возьми! Но никто не выбирал и не назначал нас, Сэм, на высокие посты, а мы не присягали действовать исключительно во имя благоденствия двухсот миллионов людей, которых мы даже не знаем. И вот теперь, если только полковник прав, кто-то, занимающий очень высокий пост, решает вдруг остановить гражданина — лишь потому, что тот хочет воспользоваться дарованным ему конституцией правом предстать перед судом. Все снова возвращается на круги своя!.. Ну а коли присутствующий тут друг наш, который не любит, чтобы его называли полковником, все же неправ, и я действительно солдат века, то я все равно не смог бы принять заслуженную мной высокую награду, если бы знал, что уклонился от попытки разобраться, что так, а что нет, и действительно ли существует эта огромная правительственная машина, пытающаяся остановить гражданина, которым случайно оказался я.

— Превосходно сказано, генерал! — восхитился Арон, откидываясь на спинку кресла. — Совсем недурно для человека, не искушенного в вопросах права.

— Что подразумеваете вы под понятием «неискушенный», мистер Пинкус? — спросила Дженнифер с ноткой зависти в голосе. — Ведь это он составил исковое заявление, будь оно проклято!

— Пусть так, моя дорогая. Но сделал он это, мучительно подбирая термины и фразы из учебника по юриспруденции, чтобы концы сходились с концами. И в результате мы имеем пересказ, а не оригинальное произведение.

— Мне кажется, что кое-кому следует хотя бы на время забыть о своем "я": сейчас это не имеет никакого значения, — вмешался Сэм и тут же повернулся к Хауку: — Меня волнует ряд обстоятельств; которых ты почему-то не счел нужным коснуться. Если и они не говорят тебе о том, что кто-то чертовски влиятельный пытается достать не только тебя, но и всех нас, то я не знаю даже, что и сказать. Могу я напомнить о них?..

— Сынок, в отличие от тебя я давно уже перешагнул через это и продвинулся значительно дальше, — решительно перебил его Хаукинз. — Ты ведь имеешь в виду наши прежние приключения?

— Естественно, Мак! События в двух отелях, черная «Мария», прикатившая к моему дому, и четверо вооруженных до зубов воинственных горилл в лыжном домике. Кто послал всех этих бандитов? Злая волшебница?

— Об этом мы никогда не узнаем, малыш, поверь моему слову. Ты не знаешь, как делаются такие дела — с зеркалами и дымом и таким количеством невидимых реле, что найти, кто где и за какую веревочку дергает, не легче, чем разобраться в Иран-контрас. Черт возьми, Сэм, я же сам разрабатывал эту систему за полестней вражеских линий. Вот почему мог я заниматься тем, чем занимался. После каждой удачной операции я отправлял своим донесение с описанием того, что сами они не сумели бы сделать.

— Боюсь, я не вполне понимаю вас, — признался сбитый с толку Арон.

— Я тоже, — вторила ему не менее озадаченная Дженнифер.

— Кто вы, ребята, — юристы или подмастерья сапожника? — закричал Маккензи раздраженно. — Если вы попадаете вдруг в переделку, когда решается вопрос жизни или смерти, и для вас не секрет, что нужна информация, которая где-то здесь, но никто не желает вам ее дать, то как поступаете вы в таком случае?

— Начинаем интенсивный перекрестный допрос, — заметил Пинкус.

— С упором на недопустимость клятвопреступления, — добавила Редуинг.

— Я думаю, кое в чем вы правы, но мы ведь не в зале суда. А посему упомяну еще об одном способе...

— Я знаю! — выкрикнул Дивероу, встретившись взглядом с Хауком. — Вы просто провоцируете противника! Делаете чудовищное заявление или даже ряд их и ждёте ответной реакции — злобного выпада, обеспечивающего вас необходимой информацией.

— Браво, Сэм, я всегда говорил, что ты лучший из лучших! Вспомни Лондон, Белгрейв-сквер, где я инструктировал тебя, как взяться за этого мерзавца-предателя...

— Не будем углубляться в историю ваших взаимоотношений с Сэмом, генерал! — твердо заявил Арон. — Мы не хотим ничего знать об этом.

— Тем более что это не имеет никакого отношения к нашему делу, — сказала Дженнифер примиряюще.

— О, понимаю! — воскликнул Сэм, глядя с неискренней улыбкой на свою индейскую Афродиту. — Вы не переносите, когда я выскакиваю с чем-то, до чего вы еще не додумались!

— Чушь это!

— Когда эти двое детей перестанут ссориться из-за пустяков, то вы, может быть, объясните нам, в чем заключается ваша стратегия, генерал? — обратился к Хауку Пинкус.

— Если полковник — мой полковник — прав, то объяснение следует начать на взлетно-посадочной полосе аэропорта Лоуган. Подумать только, «Эйр-Форс-два», командир! Кто его послал?.. Но это — лишь в том случае, если я и в самом деле не солдат века. Поскольку иначе мы оказываемся на борту самолета, планирующего над сильно укрепленным вражеским берегом с выключенным двигателем и без огневой поддержки.

— Я даже не стану пытаться понять все то, о чем вы говорите, но тем не менее... — Внезапно замолчав, Арон завертел головой во все стороны, пока не нашел, что искал, — наемника Сайруса Эм. Его мощная фигура казалась слишком огромной для антикварного стула, на котором восседал он возле изящного белого столика. Широко раскрыв рот, бывший химик, а ныне «пес войны» уставился большими темными глазами на двух немолодых уже людей. — О, так вы здесь, полковник!

— Что?

— Вы слышали, о чем мы разговаривали?

Кивнув головой, Сайрус ответил спокойно и четко:

— Да, я слышал, мистер Пинкус. История, прямо скажем, невероятная. И я невольно вспомнил клоунов, утверждавших, будто ядерное расщепление может быть произведено в ледяной воде по двадцать центов за галлон... Вы все, ребята, сумасшедшие!.. Душевнобольные!.. Да есть ли хоть крупица правды во всем том, что было наговорено тут?

— Все, о чем говорилось здесь, чистейшая правда, Сайрус, — заверил его Дивероу.

— В какое же дерьмо я угодил! — заревел чернокожий гигант. — Ох, простите, мисс Редуинг, за столь неудачный речевой оборот, но я пытался выразить все это в одной формуле, что вовсе не легко.

— Не стоит извиняться, Сайрус. И почему бы вам не звать меня просто Дженни?.. Меня как-то смущает это ваше «мисс».

— Вудуизм, и только! — молвил наемник и, поднявшись со стула, оглядел его встревоженно, чтобы убедиться, что он цел и невредим. — Если все, что я слышал, — правда, то, полагаю, нам не остается ничего иного, кроме как прощупать эту делегацию от Нобелевского комитета, а посему, мистер Пинкус, нанимайте своего актера: пора и нам выходить на сцену!

Глава 21

В особняке на берегу моря в Свомпскотте, штат Массачусетс, воцарилось перемирие — прелюдия к грядущим боям. Под руководством хранившего нейтралитет Арона Пинкуса был составлен текст договора между генералом Маккензи Хаукинзом, — он же — Повелитель Грома, временно исполняющий обязанности вождя уопотами, — Дженнифер Редуинг Восходящее Солнце. В соответствии с документом, вступающим в силу после его подписания и нотариального оформления, мисс Редуинг, представительница означенного индейского племени, наделялась правами юридического консультанта и поверенного своих соплеменников. Сэмюель же Лансинг Дивероу, в данный момент — временный поверенный, добровольно снимал с себя все обязанности после того, как они с ранее поименованной мисс Редуинг, постоянным поверенным, предстанут перед Верховным судом Соединенных Штатов, если этого потребуют обстоятельства.

— Мне не очень-то нравится заключительная часть! — объявила Дженнифер.

— А мне она совсем не нравится! — заявил Сэм.

— Что же касается меня, то я отказываюсь ставить под этим документом свою подпись, — возгласил Хаук, непреклонный и твердый как скала. — Менять юридических консультантов в последнюю минуту — величайший просчет, чреватый промедлением, и, поскольку это дело потребовало от меня слишком много крови, пота и денег, не говоря уже о проявленной мною терпимости, я никак не могу пойти на такое. Кроме того, мисс Редуинг, я предоставил вам полный контроль над ведением переговоров, так чего... какого черта вы еще хотите?

— Не понятно, что ли?.. Моя позиция ясна: никакой явки в суд, никакого слушания дела, никакого Верховного суда!

— Но послушайте, моя дорогая, — сказал Арон, — теперь слишком поздно. И к тому же дело не только в том, что назначены судебные слушания: вам грозит опасность упустить единственный, подлинно счастливый случай, представившийся вашему народу. Если вы возьмете бразды правления в свои руки, то лифт в ад может застопориться, — например, из-за короткого замыкания.

— Да, конечно, — согласилась Дженнифер. — Если рассматривать этот вопрос серьезно, то надо побыстрее договориться с Бюро по делам индейцев. Не исключено, что мы получим за отказ от иска два или три миллиона долларов, и тогда жизнь войдет в свою колею, не будет никаких осложнений. Мы смогли бы на эти деньги построить в резервации четыре или пять новых школ и нанять несколько прекрасных учителей.

— Я решительно отказываюсь подписывать договор! — взревел Хаук.

— Почему, генерал? Неужели вам недостаточно такой оплаты?

— Мне... оплаты? Разве, черт возьми, шла когда-либо речь о моей оплате? Мне не нужны деньги: у нас с Сэмом их столько, что вовек не истратить, живи мы в Швейцарии хоть всю жизнь!

— Мак, заткнись!

— И все они получены нами законным путем — от такой мрази, что она никогда не посмеет подать на нас в суд!

— Довольно, генерал! — Арон Пинкус вскочил на ноги с неожиданной для него резвостью. — Никаких ссылок — ни устных, ни письменных — на минувшие события, о которых мы ничего не знаем!

— Прекрасно, командир, но все-таки я желал бы разъяснить свою позицию. Я потратил три года своей жизни не для того, чтобы какой-то доброхот из командования стратегической авиации швырнул нам пригоршню монет от своих сомнительных щедрот.

— Нам? — спросила Дженнифер. — Я думала, вы ничего не хотите.

— Я говорю не о себе, а о принципах, положенных в основу моего подхода к этой проблеме.

— Интересно, — произнесла Редуинг саркастическим тоном, — от какого слова вы производите понятие «принцип»? Уж не от «принципала»[146]ли?

— Вы прекрасно знаете, о чем я, маленькая леди. Вы торгуете племенем — моим, кстати сказать.

— Что у вас на уме. Мак? — вмешался Дивероу, зная, сколь тщетны, как правило, любые попытки воздействовать на Хаука.

— Мы начнем с пятисот миллионов, славной круглой цифры: для Пентагона это не более чем раз плюнуть. Для него отдать такую сумму — значит дешево отделаться.

— Пятьсот миллионов! — Бронзовое лицо Дженнифер потемнело от прихлынувшей к голове крови. — Да вы безумец!

— Вы всегда можете отступить вместе со своей артиллерией, — правда, лишь в том случае, если у вас заранее подготовлены для этого позиции... Итак, пятьсот самых крупных единиц, или я не подписываю документа! Может, оговорим это в приложении, а, командир? Или как вы там еще называете подобные вещи?

— Это было бы неразумно, генерал, — ответил Пинкус, бросая взгляд на Сэма. — Если когда-либо такое требование подвергнется вдруг юридической экспертизе, то оно может быть расценено как предварительное условие, выставление которого граничит со сговором.

— Тогда я требую составить отдельную бумагу! — произнес Маккензи хмуро. — Ей не удастся продать мой народ и отправить его в плавание по темной реке злых духов.

— Ваш народ... О Боже! — Дженнифер упала на кушетку. — По какой там темной реке?.. Черт бы вас побрал!.. Дерьмо собачье!

— Мы, старейшины, весьма неодобрительно относимся к столь грязным выражениям в устах скво!

— Я не... Да бросьте вы это! Пятьсот миллионов — я и представить такого не могу! Нас сокрушат, погубят, уничтожат, землю нашу экспроприируют или купят за бесценок, налогоплательщики придут в ярость, а редакционные статьи во всех печатных органах будут называть нас не иначе, как невежественными дикарями и отъявленным жульем...

— Мисс Редуинг, — прервал ее причитания Арон, и то, что он назвал ее так — «мисс» и по фамилии, а голос его был на редкость суров, — заставило Дженни вопросительно посмотреть на прославленного юриста, который до этого был к ней так добр.

— Что, мистер Пинкус?

— Я подготовлю меморандум о намерениях, в котором будет заявлено со всей определенностью, что вы, исходя из самых высоких устремлений, готовы вступить в переговоры, если только таковые состоятся, с вождем Повелителем Грома, известным также как генерал Маккензи Хаукинз и выступившим инициатором заключения соглашения между означенными сторонами. Вы согласны возложить на свои плечи связанное с этим бремя?

— Ч-ч... — Дженнифер собиралась было сказать: «Черт!» — но блеск в глазах Арона вовремя остановил ее. — Понятно, сэр, никаких цветистых выражений! С мэтрами юриспруденции не спорят. Я подпишу оба документа.

— Так-то лучше, маленькая леди, — молвил Хаук, засовывая в рот мятую сигару, и, подняв ногу, чиркнул спичкой о штанину из оленьей кожи. — Увидите, мисс Ред, никакие победы не могут освободить командира от забот. Мы идем все дальше, дальше, дальше, то и дело оглядываясь на славные войска, следующие за нами!

— Вы вдохновили меня, генерал! — произнесла Дженнифер, одаривая его нежнейшей улыбкой.

— Прямо голубки! — съязвил Сэм, глядя на них. — Особенно вы, Покахонтас.

Арон между тем прошел в кабинет свояка в прибрежной вилле и, позвонив своей личной секретарше, сказал ей, чтобы она попросила Пэдди Лафферти отвезти ее с нотариальной печатью в Свомпскотт.

Седовласая леди прибыла с красными глазами и набрякшими веками — результат, вне сомнения, какого-то вялотекущего гриппа — и занялась перепечатыванием обоих документов, тут же торжественно подписанных.

Когда Арон учтиво провожал свою явно хворую секретаршу к двери, благодаря ее за то, что она согласилась снизойти до его нужд, несмотря на свое состояние, женщина спросила старого адвоката:

— Вы знаете кого-нибудь по имени Брики, мистер Пинкус? Он вам звонил.

— Брики? Это его фамилия?

— Я не уверена, что поняла это. И потом, как мне кажется, его звали чуть-чуть по-другому.

— Вам нездоровится, моя дорогая. Мне хотелось бы, чтобы вы отдохнули несколько дней. Я попрошу своего доктора заглянуть к вам. Да простит меня Авраам, я заставлял вас перерабатывать.

— Он очень красивый молодой человек. Блестящие черные волосы, одет безукоризненно...

— Осторожнее, смотрите себе под ноги.

— Он все хотел узнать, где вы.

— Полегче, вот здесь две ступеньки, а там дальше вымощено... Пэдди, где ты?

— Здесь, босс! — раздался с подъездной дорожки голос Лафферти. Вынырнув из тени, шофер подбежал по тропинке к веранде. — Знаете, мистер Пинкус, она вроде бы нездорова.

— Это грипп, Пэдди.

— Раз вы говорите так, сэр, значит, он и есть. — Лафферти поддержал секретаршу и, уговорив ее взяться левой рукой за его плечо, повел женщину к машине.

— Брики, мой дорогой, дорогой, дорогой!.. — Слова сами складывались в песню и плыли, заглушаемые шумом высоких сосен, окаймлявших описывавшую полукруг подъездную дорожку. — Он для меня единственный, единственный, единственный!..

Арон с чувством облегчения вернулся к входной двери, но, так и не войдя в дом, вдруг остановился, склонив в изумлении голову на плечо... Брики?.. А может, Бинки?.. Бингхэмптон Олдершот, известный на Кейпе под именем Бинки и связывавший Бостон с финансистом международного класса, скрывавшимся за железными воротами своего банка в Бикон-Хилле?.. Не подсуетился ли там племянник? Моложавый дамский угодник с похожим прозвищем, которого Олдершоты держали на коротком финансовом поводке, да и то только для того, чтобы уберечь семью от неприятностей?.. Нет, это невозможно. Его личная секретарша, пребывавшая в этом качестве уже пятнадцать лет, была зрелой дамой. Хотя, будучи послушницей, она и презрела свои обеты ради жизни в миру, ею по-прежнему владели религиозные чувства. Так что думать что-то в таком роде было бы просто смешно. Скорее всего, речь могла идти лишь о совпадении.

Войдя в прихожую, Пинкус услышал телефонный звонок. — О'кей, Сайрус! — завопил Сэм Дивероу, схватив трубку. — Помните, он актер! Так что не сердитесь на него, не выходите из себя чуть что, будьте с ним терпеливым, ладно? Возьмите и привезите его сюда, и все дела... Что? Он требует, чтобы с ним заключили контракт, в котором будет оговорено, что его наниматель обязуется отпечатать афиши?.. С кем... Что?.. Чтобы имя было набрано наверху тем же шрифтом, что и название?.. Черт побери!.. А как насчет платы? Есть какие-нибудь требования?.. Только относительно афиш? О Боже! Запишите все, что он требует, и везите его сюда... «Не производить во время репетиции перераспределения ролей без выплаты отстраняемому актеру полной компенсации»... Зачем все это, черт побери?.. Что?.. Я тоже не знаю, но раз он так настаивает, включите это в его контракт.

* * *

Через час двадцать пять минут после окончания разговора отворилась парадная дверь и в прихожую ввалился цыган, одетый в оранжевую блузу и подпоясанный синим кушаком. Совершая вращательные, как в балете, движения, он добрался до просторной гостиной, где расположились полукругом трое юристов и генерал Маккензи Хаукинз, тотчас же повернувшие головы в сторону Романа Зет, обратившегося к ним со следующими словами:

— Прекрасная-прекрасная леди и вы, джентльмены столь же привлекательной внешности! Сейчас я представлю вам полковника Сайруса, крепкого, как средиземноморское дерево, и прошу вас выслушать все, что он собирается сказать.

— Хватит о нем! — послышалось из прихожей злое шипение. — Это обо мне ты должен говорить, понятно, хам?

В дверном проеме появилась огромная, выражавшая смущение фигура чернокожего наемника.

— Привет, ребята! — произнес Сайрус в той сдержанной манере, которая отличает уверенных в себе людей. — Я хотел бы представить вам артиста, обогатившего своим талантом многочисленные постановки на Бродвее. Блестящие шоу с его участием широко и устрашающе известны в нашей стране...

— Не устрашающе, а впечатляюще, идиот!

— Актер выдающейся глубины и безобразия...

— Раз-но-о-бра-зия, осел!

— Черт возьми, парень, я стараюсь... Делаю, как умею.

— Долгое вступление, к тому же столь бездарное, убивает впечатление от выхода на сцену актера. Прочь же с моего пути! — Высокий худощавый человек ринулся в гостиную стремительным, но мелким шагом, выказав темперамент и энергию, явно не соответствовавшие его почтенному возрасту. С седыми развевающимися волосами, острыми чертами лица и сверкающим взором, он вел себя непринужденно, что свидетельствовало о тысяче подобных появлений на сцене. Маленькая группа, сидевшая перед ним, буквально оцепенела, как это происходило неоднократно в далеком прошлом в переполненных театральных залах.

Но вот взгляд его остановился на Ароне Пинкусе, и актер, приблизившись к юристу, отвесил ему вежливый поклон:

— Вы меня звали, сир, и вот слуга ваш и бесстрашный странствующий рыцарь перед вами, милорд!

— Ну, Генри, — сказал Арон, вставая со стула и пожимая ему руку, — вы просто великолепны! Это мне напомнило ваше моно-шоу на концерте, организованном Шерли. Кажется, то был отрывок из «Принца-студента».

— Не помню. Их было слишком много, этих, простите меня, милый мальчик... Впрочем, теперь я вроде припоминаю... Это происходило... приблизительно шесть с половиной лет назад... двенадцатого марта в два часа дня... По-видимому, мне запомнился этот день потому, что тогда я был не в голосе.

— Вовсе нет! Вы были бесподобны!.. А теперь позвольте мне представить вас моим друзьям.

— Мое си-диез в тот день не было полным, — никак не мог успокоиться актер. — К тому же и пианист был ужасен... Вы что-то сказали, Арон!

— Мне хотелось бы познакомить вас с моими друзьями.

— Поверьте, я тоже хочу познакомиться с ними, особенно с этим очаровательным существом! — Сэр Генри добрался до левой руки Дженнифер и, нежно целуя ее, неотрывно смотрел в глаза девушки. — Одним своим прикосновением вы дарите мне бессмертие, прекрасная Елена!.. Вы никогда не думали о театральной карьере?

— Нет. Но однажды мне довелось недолго выступать в роли фотомодели, — ответила Редуинг без тени смущения, наслаждаясь этой минутой.

— То был шаг, дорогое дитя! Всего лишь шаг, но сделанный в верном направлении! Возможно, как-нибудь мы пообедаем вместе. Я даю частные уроки, причем в отдельных случаях я готов, скажем так, и пренебречь вознаграждением.

— Она юрист, поймите же, Христа ради! — проговорил Сэм, не вполне сознавая, что заставило его заявить это столь горячо.

— Это так неразумно! — резюмировал актер, неохотно выпуская руку Ред. — Как заметил Бард в «Генрихе Шестом», часть вторая, «сначала мы убьем всех судейских»... Но, конечно, не вас, Арон, поскольку у вас душа художника.

— Ну что ж, спасибо. И позвольте мне все же представить вас всех друг другу, Генри. Актриса... то есть юрист — мисс Редуинг...

— Enchanteze encore, mademoiselle![147]

— До того, как вы снова начнете терзать ее руку, разрешите сказать вам, что я, Сэм Дивероу, тоже юрист.

— Шекспир имел свое видение...

— А этот джентльмен в индейском одеянии — генерал Маккензи Хаукинз.

— О, тот самый! — воскликнул актер и, схватив Хаука за руку, стал энергично трясти ее. — Я видел фильм о вас... Как могли вы вынести подобное глумление над искусством? Что вам стоило проследить за подбором актеров и ознакомиться со сценарием! И — о Боже! — тот идиот, что играл вас, должно быть, пользовался губной помадой!

— Думаю, так оно и было, — произнес генерал воинственно, хотя и он поддался обаянию артиста.

— У нас в гостях сегодня, — обратился Пинкус к своей немногочисленной аудитории, — сам Генри Ирвинг Саттон, или, как величают его в наследственном поместье Саттон-Плейс в Англии, а также в газетных статьях, сэр Генри Ирвинг Саттон, названный так в честь великого актера елизаветинских времен, с которым его часто сравнивают. Перед нами — выдающийся артист театра...

— Кто это сказал? — спросил Сэм раздраженно.

— Мелкие умишки всегда полны сомнений, — парировал сэр Генри Ирвинг Саттон, задумчиво глядя на Дивероу.

— Чьи это слова? Кота Феликса?

— Нет, французского драматурга Ануя. Но не думаю, что вы о нем слышали.

— В самом деле? А как насчет такой его фразы: «Ему не оставалось ничего иного, кроме как закричать»? Ну, как насчет этого?

— Это из «Антигоны», но ваш перевод неточен. — Саттон повернулся к Хаукинзу.

— Генерал, сделайте мне одолжение... Я прошу о нем как лейтенант, участвовавший некогда в боях на африканском театре военных действий, где, как я слышал, вы не раз выступали перед солдатами Монтгомери[148].

— А где вы служили?

— В войсковой разведке, при управлении стратегических служб в Тобруке[149].

— Вы были настоящие молодцы! Одурачили кислокапустников в этой большой пустыне Сахара! Они так и не узнали, где находились наши танки!

— Большинство из нас были актерами, умевшими немного говорить по-немецки. И, право же, нас переоценивают... Разве это так трудно — изображать солдат, умирающих от жажды, и, якобы впадая в кому, лепетать всякую чушь, чтобы дезинформировать неприятеля? Поверьте, в этом нет ничего хитрого.

— Вы были в немецкой форме. Так что, попади вы в плен, вас тут же могли бы расстрелять как шпионов.

— Да, это не исключалось. Но где еще выпал бы случай сыграть такие роли?

— Черт бы меня побрал! Я сделаю все, чего бы вы ни пожелали, солдат!

— Еще одного подцепил на удочку! — пробормотал Дивероу. — Как когда-то и меня.

— Мне хотелось бы послушать, как вы говорите, генерал. Лучше всего, если вы продекламируете наизусть что-нибудь, что знали бы мы оба. Скажем, отрывок из каких-то виршей или слова из песни. Можете повторять одно и то же сколько душе угодно. И не имеет никакого значения, будете ли вы просто говорить или кричать. Главное, чтобы это звучало естественно.

— Ну что же, давайте подумаем, — согласился Хаук, поглядывая на актера. — Я всегда обожал старый армейский фольклор. Ну, вы, наверное, знаете это:

Шли горами мы, долами, Пыль клубилась вслед за нами...

— Не пойте, генерал, а говорите, — попросил сэр Генри, и в тот же миг его лицевые мускулы, произведя те же движения, что и мускулы Маккензи, преобразили лицо актера, приобретшее удивительное сходство с лицом генерала, а из горла талантливого лицедея, встрепенувшегося вдруг, словно старая полковая лошадь при звуках марша «И катят мимо боевые орудия», посыпались слова. Оба голоса слились воедино, но затем один из них стал как бы угасать, второй же все набирал силу. И вот уже в гостиной было слышно только Генри Саттона, воспроизведшего невероятно точно тембр голоса, интонации, жестикуляцию и мимику Хаука.

— Будь я проклят! — воскликнул генерал в изумлении.

— Замечательно, Генри!

— Ну что ж, неплохо, могу сказать.

— Вы потрясающий актер, мистер Саттон!

— О нет, дорогое дитя Элизиума![150]— скромно запротестовал сэр Генри Ирвинг Саттон. — Это ведь не игра, а только подражание, на которое способен любой второразрядный комик. Все дело в жестикуляции и выражении лица, а также и в интонации речи... Я подробно объясняю это на своих частных уроках театрального искусства... Итак, вы не возражаете против того, чтобы отобедать со мной?

— Почему, черт бы побрал всю эту братию, не пригласили вас сыграть меня в том треклятом фильме?

— Вы и не представляете себе, mon general, что за ужасный у меня агент!.. Все было как на фронте, когда выдающемуся штабному офицеру не разрешают проявить свой пыл в бою, поскольку его так называемое начальство боится, что без него все у них развалится. Короче, импресарио просто опасался лишиться своей доли в довольно стабильных доходах, которые приносили мне мыльные оперы.

— Я бы расстрелял мерзавца!

— Я пытался это сделать. К счастью, промахнулся... Так как насчет ленча, мисс Редуинг?

— Полагаю, пора приступить к делу, — произнес Пинкус твердо и указал рукой на стулья и кушетку, приглашая всех сесть. Сэм тотчас ринулся вперед, чтобы успеть занять место между Дженнифер и Саттоном.

— Конечно, Арон, — согласился актер, посверкивая глазами на Сэма, разлучившего его с дамой. — Я лишь хотел бы привести в чувство мелкий ум с Малых, судя по всему, Антильских островов, если вы понимаете значение этой сложной метафоры.

— В ней нет ничего хитрого. Лягушонок Кермит, — съехидничал Дивероу.

— Сэм!

— О'кей, Дженни, я, пожалуй, реагирую на него слишком бурно! В суде я никогда бы не позволил себе этого.

— Не будем отвлекаться! — Пинкус сделал знак Сайрусу, который намеренно держался как можно дальше от Генри Ирвинга Саттона: по-видимому, путешествие с актером из Бостона если и не подорвало его здравомыслия, то уж терпение истощило вконец. — Ваш коллега не присоединится к нам?

— Я расскажу ему все, что он должен знать, — ответил Сайрус, усаживаясь. — Мне хотелось бы, чтобы наша встреча прошла как можно спокойней. Откровенно говоря, содружество Романа Зет и вашего новобранца не представляется мне достаточно крепким. Но я постараюсь держать ситуацию под контролем.

— У вас прекрасный глубокий голос, молодой человек, — не удержался сэр Генри, явно раздраженный тем, что не мог прослушать ранее Сайруса и старого юриста. — Вы когда-нибудь пели «Реку старика»?

— Оставьте меня в покое! — отозвался наемник.

— Да нет же, я серьезно. Это из повторной постановки «Спектакля»...

— Генри, друг мой, всем этим мы сможем заняться позже, — вмешался Арон, вскинув руки для большей убедительности. — У нас мало времени.

— Конечно, дорогой, можно поднимать занавес.

— И чем быстрее мы сделаем это, тем лучше, — заметил Сайрус. — Нам следует немедля перейти в наступление. Предпочтительнее — сегодня же вечером, если только нам ничто не помешает.

— И что же, считаете вы, мы должны делать? — спросила Дженнифер.

— Прежде всего, я смог бы в качестве гражданского представителя генерала связаться с псевдоделегацией Нобелевского комитета непосредственно в отеле. У меня в чемодане есть приличная одежда, но для Романа надо будет что-то раздобыть.

— В шкафах и гардеробах моего свояка полно одежды. Он примерно такого же роста и сложения, что и ваш коллега: он все еще следит за своим весом, в его возрасте! Ну а если что не так, то у нас есть миссис Лафферти — превосходная швея...

— В таком случае все в порядке, — перебил нетерпеливо Арон Сайруса. — Осталось только подработать мою легенду, чтобы добраться до этих клоунов из «Эйр-Форс-два».

— Я уже подготовил ее, — откликнулся Маккензи Хаукинз, снова зажигая многострадальную сигару.

— Что?

— Как?

— Когда?

В ответ на обрушившиеся на него изумленные восклицания Хаук лишь поднял кустистые брови и выпустил колечко дыма, поднявшееся над его головой.

— Пожалуйста, генерал! — взмолился Сайрус. — Это же так важно! Что вы придумали?

— Вы, юристы и химики, считаете себя такими умными, но память у вас чертовски короткая...

— Мак, ради всего святого!..

— Особенно это касается тебя, Сэм. Ты ведь сам подсказал эту идею. Правда, я пошел дальше, но горжусь ситуационным анализом, разработанным тобою в тиши кабинета.

— О чем ты, черт возьми, толкуешь?

— Вспомни о Маленьком Джозефе, парень! Он все еще там...

— Где?

— Да в отеле «Времена года». Я говорил с ним полчаса назад, и он держит все под контролем.

— Что «все»? И как можно доверять человеку, которого ты сам же. Мак, назвал маленьким ублюдком?

— Сейчас я могу ему доверять! — произнес Хаук с чувством. — Маленький Джозеф постоянно издевается над предоставленными ему правами, а это верный признак независимости его натуры, и к тому же он все время провоцирует меня, что также свидетельствует в его пользу.

— Ваша логика от меня ускользает, — признался Пинкус.

— Он сумасшедший, — констатировала Дженнифер тихонько, не сводя с генерала больших недоверчивых глаз.

— Я в этом не так уж убежден, — возразил ей Сайрус. — Чей-то злобный подручный указывает вам, в каком положении вы очутились... И маловероятно, что он прикончит вас тайком: если бы подобное входило в его планы, вы давно были бы уже на том свете.

— Вы тоже сумасшедший, — заметил Дивероу.

— Не совсем так, — покачал головой наемник. — У казаков есть такое выражение, иллюстрирующее прямо противоположную ситуацию: целовать сапог перед тем, как рубануть по нему шашкой.

— Мне это нравится! Мне нравится! — закричал актер. — Прекрасная реплика под занавес во втором акте!

— Может, и я сумасшедшая, — пробормотала дочь уопотами, — но, думаю, я тоже понимаю, что это значит.

— Надеюсь, что и впрямь понимаете, — молвил сардонически Сэм. — И все же поясню на всякий случай, адвокат, что перед тем, как совершить преступление, преступник не будет навлекать на себя подозрения.

— Умник! — бросила Сэму Редуинг и обратилась к Сайрусу: — Согласна с вами. Но что же нам делать?

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, надо узнать, что сделал генерал.

— Никаких возражений! — откликнулся Хаук. — Учитывая ваше прошлое, я надеюсь, что вы одобрите мои действия... В общем, я поручил Маленькому Джозефу — прирожденному пехотинцу-разведчику, правда, годами не очень-то юному — провести всестороннюю рекогносцировку на местности. Он выяснит расположение их биваков и дислокацию вспомогательных сил, определит огненную мощь артиллерии, если таковая имеется, а также, на всякий случай, наметит пути вашего отхода и придумает, какой камуфляж вам лучше всего использовать для проникновения в зону «зеро».

— Что подразумеваете вы под зоной «зеро»! — воскликнул взволнованно сэр Генри.

— Успокойтесь, Генри, я уверен, генерал сказал это для красного словца! — поспешил вмешаться Пинкус и, взглянув выразительно сперва на Сайруса, а затем на Маккензи, спросил последнего: — Что же происходит? Вы ведь обещали, что не станете прибегать к насилию, и что вам не будет угрожать никакая опасность!

— Поверьте, мистер Пинкус, я не обманывал вас. Просто генерал использует военные термины для обозначения отведенных так называемой делегации гостиничных номеров и соответствующей одежды, в которую мы должны обрядиться...

— Вы неправильно меня поняли, Арон, милый мальчик! — Актер поднялся во весь рост, повернув лицо профилем — своим профилем! — к присутствующим. — Глаза его пылали огнем, подбородок был горделиво вздернут вверх. — Я приветствую это задание, эту славную боевую акцию, в чем бы она ни заключалась! Помните, генерал, какой мощный удар нанесли мы совместно с бриттами по противнику под Эль-Аламейном?[151]

— Конечно, помню, майор Саттон!.. Не удивляйтесь, что я повысил вас в звании, минуя несколько степеней: у меня как у командира есть такое право.

— Благодарю вас, генерал! — Сэр Генри повернулся к Хауку и отдал ему честь. Тот, встав с кресла, проделал то же самое. — Обрушим же карающий меч на головы этих подонков! Бросимся в брешь и взберемся на стены вражеской крепости! И да пребудут с нами души членов гильдии киноактеров и, само собой разумеется. Королевского театрального общества, павших на поле боя смертью храбрых! Нам никто не страшен, генерал! Пусть кипит, не так ли?

— Лучше вас, боевых ребят, не было никого во всей огромной Сахаре! Вашей отваге мог хоть кто позавидовать! Я знаю, что говорю, солдат!

— При чем тут отвага? Суть в синтезе классической техники и наилучших достижений системы Станиславского, не имеющих ничего общего с дурацкой методикой, навязываемой этими третьеразрядными гуру, которые твердят без умолку, что ковырять в носу предпочтительнее, чем сморкаться.

— Что бы это ни было, майор, но вы выжили! Помните, что было возле Бенгази[152], когда...

— Они ненормальные! — прошептал Сэм Дженнифер. — Собираются выйти в море во время бури в дырявой лодчонке!

— Не спешите с выводами, Сэм! Они оба... ну, масштабнее нашей обыденности, а это отрадно.

— Что вы хотите этим сказать?

— Приятно сознавать, что в этом мире слабаков-крючкотворов имеются еще мужчины, способные охотиться на тигров-людоедов.

— Допотопная чушь, достойная студентки-второкурсницы!

— Да, знаю, — улыбнулась Редуинг. — Но разве так уж плохо радоваться тому, что это еще есть на свете?

— И вы называете себя раскрепощенной женщиной?..

— Хотя я такая и есть, но не помню, чтобы я так называла себя, таким архаичным словом. Это же старые люди просто переживают заново свое безвозвратно ушедшее прошлое. Я признаю их право жить в своем мире и ценю все то, что сделали они, чтобы улучшить его. И кто смог бы что возразить мне на это?

— Доброта прямо переполняет вас, Ребекка Солнечный Ручей! Так и льется через край!

— А что в этом постыдного? Если отвлечься от Верховного суда, я выиграла по всем пунктам. К тому же чертовски много: меня признали!

— Благодаря небольшому количеству зеркал и дымовой завесе, как выражается в подобных случаях наш генерал. Все эти рассуждения о благородных устремлениях не что иное, как эвфемизм такой примерно фразы: «О'кей, я попытаюсь, а если ничего не выйдет, то отступлю, и очень быстро!»

— Вы еще увидите, адвокат, насколько я раскрепощена! — вновь одарила Сэма улыбкой Дженнифер. — У вас ничего не найдется, чем бы запачкать вам брюки?.. Нет? Тогда пойдемте-ка прервем эти воспоминания о войне!

— Мак! — закричал Дивероу. Оба ветерана североафриканской кампании посмотрели на него с таким видом, словно перед ними был черный отвратительный червь, выползший из блюда со спагетти. — Откуда ты знаешь, что этот Маленький Джозеф сделает так, как ты говоришь? Ты же описывал его как скользкую личность. Может, он и не убьет тебя из-за угла, но все равно останется слизняком. А если он специально говорит то, что, как представляется ему, тебе приятно слышать?

— Ты неправ, Сэм. Видишь ли, я говорил с его начальником, старшим по званию, который, могу я заверить тебя, занимает весьма высокий пост, — такой же, как и мы с командиром Пинкусом, — хотя, возможно, там, где это требуется, его влияние чуточку больше.

— Ну и что же?

— Упомянутая мною необыкновенно важная персона лично заинтересована в том, чтобы мы выполнили свою миссию, чего нам не сделать, не представ всем вместе перед Верховным судом ровно через восемьдесят семь часов, считая от данного мига в обратном порядке.

— Восемьдесят семь часов... В обратном порядке... А что это значит? — пробормотал смущенно Арон.

— Мы начинаем отсчет времени в сторону нуля, командир. Нулевая точка наступит примерно через восемьдесят семь часов.

— Не с нулем ли связана и зона «зеро»? — допытывался старый юрист.

— Можете себе представить, майор Саттон, этот парень был в Омаха-Бич!

— Вероятно, по мобилизации, генерал...

— Да, я был там! И держал в руке винтовку, а не шифровальный блокнот.

— Зона «зеро», милый Арон, — это наша непосредственная цель, объект же «зеро» — конечная, — принялся разъяснять адвокату актер. — Например, во время марша на Эль-Аламейн мы должны были сначала взять Тобрук, который и являлся в то время для нас зоной «зеро», тогда как Эль-Аламейн представлял собою объект «зеро». Кстати, в хрониках Фруассара[153], положенных Шекспиром, наряду с трудами Холиншеда[154], в основу его исторических драм, упоминается о таких понятиях, как...

— О'кей! О'кей! — завопил раздраженно Дивероу. — Какое отношение вся эта галиматья имеет к некоему слизняку по имени Маленький Джозеф, пребывающему в данный момент в отеле «Времена года»? Повторяю, Мак: почему ты решил, что этот прохиндей выполнит твое поручение? Ведь раньше он то и дело лгал тебе...

— Тогда были иные обстоятельства, — опередила Хаука Дженнифер. — Как я понимаю, он находится в услужении у того преважного субъекта.

— Исключительно точное попадание, мисс Ред! Да, Маленький Джозеф действительно служит ему, причем от того, насколько успешно этот парень справляется со своими обязанностями, зависит, будет ли жить он или умрет.

— Ну, в таком случае...

— Вот именно, Сэм, и «в таком случае», — заметил Хаукинз. — Как тебе хорошо известно, в подобных вопросах я не ошибаюсь. Помимо Белгрейв-сквер в Лондоне могу напомнить еще о некоем сельском клубе на Лонг-Айленде, о птицеферме в районе Берлина, об этом безумном шейхе из Тизи-Узу3, вознамерившемся купить мою третью жену за пару верблюдов и небольшой дворец...

— Достаточно, генерал! — прервал его решительно Пинкус. — Я вынужден вновь обратить ваше внимание на то, что в нынешней ситуации реминисценции неуместны. А теперь прошу вас с Генри сесть, и давайте продолжим обсуждение наших текущих дел.

— Слушаемся, командир! — Когда двое ветеранов Эль-Аламейна уселись, Хаук продолжал: — Но много ли мы сможем сделать, пока у нас не будет отчета Маленького Джозефа?

— А как он собирается передать его нам? — поинтересовался Дивероу. — Послать шифрованное письмо с почтовым голубем, который вылетит из окна его гостиничного номера и приземлится прямо во владениях шейха в Тизи-Узу?[155]

— Нет, сынок, по телефону...

И тут, словно подавая реплику, как мог бы сказать сэр Генри, затрещал на антикварном белом столике аппарат.

— Я подойду! — вскочил с кресла Хаук и поднял трубку: — Базовый лагерь «Дымящийся вигвам»!

— Эй, хмырь! — послышался возбужденный голос Маленького Джо Савана. — Ты и не представляешь, в какое дерьмо вляпался! Клянусь могилой моей тети Анджелины, ни один мастер сапожного дела — даже мой дядя Гвидо — не смог бы его счистить с твоих подошв!

— Успокойся, Джозеф, и говори ясней. Дай мне тех. оп. как результат визуального наблюдения!

— Что за тарабарщина?

— Я удивлен, что ты не запомнил этого во время итальянской кампании...

— Я тогда зарылся в землю. Говори же, черт возьми, чего тебе надо?

— Техническое описание тех, за кем следил ты в отеле...

— Не удивительно, что вы, доходяги, выжимаете из налогоплательщиков всю кровь — каплю за каплей! Ни один сукин сын тебя не поймет: вы просто дурите нам мозги!

— Да что ты там разузнал, Джозеф?

— Для начала замечу, что если эти шутники и впрямь шведы, то, значит, я никогда не едал норвежского мясного рулета, а я, между тем, ел его таки, потому что тот блондинистый тип, с которым пару сотен лет назад имел удовольствие ходить в одной упряжке, заставил тех придурков подать нам это гвинейское шоу, вовсе не такое уж...

— Джозеф, это длинная история? Может, лучше скажешь, что ты узнал?

— Л-ладно, л-ладно... Они сняли три номера — настоящие апартаменты, каждый с двумя спальными комнатами. Подкормив слегка хлебными крошками горничных и официантов, я узнал, что они говорят на настоящем американском... то есть на английском. Кроме того, они психи, настоящие сумасшедшие. Ходят по номеру, глядясь в зеркала и говорят самим себе всякие забавные вещицы, как если бы не знали, что видят там свои собственные отражения.

— А как насчет вспомогательных сил? Огневой мощи?

— Ничего такого у них нет. Ничего! Я обшарил все лестничные клетки, даже заглянул во все соседние номера с этим парнем по имени Рауль, которому мне пришлось выложить двести зелененьких, чтобы он позволил мне окончательно убедиться, что рядом с нами никого нет. Ведь те, кто поселился поблизости, никак не походили на их подельников. Правда, подметил я одного идиота — какого-то Брикфорда Олдершотти, но он, как оказалось, останавливался в отеле лишь на одну ночь.

— А как насчет запасных выходов?

— Там только указатели, больше мне нечего тебе сказать.

— Значит, плацдарм остается без прикрытия?

— Какой плацдарм?

— Ну, зона «зеро»... Отель, значит, Джозеф!

— Тут все чисто. Твои человек может смело входить в гостиницу, будто это церковь в Палермо в пасхальное воскресенье.

— Что-нибудь еще?

— Да. Вот здесь у меня записаны номера комнат, где расселились клоуны. — Саван продиктовал их, а потом добавил: — Еще кое-что: кого бы ты ни послал сюда, он должен быть крепким парнем. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Не совсем, Джозеф.

— Ну так вот... Горничная, — ее зовут Бейла, — подметила своими зоркими глазками, что эти затейники отбивают горлышки у бутылок, — так, чтобы вверх торчали острые края, — и выжимаются на том, что осталось от этих чертовых фляг, — иногда раз по двести. В общем, все как я говорил: чистые психи!

Глава 22

Пройдя сквозь двустворчатую застекленную дверь в здание «Аксель-Берлэп» на Уолл-стрит в Манхэттене, д'Амброзиа по кличке Туша поднялся на лифте на девяносто восьмой этаж, миновал еще пару застекленных дверей и протянул свою карточку величественной секретарше из англичанок.

Карточка гласила: «Сальваторе д'Амброзиа, консультант». Напечатана она была его кузеном в Рикерс-Айленде.

— Мне хотелось бы встретиться с мистером Иваном Саламандером, — сказал Сальваторе.

— Он вас ожидает, сэр?

— Меня это не интересует. Позвони ему, кошечка.

— Прошу прощения, но я не могу сама звонить президенту «Аксель-Берлэпа» без предварительной договоренности. Да и никто не может. И, понятно, он никого не примет, если встреча не была назначена заранее.

— Попытайся, моя радость, а иначе я сломаю твой письменный стол.

— Что?

— Возьми и позвони. Дошло до тебя? Мистер д'Амброзиа был мгновенно допущен в святая святых Ивана Саламандера — президента третьего по величине маклерского дома на Уолл-стрит, ну а проще — в его кабинете со стенами, отделанными панелями орехового дерева.

— Что?! Что-о-о-о?! — закричал худой, в очках, Саламандер, вытирая со лба обильно выступавший бисеринками пот. — Вы до умопомрачения напугали в приемной бедную секретаршу, которой я плачу бешеные деньги только за то, чтобы она выглядела классно! Ее авиабилеты, норковая шуба — все из моего кармана! И это — не считая зарплаты. Слава Богу, моя жена и не подозревает ни о чем подобном!

— Нам надо поговорить, мистер Саламандер, и, что не менее важно, тебе придется меня выслушать. Что же касается твоей секретарши, то она не выглядела столь уж расстроенной и тем более напуганной.

— Конечно, конечно: я дал ей указание в любом случае сохранять ледяное спокойствие! — завопил Иван Грозный, как прозвали его на Уолл-стрит. — Вы что, за дурака меня принимаете?.. Я не дурак, мистер Мускульный Мешок, и посему, что бы вам там ни приспичило мне сообщить, предпочел бы, чтобы вы выговорились не здесь, а в Бруклине, за блюдом спагетти в каком-нибудь задрипанном ресторанчике!

— Это было бы не так уж плохо, поскольку ни я, ни мои друзья не питаем пристрастия к вашей вонючей колбасе-салями и фаршированной рыбе. От ваших продовольственных лавчонок разит на всю округу.

— Ну а теперь, когда мы выяснили различия в наших вкусах, выкладывайте, что привело вас ко мне и почему я должен тратить свое драгоценное время на такую, как вы, уличную шпану.

— То, с чем я к тебе пришел, исходит от самого большого человека, и если у тебя имеется тут подслушивающее устройство, я перережу тебе глотку. Понятно?

— Клянусь, ничего такого у меня нет! Да что я, похож на сумасшедшего?.. Ну и что говорит большой человек?

— Чтобы ты скупал акции оборонных предприятий и особенно тех, которые производят самолеты и все, что связано с ними... Подожди-ка минутку, я лучше прочитаю тебе. — Д'Амброзиа сунул руку в карман и вытащил листок. — Ах, вот оно как... «Самолеты и все, что связано с их обеспечением, включая компоненты...» Компоненты! Этого-то слова я и не мог запомнить!

— Ну это же безумие! Оборона летит ко всем чертям, бюджетные расходы по этой линии буквально всюду урезаются!

— Здесь еще кое-что написано. Но прежде чем зачитать, я снова предупреждаю: если нашу беседу записывают, то можешь считать себя покойником.

— Вам же ясно сказано: никаких подслушивающих устройств! Я же не мешуга[156].

— Очень многое изменилось за последнее время. — Туша снова заглянул в свою бумажку с инструкциями и несколько минут молча читал ее, шевеля губами. — О'кей, вот оно!.. — Д'Амброзиа начал читать голосом столь же невыразительным, как и его глаза. Но это ему удавалось с большим трудом. То и дело следовали паузы, словно он хотел что-то вспомнить, но не мог. Иван Саламандер между тем напряженно слушал: — «Произошли тревожные события, о которых мало кто знает в стране, ибо в противном случае могла бы последовать паника...» Или там написано так: «могла бы произойти паника», а?

— Я всегда готов с вами согласиться. Со всем, что вы ни скажете. Продолжайте.

— "Неоднократно фиксировалось вмешательство в суб... субстратосферные военные спутниковые передачи, а это значит, что самолеты... самолеты, которые... которые... летают на большой высоте..." Черт бы побрал эти непонятные слова!.. И эту ублюдскую работу!

— Большая высота — это та, которая доступна «У-два»? Русские снова, что ли, принялись за старые штучки и опять ввели в оборот красивые словечки?

— "Специфическое, явно вражеское оборудование так и не было до конца опознано, — забубнил Туша, разворачивая бумагу и стараясь читать как можно лучше, — однако число инцидентов возросло... и... и жес-то... то-кость... и... и... русские в Кремле... подтвердили тайно наличие подобных явлений". — Сальваторе Д'Амброзиа — он же Туша, — не выдержав, сложил бумагу и продолжал уже своими словами: — Вся эта дьявольская планета Земля, особенно та ее часть, которая принадлежит США, находится в состоянии боевой готовности, хотя это и держится в строгом секрете... Это могут быть китаезы, или арабы, или евреи — те, кто запускает это дерьмо...

— Бред какой-то!

— Или... — Сальваторе Д'Амброзиа понизил голос и осенил свою широкую грудь крестным знамением, — эти вещи сверху... о которых мы ничего не знаем. — Туша возвел очи горе. В глазах его читались то ли покаяние, то ли мольбы о пощаде.

— Что-о-о? — завопил Саламандер. — Это самый невероятный блеф, с которым я когда-либо сталкивался! Все это полно... Это черт знает что!.. Хотя, погодите минуту... Это, право же... Это просто гениально! Бесподобно!.. До такого не додумывался еще ни один проходимец!.. У нас появился новый враг, и поэтому мы должны вооружить весь этот чертов мир!.. НЛО!.. Неопознанные летающие объекты!

— Значит, тебе понравилась идея большого человека? Ты согласен с ней?

— Понравилась ли? Да я в восторге от нее!.. Эй, а знаете, внезапно мне в голову пришла интересная мысль: а что с большим человеком? Пошел на корм рыбам?

Настал момент, которого ждал Туша, к которому он готовился, репетируя свою роль до тех пор, пока не вколотил себе в голову, отуманенную кьянти, все, что ему следовало сказать. Потянувшись к другому карману, Сальваторе вытащил оттуда маленький конвертик с траурной рамкой, — в таких обычно рассылаются уведомления о предстоящих похоронах и приглашения на них, — и передал его загипнотизированному этим действием Саламандеру. А затем произнес одиннадцать простых слов, которые так запечатлелись в его мозгу благодаря многократному повторению, что он, вне всякого сомнения, мог бы произнести их и на смертном одре:

— Стоит тебе только обмолвиться об этом, и можешь заказывать себе гроб!

Иван Грозный, переведя воинственный взгляд с физиономии Туши на конверт весьма мрачного облика, взял блестящий медный нож для разрезания бумаг, вставил его между заклеенными краями конверта и, вскрыв его, извлек письмо. Взгляд маклера первым делом устремился к подписи в нижней части листка — к коряво нацарапанным, но столь хорошо знакомым инициалам. Дыхание его сперло, голова задралась кверху, взгляд широко раскрытых глаз уперся в Сальваторе Д'Амброзиа.

— Это за пределами возможного! — прошептал он.

— Веди себя разумно! — проговорил Туша не громче, чем Саламандер, и медленно провел указательным пальцем по горлу. — Помни: одно слово — и ты мертвец!.. Прочти, что там!

Объятый страхом, с внезапной дрожью в пальцах Иван Грозный приступил к чтению:

— "Неукоснительно следуй инструкциям, которые курьер сообщит устно. Не вздумай не подчиниться хотя бы одному из указаний. Мы осуществляем сверхсекретную операцию, о которой знают только несколько человек. В свое время тебе все объяснят. А теперь сожги на глазах у курьера письмо и конверт, а не то он заставит тебя сделать это с сердцем, пылающим любовью к тебе. Я вернусь. — В.М.".

Покончив с каракулями, едва поддававшимися дешифровке, Саламандер, глубоко потрясенный, спросил тихо:

— Спички у вас найдутся? Я бросил курить, опасаясь за здоровье. Так что спичек я не держу.

— Сейчас, — откликнулся Туша и бросил на письменный стол коробок. — Когда сожжешь бумаги, то сделаешь еще кое-что до того, как я уйду.

— Скажите, что требуется от меня? Когда я получаю записки из загробного мира, то мне уже не до шуток.

— Возьми трубку и прикажи приобрести для тебя пятьдесят тысяч акций «Петротоксик амалгамейтид».

— Что-о-о? — завопил Иван Грозный. Лоб его покрылся испариной.

В ответ на восклицание Саламандера огромная правая рука д'Амброзиа поползла к карману пиджака... Этого уж маклер не выдержал.

— Ну конечно, конечно! — затараторил он, охваченный ужасом. — Почему бы и нет?.. Давайте сделаем лучше: пусть это будет семьдесят пять тысяч! Не плохо ведь, а?

Курьер Туша нанес еще пять подобных визитов вежливости. И всякий раз с одним и тем же результатом: два-три вскрика, а затем — покупка, покупка... Такого бума не было еще с тех пор, как индекс ДОУ повысился на две тысячи пунктов, ажиотаж продолжал все возрастать. И, естественно, управленческий аппарат в частных компаниях вел себя по всей стране — от океана до океана — с удивительным единообразием, уподобляясь ослу, тянувшемуся за морковкой, чего не стали бы делать и лошади, хотя и они не блещут умом! Невероятное множество различных заявок на акции, поступивших лишь за один день, исчислялось миллиардными суммами. Курсовая стоимость действительно ценных бумаг резко упала, проворные же парни с деньгами и дельцы из братства концернов ринулись в надежде поживиться в результате невиданных доселе конъюнктурных колебаний за стремительно дорожавшими акциями.

— Покупай эти компьютерные фирмы! И наплюй на цену!

— Захвати контроль над всеми этими подразделениями в Джорджии и не утомляй меня цифрами!

— Мы делаем это, потому что сильны, идиот! Я намерен приобрести большую часть акций в компаниях «Макдоннел Дуглас», «Боинг» и «Роллс-Ройс аэроинджайнз»! И, ради Бога, не прекращай торговаться, пока не заполучишь их все!

— Покупай Калифорнию!

Операция, проведенная в условиях строжайшей секретности, поразившей бы и Маленького Джо, не говоря уже о Гудини или Распутине, принесла свои плоды: недруги Винсента Френсиса Ассизи Манджекавалло, приобретя акции по вздутым ценам, многократно превышавшим их реальную стоимость, влезли в миллиардные долги. Сам же триумфатор сидел под зонтом на флоридском пляже Майами-Бич с сигарой «Монте-Кристо» во рту, с радиотелефоном и транзистором под боком, с коктейлем «Маргарита» на пластиковом подносе перед ним и с широкой улыбкой на лице.

— Взлетайте ввысь на гребне волны, вы, завсегдатаи народных клубов, канальи! — говорил он себе, одну руку протягивая за стаканом, а другой поправляя свой ярко-рыжий хохол. — Вот схлынут воды, как тогда, когда море осушил Моисей, — да почиет он в мире! — и вас, ублюдков, засосет в песок! Подписывая мне приговор, вы должны были бы заглянуть в примечание, набранное мелким шрифтом: там же ясно говорилось о вашей судьбе! Вам всем предстоит чистить писсуары в «Каире», и это все, на что вы можете рассчитывать!

* * *

Сэр Генри Ирвинг Саттон, разгневанный, сидел неподвижно на кухонном табурете, в то время как Эрин Лафферти состригала гриву его седых волос, которыми так гордился актер.

— Только подстричь, женщина!.. Только подстричь! А иначе тебе предстоит провести остаток жизни в буфетной!

— Вам не запугать меня, старый брюзга! — сказала Эрин. — Я видела вас в том утреннем спектакле «Прощайте!.. Прощайте навсегда!»... Вроде бы он так назывался... Когда же это было? Лет десять назад?.. Так что я все о вас знаю, парень!

— Прошу прощения?

— Вы все бегали да орали там на детей, пока не довели их всех до истерики. А потом отправились в огромную библиотеку и начали вопить, что им слишком легко все давалось и что вы не выполнили свой долг — не подготовили их к жизни, чтобы они могли противостоять трудностям, которые встретятся на их пути... Клянусь Иисусом, Марией и Иосифом, ваши слова звучали так убедительно!.. Детям действительно пришлось тяжело!.. И, хочу сказать, вы по-взаправдашнему плакали, переживали из-за того, что наговорили им столько гадостей. И как же хотелось бы вам вернуть свои слова назад!.. В общем, внутри-то вы оказались мягоньким, дедушка Визе-ролл!

— Я просто играл роль, миссис Лафферти!

— Зовите это, как хотите, мистер Саттон, но я, как и все девочки в Олд-Саути, только из-за вас смотрела этот дурацкий спектакль: мы были влюблены в вас, парень!

— Я знал, что этот сукин сын никогда не обеспечит мне приличного контракта! — прошептал актер себе под нос.

— О чем вы это, сэр?

— Ни о чем, милая леди... Ни о чем... Стригите, стригите! Вы, видимо, женщина со вкусом.

Внезапно кухонная дверь резко распахнулась, и на пороге выросла мощная фигура Сайруса. Его темное лицо светилось предвкушением схватки.

— Отправляемся, генерал!

— Прекрасно, молодой человек! А где мой мундир? Я всегда был в военном оперении особенно импозантен!

— Никакого оперения, никакого мундира — это исключено!

— Бога ради, скажите же мне почему?

— Ну, прежде всего генерал не является больше таковым: по решению Пентагона и великого множества тех, кто обладает реальной властью в Вашингтоне, включая и Белый дом, он лишен воинского звания. Во-вторых, вы бы привлекли своим одеянием внимание к нам, а это не в наших интересах.

— Довольно трудно войти в роль без соответствующего реквизита, под коим, понятно, я подразумеваю одежду, адекватную обстановке, — в данном случае — мундир. По правде говоря, будучи генералом, я выше вас по званию, полковник.

— Если вы собираетесь точно следовать сценарию, мистер актер, то запомните: после войны вам была предоставлена майорская должность, я же как был, так и остаюсь полковником. А теперь судите, кто выше из нас. Вы проиграли, сэр Генри!

— Черт бы побрал этих дерзких гражданских!..

— Да где вы, черт возьми, пребываете? Все еще на полях сражений Второй мировой войны?

— Нет, я художник! Вы же все, остальные, — гражданские лица... И химики...

— Вот что, парень, вас с Хаукинзом объединяет нечто большее, чем Эль-Аламейн. Почти все генералы, которых я знал, тоже были актерами... Пойдемте же: нас ждут в двадцать два ноль-ноль...

— В две тысячи двести?.. Что это значит?

— Время, майор! Так военные обозначают десять часов вечера.

— Никогда не мог разобраться в этих проклятых цифрах!

Псевдоделегация Нобелевского комитета сняла в отеле три смежных номера. Средний из них был отведен уважаемым гостям из Стокгольма для приема августейшего генерала Маккензи Хаукинза, солдата века. Согласно договоренности с адъютантом генерала полковником американской армии Сайрусом Маршаллом, находящимся ныне в запасе, совещание должно было проходить в строго конфиденциальной обстановке, без представителей прессы и последующих заявлений для печати. Как объяснил полковник, хотя знаменитый воин и польщен бесконечно присуждением ему столь высокой награды, в настоящее время он предпочитает жить в уединении, посвятив себя написанию мемуаров под названием «Мир через кровь», и посему, прежде чем принять решение, соглашаться или не соглашаться ему на встречу с почтеннейшей делегацией, хотел бы знать, насколько длительной будет его поездка в Скандинавию и какие возлагаются на него обязательства по отношению к средствам массовой информации.

Представитель Нобелевского комитета некий Ларс Олафер столь бурно выразил радость, узнав о предстоящем свидании с прославленным генералом, что полковник Сайрус счел нужным пополнить свой и без того богатый арсенал газовыми баллончиками, упрятанными им и Романом Зет под одеждой. Кроме того, в лучших традициях подпольщиков, вынужденных бороться с предателями в своих рядах, были приняты контрмеры против готовящейся ловушки. Кто-кто, а уж Сайрус-то точно знал, как это делается. «Крыс» заманивают в западню, обездвиживают и, предварительно связав, доставляют в положенное место, где их подвергают допросу, но без телесных увечий. В крайнем случае можно лишь припугнуть.

— В мундире я выглядел бы гораздо эффектнее! — сокрушался Саттон, облаченный в костюм в узкую полоску, доставленный ему из его бостонской квартиры, когда он в сопровождении Сайруса и Романа Зет шествовал по коридору отеля. — Эта чертова одежда больше подходит для пьесы Бернарда Шоу «Миллионерша», но не для нашего задания.

— Но вы же смотритесь что надо! — заявил Роман Зет, ущипнув Саттона за щеку — к величайшему изумлению актера. — Может, вам не хватает только цветка на отвороте пиджака, с ним бы вообще был полный шик!

— Замолчи, Роман, — остановил его спокойно Сайрус. — Он и без цветка хорош... Ну как, генерал, вы готовы?

— Перед вами — профессионал, мой милый мальчик! Адреналин течет в моих жилах все быстрее по мере приближения решающего момента. Еще миг — и начинается волшебство!.. Стучите в дверь. Идите впереди меня, как и положено, и уже потом на сцену выйду я!

— Помните, старина, — напутствовал его наемник перед дверью, — артист вы изумительный, отдаю вам должное, но, пожалуйста, не увлекайтесь и не запугивайте их раньше времени. Мы должны выяснить все до того, как сделаем свой ход.

— Вы уже и режиссер, полковник?.. Позвольте мне объяснить вам, снисходя к вашему невежеству в сценическом искусстве, что в театре для достижения успеха необходимо наличие трех условий, или трех "О": одаренности, отличного вкуса и одержимости. В частности, второго условия касается совет Гамлета актерам. Вспоминаю в связи с этим один случай в Поукипсе...

— Об этом расскажете мне как-нибудь в другой раз, мистер Саттон. А сейчас давайте начнем представление. О'кей?

Сайрус постучал в гостиничный номер и тут же расправил плечи, принимая осанку военного человека. Дверь отворил седовласый мужчина с бородой цвета соли с перцем и в пенсне.

— Полковник Маршалл, сэр! — представился Сайрус. — Адъютант генерала Маккензи Хаукинза!

— Велькоммен[157], полковник, — произнес пожилой эрзац-делегат якобы из Швеции, с утрированно скандинавским акцентом, заставившим Сайруса передернуться. — Мы есть с величайшей радости встречать великий генерал! — Делегат почтительно поклонился и отступил назад, давая дорогу славному солдату века.

Величественно, словно оживший Колосс Родосский, знаменитый командир прошел широким шагом в номер, а следом за ним прошмыгнул внутрь семенящей походкой и Роман Зет. Несказанно возбужденный.

— Глубоко тронут оказанной мне честью, джентльмены! — воскликнул актер, в точности воспроизведя гортанную речь Маккензи Хаукинза. — И от души благодарю вас за то, что вы остановили свой выбор на столь скромном актере на сцене великих конфликтов нашего времени, как я. Я просто выполнял свой долг и как старый солдат, закаленный в бою, могу лишь сказать, что если мы одержали верх, то только благодаря павшим смертью храбрых нашим солдатам, этим благородным душам, которые, жертвуя собой, позволяли остававшимся в живых идти вперед, навстречу победе!

Речь генерала была внезапно прервана гулом голосов. Подскочившие к нему люди говорили по-английски без акцента, характерного для шведов:

— Боже, кого я вижу!

— Ты забыл про грамматику, но, клянусь Господом Богом, это действительно он!

— Не верю глазам своим! Я думал, он давным-давно умер!

— Для театра он никогда не умирал! Он всегда был великолепен!

— Лучший характерный актер нашего времени! Уолтер Абель семидесятых — восьмидесятых годов! Ярчайший талант!

— Что, черт возьми, происходит? — раздался голос полковника Сайруса, богатый от природы, но не поставленный и в силу этого не шедший ни в какое сравнение с голосами секретной труппы актеров Этелреда Броукмайкла. Однако чернокожего наемника никто даже не услышал. «Смертоносная шестерка» окружила «генерала Маккензи Хаукинза». Кто-то тряс ему руку, кто-то хлопал его по плечу, а один особо ретивый почитатель сэра Генри умудрился поцеловать кольцо клуба «Актеры», украшавшее его палец.

Отчаявшись получить ответ на свой предыдущий вопрос, Сайрус крикнул громко в надежде привлечь все же к себе внимание этих странных субъектов:

— Да объяснит мне кто-нибудь наконец, что творится тут?

— Позвольте мне попытаться сделать это?! — предложил Дастин, отделяясь от группы, с лицом, выражавшим крайнюю степень изумления. — Вы, по-видимому, были подключены к операции позже остальных и поэтому не знаете, что это вовсе не тот старый клоун Хаукинз, а один из самых выдающихся театральных актеров! Мы все видели его игру, когда были моложе, изучали его актерское мастерство и устремлялись ради него к Джо Аллену — это был бар, где собирались артисты, — чтобы засыпать его вопросами, пытаясь узнать от него все, чем бы он мог поделиться с нами!

— Поделиться с вами? О чем вы толкуете?

— Этот человек — Генри Ирвинг Саттон! Тот самый Саттон... Сэр Генри!

— Да, я знаю, — молвил Сайрус мягко, не сумев подавить в своем голосе отзвук горького поражения. — Его назвали так в честь давно почившего английского актера Ирвинга, не имевшего ничего общего с банком с тем же именем на вывеске или с портным на Первой авеню... Минутку! — Затем, спохватившись внезапно, он закричал: — Кто же вы, черт бы вас побрал?

— Каждый из нас сообщает только свое имя, ранг и личный номер, — ответил Марлон, расслышав вопрос Сайруса и неохотно отрываясь от поклонения Саттону, принимавшему хвалу своих пэров с приличествующей монархам скромностью. — Я говорю это с грустью, полковник, поскольку однажды мне довелось играть маленькую роль в фильме с Сидни Пуатье, а он тоже был и остается замечательным артистом! Но из-за секретности я не смогу ничего рассказать вам о себе.

— Имя, ранг и что там еще, о чем вы только что упомянули?

— Могу повторить, что я уже сказал, полковник: имя, ранг и личный номер, как предписано Женевской конвенцией. И ни слова сверх того!

— Вы солдаты?

— Да. И довольно искусные, — ответил Дастин, поглядывая на своего героя Генри Ирвинга Саттона, державшего поклонников во власти своих чар, как в стародавние времена, когда триумф был для него обычным делом. — Конечно, мы сильно рискуем, вступая в бой без военной формы[158], но пока что это сходило нам с рук.

— "Вступая в бой", вы сказали?

— Я подразумевал участие в особых тайных операциях — от «серых» до «черных». Само собой разумеется, ссылка на цвет не имеет никакого отношения к расовым различиям.

— Что такое «черные» операции, я знаю, но не знаю, кто вы такие!

— Так я же уже объяснял вам, что мы — воинское подразделение для выполнения особо секретных заданий.

— И вся эта чушь с Нобелевской премией — один камуфляж?

— Между нами говоря, — произнес Дастин доверительно, подаваясь к Сайрусу, — вы должны быть рады тому, что повстречали нас, а не кого-то еще, ибо в противном случае вы рисковали бы лишиться права на пенсию. Этот человек — не генерал Хаукинз! Вас подставили, полковник! Надули, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Меня? — начал Сайрус, глядя так, будто впал в состояние кататонии[159].

— Конечно, сэр, это очевидно. Как, по-видимому, подставили и мистера Саттона, сэра Генри. Он бы никогда не запятнал свою безукоризненную репутацию участием в международном заговоре, ставящем под удар нашу главную линию обороны.

— Линию обороны?.. Международный заговор?..

— Так нам сообщили, полковник.

— Ну это уж, черт возьми, слишком! — возмутился Сайрус, как бы выходя из транса. — Но кто же вы, наконец, и откуда?

— Из Форт-Беннинга, состоим под началом бригадного генерала Этелреда Броукмайкла. Наши собственные имена не имеют сейчас никакого значения. Достаточно сказать, что нас называют «смертоносной шестеркой».

— "Смертоносной"? Боже мой, выходит, вы и есть подразделение «Дельта!»? Самая эффективная антитеррористическая группа, которая когда-либо действовала в полевых условиях?

— Да, так говорят о нас.

— Но вы... Но ведь вы же...

— Совершенно верно, мы актеры.

— Актеры?! — завопил Сайрус в таком скерцо фортиссимо, что Генри Ирвинг Саттон и толпившиеся вокруг него его поклонники, умолкнув, уставились в недоумении на наемника. — Так вы... вы актеры?

— И самые достойные и надежные люди, каких я когда-либо встречал, полковник, — проговорил сэр Генри. — Они превосходно играют свои роли. Обратите внимание, как тщательно подобраны костюмы: европейский покрой, приглушенные тона, как и положено известным, уважаемым ученым. Вы могли бы выпить в честь того, какое внимание уделили они своим прическам, чтобы набавить себе годок-другой: седина лишь кое-где, и никаких излишеств. А как они держатся, полковник! Небольшая сутулость, слегка впалая грудь, что вы и сами могли бы заметить, когда входили в комнату. И эти пенсне и очки в черепаховой оправе! Короче, перед нами типичные представители профессий, требующих сидячего образа жизни. Ведь когда, например, приходится сильно напрягать зрение... Да, полковник, они действительно актеры, и актеры прекрасные!

— Он все подмечает!

— Какая наблюдательность!

— Ни одна даже самая мельчайшая деталь не ускользнула от него!

— Детали, джентльмены, — возгласил Саттон, — это наше секретное оружие, никогда не забывайте об этом! Ответом немолодому уже актеру был хор голосов:

— Никогда!

— Конечно нет!

— Как можно?

И так — до тех пор, пока сэр Генри не поднял руки, призывая всех к тишине.

— Конечно, я мог бы вам этого и не говорить: вы своим спектаклем в аэропорту ловко провели миллионы людей... Хорошо сработано, пастыри Феспида[160]. А теперь мне хотелось бы познакомиться с каждым из вас. Будьте любезны, представьтесь.

— Ну, — отозвался Ларс Олафер, взявший на себя функции официального представителя «смертоносной шестерки», и с явной неохотой кивнул в сторону наемников, — не будь здесь кое-кого, мы бы с величайшей радостью назвали свои подлинные имена, теперь же вынуждены следовать приказу оставаться под псевдонимами, что лично для меня особенно тягостно.

— Почему? — поинтересовался сэр Генри.

— Потому что у меня славное имя, хотя, откровенно говоря, я в отличие от вас не заслужил такого... Меня называют сэром Ларри, потому что настоящее мое имя действительно Лоуренс.

— Пишется через "о" и "у"!

— Через "о", конечно!

— Ну, тогда я скажу, что вы его заслужили! Когда Ларри и Вив[161]были вместе, мы выпили с ним немало пива, и, признаюсь, я нахожу большое сходство между вами и этим тощим, но ужасно симпатичным малым. Я играл Первого Рыцаря в «Бекете», поставленном им и Тони Куинном.

— Я умру сейчас от восторга!

— Вы были великолепны!

— Восхитительны!

— Необыкновенны!

— Ну, я бы сказал, что просто был сносен.

— Может, мы отложим на время эту белиберду?! — заорал Сайрус, да так, что на его бычьей шее вздулись вены.

— Меня зовут Герцог.

— Я — Силвестр.

— Мое имя Марлон.

— А я — Дастин, вы знаете... знаете... Я... Я... я прав... прав... прав?

— Мое прозвище — Телли, Крошка Генерал. Хотите леденчик?

— Вы великолепны все!

— Это какой-то абсурд! — завопил Сайрус, хватая Силвестра и Дастина за отвороты их пиджаков. — Вы, ублюдки, слушайте меня!

— Эй, мой добрый чернокожий друг! — вмешался Роман Зет, мягко похлопывая по широкой спине недавнего своего сокамерника. — Не кричи так, а не то у тебя поднимется давление, парень!

— Черт с ним, с давлением! Я бы хоть сейчас перестрелял всех этих сукиных детей!

— Ну, пилигрим, это же так примитивно! — высказался Герцог. — Видите ли, мистер, мы не одобряем насилия, этого проявления особого состояния ума.

— Состояния чего? — закричал чернокожий наемник.

— Ума, — повторил Герцог. — Фрейд называл подобные явления буйственной экспансией воображения. Мы широко используем это свойство человеческой психики в нашем актерском классе — обычно успешно, разумеется.

— "Разумеется"! — Сайрус отпустил своих не оказывавших ему сопротивления заложников и, опустившись в изнеможении на ближайший стул, пробормотал, пока Роман Зет массировал ему плечи: — Да, я бросаю эту затею!.. Да, я бросаю ее! — И затем, оглядывая сверху широко раскрытыми глазами сгрудившихся перед ним людей, которые и сейчас, когда он сидел, были ростом ниже его, заговорил громко: — Это вы-то «смертоносная шестерка»? Это вы-то та самая антитеррористическая группа «Дельта», о которой слагались песни? Но это же нелепица какая-то!

— В чем-то вы правы, полковник, — произнес Силвестр голосом, поставленным ему в школе драматического искусства при Йелльском университете. — Дело в том, что нам никогда не приходилось стрелять из пистолета или из какого-либо другого огнестрельного оружия, как и калечить кого-то, если не считать, скажем, вывихнутого запястья. Или, в крайнем случае, сломанного ребра. Наша работа заключается не в этом, что лучше буквально для всех. Мы просачиваемся в ряды противника и, играя каждый свою роль, выполняем в конце концов поставленную перед нами задачу. Правда, иногда нам приходится и целиться, чтобы припугнуть, но все же чаще мы обзаводимся во время подобных вылазок одним, а то и парочкой друзей.

— Да вы просто сбежали из дурдома! — констатировал Сайрус и тут же добавил тупо: — Если только вы не инопланетяне.

— Вы слишком суровы по отношению к нам, полковник! — запротестовал Телли, обращаясь к наемнику в нормальной, цивилизованной манере, без обычных для него речевых выкрутасов. — Если бы все армии мира состояли из актеров, войны — эти безумные, варварские бойни — можно было бы превратить в искусные представления. При этом стали бы оцениваться как исполнение отдельных ролей, так и массовки... Учитывалось бы все: дикция, убедительность образа, реакция зрительской аудитории...

— И не забывай о костюмах и декорациях, — заметил Мар-лон. — Для наиболее искушенных в искусстве зрителей имеют значение и такие вещи, как оружие или мизансцена...

— А так же сюжет и его развитие, что, по моему мнению, вполне соответствует такому понятию, как «военная тактика», — дополнил Герцог.

— Не следует приуменьшать и роли режиссера! — выкрикнул сэр Ларри.

— Как и танцев, — добавил Силвестр. — Хореограф должен органично дополнять режиссера при любых обстоятельствах.

— Чудесно! Бесподобно! — воскликнул Генри Ирвинг Саттон. — Должна быть создана специальная международная академия театрального искусства, которая смогла бы оценивать действия вооруженных сил в полевых условиях — на суше, в воздухе и на воде. Естественно, для создания правдоподобия в состав экспертной комиссии должны быть включены и военные консультанты, но их мнение не будет иметь особого значения, поскольку главными при оценке творчества по-прежнему останутся такие показатели, как убедительность, характерность, страстность!..

— Верно, пилигрим!

— Эй, Стелла, он усек саму суть! Все верно!

— Вы... вы... вы... с... с... нами?

— Прошу, умоляю вас, произнесите речь!

— Милый, душка, хотите леденчика?

— Да-да... Нам не нужны гаубицы, чтобы давать жару этим гукам![162]

— Что?

— Да-да, он прав. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? Никого не надо убивать. Никто не должен умирать на полях сражений.

— Ы-ы-ы-и-и-и! — взвыл Сайрус, чем наверняка заслужил бы одобрение Ануя, рекомендовавшего в случае чего кричать. — С меня довольно! Я сыт по горло!.. Вы, сэр Генри, дерьмо собачье, были военным... Я слышал, как этот псих Хаукинз говорил, будто бы вы проявили себя в Северной Африке настоящим героем! Так что же с вами случилось теперь?

— Если попросту, полковник, то все солдаты — актеры. Нам страшно, но мы делаем вид, что сам черт нам не брат. Мы сознаем, что в любой миг у нас могут отнять наши драгоценные жизни, но стараемся отвлечься от этой мысли иррациональными рассуждениями вроде того, что главное — овладеть определенным объектом, хотя и понимаем в душе, что объект этот — лишь точка на карте. Возникающая для солдат трудность в бою заключается в том, что им приходится становиться актерами без какой-либо предварительной профессиональной подготовки. Если промокшие насквозь, перемазавшиеся в глине солдаты поймут что к чему, то они будут действовать, как рекомендует Телли: яростно вопя, стрелять поверх голов таких же, как и они, молодых людей, которых они не знают, но с которыми в другое время и при иных обстоятельствах с удовольствием выпили бы в баре.

— Черт бы вас побрал! А как насчет духовных ценностей и веры? Я сражался и по ту, и по эту сторону баррикады, но никогда не шел против своих убеждений.

— В таком случае вы высоконравственный человек, полковник, и я искренне восхищаюсь вами! Хотя, замечу, воевали вы ради денег, что уже само по себе ставит под сомнение ваш постулат о своей принципиальности.

— А эти клоуны за что сражаются?

— Не имею ни малейшего представления, но не думаю, что из-за денег. Насколько я это понимаю, они реализуют свои давнишние театральные амбиции, честолюбивые замыслы. И делают это неортодоксальным путем, и, судя по всему, весьма успешно.

— В чем, в чем, а в этом, черт возьми, я отдаю им должное! — согласился Сайрус и обратился к Роману Зет: — Ты все засек?

— Все и всех, мой терпеливый друг.

— Вот и отлично! — Химик-гигант, повернувшись к актерам, остановил свой выбор на Дастине: — Подойди-ка сюда, коротышка! — Миниатюрный лицедей поглядел вопросительно на товарищей. — Поверь мне, малый, я просто хочу поговорить с тобой без свидетелей. Или ты, может быть, полагаешь, будто я со своим другом в состоянии справиться со «смертоносной шестеркой»?

— Я бы, пилигрим, и думать не посмел о том, чтобы справиться не то что со «смертоносной шестеркой», а хотя бы с одним из них, — в данном случае с Дастином. Пусть он и уступает тебе по габаритам, но у него — черный пояс карате. Десятый разряд! А выше не бывает.

— Брось, Герцог! Ты же знаешь, я никогда этим не пользуюсь, если только мы не оказываемся в исключительно сложной ситуации. И тем более ни за что не стал бы применять свои приемы против такого славного парня, как полковник. Он просто в расстроенных чувствах, и я могу его понять... Не беспокойтесь, полковник, я не собираюсь вас калечить. Итак, в чем дело?

Дастин отошел с изумленным Сайрусом в дальний угол номера, к окну. Ночной Бостон буквально тонул в сиянии ярких огней.

— Ты, вероятно, был прав, когда сказал, что я мог бы лишиться права на получение пенсии, — заговорил Сайрус ровным тоном, глядя сверху вниз на низкорослого Дастина. — Я присоединился к новой для меня группе всего несколько дней назад и поэтому не знал, что этот человек — не генерал Хаукинз. Судя по тому, каким я видел генерала по телевизору, сэр Генри очень похож на него и говорит точно так же. И я, естественно, принял сэра Генри за генерала Хаукинза. Я очень признателен тебе, Дастин, за то, что ты раскрыл мне глаза.

— Не стоит благодарности, полковник! Я уверен, что вы сделали бы то же самое на моем месте. Ну, например, если бы кто-то вздумал вдруг изображать Гарри Беллофонте[163], и вы, будучи чернокожим, знали бы об этом, а я — нет.

— Что?.. О да, конечно, я знал бы, Дасти! Безусловно знал бы!.. Ты сам понимаешь, я могу получить — по официальным каналам, разумеется, — всю интересующую меня информацию об этом грязном деле, но, поскольку мы с тобой в одном лагере, я хотел бы услышать от тебя прямо сейчас, в чем, собственно, заключается ваша миссия.

— Не секрет, круг лиц, которым мы можем доверять, весьма ограничен, но так как вы полковник, я могу поделиться с вами кое-чем из того, что известно нам. Согласно плану, мы должны вступить в контакт с генералом Хаукинзом, похитить его и всех, кто с ним, и доставить наших пленников на базу командования стратегической авиации в Уэстовер. Это здесь, в штате Массачусетс.

— А не в аэропорт Лоуган, на самолет «Эйр-Форс-два»?

— О нет, представление с самолетом задумано исключительно для пресс-конференции. А вы знаете, этот вице-президент малый славный!? Конечно, это вовсе не значит, будто я думаю, что он смог бы играть.

— Так он тоже был в самолете?

— Ну да! Но ему не разрешили сойти вместе с нами. Он смог покинуть самолет лишь спустя какое-то время.

— Зачем же в таком случае он прилетал сюда?

— Какие-то гангстеры угнали одну из его машин, и получилось так, что ее обнаружили в Бостоне...

— Ну и Бог с нею! Я хотел сказать, что это к делу не относится. Итак, вы похищаете генерала и всех, кто с ним, и доставляете их на базу командования стратегической авиации в Уэстовер. Ну а дальше что?

— Дальше — БРП, полковник.

— Прошу прощения?..

— Будут решаться позже... Но нас предупредили, чтобы мы надели свитеры под наши куртки с капюшонами и кальсоны, из чего следует, что там, куда нас думают отправлять, совсем не жарко.

— Может, вам предстоит поездка в Швецию? — предположил наемник.

— Мы так и подумали, но потом Силвестр, участвовавший в конкурсном смотре «Энни» в Скандинавии, — мы слышали, правда главным образом от него, будто он был там просто великолепен! — сказал нам, что погода летом в тех краях не особенно отличается от нашей.

— Так оно и есть.

— Поэтому мы подумали, что наш маршрут пролегает значительно севернее.

— Например, в район ледников, — заключил Сайрус.

— Это мы узнаем, когда получим дополнительные инструкции.

— В которых будет сказано что-то вроде того, куда уложить окоченевшие трупы, чтобы их можно было подвергнуть медицинским исследованиям в трехтысячном году.

— Об этом мне ничего не известно, сэр.

— Надеюсь, что так... А кроме этого бригадного генерала Броук... Броукэтеля...

— Броукмайкл, сэр. Бригадный генерал Этелред Броукмайкл.

— Ладно, я понял. Так вот, у кого еще, кроме него, появилась эта идея — с Нобелевской премией? И кто вообще организовал данную акцию?

— Этого мы не знаем, сэр.

— Можешь поклясться в этом своим задом?

— Полковник!..

— Сматываемся, Роман! — проговорил Сайрус резко и решительно направился к двери. Цыган последовал за ним, сзади, за их спинами, послышался громкий металлический щелчок. Чернокожий наемник, тотчас повернувшись, обратился к актерам с целой речью: — Не пытайтесь нас преследовать: это бесполезно. Мы такие же профессионалы в своем деле, как вы — на сцене, уж поверьте мне. А вы, мистер Саттон, — хотя я ни черта не понимаю в сценическом искусстве, но подозреваю, что вы один из лучших, — можете остаться здесь и трепаться со своими дружками сколько угодно... Боюсь, сегодня мы сыграли со всеми вами старую шутку, как и подобает заслуженным «псам войны». Вы, может, удивлены, почему мой друг все прыгал вокруг, приглядываясь к каждому из вас. Так я скажу вам это. В красной гвоздике у него на отвороте спрятана крошечная камера. А это значит, что мы теперь располагаем как минимум дюжиной ваших фотографий. У меня же под пиджаком — включенный магнитофон, все еще работающий. Каждое произнесенное вами сегодняшним вечером слово записано.

— Минутку, пожалуйста! — воскликнул сэр Генри.

— Что? — Сайрус сунул руку в складки своего плаща и выхватил оттуда большой и уродливый «магнум-357», а Роман Зет извлек откуда-то из-за спины складной нож с лезвием длиной не меньше фута.

— Что касается моего гонорара, то пусть Арон перешлет его с курьером мне на дом, — попросил Саттон. — И неплохо было бы, если бы он отстегнул еще несколько сотен потому, что я собираюсь повести моих новых друзей и коллег в лучший в Бостоне ресторан.

— Сэр Генри, — тронул великого человека за рукав Силвестр, — а вы действительно вышли в отставку?

— Наполовину, мой дорогой мальчик! Иногда я участвую в натуральных съемках — как статист, чтобы кровь не застаивалась. К счастью, здесь, в Бостоне, у меня есть сын — правда, не помню, от какого брака. Он хорошо обеспечен. И просто настоял, чтобы я принял один из сотен, принадлежащих ему домов на берегу океана. Да так оно и должно было быть. В добрые старые времена я оплачивал его учебу в нескольких университетах, чтобы после его имени в визитной карточке стояли присвоенные ему ученые степени. Славное дитя, должен сказать, но, увы, не актер! Право, это большое разочарование для меня!

— А как насчет армии? Вы могли бы стать нашим режиссером! Возможно, вам сразу бы присвоили чин генерала!

— Помните, мои юные соратники, что сказал Наполеон:

«Дайте мне достаточное количество медалей, и я выиграю любую войну». Но для актера медаль — это имя на афише! И имя это должно набираться раз от разу все более крупным шрифтом, пока не сравняется по этому показателю с названием пьесы. Поскольку же вы играете в безвестности, то как может армия дать вам все это?

— О черт! — прошептал Сайрус Роману Зет. — Дадим-ка деру!

И они ушли. Но их ухода никто даже не заметил.

Глава 23

— У нас теперь — все, что надо! — воскликнула Дженнифер, прослушивая пленку и разглядывая увеличенные фотографии, лежавшие на кофейном столике летнего дома на берегу океана в Свомпскотте. — Явно это заговор. Но, по-видимому, в него вовлечены представители высшего эшелона власти, члены правительства!

— В этом нет ни малейшего сомнения, — подал голос со своего кресла Арон Пинкус. — Но с кем именно воюем мы? Ведь все наши трудности и проистекают главным образом потому, что мы не знаем этого.

— А как насчет Броукмайкла? — спросил Дивероу. — Это тот сукин сын, которого я поймал с поличным в Золотом Треугольнике...

— И перепутали его личное имя с именем его кузена, — вмешалась Дженнифер. — Надо же быть таким идиотом!

— Послушайте, а часто ли встречаются такие имена, как Этелред и Хизелтайн? Оба они настолько непривычны, что перепутать их совсем не трудно.

— Но только не для внимательного юриста...

— Хватит, Покахонтас! Вы, очевидно, не видите разницы между жестким перекрестным допросом и крайней степенью провокации!

— Вы, двое, может, прекратите эту перепалку?! — рассердился Пинкус.

— Я только хотел сказать, что, возможно, Броукмайкл охотился за мной, — объяснил Сэм. — О, Иисусе, если бы только он увидел мое имя в досье Хаука, то наверняка из его ноздрей вырвалось бы пламя!

— После того, как вы стали официальным поверенным племени уопотами, это, думаю я, вполне вероятно. — Арон помолчал немного, хмурясь и наклонив голову, затем продолжил: — С другой стороны, Броукмайкл не мог отдать подобного приказа своей удивительной шестерке на свой страх и риск, и, уж конечно, он не имеет доступа к «Эйр-Форс-два».

— А это значит, что он сам получил такой приказ от кого-то еще, кто обладает и властью, и доступом к самолету, — резюмировала Редуинг.

— Вы правы, моя дорогая, и в этом-то наша загвоздка, потому что Броукмайкл ни за что не выдал бы этого человека, даже если бы и мог. Так что, перефразируя слова генерала Хаукинза, мы могли бы так сформулировать истинное положение вещей: цепь команд оказывается такой запутанной, что для нас практически нет надежды отыскать концы. По крайней мере, за то время, что имеется в нашем распоряжении. Ну а если точнее, то за восемьдесят с чем-то часов, которые будут отсчитываться в каком-то обратном порядке, что, как понимаю я, особого значения не имеет для нас.

— У нас есть улики, — заявил Дивероу. — Фотографии, запись всех деталей операции, изложенных устами двоих участников и, если хотите, преступников. Мы могли бы сделать все это достоянием гласности. А почему бы и нет?

— Стресс отрицательно сказался на вашей способности адекватно воспринимать действительность, Сэм, — заметил Пинкус мягко. — Всю эту операцию можно отрицать. Как выразился наш друг Сайрус, отправившийся вместе с Романом Зет на пляж, проглотив предварительно со своим приятелем несколько кварт водки, — «они все чокнутые». Это-то и дает возможность все отрицать... Психопатия, иррациональное мышление... Люди чуточку не в себе... В общем, актеры!

— Постойте, Арон, но ведь нельзя же отрицать наличие «Эйр-Форс-два»! Это было бы чертовски сложно.

— А в этом есть смысл, мистер Пинкус. Разрешение пользоваться самолетом должно быть дано с самого верху.

— Благодарю вас, принцесса!

— Я всегда воздаю должное тому, что представляется мне заслуживающим внимания.

— Подумать только!

— Заткнитесь!

— Признаю, хотя и назвал вас путаником, но в ваших рассуждениях определенно есть резон...

— Нет! Нет там никакого резона, — послышался гортанный голос Маккензи Хаукинза из-за полуоткрытой двери, ведшей в погруженную во мрак кухню. Потом дверь отворилась, и в гостиную вошел Хаук в нижнем белье из маскировочной, зеленой с черным ткани и в рубашке с короткими рукавами. — Прошу простить меня за мой вид, маленькая... мисс Редберд[164].

— Редуинг.

— О, еще раз прошу прощения! Но когда я слышу голоса на биваке в три часа ночи, то мой природный инстинкт заставляет меня подкрасться к источнику шума не одеваясь, как сделал бы я это, собираясь на танцевальный вечер в офицерском клубе.

— Так ты еще и танцуешь, Мак?

— Спроси об этом моих девушек, сынок! Я всех их учил танцевать — от мазурки, и до настоящего венского вальса. Солдаты всегда были самыми лучшими танцорами: они должны наступать на дам в быстром темпе, а отступать медленно.

— Пожалуйста, Сэм, давайте выслушаем соображения генерала, если только он не против, — взмолился Арон, поглядывая на Хаука. — Почему мой премудрый сотрудник ошибается насчет вице-президентского самолета? Ведь это второй по рангу самолет в стране.

— Дело в том, что доступ к «Эйр-Форс-два» имеют дюжины управлений и департаментов, — хотя бы потому, что он нуждается в периодическом профилактическом и косметологическом ремонте. Безотносительно к тому, кто под тем или иным предлогом использует самолет в своих личных интересах — сам ли вице-президент или кто-то еще, кому он благоволит, — администрация вице-президента всякий раз встает на дыбы при одной только мысли о том, что об этом узнает общественность... Ты помнишь, парень, как после процесса, затеянного китаезами, я из Пекина вылетел на Филиппины и уже оттуда попал в Тревис, где и произнес ту тошнотворную речь о «старых усталых солдатах»? Мне пришлось еще тогда сказать несколько слов и о том, сколь благодарен я вице-президенту за то, что он прислал за мной личный самолет.

— Да, я помню это, Мак.

— А ты знаешь, где в то время был этот вице-президент?

— Нет, не знаю, — ответил Дивероу.

— Он уединился с одной из моих жен, которая должна была сделать так, чтобы этот малый не смог попасть на вторую базу в Лос-Анджелесе. Наш вице-президент был пьян, как блоха, угодившая в бутылку с бурбоном, что и отразилось негативно на его способности осуществить свое желание.

— Откуда тебе это известно?

— Испытывая глубочайшее отвращение к мерзостному спектаклю, каким представлялся мне весь этот китайский процесс, я захотел выяснить, от кого из округа Колумбия исходит сия гнусная затея. Ну послал туда мою девочку разведать что к чему.

— И она разведала? — спросил Пинкус недоверчиво.

— Конечно, командир! Этот лукавый златоуст буквально валялся в ногах у славной старушки Джинни с брюками, спущенными до лодыжек, выспрашивая ее о том, кто я такой. Вот тогда-то я и узнал, насколько высоко сидит этот грязный пес, который, ухватив меня за хвост, счел возможным проделывать со старым солдатом непристойные фокусы. И, соответственно, я принял решение сменить образ жизни, в связи с чем и взял тебя в помощники, Сэм.

— Я предпочел бы, чтобы ты не напоминал мне об этом... И не хочешь ли ты сказать, что Джинни соблазнила вице-президента?

— Да ты невнимательно слушал меня, сынок. У девочки есть вкус, его же невыразительное жирное лицо не отличается особой привлекательностью.

— Оставим воспоминания, — вмешался Арон и покачал головой, как бы желая изгнать из сознания запрещенные образы. — Итак, генерал, к чему говорите вы это все?

— А к тому, чтобы вы поняли: теперь у нас есть прямой подход к нашим недругам, что позволит отразить любые их попытки напакостить нам, а то и уничтожить нас, командир. Понятно, задача не из легких, но мы сможем справиться с нею.

— Изъясняйся на общедоступном языке. Мак.

— Видишь ли, мальчик, то, что я имею в виду, срабатывало от побережья Нормандии до Сайпана[165]и от Пиншона до Меконга — во всяком случае до тех пор, пока эти проклятые задницы не выболтали все своими трепливыми языками.

— Снова прошу, говори понятно.

— Речь идет о дезинформации, Сэм. В среде наивысших военных чинов, хотел бы заметить.

— Я только что упоминал об этом, — промолвил Пинкус. — Когда коснулся цепи команд.

— Знаю, — отозвался Хаук. — Я слышал все, что говорили вы в течение последних двадцати минут. Улучил всего чуток времени, чтобы отнести полковнику Сайрусу на пляж еще одну бутылку водки. Эти типы, актеришки, и в самом деле произвели на него сильное впечатление и изрядно взвинтили его, не так ли?

— Вернемся-ка к дезинформации, генерал! — произнес настойчиво Арон.

— Ну, пока я еще не разработал всего детально, но путь ясен, как след от машинного масла на свежевыпавшем снегу. Нам нужен Броуки Второй.

— Кто?

— Что?

— Кажется, я знаю, — сказала Дженнифер. — Это Броукмайл. Но не из Бюро по делам индейцев, не Хизелтайн, а тот, из Форт-Беннинга, кто командует этими рожами, что у нас на фотографиях на столе, — Этелред.

— Дама права. Этелред Броукмайкл всегда считался одним из самых слабых воспитанников Уэст-Пойнта. Ему вообще не следовало идти в армию, но в их семье все были военными — и по отцовской и по материнской линии. Знаете, как это бывает, — сын армейского братства! Судьба распорядилась так, что Этелред обладал значительно более богатым воображением, чем Хизелтайн, но у него была и слабость. Он смотрел слишком много фильмов, в которых генералы жили как короли, и пытался следовать их примеру, хотя на генеральское жалованье замок не возведешь.

— Значит, я был прав, — вставил Дивероу. — Он и в самом деле выкачивал баксы из Треугольника.

— Разумеется, ты был прав, Сэм. Однако он не имеет никакого отношения к организации преступных махинаций и, скорее всего, сам того не подозревая, выполнял фактически лишь функции посредника. Все было так, как если бы шел фильм о нем: множество людей просто оказывают ему знаки внимания за те мелкие услуги, которыми он одаривал их когда-то.

— Но денежки-то он прикарманивал. Мак!

— Какую-то часть их — да, но не все. И вообще, он не совершал ничего похожего на то, что ты заподозрил. Если бы в армии стало вдруг известно что-то подобное, ему бы сразу же дали под зад коленкой. Он жертвовал немалые суммы на приюты для сирот и лагеря для беженцев. На этот счет есть документы, что, собственно, его и спасло. Другие поступали много хуже.

— Едва ли это можно считать оправданием, — заметил Пинкус.

— Думаю, что нельзя, но, как говорит Сэм, кто тянет на звание ангела! — Хаук помолчал, потом прошелся в своем маскировочном исподнем до окна, выходившего на пляж. — Кроме того, это уже история, я хорошо знаю Броуки Второго. Он не слишком симпатизирует мне, потому что я находился в относительно близких отношениях с Хизелтайном, а они не ладили между собой... Тем не менее мы с ним не раз разговаривали... И еще поговорим. И тогда я узнаю, кто стоит за всей этой чертовой затеей. В противном же случае представлю этого «Второго» на суд общественности, и тогда ему придется распроститься с золотыми галунами.

— Вы упускаете один или два момента, которые могут спутать все карты, — произнес Арон. — Начать с того, что как только наверху станет известно о поражении «смертоносной шестерки», так, несомненно, Броукмайкл тотчас же окажется в недоступном для вас месте. И по той простой причине, что через него может всплыть имя высокопоставленного лица, распорядившегося насчет «Эйр-Форс-два».

— Пока что, командир, о фиаско псевдоделегации никто не узнает, — проговорил Хаукинз, поворачиваясь к окну спиной. — По крайней мере, в ближайшие двадцать четыре часа. Вы же, уверен я, можете устроить так, что завтра рано утром я улечу в Форт-Беннинг на частном самолете.

— Вы вот сказали: в ближайшие двадцать четыре часа, — обратилась к генералу Дженнифер. — Но как вы можете за это поручиться? Если даже это актеры и психи, мы все равно не должны забывать о том, что они профессионалы, занимающиеся секретными операциями.

— Позвольте мне объяснить, мисс Редуинг... Дези-Один и Дези-Два поддерживают со мной постоянную связь по радио... Сэр Генри Саттон и так называемая «смертоносная шестерка» в настоящий момент заперлись в ресторане Джозефа на Дартмут-стрит. Они крепко выпили и пребывают в отличном настроении. Мои адъютанты отвезут их — но не в отель, а в ваш домик для лыжников, где они будут целый день приходить в себя. А когда протрезвеют, Дези-Два — не только прекрасный механик, но и, как сообщил мне Дези-Один, отличный повар — сдобрит их еду соусом «песто», в состав которого войдут помидоры, текила, джин, бренди, медицинский спирт и некая седативная микстура. Так что, отведав угощения, они снова вырубятся... Надеюсь, мне удалось развеять сомнения мисс Редуинг. И позвольте добавить еще: не исключено даже, что в нашем распоряжении будет не двадцать четыре часа, а значительно большее время, возможно, около недели. Если бы только помогло нам это!

— Видите ли, генерал, — не успокаивалась дочь уопотами, — мы имеем дело с прошедшими хорошую подготовку бойцами из отряда особого назначения, а ведь известно, что и самые обыкновенные люди, одурманенные наркотиками или алкоголем, могут очнуться внезапно на короткое время и воспользоваться телефоном...

— Телефоны там не будут работать: в провода во время грозы попадет молния.

— Во время какой грозы? — решил уточнить Арон.

— Гроза разразится там после того, как они захрапят, сон же у них будет крепкий.

— Но как только они придут в себя, так тотчас же прыгнут в машину и — ищи ветра в поле! — предположил Дивероу.

— Рама и ведущая шестерня главной передачи окажутся к тому времени испорченными из-за езды по разбитым проселочным дорогам.

— Но они могут подумать, что их похитили, и принять соответствующие меры, в том числе и физического воздействия, чтобы бежать из плена, — промолвил Пинкус.

— Такая вероятность есть, но невелика. Ди-Один объяснит им, что вы, командир, подумали в своей мудрости, что им было бы лучше провести сегодняшнюю ночь веселья в вашем пустом доме, поскольку появление их в отеле в состоянии сильного алкогольного опьянения может вызвать осложнения.

— А как с гостиницей, Мак? — спросил озабоченно Сэм. — Броукмайкл и его компания будут ждать экспресс-отчета от своих ребят, если не чего-то большего.

— Маленький Джозеф берет это на себя: он будет дежурить у телефона в том их номере, что посередине.

— Ну и что же он, черт возьми, скажет, когда туда позвонят? — допытывался Дивероу. — «Привет! Я „смертоносный седьмой“, остальные валяются пьяными в баре Джо»?

— Нет, Сэм. Он скажет, что единственная его обязанность — это принимать телефонные сообщения и что его наниматели вызваны по делу. И больше ничего.

— Кажется, вы все продумали, — сдался Арон, кивая головой. — План просто замечательный!

— Школа, командир! И, если откровенно, такого рода контрмеры — на уровне детского сада.

— И все же, Мак, ты кое-что забыл, — улыбнулся Дивероу сардонической улыбкой законника, заранее предвкушая триумф. — В наши дни телефоны есть во всех машинах.

— Прекрасная мысль, сынок, но часа два назад о том же подумал и Дези-Один.

— Не станешь же ты говорить мне, что он собирается вырвать с корнем антенну? Ведь это было бы уж слишком очевидно.

— В этом нет надобности, Сэм. Хуксетт, штат Нью-Гэмпшир, недосягаем для диапазона, в котором работают радиотелефоны: башня там еще не достроена. Дези-Два рассказывал, что ему стоило большого труда дозвониться до Дези-Один в Бостон, чтобы сообщить тому, где находится это шале, во всяком случае, ему пришлось для этого проехать по шоссе целых двадцать минут.

— У вас есть какие-нибудь возражения, адвокат? — поинтересовалась Редуинг.

— Я знаю только одно: должно случиться что-то ужасное, — пискнул Сэм сдавленным голосом. — Так всегда происходит, когда он считает, что продумал все до конца.

* * *

Реактивный самолет «Рокуэлл» взмыл вверх над горами Аппалачи, готовясь к посадке в Форт-Беннинге, точнее — на частном летном поле в двенадцати милях к северу от военной базы. Единственным пассажиром на борту был Хаук, снова в своем не поддающемся описанию сером костюме... На носу его сидели очки в стальной оправе, щетинящиеся короткой стрижкой седые волосы прикрывал тускло-рыжий парик, на сей раз причесанный и уложенный до состояния совершенства Эрин Лафферти.

Бывший генерал не отходил от телефона в Свомпскотте с четырех утра до пяти тридцати. Первый звонок его был адресован Хизелтайну Броукмайклу, пришедшему в восторг оттого, что наконец-то представилась возможность «вытряхнуть душу» из его омерзительного кузена Этелреда. Затем из дома на берегу океана последовали еще семнадцать звонков. И в итоге было получено разрешение на посещение базы неким писателем, занимавшимся в данный момент изучением проблем, связанных с постперестроечной конверсией.

А в восемь утра отдел по связям с общественностью при Пентагоне известил бригадного генерала Этелреда Броукмайкла, якобы занимавшегося «общественными отношениями», о том, что он должен встретить подобающим образом весьма влиятельного журналиста и сопровождать его во время осмотра им военного комплекса. Для Броуки Второго это было относительно рутинное задание, дававшее ему возможность практического применения своего скромного актерского дарования, которого, однако, сам он скромным не считал.

В десять часов утра — в десять ноль-ноль, если выражаться языком военных, — Этелред Броукмайкл повесил трубку служебного телефона и приказал своему помощнику по вспомогательному армейскому корпусу ввести писателя. Бригадный генерал готов был полностью повторить сообщение для печати, которое он столь успешно делал уже на протяжении многих лет.

Но к чему он не был подготовлен, так это к виду пожилого, сутулого человека в очках и с рыжими волосами, который вошел застенчиво в дверь его кабинета, излишне пространно благодаря женщину-сержанта, открывшую дверь для него. В посетителе было что-то неуловимо знакомое, возможно, аура, не имевшая ничего общего с его подчеркнутой учтивостью. Броуки Второму даже послышались отдаленные раскаты грома. Так что же было такого в этом чудаке, который с успехом мог бы сойти за персонажа из киноверсии романа «Большие ожидания», — большого, неуклюжего и потрепанного жизнью счетовода, пытавшегося поддержать старую леди?.. Или он перепутал, и то был персонаж из инсценировки «Николаса Никлби»?[166]

— Как мило с вашей стороны — уделить мне свое драгоценное время и помочь в моем скромном исследовании, генерал! — сказал журналист спокойным, немного хриплым голосом.

— Это моя работа, — ответил Броукмайкл и тут же просиял улыбкой, которая, чувствовал он, сделала бы честь Керку Дугласу. — Мы — вооруженные слуги народа, и нам хотелось бы, чтобы он знал о нашем вкладе в укрепление оборонной мощи нашей страны и в дело мира во всем мире... Садитесь, пожалуйста.

— Замечательное, трогательное заявление! — Рыжий труженик пера подсел лицом к столу, вынул блокнот и шариковую ручку и приготовился писать. — Вы не будете возражать, если я процитирую в своем очерке вас? Припишу ваше высказывание «авторитетному источнику», если только вас устроит такой вариант.

— Конечно нет... Я хочу сказать, что не возражаю и что вы можете смело назвать меня как автора данного высказывания: «Передо мною влиятельный журналист, ради которого так суетился отдел Пентагона по связи с общественностью. Они ходили вокруг него буквально кругами, чтобы только его ублажить. Почему? Этот стареющий чудак безусловно лицо гражданское, но из тех, кто благоговеет перед военной формой. В общем, работа сегодня утром предстоит непыльная». Мы в армии не прикрываемся ссылками на безымянные, анонимные источники, мистер... мистер...

— Харрисон, генерал. Лекс Харрисон.

— Рекс Харрисон?..

— Нет, Александер Харрисон. Мои родители прозвали меня Лексом давным-давно, и под этим-то именем и выходят мои статьи.

— О да, конечно... Признаюсь, я был потрясен в какой-то мере... когда мне послышалось, будто вас зовут Рексом Харрисоном.

— Понимаю. Мистера Харрисона весьма забавляло сходство наших имен. Однажды он спросил меня в шутку, не смогли бы мы с ним поменяться местами: он напишет за меня статью, а я заменю его в роли Генри Хиггинса... Но, увы, — безвременная кончина! А ведь это был такой очаровательный человек!

— Так, значит, вы лично знали Рекса Харрисона?

— Да. Я познакомился с ним через общих друзей...

— Через общих друзей?

— Нью-Йорк и Лос-Анджелес — небольшие городишки, если вы писатель или актер... Правда, мои издатели не интересуются ни мной, ни моими собутыльниками по Поло-Лаунджу, генерал.

— По Поло-Лаунджу?

— Это такая дыра. Курорт, куда съезжаются пить минеральную воду богатые и знаменитые, как, впрочем, и все остальные в Лос-Анджелесе, мечтающие стать таковыми... Но вернемся к моим издателям. Их привлекает военная тематика. В частности, они хотели бы получить материал о реакции армейских кругов на сокращение бюджетных ассигнований на оборону... Ну как, можно уже начинать?

— Да... разумеется... Я скажу вам все, что вас интересует. Видите ли, я всегда питал огромный интерес к театру и кино... И даже к телевидению.

— Мои друзья, которые пишут или играют на сцене, ставят телевидение выше театра, генерал. Ибо оно дает им то, что они называют «деньгами, позволяющими выжить». Играя на сцене, на жизнь не заработаешь, а фильмы снимаются нечасто, через большие промежутки.

— Я слышал об этом от... Ну, не важно от кого... но это проверенные сведения — от людей, которые знают эту кухню изнутри!

— Я не выдаю чужих секретов, поверьте мне, — сказал журналист. — Это могут подтвердить, например, Грег, Митч или Майкл.

— Боже мой, право? — «Ничего удивительного, что отдел Пентагона по связям с общественностью относится к этому журналисту с таким почтением. По-видимому, он давно там у них сшивается и к тому же бражничает со знаменитостями, которых Пентагон всегда не прочь использовать для своих рекламных роликов на телевидении. Подумать только, Рекс Харрисон, Грег, Митч и Майкл! Он был знаком со всеми ними!» — Я часто летаю в Лос-Анджелес, мистер Харрисон. Может, встретимся как-нибудь в Поло-Лаундже?

— Почему бы и нет? Я провожу там полжизни, другую же половину — в Нью-Йорке. По правде говоря, жизнь кипит только на побережье. Когда будете в тех краях, прямо отправляйтесь в «По-Лаундж» и скажите бармену Гасу, что вы разыскиваете меня. Я всегда поддерживаю с ним связь независимо от того, останавливаюсь ли в «Беверли-Хиллз» или нет. Таким образом люди узнают, что я в городе. Ну, тот же Пол... Пол Ньюмен... Джоан с Пэки, Митчем, Кэйн и эти дебютанты, оба Тома, — Сэллик и Круз... И, разумеется, Мэрил и Брюс... Славные они ребята!..

— Славные ребята?

— Ну, понимаете, настоящие такие парни и девушки, с которыми легко ладить....

— Я был бы счастлив с ними познакомиться! — перебил собеседника Броукмайкл. Его широко раскрытые глаза были как два белых блюдца с поблескивающими на них коричневыми чашками, в кои преобразилась радужная оболочка. — Я смогу согласовать это со своим расписанием когда угодно!

— Не спешите, генерал! Не спешите, — произнес с хрипотцой в голосе немолодой уже репортер. — Все они — профессионалы. И хотя живут всего-то через какой-то квартал от нас, вовсе не обязательно, что им нравится общаться с дилетантами с соседних улиц.

— Что вы хотите этим сказать?

— А вот что: проявляемый нами интерес к кино, телевидению или к чему бы там ни было еще отнюдь не означает, будто мы тоже принадлежим к их братству, если вы понимаете, что я имею в виду. Для вас не секрет, что каждый ведь желает с ними познакомиться. Но они такие же, как и мы, живые люди. И отлично разбираются, кто из их епархии, а кто незаконно вторгся на их территорию.

— К чему это вы клоните?

— Если коротко, лишь к тому, что вы не профессионал, генерал, а только поклонник. А таких пруд пруди на каждом углу, со всеми нами просто не управиться. Профессионалы не водят дружбу с дилетантами и поклонниками, они их терпят... Может, с вашего позволения, мы вернемся все-таки к нашему интервью?

— Ах да, конечно! — вскричал расстроенный Броукмайкл. — Но я думаю... я убежден, что вы недооцениваете мой вклад в сценическое искусство!

— Как вас понимать? Уж не пытаетесь ли вы убедить меня в том, что ваша мать принимала участие в любительских спектаклях, а отец выступал в школьной самодеятельности?

— Ничего подобного! Правда, моя мать мечтала стать актрисой, но родители убедили ее, что это прямая дорога в ад. Мимика же у нее была необычно богатая... Ну а мой отец — из военных, дослужился до полковника... Черт возьми, я все же обскакал этого сукина сына... От матери мне передалась безудержная страсть к сценическому искусству. Я по-настоящему люблю театр, хорошие фильмы и телевидение. Особое наслаждение получаю от старых лент. По мне будто ток проходит, когда я вижу представление, которое меня трогает. Я плачу, смеюсь. Чувствую себя каждым из персонажей, выступающих на сцене или появляющихся на экране. Это моя вторая жизнь!

— Боюсь, что это реакция любителя с гипертрофированной фантазией, — заметил журналист своим грубоватым голосом, возвращаясь к блокноту.

— Вы так считаете? — молвил протестующе Броукмайкл, ощутивший нервную дрожь. — Тогда разрешите мне кое-что сказать вам... Разумеется, не для протокола... И отложите перо и бумагу: все — строго между нами, хорошо?

— Почему бы и нет? Я здесь только для того, чтобы получить самое общее представление...

— Это вы получите, не волнуйтесь! — прошептал Броуки Второй, вставая из-за стола, и крадучись направился к двери. Затем, постояв возле нее какое-то время, прислушиваясь к возможным звукам извне с таким видом, будто играл в «Трехгрошовой опере» Бертольта Брехта, он продолжил: — Под моим началом находится особая, элитарная труппа. Другой такой не сыскать в анналах театральной истории! Я лично обучал каждого из этого маленького коллектива, руководил всеми ими, довел их актерский талант до совершенства и теперь они, преуспевая там, где другие терпят поражение, по праву считаются антитеррористической группой мирового класса! Так что же это — любительство или нечто другое?

— Да ну же, генерал, они обычные солдаты, прошедшие спецподготовку для подобного рода работы.

— Нет, они не солдаты! — взорвался Броукмайкл, и шепот его перешел в свист. — Они актеры! Настоящие, профессиональные актеры! Когда они завербовались в армию целой группой, я сразу же усмотрел в этом открывающиеся перед нами большие возможности. Повторяю: сразу же! Кто может лучше, чем актер, просочиться в неприятельские ряды и нажать там на нужную кнопку? Кто может сделать это лучше, чем актер, для которого перевоплотиться пара пустяков? И кто лучше актеров, которые постоянно учатся Друг у друга, способен создать иллюзию естественности?.. В общем, в секретных операциях, мистер Харрисон, нет им равных! Они словно родились для подобных дел, и я представил им возможность претворить свое предначертание в жизнь!

Журналист был вынужден признать свою неправоту:

— Черт бы побрал меня, идея интересная, генерал! Я бы даже сказал, блестящая!

— Ну как, согласны, что это не любительство? Теперь каждый хочет, чтобы они выполняли его задания. Вот и сейчас, в этот самый момент, труппа в полном составе осуществляет непростую во многих отношениях операцию, задуманную одним из самых могущественных людей в стране.

— О! — Человек по имени Харрисон вопросительно нахмурился, на его губах появилась скептическая улыбка. — Но их на месте нет, поэтому я не смогу с ними встретиться. Беседа же у нас носит неофициальный характер, так что все говорит о том, что я едва ли напишу что-либо о них.

— Боже мой, все, что я говорил, строго конфиденциально! Ни слова о них!

— Об этом не беспокойтесь, генерал. Выложу вам все откровенно, как репортер. У меня только один источник — вы. Но никто из ныне здравствующих издателей ни за что не возьмет материала, базирующегося на единственном источнике. Ну а мои друзья в Поло-Лаундже, стоит мне только передать им содержание нашей беседы, будут хохотать над своим коктейлем «Яйца Бенедикта» и говорить, что из этого можно было бы сделать отличный сценарий, если бы это было правдой. Вот именно: если бы это было правдой!

— Но это правда!

— Кто это может еще подтвердить?

— Ну... я... Я не могу!.. Не могу этого сказать!

— Очень скверно. Будь в этой идее хоть зернышко истины, вы, вероятно, могли бы продать ее за несколько сотен тысяч. Принимая же во внимание «обработку для сценария», — это что-то вроде тривиального резюме, к которому все мы имели обыкновение сводить свои школьные сочинения, — вы получили бы и полмиллиона. А заодно и удостоились тоста в свою честь от Города Мишуры.

— Боже мой, но это правда! Поверьте мне!

— Я-то могу вам поверить, но слово мое будет значить не больше, чем «Пеллигрино» с лимоном в «По-Лаунджс». Чтобы такая вещь прошла, она должна выглядеть достоверной... А теперь, генерал, считаю я, пора заняться и нашим интервью.

— Нет!.. Я слишком близко подошел к осуществлению своей мечты... Пол и Джоан, Грег и Митч... И еще этот Майкл. И все они — такие славные ребята!

— То, что они...

— Вы должны мне поверить!

— Но почему? — проворчал старый журналист. — Я ведь даже не могу воспользоваться своим пером: беседа-то не для записи.

— И все же выслушайте меня! — взмолился Броуки Второй. Глаза его горели, по лицу струился пот. — В течение ближайших двадцати четырех часов моя антитеррористическая актерская труппа захватит в плен опаснейшего врага нашей родины!

— Вот это заявление так заявление, генерал! А есть у вас что-нибудь, чтобы подкрепить его? Какой-нибудь документ?

— Скажите сперва, имеется ли что-либо такое... ну нечто среднее между беседой конфиденциальной и предназначенной для печати?

— Думаю, такой жанр есть. Это короткая заметка. Публикуемая после того, как событие уже произойдет, но в ней о делах прошедших говорится только в общих чертах.

— А что это значит?

— Что не разглашаются ни имена, ни источники информации.

— О, это то, что мне и нужно!

— Ну так вы и получите это, — пробормотал журналист сквозь зубы.

— Прошу прощения?..

— Ничего, я просто так... Продолжайте, генерал.

— Они в Бостоне, штат Массачусетс, — произнес Броукмайкл скороговоркой, почти не разжимая губ.

— Очень мило.

— Читаете вы газеты? И смотрите ли телевизор? — спросил генерал таинственно.

— Ну, время от времени. Без этого ведь не обойтись.

— А читали вы или слышали что-нибудь о делегации Нобелевского комитета, прилетевшей в Бостон на самолете вице-президента?

— Да, что-то припоминаю, — ответил журналист, хмурясь в раздумье. — Речь, кажется, шла о выступлении в Гарварде и о присуждении премии какому-то генералу... солдату десятилетия или что-то в этом роде. Я видел это в телевизионных новостях.

— До-о-воль-но-таки впечатляюще, не так ли? — проговорил Броуки Второй.

— Естественно: любая делегация от Нобелевского фонда производит впечатление.

— Вы согласны, что это были рафинированные ученые и военные историки?

— Конечно! Нобелевские мальчики — это вам не фунт изюма! Да иначе и не может быть. Но какое они имеют отношение к вашей... хм... труппе антитеррористов?

— Это они!

— Кто они?

— Ну, делегация Нобелевского комитета! Это мои ребята! Мои актеры!

— Простите, генерал, ответьте мне откровенно, понятно, все останется между нами — вы случайно не перебрали сегодня утром?.. Послушайте, я ведь не молодой прощелыга, у которого в глазах рябит от звезд, — таких, как мои друзья в «По-Лаундже». Ведь и мне приходилось гулять по улице с пятеркой в кармане.

— Говорю же вам, что это правда! — загремел Броукмайкл. Его голос достиг крещендо, вены на шее вздулись, приобретя пурпуровый цвет. — И я никогда не позволяю себе ни капли алкоголя, пока в полдень не открывается офицерский клуб... Эта делегация от Нобелевского комитета — действительно моя спецгруппа, мои актеры!

— Может, отложим это интервью?..

— Я докажу вам! — Руководитель «смертоносной шестерки» ринулся к шкафчику с документами, рывком выдвинул ящик и, выхватив оттуда целую кипу конвертов из плотной бумаги, швырнул ее на стол. Потом достал из пакетов несколько дюжин фотографий и разбросал их перед журналистом. — Вот они! Мы ведем учет разным их перевоплощениям, чтобы не продублировать образ во время последующих операций: а вдруг в прошлом за ними вели наблюдение и сфотографировали их?.. Вот-вот! Это последние снимки! Взгляните только на их прическу, на эти короткие бороды, очки или брови. Это те самые люди, которых вы видели по телевидению во время трансляции пресс-конференции в бостонском аэропорту Лоуган! Смотрите, смотрите!

— Будь я проклят! — воскликнул журналист, вставая и разглядывая глянцевые фотографии размером восемь на десять. — Теперь я верю, что это правда.

— Конечно, правда! «Смертоносная шестерка» — мое творение!

— Но почему они в Бостоне?

— На это есть особая причина — из тех, что подпадают под рубрику «максимально секретная информация».

— Генерал, мне не хотелось бы говорить вам об этом, но все, что вы мне показали, — это разрозненный наглядный материал. Без ваших объяснений он не имеет смысла. Помните, мы с вами беседуем конфиденциально, и, кроме того, мое сообщение появится в печати только постфактум, после завершения операции, так что нет никаких оснований для беспокойства, можете смело все как есть рассказывать мне.

— Мое имя не должно упоминаться никогда и нигде, кроме, разве что, лишь тех случаев, когда вы будете беседовать с вашими друзьями в «По-Лаундже», с которыми мне до смерти хочется познакомиться!

— Никто ни о чем не узнает, даю вам слово журналиста, — заверил генерала тот, кто назвал себя Харрисоном.

— Ну а этот субъект, о котором вы упомянули, этот опозоривший себя бывший генерал — изменник родины... Я не стану входить во все детали, но если он осуществит свой план, страна лишится возможности превентивного нанесения первого и второго ударов.

— Так он и есть тот «солдат»?.. Выкладывайте, чего там! — попросил Харрисон.

— "Солдат века"! Да все это камуфляж, чтобы заманить его в ловушку! Чем мои актеры и занимаются сейчас!

— Мне искренне жаль это слышать, генерал! Искренне жаль!

— Почему? Он же ненормальный!

— Как вы сказали?.. Ненормальный?

— Он сумасброд! У него явно психическое заболевание...

— Тогда почему он так важен для вас?

— Потому что он и юрист, этот преступник из Гарварда, — подчеркиваю: преступник, ибо о нем я тоже кое-что знаю, — замыслили грандиозную аферу и, совершив подлог, хотят возбудить дело против нашего безупречного во всех отношениях правительства, что обойдется нам, и особенно Пентагону, в кругленькую сумму, какую мы не выцарапали бы у конгресса и за сто лет!

— В чем заключается эта афера?

— Я не знаю подробностей, только самую суть, и позволю себе заметить... Да, кстати, вы видели этот фильм «Шоу-ужас Скалистых гор»?

— К сожалению, нет, — буркнул журналист, явно раздосадованный чем-то, и причиной его недовольства, судя по всему, был не Броуки Второй. Затем, как бы давясь вопросом, он произнес: — Но кто же все-таки этот генерал?

— Один псих, некто Хаукинз! Сущее наказание! Он всегда был таким.

— Имя вроде бы мне знакомо. Не ему ли это дважды присуждалась медаль конгресса?

— Ему, этому маньяку. В восьмидесяти случаях из ста этой медалью награждают посмертно. Как же так получилось, что он не был убит? Может, за этим что-то кроется?

— О-о-ох! — кашлянул журналист. Теперь в глазах его появился блеск. По-прежнему полностью владея собой, он спросил: — А как это вышло, что доставил этих обманщиков в Бостон «Эйр-Форс-два»?

— Это было сделано для того, чтобы устроить пресс-конференцию: как-никак, а такого самолета не сбросишь со счетов.

— Но не арендовали, же его в агентстве «Хертца»? Этот самолет не для вас.

— Но для некоторых...

— Ах да, вы упомянули какую-то большую шишку — «одного из самых могущественных людей в стране». Кажется, так вы сказали.

— Да, человек этот — очень высокого ранга, может, даже высочайшего. Из тех, что на самом верху.

— Ну, такого рода конфиденциальная информация безусловно произведет впечатление на моих голливудских друзей. Возможно, разок-другой они пригласят вас к себе на побережье, чтобы обсудить кое-какие вопросы — разумеется, в условиях строжайшей секретности.

— Обсудить вопросы?..

— Они всегда смотрят в будущее, генерал, такова их жизнь. Картина начинается с идеи. Но претворение ее в жизнь требует до двух лет... Боже милостивый, у ваших ног будут крупнейшие звезды кинобизнеса!.. Вы встретитесь с ними всеми во время обсуждения актерского состава.

— Встречусь с ними... со всеми?

— Конечно. Однако, думаю я, для этого вам придется несколько пересмотреть свою позицию. Только что вы решительно заявляли, что не можете назвать мне имя той большой шишки, хотя я и обещал опубликовать материал лишь после того, как все останется позади, и к тому же без упоминания конкретных лиц или источника информации. Но тогда любой дурак сможет разгадать, кто стоит во главе операции, скорее всего, имя этого человека станет достоянием гласности. Для вас же сейчас — самое благоприятное время бить по цели. Ведь потом вы не будете представлять собой никакой ценности... В общем, сколько выиграете, столько и проиграете... Продолжим же наше интервью, генерал. Итак, сокращение ассигнований на оборону непосредственнейшим образом влияет на ситуацию с обеспечением армии личным составом, что в свою очередь отражается и на нравственном состоянии военнослужащих.

— Подождите минутку! — Броуки Второй, которого, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар, расхаживал взад и вперед по комнате, поглядывая на фотографии, запечатлевшие плоды его великолепного творения, неотделимого, словно наваждение, от него самого. — Как изволили вы заметить, потом, когда все узнают, — а рано или поздно так оно и будет, — я перестану представлять собой какой бы то ни было интерес, и любой придурок сможет воспользоваться тем, что было создано мною. Черт возьми, вот она, судьба! И мне придется еще заплатить пятьдесят долларов за вход в кинотеатр только затем, чтобы увидеть, что там сделали из моего шедевра! О Боже, это так ужасно!

— Это жизнь, как поет в той песне старый Блю Айз, — заметил журналист, держа ручку над раскрытым блокнотом. Кстати, Френсис Альберт ищет сейчас хорошую характерную роль... Он вполне мог бы сыграть вас.

— Френсис Альберт?..

— Я имею в виду Фрэнка... Разумеется, Синатру.

— Нет, я никому не позволю отнять у меня мое творение! — взревел бригадный генерал. — Все это создал я, и так, как хотел!

— О чем это вы?

— Будь что будет, я все вам расскажу, — молвил, покрывшись потом, Броукмайкл. — Позже, возможно, он еще станет благодарить меня, не пожалеет для меня еще одной звездочки, но если даже он и не сделает этого, то все равно ему никто не возбранит заплатить пятьдесят долларов и посмотреть этот фильм! Мой фильм!

— Не понимаю вас, генерал.

— Я говорю о государственном секретаре! — прошептал Броуки Второй. — Это в связи с его заданием моя «смертоносная шестерка» находится сейчас в Бостоне. Он прибыл сюда инкогнито. Это было вчера. Никто на базе не знал, кто он такой. Документы у него были фальшивыми.

— Вот это да! — закричал Хаук, вскакивая со стула и срывая с головы свой дурацкий рыжий парик. — Вот так-то, Броуки! — Вслед за париком полетели на пол воротничок, галстук и очки в стальной оправе. — Ну что, старый приятель, несчастный сукин сын?

Этелред Броукмайкл лишился дара речи: он был буквально парализован. Из его широко разверстого рта, провалом зиявшего в нижней части перекошенного лица, вырвалось несколько всхрапов с повизгиванием:

— А-а-ах-ха-ха!..

— Итак, он, значит, предатель, несносная личность, сеятель смут! И не исключено, что медали ему дали за то, что он вел огонь по собственным войскам!

— Не-е-е... не-е-ет!..

— Уж не хочешь ли ты сказать, что не думаешь так? Отвечай же, ничтожество!

— Мак, прекрати! — закричал Броуки Второй, достаточно оправившись от потрясения, чтобы выразить протест. — Ты не знаешь, через что я прошел! Мы с женой развелись... Эта сука вытянула из меня все до последнего гроша... И потом еще мне пришлось сражаться с Вашингтоном за финансирование своего подразделения, да и просто заботиться о нем, чтобы уберечь его от всяческих невзгод... Боже, я должен был сгонять ребят на эти чертовы показушные лекции, но рекруты, не понимая ни единого слова, курили травку, чтобы пройти через это тяжкое испытание... Мак, пощади: я всего лишь пытаюсь выжить! Что бы ты сделал, если бы получил распоряжение от государственного секретаря?

— Наверное, постарался бы выполнить его.

— Вот именно! И тебе никогда в жизни не приходилось платить алиментов! Ты ни цента не затратил на это!

— Само собой разумеется! Я научил своих девиц самим заботиться о себе, и, слава Богу, им это удается. А если у меня возникают вдруг какие-то трудности, то каждая готова прийти мне на помощь.

— Я никогда этого не пойму! Никогда!

— Это же просто! Я заботился о каждой из них, старался сделать так, чтобы им было лучше, чем прежде. Тебе же на жену было наплевать.

— Ладно, Мак, кончим об этом! Знай, этот Пиз с глазами алкоголика катит на тебя бочку! Когда он сказал мне, что в дело замешан этот чертов идиот-адвокатишка Дивероу, я обезумел, форменным образом сошел с ума.

— Разве же можно так, Броуки! Ведь это ему, «идиоту-адвокатишке», обязан ты тем, что я здесь... Я хотел помочь тебе высвободить зад, а заодно и шею из той тугой петли, в которую ты угодил.

— Что?

— Сейчас самое время для тебя, генерал, пересмотреть свои взгляды и проявить снисходительность. Сэм Дивероу и сам понимает теперь, что он в тот раз слегка переборщил, выдвинув обвинения против тебя, и желал бы искупить свою юношескую нескромность. Ты думаешь, я рискнул бы явиться сюда, шагнуть прямо в лагерь врага, если бы он не настаивал на этом?

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Тебя подставили, Броуки. Сэм это выяснил и устроил все так, чтобы я смог прилететь сюда и предупредить тебя.

— Что?.. Как?..

— Видишь ли, вся эта кутерьма из-за иска правительству. Как ты знаешь, против правительства всегда кто-нибудь возбуждает дело, но на этот раз Уоррен Пиз оказался в довольно затруднительном положении. Этот весьма чувствительный к своему имиджу политик хочет, чтобы иск был аннулирован. Потому-то и подрядил он твоих ребят проделать грязную работенку, убедив тебя, что родина в опасности. Но как только задание будет выполнено, он о тебе забудет. Дальше все проще простого. Слушание дела не состоится из-за неявки истца в суд. Кто-нибудь выразит протест, и тогда следственная группа выйдет на «смертоносную шестерку», соответственно, на тебя. Офицер высокого ранга, — твоего ранга! — не успев толком прийти в себя после серьезных обвинений, связанных с Золотым Треугольником, оказывается замешанным в другую грязную историю. В общем, если все пойдет, как я сказал, то ты мертвец, Броуки!

— Ну и дерьмо! Может, забрать парней обратно?

— На твоем месте я 5ы вложил в досье официальную записку, датированную вчерашним числом, в которой бы говорилось, что по размышлении ты решил отозвать свой отряд, сочтя характер выполняемого им задания выходящим за пределы компетенции военных властей. Если конгресс проведет расследование, то повесят Пиза, а не тебя.

— Черт возьми, я так и сделаю!.. Мак, но откуда ты столько знаешь о Лос-Анджелесе, побережье, Поло-Лаундже и обо всех тех вещах, о которых ты мне говорил?

— Ты забыл, старый приятель, они ведь снимали фильм обо мне. И в течение всех тех десяти безумных недель, что шла съемка, я был у них консультантом — из любезности к этим ослам в Пентагоне, которые считали, что картина будет содействовать повышению интереса к этому учреждению и таким образом даст возможность увеличить призыв в армию.

— Из этой затеи у киношников ничего не вышло, и все об этом знают. Это был самый худший фильм, который мне доводилось видеть, а я ведь эксперт в некотором роде. По-моему, это было по-настоящему ужасно, и хотя мне и отвратительна твоя наглость, я даже болел за тебя душой.

— Мне он тоже показался омерзительным, но я был вознагражден солидной суммой, которую можно получить только там... Отзови же своих ребят, Броуки. Тебя заманивают в ловушку, ты — жертва чудовищного преступления.

— Я это сделаю, сделаю. Не знаю только пока как.

— Возьми трубку и отдай распоряжение. Вот и все дела!

— Все это не так просто. Боже, отменить приказ государственного секретаря! Еще немного, и я заболею...

— Ты колеблешься, Броуки?

— Ради Бога, мне надо подумать!

— Ну что же, пока ты размышляешь, погляди на это. — Хаук расстегнул пиджак и показал магнитофон, пристегнутый ремнями к его груди. — Полковник, которого я недавно принял на службу, посоветовал мне вооружиться техникой. Он это называет «подключением». Каждое слово, произнесенное в этой комнате, записано на пленку.

— Ты подонок. Мак!

— Брось, генерал! Мы с тобой давно уже знаем друг друга, и ты должен понять меня: мне тоже надо выжить... Как там сказано: «Если дьявол тебя не достанет, то бездна поглотит»?

— Никогда такого не слышал.

— Я тоже, но к ситуации это подходит, ведь верно!

Глава 24

Когда Винсент Манджекавалло шел по белому мраморному полу роскошного особняка в Майами-Бич в гимнастический зал, его снова передернуло от обилия розового цвета, в который было окрашено буквально все: стулья, диваны, лампы, ковры на полу и украшавшая гостиную люстра из нескольких сотен свисавших вниз раковин, грозившая вот-вот обрушиться на чью-нибудь голову. Винни не был декоратором, но бесконечное сочетание белого с розовым не вызывало у него никаких мыслей, кроме одной, что тот знаменитый «декораторе», которого нанял его двоюродный брат Руджино, чтобы обставить квартиру, был помешан на балете.

— Это не розовый цвет. Вин, а персиковый, — объяснил Рудж позавчера по телефону. — Только называется он «пеш»![167]

— Почему?

— Потому что розовый — дешевка, персиковый — немного лучше, ну а «пеш» — это самый шик. Что касается меня, то я не вижу разницы и, откровенно говоря, не думаю, что и Роуз в этом разбирается, но ей это нравится. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Твой образ жизни, Руджино, всегда должен нравиться твоей жене. Но, независимо ни от чего, я ценю, что ты дал мне кров.

— Живи здесь, сколько захочешь. Вин! Мы там не появимся по крайней мере еще месяц, а к тому времени ты уже снова окажешься среди живых. У нас есть неотложное дело, касающееся семьи Эль-Пасо... Да Бог с ними со всеми! Ты только погляди на этот гимнастический зал, на баню и все остальное.

— Вот кончим разговаривать, и сразу же — туда, я уже облачился в махровый купальный халат, правда, он мне короток.

— Это для девочек. В гимнастическом зале есть синие.

— А что там с мальчиками Эль-Пасо, Рудж?

— Они хотят заполучить весь этот чертов рынок кожаных седел, который охватывает не только фальшивые ранчо в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, но и развеселые охотничьи клубы на западе Джерси и в Новой Англии.

— При всем своем уважении к тебе, Рудж, я должен сказать, что, по-моему, лошади — это нечто вроде вестернов, понимаешь? И седла, вероятно, как у ковбоев, то есть того же типа, что и в этих фильмах.

— Ну, это ты чушь несешь, Вин! Большая часть седельного бизнеса сосредоточена в Бруклине и Бронксе. Дай только этим чертовым сельским молокососам свободу, уступи им один дюйм, и они встанут у тебя на пути, а этого мы не можем терпеть.

— Понятно. Клянусь духом почившей моей матушки, я не буду тебе мешать.

— Твоя мама не умерла, Винни. Она в Лодердейле.

— Ну это ж просто так говорится, кузен!

— Эй, Вин, знаешь что? Завтра я собираюсь на заупокойную службу по тебе. Каково это, а?

— Ты будешь обо мне говорить?

— Конечно нет, черт возьми! Я ведь мелкота. А вот кардинал собирается произнести несколько слов. Слышишь, Винни, сам кардинал!

— Я его не знаю.

— Звонила твоя мама. Она вся в слезах. Говорила, что это для нее большое потрясение.

— Еще большим потрясением будет для нее мое воскрешение из мертвых. Еще раз благодарю за крышу над головой, Руджино...

Направляясь в маленький изысканный гимнастический зал, где он ни в коем случае не собирался дотрагиваться до приспособлений для подводного плавания, будто, прикоснувшись к ним, мог заразиться триппером, Манджекавалло помедлил под розовой люстрой, размышляя о позавчерашнем телефонном разговоре с Руджино. Воспоминание об их беседе, вызванное убранством, схожим по цвету с пасхальным яйцом, подсказало Винсенту мысль о телефонном звонке, который ему предстояло сделать. Это был не тот звонок, мысль о котором переполнила бы его радостью, но без него нельзя было обойтись, и, возможно, получив по телефону информацию, он ощутил бы себя таким же счастливым, как честный игрок-любитель, сорвавший неожиданно банк в Вегасе. Но тут была одна зацепка. О том, что он жив и по-прежнему дергает за ниточки, знал весьма ограниченный круг людей, включая этих ничтожеств с Уолл-стрит, посвященных Тушей в реальное положение вещей, но они будут держать рты на замке, а если нет, то позже им придется влачить жалкое существование в трущобах, без денег, которые они рассчитывали заработать. Естественно, в курс дела был сразу же введен и его кузен Руджино, поскольку Винсент нуждался в надежном укрытии, где он смог бы отсидеться, пока не придет для Смитингтона-Фонтини время извлечь его из укрытия и доставить на один из островов архипелага Драй-Тортугас — в место чудесного «спасения» первого разведчика страны.

Но Абул Хаки не входил, как оно и должно было быть, в число лиц, осведомленных об истинной ситуации. И тем не менее он был нужен. Действуя в сфере международных финансов, Абул так же не брезговал ничем, как и Иван Саламандер. Имелось одно обстоятельство, делавшее его особо опасным или особо удачливым — в зависимости от точки зрения, и заключалось оно в том, что Хаки не был гражданином Соединенных Штатов и не знал себе равных по числу принадлежавших ему оффшорных холдинговых компаний[168], многие из которых были зарегистрированы на Багамах и Каймановых островах, где он слыл самым богатым человеком с тех дальних времен, когда наиболее везучие пираты закапывали на берегах Карибского моря по паре тысяч сундуков. Кроме того. Хаки, араб из одного из эмиратов, которые Вашингтон всегда пытался прибрать потихонечку к рукам, обеспечил себе систему зашиты внутри страны, что стало возможным после того, как правительство закончило тайные переговоры с политически непопулярными лицами. С теми, например, кто мог взять на себя посреднические функции при обмене нескольких тысяч ракет и Библии короля Якова на троих заключенных и проститутку из Дамаска. Короче, Абул Хаки олицетворял собою саму безнаказанность.

Когда Манджекавалло узнал о неафишируемых верительных грамотах Абула, то вступил к обоюдной выгоде с арабом в контакт. Хаки вложил немало средств в торговый флот и танкеры, обслуживавшие многочисленные порты, куда доставляли порой нечто большее, чем нефть, и после нескольких неприятных для предпринимателя инцидентов в ряде мест Винни дал понять Абулу, что он и его друзья кое-что значат в доках «от Нью-Йорка до Нового Орлеана, а также во всех промежуточных пунктах, в общем, все под контролем, мистер Коки».[169]

Сметливый араб поспешил представиться Винни:

— Хаки, мистер Манджекью!

— Манджекавалло.

— Я уверен, что мы запомним имена друг друга.

— Так оно и произошло. И, как принято говорить, одно потянуло за собой и другое, включая некоторые финансовые услуги, которые Абул оказывал своему другу Винсенту. И когда доны в трех штатах и Палермо решили твердо, что Манджекавалло должен вступить в борьбу за пост директора ЦРУ, Винни отправился к Хаки.

— У меня проблема, Абул. У донов прекрасные идеи, и это хорошо, но они не особенно разбираются в деталях, и это плохо.

— В чем проблема, мой дорогой друг, зоркий и быстрый, словно сокол пустыни, где, по правде говоря, сам я не бывал: слышал, там слишком жарко?

— Проблема в том, приятель, что и тут стало жарко... У меня достаточно бабок, разбросанных по всей стране и записанных на разные имена. Как только получу я эту работенку в Вашингтоне, а я ее получу, у меня не будет возможности летать по всем двадцати двум штатам, собирая свои деньги, большую часть которых я предпочитаю хранить конфиденциально.

— Думаю, не большую часть, а все без исключения.

— Ты прав.

— А у тебя есть депозитные книжки?

— Все четыре тысячи двести двенадцать. — Винни позволил себе загадочную улыбку.

— Ах, взгляд верблюда подмечает больше, чем может он вместить в несколько своих желудков!

— Думаю, что-то в этом роде и со мной.

— Ты мне доверяешь, Винсент?

— Несомненно, точно так же, как и ты мне. Ясно?

— Вполне. Собака бедуина машет хвостом, радуясь тому, что осталась в живых... А ты встречал когда-нибудь бедуина? Впрочем, это не важно. Позволь лишь заметить тебе, что когда они появляются на рынке, то само небо содрогается от их запаха.

— Ну так что же насчет депозитных книжек?

— Возьми их несколько дюжин, сделай запись о закрытии счета, поставь подпись и принеси мне. У меня на службе стоит один художник, настоящий талант. Ему ничего не стоит подделать любую подпись, что здравствующего поныне, что усопшего с миром. Он много раз демонстрировал свое мастерство с немалой выгодой для себя. Я сам займусь твоими финансами, Винсент. Средства твои, как это уже бывало не раз, мы положим на анонимный счет в соответствующий банк, а следить за соблюдением им обязательств будет одна из самых уважаемых юридических фирм Манхэттена.

— И что же, я должен доверить тебе все деньги?

— Не глупи. Речь может идти лишь о сумме, соизмеримой с доходами довольно удачливого импортера. Остальные деньги ты будешь крутить сам. Поверь мне, тебе удастся значительно преумножить их, и к тому же без всякого бумажного следа.

Итак, Абул Хаки, став неофициальным менеджером Манджекавалло, оперировал примерно четырьмя миллионами на рынке и всемерно большими суммами, вложенными в оффшорные холдинговые компании за рубежом. И тем не менее на этот раз не их взаимовыгодная дружба и не оказанные ему арабом услуги побуждали Винсента связаться с Абулом. Для Винни в данный момент первостепенное значение имело то обстоятельство, что Хаки досконально знал обстановку на биржах всего мира — во всяком случае, лучше всякого другого из окружения Манджекавалло: всю необходимую информацию добывал окольными, незаконными путями, а если что-то и не удавалось заполучить, то отсутствие дополнительных данных вполне компенсировалось его интуицией и тончайшими познаниями в области финансов. И, кроме того, что также немаловажно, Абул Хаки умел хранить тайну, как никто другой: это было условием его собственного выживания, зависевшего от воли других, не говоря уже о собаке бедуина.

— Не могу поверить в это! — вскричал Хаки, находившийся в тот момент в Монте-Карло, когда Винсент назвал ему одно из своих закодированных имен, которым он пользовался в разговоре с арабом.

— И все же поверь, Абул. Подробности потом...

— Неужто ты не понимаешь? Я перевел через свой офис в Нью-Йорке от себя лично и от имени правительства Израилю десять тысяч долларов на венки для вчерашней похоронной церемонии.

— Но зачем?

— Видишь, мне уже доводилось заработать шекель[170]-другой через Ликуд[171], и, ставя свое имя рядом с именами израильтян, я рассчитывал, что это поможет мне в будущих моих сделках.

— В этом нет ничего плохого, — заметил Винсент. — Я всегда ладил с Моссадом[172].

— Я так и думал... Но надо же так — взять и воскреснуть из мертвых! Я до сих пор дрожу весь: наверняка проиграю сегодня в баккара[173], что обойдется мне в сотни тысяч.

— Так не играй!

— С тремя-то греками? Ты что, с ума сошел?.. У меня же дела с ними. А ты что поделываешь, Винсент?.. И что вообще там у вас происходит? Песчаный смерч пустыни застлал мне глаза и скрыл от меня вселенную!

— Ты никогда не был в пустыне, Абул!

— Зато видел фотографии. Это ужасно! Столь же ужасно, как и слышать сейчас твой голос. Хотя и понимаю, что, откуда бы ты ни говорил, место это в мире материальном.

— Я уже сказал тебе, что объясню попозже... после того, как меня спасут.

— Спасут?.. Благодарю тебя, милый Винсент, но я не хочу больше ничего слышать. Собственно говоря, я даже настаиваю на том, чтобы ты не делился со мной подробностями.

— Тогда притворись, что с тобой говорю не я, а потенциальный инвестор. И отвечай на мой вопрос: каково состояние рынка в США?

— Каково? Да там черт знает что творится! Какие-то увертки, недомолвки, секретные переговоры — о слияниях, выкупах акций, установлении контроля над инвестициями! Все пошло по новому кругу! Безумие, да и только!

— А что вещают оракулы?

— Они уже и не разговаривают со мной. В том, что увидела Алиса в Стране Чудес, было куда больше логики, чем в рыночной конъюнктуре. Все потеряло смысл. Даже для меня.

— А как дела у компаний, ориентированных на оборону?

— Там тоже, как говорите вы, итальянцы, рехнулись все! В то время как им следовало бы занять выжидательную позицию в преддверии широкомасштабной конверсии, у них — пик деятельности. Звонили из Страны Советов. Они в ярости и растерянны. Спрашивают меня, что я думаю обо всем этом, а я и не знаю, что сказать. Мои же осведомители из Белого дома известили меня о том, что президент беседовал по телефону не менее дюжины раз с этими, из Кремля, — чуть ли не с каждым из них. В разговоре с ними он настаивал на открытии восточных рынков и конверсии, поскольку бюджетные ассигнования Пентагону стремительно сокращаются... В общем, Винсент, сумасшедший дом!

— Вовсе нет, Абул. То, что происходит, просто великолепно!.. Буду поддерживать с тобой связь. А сейчас мне надо принять горячительного.

* * *

Уоррен Пиз, государственный секретарь, был вне себя, на грани срыва. Воспользовавшись отсутствием контроля за своим поведением, его левый глаз забегал взад и вперед наподобие лазерного пучка света на экране радара в бессильной попытке сфокусироваться на призрачной цели.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что не можете найти генерала Этелреда Броукмайкла? — вопил Пиз в трубку. — Он выполняет мое задание, зарубите это себе на носу!.. Он выполняет задание президента Соединенных Штатов, ждущего от него доклада по особо секретному номеру телефона, который я называл вам сейчас раз десять, не менее! Сколько, по-вашему, президент Соединенных Штатов должен дожидаться звонка какого-то паршивого бригадного генерала, а?

— Мы делаем все, что в наших силах, сэр, — послышался испуганный, усталый голос из Форт-Беннинга. — Но как можно разыскать того, кого нет?

— А вы разослали поисковые группы?

— Да. Во все кинотеатры и рестораны от Катберта до Коламбуса и Уорм-Спрингса. Мы проверили его регистрационные журналы, исходящие телефонные звонки...

— И что вы обнаружили?

— Ничего такого, что помогло бы нам в поисках, но одна вещь показалась нам несколько необычной: за какие-то два с половиной часа генерал Броукмайкл звонил в отель в Бостоне двадцать семь раз! Естественно, мы связались с отелем и спросили, не оставлял ли там генерал какого-нибудь сообщения...

— Иисусе! Надеюсь, вы не сказали, кто вы?..

— Мы сообщили служащим отеля лишь то, что звоним по официальному делу. И более ничего.

— Ну и?..

— Стоило им услышать имя генерала — а мы произнесли его четыре раза, — как они начинали смеяться. Все, что мы узнали от них, сводится к следующему: его там нет и не было и что они никогда ничего не слышали о нем, если только человек с таким именем и в самом деле существует на свете.

— Продолжайте поиски! — Пиз хлопнул телефонной трубкой по рычагу, встал из-за письменного стола и начал гневно расхаживать по своему кабинету в государственном департаменте.

Чем там занимается этот чертов Броукмайкл? Куда запропастился? Как посмел он затеряться в этих военно-разведывательных дебрях, где щелей и дупел больше, чем во всем Национальном парке секвой? Уж не вообразил ли он, что ему позволено по собственному усмотрению прерывать связь с министром иностранных дел?.. А что, если он умер?.. Впрочем, это бы не помогло, а только еще более осложнило бы ситуацию. Одно утешительно: если даже что-то и пошло вкривь и вкось, ничто не указывает на его связь с эксцентричным генералом, создателем всесокрушающей машины под названием «смертоносная шестерка». Хотя он, Уоррен, и прибыл на военную базу с соответствующими документами, в бумагах значилось чужое имя, и, кроме того, голову венчал короткий рыжий парик, скрывавший его собственные редеющие волосы. Что же касается журналов, где фиксируются приход и уход каждого, посещающего базу, то кто обратит внимание на какого-то там бухгалтера из Пентагона, решившего отдать дань уважения генералу?.. Что ни говори, а это была гениальная мысль — воспользоваться рыжим париком! Ведь карикатуристы, занимавшиеся политической тематикой, не упускали шансов при каждом удобном случае запечатлеть в своих творениях его. Но где же он, все-таки, этот сукин сын?

Размышления Уоррена были прерваны донесшимся с письменного стола телефонным звонком. Он бросился к аппарату с вспыхнувшими на нем тремя лампочками, вслед за которыми зажглась с небольшой задержкой еще одна, с силой нажал на кнопку, чтобы соединиться со своей секретаршей, и поднял трубку в расчете услышать: «На связи — Форт-Беннинг!»

Однако по прошествии приблизительно тридцати мучительно долгих секунд эта ведьма разбила его надежды, сообщив холодно:

— С вами хотят говорить три, а теперь уже и четыре человека. Как полагаю я, господин секретарь, потому что никто из них не сказал, что ему надо, а имена, которые они назвали, мне неизвестны.

— И что же это за имена?

— Брики, Фрогги, Муз и...

— Хорошо, хорошо, — остановил секретаршу Уоррен, смутившись и рассвирепев. Это были его друзья, все до одного. С кем-то из них он встречался в клубе в Фонинг-Хилле, с остальными проводил досуг в других местах. Но они никогда не звонили ему в офис, бывший для них запретной, священной зоной. И уж никак не стали бы они так просто называть себя Брики, Фрогги, Муз и так далее в том же духе. Вне всякого сомнения, эти звонки инсценировал Дузи. Что же, черт возьми, стряслось там такое, что он понадобился вдруг. И, похлопывая себя по голове, чтобы успокоить разбушевавшийся левый глаз, он произнес: — Я поговорю с ними по очереди, мамаша Тирания.

— Это не Тирания, господин министр, а ее младшая сестра Андромеда Трухарт.

— Вы новенькая?

— Со вчерашнего дня, сэр. Семья решила, что вы нуждаетесь в особо эффективном обслуживании, и так как мамаша Трухарт уехала в отпуск в Ливан, здесь у вас я.

— Право? — Перед мысленным взором Пиза замаячил пояс с подвязками. — Вы ее младшая сестра?

— С вами хотят говорить, сэр!

— Да-да, конечно. Начну с первого — с Брики, ладно?

— Ладно, господин министр. Остальных я попрошу подождать.

— Брики, что это ты вздумал звонить мне сюда?

— Вот что, старая лиса, Пизи, — ответил Брики, банкир из Новой Англии, пытаясь придать своему голосу определенное очарование, — я собираюсь на очередном собрании нашего класса возвести тебя на пьедестал почета!

— Мне казалось, ты запретил мне на нем появляться.

— Теперь, само собой разумеется, все изменилось. Я и понятия не имел, что ты там замышляешь своим необычайно изобретательным умом. Поверь, ты делаешь честь нашему классу, старый приятель!.. Но не буду тебя задерживать: знаю, как ты занят, — но, если тебе когда-нибудь потребуется кредит, не важно, когда это будет, — просто возьми трубку и набери мои номер. Скоро мы встретимся, поболтаем с тобой. Если не возражаешь, давай пообедаем вместе — конечно, за мой счет.

* * *

— Фрогги, что, черт возьми, происходит? Я только что говорил с Брики...

— Уверен, что мне не стоит тебе об этом сообщать, — во всяком случае, по этому телефону, молвил в ответ светловолосый циник из Фонинг-Хилла. — Мы обо всем поговорили, и я хочу, чтобы ты, живое воплощение Мидаса[174], знал, что Дафи и я надеемся увидеть тебя и твою дорогую женушку на смотре дебютантов, исполнителей котильона[175]в Фейрфаксе в будущем месяце. Конечно, вы будете там почетными гостями!

— Будем?

— Естественно. Разве мы не можем этого сделать для своих?

— Это очень любезно...

— Любезно? Это с твоей стороны невероятно любезно, старина. Ты просто за-а-а-аме-ечателен! Будем поддерживать связь!

* * *

— Муз, не будешь ли так любезен сказать мне...

— Черт возьми, Пиз, можешь играть в моем клубе, когда тебе вздумается! — закричал президент «Петротоксик амалгамейтид»... Забудь о том, что говорил этот тупой идиот. Для меня будет большой честью сыграть с тобой.

— Право, я не понимаю...

— Ты все понимаешь, черт бы тебя побрал, и я, черт бы меня побрал, знаю, почему ты не можешь говорить. Позволь мне только сказать, мой старый приятель и член братства, ты в моем списке друзей значишься первым. Помни об этом!.. Пора идти. Только что назначил себя председателем совета директоров. Но если ты не прочь занять этот пост, он твой!

* * *

— Дузи, я только что разговаривал с Брики, Фрогги и Музом и, признаюсь, весьма озадачен.

— Понимаю, мой старый приятель. Ты там, в своем кабинете, ведь не один, не так ли? Скажи просто — «да», и я буду говорить соответствующим образом.

— Я говорю — «нет», и ты можешь беседовать со мной, о чем хочешь.

— А как насчет жучков в твоем аппарате?

— Это исключено. Каждое утро кабинет «прибирают», а снаружи ставят свинцовые экраны, чтобы полностью исключить возможность электронного слежения.

— Отлично, дружок, бразды правления ты держишь в своих руках!

— Это обычная, стандартная процедура... Но что же, черт возьми, все это значит?

— Ты что, проверяешь меня, Пиз? Госсекретарь выдержал паузу: раз все остальное безрезультатно, может, хоть это сработает. Потом произнес:

— Считай, что так оно и есть, Дузи. Предположим, я захотел убедиться, что ты все правильно понимаешь.

— Так знай же, что я в курсе всего, господин секретарь! Ты самый одаренный мыслитель из тех, кого выдвинули мы из своих рядов после того, как в двадцатых нам удалось сокрушить профсоюзы. Достигнутыми тобой успехами ты обязан исключительно своему богатому воображению, а не какому-то там поединку с насквозь прогнившим социалистом или депутатом из левого крыла конгресса!

— Дузи, я вынужден все же просить тебя говорить поконкретнее, — промолвил в недоумении Уоррен Пиз, и на лбу, как раз там, где его касались редеющие волосы, выступила испарина. — Что же в конце концов я сделал такого?

— НЛО! — воскликнул Дузи. — Как сообщил нам этот невыносимый в общении Иван Саламандер — понятно, строго по секрету, — теперь мы вооружим весь мир! Блестяще, Пиз! Бесподобно!

— НЛО!.. О чем ты это?

— Высший класс, приятель! Молодец!

— НЛО!.. О Боже!

* * *

Реактивный самолет «Рокуэлл» с Хауком на борту приземлился в аэропорту Манчестера, штат Нью-Гэмпшир, примерно в десяти милях к югу от Хуксетта. Лететь в Бостон через Манчестер посоветовал Маку Сэм Дивероу. Рассуждал он просто: если Мака уже выследили однажды в аэропорту Лоуган, то это же могло повториться и на сей раз, а посему лучше не рисковать. К тому же события разворачивались столь стремительно, что сократить время пути на час-другой совсем не плохо.

Ближайшей задачей Мака было вывести из строя «смертоносную шестерку». По словам Дези-Один, благодаря кулинарным талантам Дези-Два от боевого духа отважных бойцов не осталось и следа. Остальное предстояло сделать Хауку с его умением убеждать.

Стоя у лимузина Пинкуса, Пэдди Лафферти с грудью, лопавшейся от гордости и чувства благоговения перед героем, приветствовал генерала. И, о чудо из чудес, великий человек сам решил усесться на переднее сиденье рядом с Пэдди!

— Скажите-ка мне, артиллерист, — начал Хаук, когда они на полной скорости неслись в сторону Хуксетта, — что вы знаете об актерах? Я хочу сказать, о настоящих актерах?

— Если не считать сэра Генри, то, откровенно говоря, я ни с кем из них не знаком, генерал.

— Ну, он особая статья, из тех, что пользуются заслуженной славой. А как насчет остальных?

— Насколько я могу судить по тем журналам, которые миссис Пинкус оставляет в машине, они все ждут, пока их откроют, чтобы и они сделали карьеру. Может, это и не самое блестящее соображение, но я так считаю.

— Что вы, Пэдди, мысль исключительно блестящая! Это ответ!

— На что, сэр?

— На вопрос, что может побудить некоторых людей изменить свое мнение, не особенно долго раздумывая.

Восемью минутами позже Хаук входил в домик для лыжников. Был яркий летний день. Дези-Два не так давно подал поздний завтрак или ранний обед. Результаты были более чем очевидны. «Смертоносные» члены «смертоносной шестерки» столь же подходили бы по своему состоянию к зомби-лэнду, как трупы к гробам. Рассевшись по всей гостиной, они были заняты созерцанием своих личных горизонтов, как могли бы с таким же точно успехом проделывать и мертвые рыбы в нью-бедфордских доках. Иначе вел себя сэр Генри Ирвинг Саттон, явно бывавший здесь раньше не раз. Он был омерзительно подвижен, словно черная каркающая ворона, затесавшаяся нахально в компанию упившихся гуляк.

— Вставайте, джентльмены! — вопил сэр Генри нежно похлопывая по щекам и толкая под ребра своих коллег. — Наш генерал, удостоенный многих наград за североафриканскую кампанию, только что прибыл сюда, чтобы побеседовать с нами!

— Хорошо сказано, майор! — одобрил Хаук. — Я отниму у вас не много времени, ровно столько, сколько понадобится, чтобы вернуть вас к реальности сегодняшнего дня.

— Сегодняшнего дня?

— Какого дня?

— Ты понял, Марлон, о каком дне речь?

— Я не знаю, о чем он говорит.

— А кто он?

— Дай ему леденчика, крошка.

Широко раскрытые глаза шести неустрашимых идиотов уставились на Хаукинза, а тот, подойдя к лестнице, поднялся на две ступеньки и повернулся лицом к членам антитеррористической группы.

— Джентльмены! — начал он привычно своим громоподобным голосом. — Я обращаюсь так к вам потому, что ничуть не сомневаюсь в том, что вы и в самом деле истинные джентльмены. Точно так же, как и прекрасные актеры и замечательные солдаты. Позвольте представиться. Перед вами — Хаукинз. Маккензи Хаукинз, отставной генерал. Тот самый, которого вам поручили изловить и взять под стражу.

— Боже мой, это и в самом деле он!

— Эй, кто-нибудь там, подвиньтесь...

— Забудь об этом.

— Меня ноги не слушаются, пилигрим.

— Прекратите, ребята! — крикнул Хаук. — Впрочем, глядя на вас, я не думаю, что вам требуется чей-то приказ, чтобы прийти в норму. Итак, я только что вернулся из Форт-Беннинга, где встречался с вашим командиром и моим добрым другом и товарищем по оружию генералом Этелредом Броукмайклом. Он шлет вам свои поздравления по случаю успешного выполнения первого пункта задания, связанного с прибытием в Бостон, и вместе с тем извещает вас через меня об отмене операции. Так что никаких дальнейших действий!

— Ву-у, пилигрим! — откликнулся Герцог, постукивая по коленкам, чтобы заставить ноги слушаться себя, но без всякого успеха. — Кто это сказал?

— Генерал Броукмайкл.

— Почему он не звонит нам... нам... нам... он сам... сам... сам?

— Вы, должно быть, тот самый парень Дасти?

— Слушай, ублюдок, я тут ни при чем! — заявил угрожающе Слай. — Ты стоишь здесь, словно желаешь оправдать отсутствие Розенкранца в «Эльсиноре», но не говоришь нам, как и почему это случилось и по какой причине должны мы тебе верить! И почему он не звонит нам сам?

— Он, точнее, мы несколько раз пытались дозвониться из Форт-Беннинга. Но телефоны там не работают.

— И как же это так случилось, беби?

— Из-за бури, что ли?

— Какая буря, милый мальчик? Я не помню, чтобы там на болотах были сильные ветра или грозы...

— Сэр Ларри?..

— Не забивайте голову ни мне, ни Стелле чепухой, у нас и так полно забот!

— Марлон?..

— Проблема, пилигрим, заключается в том, почему мы должны вам верить? Индейцы так и не прекратили играть в свои игры. Боевые барабаны перестают звучать, и только вы подумали, что наступило затишье, как кровожадные дикари набрасываются на вас, и начинается бойня.

— Вам следовало бы все же подумать, так ли это. Герцог. Во время съемок фильма обо мне, мне довелось встретиться с настоящим индейцем, мы и вы знаем, он вовсе не был кровожадным.

— Ты встречался с Герцогом?

— Послушайте! — загремел Хаук в надежде произвести впечатление своим достаточно жестким командирским тоном на «смертоносную шестерку» или хотя бы заставить актеров чуточку посерьезнее относиться к его словам. — Мы с генералом Броукмайклом не только заключили честный и достойный мир, но и пришли к единому мнению о том, что и вы, ребята, и он были обмануты коррумпированными политиканами, решившими воспользоваться вашими уникальными способностями ради осуществления своих амбициозных планов. Вы же сами знаете, нет никаких документов, касающихся вашей операции, а цели и задачи излагались вам устно. Обдумав все как следует, мой добрый приятель уполномочил меня — я говорю о Броуки Втором... Кстати, так прозвали генерала его же друзья, которые относятся к нему с огромной любовью... В общем, генерал уполномочил меня передать вам, что ваше задание отменяется и что, учитывая вашу безупречную службу и ваши блестящие успехи на протяжении всех пяти лет, он договорился о том, чтобы перебазировать вас в отель «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке.

— А что там? — спросил Марлон без обычных для него речевых вывертов.

— Зачем? — поинтересовался Дасти, но повторять сказанное им слово, как сделал бы раньше, на этот раз он не стал.

— Неплохо для разнообразия! — заметил сэр Ларри.

— Объяснение этому довольно простое, — продолжил Хаук. — Контракт ваш заканчивается через шесть месяцев, и, принимая во внимание ваши чрезвычайно важные боевые заслуги перед родиной и смягчение международной напряженности, генерал Броукмайкл организовал для вас встречу с главами нескольких студий, которые прилетят в Нью-Йорк из Голливуда. Они жаждут экранизировать вашу эпопею.

— А как же я? — воскликнул встревоженно сэр Генри.

— Полагаю, вы будете играть генерала Броукмайкла.

— Это уже лучше!

— Я даже лишился дара речи, пилигрим! — признался Герцог.

— Это то, о чем мы всегда мечтали! — высказался Марлон на великолепном английском. — Это то, чего мы всегда хотели!

— Потрясающе!

— Ошеломляюще!

— Мы сыграем самих себя!

— И будем по-прежнему вместе!

— Ура! Да здравствует Голливуд!

Словно прайд покалеченных львов, спасенных от наводнения в африканском вельде, члены «смертоносной шестерки» с превеликим трудом поднялись на ноги и, нетвердо ступая, натыкаясь друг на друга, образовали неровный круг. А затем, вихляя, как марионетки, начали танцевать, оглашая гостиную громким, неестественным смехом. В исполняемом ими отдаленном подобии тарантеллы ощущался привкус хмельного веселья шахтеров, проводящих свой праздник на лоне природы.

Торжествующие крики приближались к крещендо, когда в гостиную спустился по лестнице Дези-Один.

— Ты действительно великий человек, генерал! — обратился он к Хауку. — Посмотри, какие они счастливые! Это ты заставил их чувствовать себя так замечательно!

— Скажу-ка я тебе кое-что, Ди-Один, — ответил Маккензи, вытаскивая из кармана изуродованную сигару. Самому-то мне вовсе не весело. Я чувствую себя, как крыса в сточной канаве, а может быть, и вдесятеро хуже.

И в первый раз за все время их знакомства с момента встречи в мужском туалете аэропорта Лоуган Дези-Один поглядел на Хаука неодобрительно. Долгим и суровым взглядом.

* * *

Уоррен Пиз, облаченный в пижаму, слетел вниз по лестнице своего в меру элегантного дома в пригороде Фейрфакса, промчался через гостиную, в которую падал свет от лампы, горевшей в прихожей, перепутал двери, врезался в какую-то стену, тут же в панике изменил курс и, попав наконец в свой кабинет, ринулся к мигавшему вовсю аппарату. Нажал на три кнопки, прежде чем нашел нужную, ощупал письменный стол в поисках лампы и, включив ее, с криком упал на стул:

— Где вы, черт возьми, были? Вас не могли разыскать целый день и всю ночь, сейчас же — четыре утра! С каждым часом мы приближаемся к катастрофе, а вы как в воду канули! Я требую объяснений!

— У меня начались рези в животе, сэр.

— Что? — завопил Пиз.

— С желудком не все в порядке. Газы, господин секретарь.

— Я не верю вам! Стране грозит беда, а у вас — газы?

— Ну это-то от нас никак не зависит...

— Где вы были? И где эта ваша чертова группа? Да и вообще, что происходит?

— Ну, ответ на ваш первый вопрос тесно связан с ответами на второй и третий.

— Что вы сказали?

— Видите ли, все — моя кислотность... И эти газы... Из-за них я не смог связаться вовремя со своей группой, остановившейся в Бостоне. И поэтому чуть позже мне пришлось самому отправиться туда, естественно, тайком, — чтобы встретиться со своими агентами.

— Куда «туда»?

— В Бостон, конечно. Летел из Мейкона — на «Эйр-Форс-Реконн». Прибыл на место часа в три пополудни, иначе — вчера днем. И тотчас же, понятно, отправился в отель... Очень милая гостиница!

— Рад это слышать! И что же дальше?

— Само собой разумеется, вел я себя крайне осторожно. Мы же ведь не хотели, чтобы кто-то выяснил вдруг, что эта группа связана с нами. Думаю, вы не станете мне возражать.

— Я согласен с вами каждым расстроенным нервом в моем организме! — крикнул госсекретарь. — Но, Бога ради, ответьте мне: вы не надевали своего мундира?

— Что вы, господин секретарь! Я же отправился туда тайком. И, ясно, был в штатском. А поскольку в отеле я заметил одного из отставных интендантских офицеров Пентагона, работающих там, мне пришлось прибегнуть к своеобразной уловке. Покопавшись в скарбе своих ребят, я обнаружил парик, который мне прекрасно подошел. Правда, на мой вкус, он слишком уж рыжий, но несколько прядей седых волос компенсируют частично этот недостаток...

— Прекрасно, прекрасно! — перебил генерала Пиз. — И что же вы разузнали?

— В одном из номеров, — мне, понятно, было известно, где они разместились, — я застал странного маленького человечка и тотчас же узнал его голос, поскольку не раз говорил с ним из Беннинга. Это безобидный старичок, которого ребята попросили за мзду подежурить у телефона, с чем он неплохо справлялся. Замечу попутно, на чердаке у него мало что есть, но это при данных обстоятельствах — только плюс: он принимает сообщения, не вникая в их суть.

— Но что он сказал, ради всего святого?

— Повторил то же, что я уже слышал от него по телефону столько раз, что и не сосчитать. А именно: господ, которые наняли его посидеть тут во время их отсутствия, вызвали куда-то по делу. И это все, что он знал.

— И больше ничего? Так что же, выходит, они попросту исчезли?

— Возможно, группа уже в расположении противника, господин секретарь. Как я уже объяснял, каждый из них — единственный в своем роде, и поэтому, давая им очередное задание, мы наделяем шестерку самыми широкими полномочиями и предоставляем ей практически полную свободу действий, зная, что многое зависит от смекалки наших агентов и их мгновенных реакций, которые они в себе развили.

— Чушь! — завопил Пиз.

— Вовсе нет, сэр, то, что отличает их, обычно называют импровизаторским талантом.

— Короче, вы хотите сказать, что не знаете, что там, черт возьми, происходит? У вас что, нет с ними связи?

— Нередко бывают такие обстоятельства, когда разговор нельзя доверить телефону, — не важно, обслуживает ли данная телефонная сеть военных или гражданских.

— Кто это придумал? И почему вы не отвечали на мои звонки?

— С «Эйр-Форс-Реконн», на котором я летел в Бостон, господин министр? Может быть, вы хотите, чтобы номер вашей релейной связи был занесен в компьютеры авиалиний?

— Конечно нет!

— Ну а когда я добрался до Бостона, у меня просто не было возможности узнать о ваших звонках.

— Но почему же вы не связались с моим офисом, чтобы справиться, не спрашивал ли вас кто-нибудь из вашей группы?

— Мы работаем в условиях глубокой конспирации. У моей группы только два номера. Один из аппаратов, по которым она может связаться со мной, установлен в ванной комнате, примыкающей к моему кабинету в Беннинге, и, когда он начинает работать, под крышкой письменного стола загорается лампочка. Другой же спрятан в моей квартире в платяном шкафу, и о том, что по нему звонят, я узнаю по магнитной записи «Ничто не сравнится с шоу-бизнесом». Естественно, у меня есть прибор для дистанционного прослушивания обоих аппаратов, но пленки в них не содержали никаких сообщений.

— Мне остается только перерезать себе вены! — произнес в отчаянии государственный секретарь. — Использование всей этой современной техники приводит к тому, что никто ни с кем не может поговорить, не опасаясь, что их подслушают... понятно, если не прибегнуть в радиоимпульсу.

— Но когда вы расшифруете его, текст может стать достоянием других. Это — из фильма «Улица Мадлэн, дом тридцать два». Вы видели его? Кэни и Абель там просто бесподобны!

— Какое мне дело до этого чертова фильма, солдат? Я хочу лишь знать, что там поделывает ваше стадо горилл: захватили ли они Хаукинза и отправили ли его на базу командования стратегической авиации в Уэстовере или нет. Остальное меня не интересует. И если в ближайшее же время я не услышу об успешном завершении операции, то это будет означать конец для нас всех! А двоим из этих психов — членов Верховного суда — удастся сговориться с известными своими левыми взглядами радикалами, которые никогда не переведутся!

— Мы все пострадаем, господин секретарь, или только некоторые из нас? Например, уже пониженный некогда в должности армейский генерал и созданная им группа, проявившая себя наилучшим образом?

— Что?.. Не смейте играть со мной в ваши игры, солдат!

— В таком случае, господин секретарь, не позволите ли вы мне как человеку военному полюбопытствовать, почему вас так интересует деятельность Мака Хаукинза, какой бы она ни была? Мир меняется, становится менее враждебным, напряженность в отношениях между великими державами ослабевает. Что же касается малых государств, то мы можем сговориться и стереть их с лица земли: пара бомбовых ударов, как в Ираке, мы — и порядок наведен! Мы систематически сохраняем бюджетные ассигнования на армию, на личный состав и военное снаряжение... Не далее как вчера в Беннинг прилетел один известный журналист, чтобы взять у меня интервью. Он пишет статью о реакции вооруженных сил на уменьшение государственных расходов на оборону в постперестроечную эпоху.

— В п... постперестроечную эпоху? — произнес, заикаясь, госсекретарь, подаваясь вперед. Пот заливал его лицо, левый глаз завращался еще быстрее. — Прекратите, солдат! Вы что, не знаете, что нам грозит куда большая опасность, чем мы можем представить себе?

— С чьей стороны? Кто именно угрожает нам: Китай, Ливия, Израиль?

— Нет, идиот! Я об этих странных существах... Кто знает, как далеко они зайдут!

— О каких таких существах?

— Да о тех... что с НЛО!

Глава 25

Дженнифер Редуинг выскользнула из накатившей на свомпскоттский берег волны, потянула за бретельки купального костюма, одного из многих, найденных в кабинах для гостей, и побежала по песку к ступенькам террасы, где на перилах висело ее полотенце. Вытерев энергично ноги и руки, она отбросила со лба волосы и помассировала голову. Потом, открыв глаза, заметила напротив себя, на террасе, своего молодого коллегу Сэма Дивероу. Он сидел на стуле, купаясь в лучах утреннего солнца.

— А вы отлично плаваете! — улыбнулся Сэм.

— Естественно! Заманивая белых переселенцев на быстрины, мы тоже кидались в воду, чтобы увидеть, как будут они тонуть в тех местах, которые для нас не представляли никакой опасности, — ответила Дженни со смехом.

— А знаете, я ведь могу этому поверить.

— Тем более, что это, возможно, правда. — Редуинг, завернувшись в полотенце, поднялась по ступенькам на террасу и, оглядев стол из матового плексигласа, заметила: — Как славно! Кофейник с кофе и три чашки.

— Не чашки, а кружки. Я не могу пить кофе из чашек.

— Как ни странно, но я тоже не могу, — сказала Дженни, садясь. — Я думаю, потому-то я и называю чашками кружки. По сути, они относятся к одной категории вещей. У меня в квартире, по-моему, кружек двенадцать, и все разные.

— А у меня, должно быть, их дюжины две, и только четыре одинаковые. Понятно, эти последние — из особого, зеленоватого хрусталя, от матери, и я никогда ими не пользуюсь.

— Это называется ирландским стеклом, и оно ужасно дорогое. У меня есть две такие же кружки, и я тоже не трогаю их.

Они рассмеялись, глаза их встретились. Пусть на мгновение, но и этого не сбросить со счетов.

— Боже милостивый, промолвил Сэм, — мы говорим почти минуту, но никто из нас не воткнул в другого словесной шпильки. Это вызывает у меня желание налить вам чашку, вернее, кружку кофе.

— Спасибо! Но только без молока, пожалуйста.

— Тем лучше. Я забыл попросить принести молоко или сливки. Белый же порошок я стараюсь не употреблять, поскольку выглядит он так же, как и тот, за хранение которого ты можешь угодить в тюрьму.

— А для кого третья чашка... то есть кружка? — спросила индейская Афродита, принимая кофе.

— Для Арона. Моя мать наверху. Она влюбилась в Романа Зет, который обещал приготовить для нее цыганский завтрак и принести его. Конечно, Сайрус не допустил бы этого, но он на кухне: никак не отойдет после вчерашней попойки.

— Вы думаете, что ему следует приглядывать за Романом?

— Вы не знаете мамы.

— Может быть, я знаю ее лучше, чем вы. Потому и спрашиваю.

Снова встретились глаза молодых людей, и смех их зазвучал громче и... теплее.

— Вы злая индейская леди, и мне следовало бы отобрать у вас кофе.

— Черта с два вам это удастся! Откровенно говоря, я думаю, это лучший кофе, который мне когда-либо доводилось пробовать.

— Это верно. И в связи с этим вам следовало бы пересмотреть свои взгляды относительно цыган: ведь его приготовил Роман Зет. Правда, для этого ему пришлось прочесать дюны, собрать всех этих выброшенных океаном слизняков и смешать их с молотым кофе. Но если вы начнете вопить, я найду бритву и сбрею вашу бороду.

— Ох, Сэм! — Закашлявшись от смеха, Дженнифер поставила на стол свою кружку. — Вы можете иногда быть забавным, хотя в действительности редко встречаешь столь скучных мужчин.

— Это я-то скучный? Боже сохрани, чего нет, того нет! Но не означает ли слово «забавный» на языке обитателей вигвамов, что у нас перемирие?

— Почему бы и нет? Прошлой ночью, перед тем как уснуть, я думала, что нам предстоит еще преодолеть пару крутых горок, и мы недалеко уйдем, если не перестанем цапаться. На нас отныне будет направлен весь огонь — в юридическом и, возможно, в прямом смысле слова, хотя огонь в буквальном смысле никак не повлиял бы на мое давление крови.

— Почему же в таком случае вы не позволяете мне «вести дело», как сказал бы Хаук? На слушании я не помешал бы вам.

— Знаю, что не помешаете. Но с чего вы взяли, что лучше, чем я, сумеете отразить этот самый огонь? Если вы это говорите так только потому, что вы мужчина, то это значит, что мы снова начали подкалывать друг друга.

— Оставим лучше вопрос о подкалывании. И дело тут вовсе не в том, будто я считаю, что успешнее выступлю на суде. Главное — в другом. В том, что я лучше знаю Мака Хаукинза. Мне известно, как ведет он себя в критических ситуациях. Могу даже в том или ином случае предвидеть его реакцию. И позвольте мне сказать вам, что, когда попадаешь в трясину, нет на свете лучшего союзника, чем он.

— Судя по вашим словам, вы неплохо бежали с ним в одной упряжке.

— Я менее выносливая лошадка, чем он, но в прошлом и впрямь нам приходилось крутиться вдвоем. Я столько раз называл его коварным сукиным сыном, что и компьютер сбился бы со счета. Но когда дело швах и все летит кувырком, я начинаю благодарить луну и звезды за его богоданную хитрость и изворотливость. Я даже чувствую заранее, когда он залезет в свой солдатский вещевой мешок, чтобы извлечь оттуда что-то такое, что спасет нас. И просто плыву по течению.

— Вы должны и меня научить тому же, Сэм. Дивероу уставился молча на кружку кофе. Потом перевел взгляд на девушку:

— Вы не обидитесь, если я скажу, что это было бы не очень разумно и, возможно, осложнило бы наше положение?

— Вы считаете, что я моту стать помехой двум славным старым друзьям?

— В каком-то смысле да: уж слишком вы активны.

— И все же, может быть, рискнем, несмотря на мою некомпетентность?

— Чтобы вы открыли стрельбу из снайперской винтовки?

— Прекратите, Сэм! Я понимаю, что вы делаете, и ценю это. Даже ваш запоздалый героизм. Откровенно говоря, остаться в стороне весьма соблазнительно: я же не такая дура, чтобы видеть себя в роли женщины-коммандос. Но ведь это мой народ. Я не могу вот так взять и отстраниться. Мои соплеменники должны знать, что я здесь... что я была здесь. Чтобы прислушиваться к моим словам, они должны питать ко мне уважение, но, хорошо это или плохо, этого не будет, если я исчезну неизвестно куда, а вместо меня обязанности поверенного, представляющего интересы племени, возьмет на себя кто-то другой.

— Понимаю, что вы имеете в виду. Хотя и не разделяю вашей точки зрения.

В доме открылась и закрылась дверь. Затем в гостиной послышались чьи-то шаги, и на террасе появился Арон Пинкус. Его хрупкое тело было облачено в белые шорты для пешей прогулки и синюю рубашку с короткими рукавами, на голове красовалась желтая шапочка для игры в гольф.

Поморгав от яркого солнца, он направился к столу.

— Доброе утро, многотерпеливый мой работодатель! — обратился к нему Дивероу.

— Доброе утро, Сэм! Приветствую вас, мисс Дженнифер! — Арон опустился на стул, Редуинг налила ему кофе. — Благодарю, моя дорогая! Я услышал здесь голоса, но так как они не были ни громкими, ни агрессивными, мне и в голову не пришло, что это вы.

— Мы заключили перемирие, — объяснил Дивероу. — Я проиграл.

— Ситуация заметно улучшается, — резюмировал почтенный законник, кивая и прихлебывая мелкими глотками напиток из своей кружки. — О, какой великолепный кофе!

— Заварен вместе с медузами и непромытыми водорослями.

— Что?

— Не обращайте внимания на его слова, мистер Пинкус. Кофе приготовил Роман Зет, а Сэм ревнует.

— Почему? Из-за Романа и моей матери? Ну нет, я не из таких!

— Роман Зет и Элинор? — Под козырьком желтой шапочки для игры в гольф широко раскрылись глаза Арона. — Может, мне стоит снова заглянуть в дом? Все это как-то странно.

— Сэм просто болтает!

— Я не очень-то разбираюсь в подобных вещах, моя дорогая, но, кажется, он перехватил... Уж слишком это похоже на умственную гимнастику, которой занимается наш друг генерал Хаукинз. Я только что говорил с ним по телефону.

— А что там делается? — спросил нетерпеливо Дивероу. — Какова обстановка в лыжном домике?

— По-видимому, нынешние обитатели его собираются перенести свой бивак в апартаменты нью-йоркской «Уолдорф-Астории».

— Ха?

— Я достаточно четко сформулировал свою мысль, Сэм.

— Значит, он разрешил эту проблему! — обрадовалась Дженнифер.

— И, думаю, создал много новых, — высказался Пинкус, поглядывая на Дивероу. — Он просил тебя открыть «Уолдорф-Астории» счет на сто тысяч долларов и ни о чем не беспокоиться. Поскольку это уже его трудности, он переведет средства из Берна в Женеву, о чем я предпочитаю не знать ничего... Но сможешь ли ты сделать это? И сможет ли это сделать и он?.. А впрочем, меня это совсем не касается!

— По правде говоря, это обычная операция с помощью компьютерной техники, позволяющей моментально перевести средства по требованию вкладчика из одного банка в другой...

— Я знаю, как это делается, вопрос не в том!.. Но какое мне до всего этого дело!

— Это лишь одна проблема, — заметила Редуинг. — А в чем состоят остальные?

— Это я не вполне представляю себе. Он спросил меня только, не знаю ли я какого-нибудь кинопродюсера.

— Зачем это ему? — Понятия не имею. Когда я объяснил ему, что в свое время встречался с одним молодым человеком из кинокомпании в «Темпле», — собственно, его выкинули из «Темпла», что не помешало ему выпустить впоследствии несколько трехсерийных посредственных фильмов, — но больше, мол, ни с кем из этого мирка не был знаком, он сказал, чтобы я не беспокоился: он поищет в другом месте.

— Это как раз один из тех случаев, когда я ясно ощущаю претворение в жизнь хитроумного стратегического плана.

— Дурное предчувствие Дивероу? — съязвила Дженни.

— Пророчество Дивероу, — поправил ее Сэм. — Что еще, Арон?

— А вот что, совсем уже странное! Его интересует, нет ли среди клиентов нашей фирмы кого-нибудь с бегающим левым глазом, причем лучше всего было бы, чтобы он при этом остро нуждался в деньгах.

— И вы называете это странным? — не выдержала Редуинг. — У него просто сдвиг по фазе!

— Никогда не следует недооценивать хитроумие, о чем, согласно Оливеру Норту[176], говорится с проникновенной искренностью в Евангелии. — Дивероу помолчал немного, потом продолжил: — Я не могу вспомнить ни одного такого клиента, но если бы мог, то сразу же направил бы его к главе одиннадцатой или что там есть еще в роге изобилия Мака или в его солдатском вещевом мешке... Итак, босс, отвлекаясь от бесполезного обсуждения тривиальных вещей, я хотел бы спросить вас, что мы предпримем теперь? Вы с Хауком уже обсудили это?

— До начала слушания остается два с половиной дня. В урочное время ты, Дженнифер, и генерал должны выйти из машины или машин, подняться по ступеням Верховного суда, куда вас впустят дежурные, и пройти мимо охранников в приемную верховного судьи.

— О, я слышу речь Мака! — воскликнул Сэм.

— Так оно и есть, — согласился Пинкус. — Если отбросить пару-другую вульгарных выражений, то я вроде бы слово в слово передал его распоряжение. Генерал сказал мне, что у него такое чувство, будто он собирается с группой из трех человек поднять мятеж в тылу врага.

— Очень утешительно! — сглотнула Редуинг. — А чего он ожидает? Запрета на ведение военных действий против мятежников после того, как нам уже снесут головы?

— Нет, он считает насилие ненадежным средством, поскольку в случае его применения их могут поймать.

— Спасибо ему хоть за это, — сказала Дженни.

— Но насчет запрета вы правы: он и в самом деле не исключает его. Он полагает, что в качестве ответной меры его противники попытаются «запретить» ему, или Сэму, или им обоим появиться в здании Верховного суда, поскольку даже без одного из них слушание лишается смысла: истец и его поверенный обязаны предстать пред верховным судьей вместе.

— А как же я?

— Ваше присутствие там, моя дорогая, необязательно. Конечно, проявив настойчивость, вы как заинтересованное лицо непременно получите доступ в зал заседания, но требовать этого от вас, исходя из процедурных установлении, никто не станет. Замечу так же, что, как хорошо вам известно, подписанные и нотариально заверенные соглашения между вами, с одной стороны, и генералом и Сэмом — с другой, — это юридические документы. Обладая подобными бумагами, заинтересованное лицо вполне может следить за тем, чтобы во время слушания дела не нарушались права истца. Такое уже бывало не раз.

— Примите к сведению: заинтересованное лицо находится примерно на положении зевак, которые любят сшиваться возле стола защитника во время открытых процессов, — бросил Дивероу. Дженни и снова повернулся к Пинкусу. — А почему нам не остаться здесь до полудня послезавтра, заказав предварительно самолет на Вашингтон, и приехать потом в суд на паре обычных такси? Я в этом не вижу проблемы. Никто не знает, где мы, кроме того, кто нанял Сайруса и Романа, чтобы они охраняли нас. Мак разговаривал с тем человеком. Сайрус согласен с ним: эта таинственная личность, кем бы она ни была, заинтересована в том, чтобы мы оставались в живых и предстали перед верховным судьей во время слушания дела.

— Сайрус хотел бы также знать, почему тот субъект, решил вдруг оказать нам поддержку, — заявила Редуинг. — Или он не упомянул об этом?

— Мак объяснил ему это — в моем присутствии. Так вот, этот «командир игрек» желает свести свои личные счеты с людьми, стремящимися сорвать слушание или, что то же самое, не допустить нас в здание суда.

— По-видимому, моя дорогая, наш неизвестный благодетель раньше был верным союзником тех, против кого выступаем мы, но затем до него дошло, что его дружки уготовили ему не самую счастливую судьбу. Он должен был стать чем-то вроде политической жертвы, если только речь не шла о человеческом жертвоприношении: ведь ни то, ни другое не является для Вашингтона чем-то из ряда вон выходящим. Так, во всяком случае, считает генерал.

— Но, мистер Пинкус... — Дженнифер скривила свое милое личико: отчасти — из-за яркого солнечного света, а отчасти — и от тревожных раздумий. — Мы упускаем что-то. Что-то очень важное. Возможно, у меня параноидальное отношение ко всему, что связано с вождем Повелителем Грома, да и как могло быть иначе? Но вчера вечером Хаукинз сказал нам, что держит все под контролем... Под контролем!.. Что это значит?.. Хорошо, он повернул дело так, что этим партизанам-актерам не придется теперь во исполнение приказа расправляться с нами в каком-нибудь ущелье: это ведь всегда ущелья, утесы или что-то в том же роде. Но как удалось ему такое? И что произошло в Форт-Беннинге? Мы все испытали столь огромное облегчение, когда он сообщил нам, что отныне можно спать спокойно, что так и не спросили его ни о чем.

— Это не совсем точно, Дженнифер: спать спокойно нам еще рано, — возразил ей Арон. — Мы с генералом условились разговаривать по телефону крайне осторожно, поскольку, как указал он справедливо, убийц в Хуксетт смогли послать только потому, что нас подслушали: как известно, прослушивание телефонов — дело обычное.

— Я думал, телефонная линия там выведена из строя, — сказал Дивероу.

— Только на словах, а не на деле. Вчера вечером он не мог мне сказать того, что сказал сегодня утром.

— Прослушивание, выходит, прекращено? Но как мог он об этом узнать?

— Это не имеет значения. Сегодня утром он звонил из автомата в закусочной Софи на дороге девяносто три. Превозносил вовсю польскую копченую колбасу с чесноком и яйца...

— Пожалуйста, мистер Пинкус! — прервала Арона Редуинг. — Как там насчет Форт-Беннинга? Что он сказал?

— До обидного мало, моя дорогая, но достаточно, чтобы ваш престарелый правовед мог поразмыслить о том, как думают поступить с законом эти защитники идеи... Теперь, мне кажется, я уже ничему не удивлюсь.

— Тяжело это слышать, Арон.

— То, что генерал сообщил мне, действительно весит несколько тонн, молодой человек. Замечу, перефразируя слова нашего удостоенного многочисленных наград солдата, что против нас и особенно против закона, предписывающего предавать гласности рассматриваемые в судебном порядке заявления, выступила активно одна из самых влиятельных политических фигур, сумевшая так запутать свои следы, что создается впечатление, будто ее и вовсе не существовало. С ней нельзя вступить в борьбу, потому что нет ничего такого, что можно было бы поставить ей в вину...

— Проклятье! — взорвался Дивероу.

— Учитывая все, что произошло, за этим типом должно все же числиться что-то! — закричала Дженнифер. — Подождите минутку... А гангстер из Бруклина? Тот самый, которого Хаукинз нокаутировал в отеле?.. Цезарь и как-то там еще?.. Его ведь взяли под стражу!

— И проследили его связи вплоть до покойного директора Центрального разведывательного управления, — молвил Пинкус.

— Известное дело! — произнес Сэм.

— А те голые люди в отеле «Ритц»?

— От них отрекся весь Вашингтон, включая и зоопарк. А потом они были выпущены под залог, внесенный каким-то господином из Калифорнии, заявившим, будто он приверженец нудизма, и бесследно исчезли.

— Черт возьми! — воскликнула Дженни, выражая одновременно и досаду и гнев. — Нам не следовало разрешать Хаукинзу отправлять четверых воруженных психов, вознамерившихся совершить налет на лыжный домик, туда, откуда они и явились. Мы должны были выдвинуть против них обвинение в вооруженном нападении и нарушении закона о неприкосновенности жилища... Улики налицо: огнестрельное оружие, гранаты, маски... А чего стоили их татуированные лбы?.. Мы были идиотами, что дали себя уговорить этому Повелителю Сигары...

— Моя дорогая, они совершенно ничего не знали: мы долго их допрашивали — и никакого результата. Это были маниакально запрограммированные психопаты, такие же пешки, как и те «нудисты». И, кроме того, обратиться по поводу них в полицию значило бы раскрыть свое местонахождение. Скажу еще одну вещь, хотя и против своей воли: лыжная обитель числится за моей фирмой, и поэтому подобного рода событие вызвало бы у средств массовой информации излишне большой интерес.

— Хотя я тоже не склонен осыпать Мака розами, однако считаю, что в данном случае он был прав, — произнес Дивероу. — Отослав их назад, мы предопределили появление в Бостоне «смертоносной шестерки».

— И вышли в итоге на генерала Этелреда Броукмайкла, — улыбнулся Арон злорадной, несвойственной ему улыбкой.

— Что вы имеете в виду, Пинкус? Вчера вы ясно дали понять, что к Броукмайклу не подступиться: стоит только его имени всплыть, как этого генерала тотчас же отошлют на какой-нибудь аванпост, не помеченный ни на одной карте. И еще вы говорили, что Вашингтон не позволит предать огласке имя чиновника, приказавшего поднять в воздух «Эйр-Форс-два»... Я еще, помню, была согласна с вами.

— И оба мы были правы тогда, Дженнифер, но нам недостает хитроумия и изобретательности генерала Хаукинза, как, если не ошибаюсь я, называл Сэм это. Отправляясь на встречу с генералом Броукмайклом, этот наш прекрасный военный тактик пристегнул к своей груди ремнями магнитофон, включающийся от звука голоса. Так что теперь Пентагону не удастся уже выслать Броуки Второго в неизвестном направлении и изолировать его от внешних контактов. В дополнение к вышеизложенному я должен также сказать, что генерал Хаукинз просил меня передать вам, что подал ему эту идею наш химик-наемник полковник Сайрус.

— Не трудно предположить, что имя этой могущественной политической фигуры, распорядившейся самолетом, записано на пленку, — произнес Сэм, стараясь скрыть от собеседников вспыхнувшую в нем надежду.

— Это вероятнее всего. Ведь зафиксирован же на пленке тот факт, что он прилетел на базу под чужим именем и покинул ее, не узнанный никем.

— Так кто же он, черт бы его побрал? — проговорил нетерпеливо Сэм.

— Пока что, боюсь, генерал хотел бы хранить это в тайне.

— Он не должен так поступать! — воскликнула Редуинг. — Мы все участвуем в этой игре и имеем право знать, кто этот человек!

— Генерал говорит, что сообщить Сэмми имя этого политикана — то же самое, что объявить его по радио, и что наш юный друг, узнав правду, сам бы в одиночку бросился на врага, чем значительно затруднил бы Хаукинзу дальнейшее осуществление его стратегического плана. Он выразился буквально так: «Сэм бы очень обиделся и сразу же ринулся в бой». Я знаю, что он подразумевал под этим, потому что не раз был свидетелем того, как ведет себя Сэм, когда считает, что его как юриста оскорбили.

— Но я никогда не был болтуном, — запротестовал Дивероу.

— Может, напомнить тебе о нескольких случаях, когда ты во всеуслышание критиковал суд?

— Но я имел для этого все основания!

— Я и не говорил, что ты не имел оснований: будь это так, тебе давно бы уже пришлось работать в другой фирме. На твоем счету, что делает тебе честь, по крайней мере четверо судей, которых вынудили подать в отставку, и это только в округе Бостон.

— Ну вот, сами видите!

— Примерно так же, как и я, рассуждает и генерал. Он утверждает, что ты позволял себе излишне резкие высказывания по поводу взяток пилотам и краденых вертолетов, которые перегнали откуда-то из Швейцарии в Рим. И он не хочет снова подвергать себя риску.

— Но я не должен был молчать тогда!

— Почему, Сэм? — спросила спокойно Дженнифер. — Почему вы не должны были молчать тогда?

— Потому что нельзя так делать! Нельзя ни с нравственной, ни с этической точки зрения! То был вызов признанным во всем мире юридическим нормам!

— О Боже, Дивероу, прекратите! Вы кого угодно выведете из себя!.. И ни слова больше об этом!

— О чем «об этом»?

— Замолчите, и все тут!.. Итак, мистер Пинкус, а не подскажет ли нам Повелитель Древесного Ствола, что мы должны делать теперь?

— Подождем немного. Он перепишет пленку, и сегодня вечером Пэдди Лафферти привезет копию нам. И тогда, если в течение двадцати четырех часов мы ничего не услышим о генерале, я использую все свое влияние, чтобы добраться до президента Соединенных Штатов и прокрутить ему эту пленку по телефону.

— Дело серьезное! — произнес Сэм тихо.

— Серьезнее не придумаешь! — вторила ему Дженнифер.

* * *

Хотя поездка из Хуксетта в Нью-Йорк в лимузине Арона Пинкуса, стремительно несшемся в южном направлении, и была связана с определенными неудобствами: в то время как Хаук устроился рядом с Пэдди Лафферти, отважным бойцам из «смертоносной шестерки» пришлось разместиться по трое на двух расположенных друг против друга задних сиденьях, — в пути удалось все же сделать несколько важных вещей. Прежде всего, во время короткой остановки у торговых рядов в Лоуэлле, штат Массачусетс, генерал приобрел еще два магнитофона и коробку кассет, которой, по его мнению, должно было хватить до Нью-Йорка и для последующих вояжей. Кроме того, Мак купил короткий соединительный шнур с усилителем, без чего он не смог бы переписать кассету.

— Позвольте, я покажу вам, как надо пользоваться этим прибором. Право же, это совсем просто, — сказал продавец в отделе радиотоваров.

— Сынок, — ответил Хаук торопливо, — мне пришлось немало повозиться еще с доисторическими передатчиками, когда я налаживал связь между пещерами задолго до того, как вы радиофицировали их.

Оказавшись снова в лимузине и включив один из купленных магнитофонов. Мак повернулся к людям Броукмайкла:

— Джентльмены, поскольку мне предстоит выступить в роли посредника между вами и этими людьми из мира кино, с которыми вы встретитесь в ближайшее время, ваш командир и мой друг Броуки просит вас рассказать мне поподробней обо всем, что произошло с вами как с индивидуальными лицами и как с членами бесподобной «смертоносной шестерки». Это помогло бы нам в переговорах с кинопродюсерами... И пусть вас не смущает присутствие здесь мистера Лафферти — сержанта-артиллериста Лафферти! Мы с ним товарищи по оружию. Вместе участвовали в решающем сражении с немцами, когда те пытались взять в Европе реванш.

— Я умру сейчас! Моя душа уже очистилась от скверны и прониклась духом святости! — прохрипел Пэдди себе под нос.

— В чем дело, артиллерист?

— Ничего, генерал... Скажу только, я поведу машину так, как вы нас учили, когда мы прорывались в районе Рубе![177]Наш марш-бросок не уступал в скорости смазанной жиром молнии!

Огромный автомобиль ракетой понесся по бетону, и актеры, энергично перебивая друг друга, повели свой рассказ, в деталях воспроизведший за четыре часа историю подразделения под названием «смертоносная шестерка». У бульвара Брукнера, незадолго до того, как они проехали по мосту в манхэттенский Ист-Сайд, Хаук поднял левую руку — правой он выключил магнитофон.

— Все будет как надо, джентльмены! — возгласил он, и в ответ с задних сидений зазвучали крещендо подчеркнуто мелодраматичные голоса. — Теперь я составил полное представление обо всем, за что и благодарю вас!

— Силы небесные, я только что вспомнил! — вскричал сэр Ларри. — Наша одежда, которую ваши молодые адъютанты собрали, чтобы доставить в отель, нуждается в основательной глажке! Едва ли мы можем позволить себе щеголять в «Уолдорфе» в мятых костюмах. Не где-нибудь, а у Сарди!

— Тонкая мысль! — молвил Хаук. Он не предвидел возникшего внезапно нового осложнения. И дело было не в одежде. Ему только этого не хватало, чтобы эксцентричные и импульсивные актеры-коммандос расхаживали по всему отелю! С головами, вскруженными сладостным ожиданием звездного часа! За то краткое время, что Маккензи провел в Голливуде, он понял: даже слабый намек на вожделенную роль, хотя бы в отдаленной перспективе, делает актера, особенно безработного, самым счастливым человеком на свете, и все остальное тогда отодвигается для него на задний план. Он никогда не осуждал за это артистов, считая, что непризнанный талант нуждался в как можно большей вере в него. Но сейчас для «смертоносной шестерки» было бы не время возвращаться к тому образу жизни, который вели они до поступления на военную службу. «У Сарди»! Словно они опять в театральном училище!

И Хаук решил выиграть время.

— Вот что я вам скажу! — обратился он к своим подопечным. — Как только мы разместимся в гостинице, так сразу же сдадим одежду в чистку.

— И сколько времени это займет? — поинтересовался Герцог.

— Право же, данный вопрос не имеет особого значения, — ответил Мак. — Знаю лишь, что одежда не будет готова сегодня вечером, а возможно, и завтра.

— Что? — переспросил Марлон.

— Пошли отсюда! — позвал его Силвестр.

— Я не видел вестерны сороковых уже целую вечность! — заметил Дастин.

— Мистер Сарди — наш личный друг, — произнес Телли. — Кстати, он ведь владелец этого отеля и в прошлом моряк...

— Прошу прощения, джентльмены! — перебил его Хаук. — Боюсь, я был излишне краток, когда говорил вам насчет этого бивака. Но я думал, что вы и так все понимаете.

— А что мы должны понимать? — откликнулся Слай не слишком любезным тоном. — Вы рассуждаете, как вражеский агент.

— Наши переговоры должны проходить в обстановке строжайшей секретности. Хотя ваш несравненный командир генерал Броукмайкл собирается сражаться за вас с этой голливудской публикой, вы, однако, пока еще в армии, и в случае утечки информации все может полететь в тартарары: для этого достаточно одного неосторожно сказанного слова. Поверьте, я ничего не преувеличиваю. А посему вам следует сидеть безвыходно в своих номерах, пока наш Броуки не даст отбой.

— Мы позвоним ему, — сказал Марлон.

— Это исключается! Пользование средствами связи запрещено!

— Но так делается лишь в исключительных, экстремальных ситуациях! — возразил Дастин. — Когда грозит перехват частоты.

— А сейчас как раз одна из таких ситуаций. Эти проклятые извращенцы-политиканы, пытавшиеся натравить нас друг на друга, а также заправилы Голливуда были бы не прочь наложить свою лапу на ваш фильм и не дать вам сделать карьеру. Они с удовольствием присвоили бы всю славу себе!

— Подонки! — возмутился Герцог. — Не буду отрицать, многие из голливудских «светил» действительно актеры, но верить им на слово нельзя!

— Мотивация их поступков бесчестна и безнравственна! — добавил Силвестр.

— В их болтовне — ни унции правды! — дополнил с чувством Марлон.

— Несомненно, техникой голливудские актеры владеют, — признал сэр Ларри. — Но все у них выходит как-то заученно. Сразу видно, переусердствовали с репетициями.

— Так оно и есть! — согласился с ним Телли. — Непонятные вопли, заранее запрограммированные выражения лиц и нахмуренные брови, когда они забыли роль. Когда же зрители очнутся?

— Они могут пытаться играть, но они не актеры! — закричал Герцог, опровергая только что сделанное им самим замечание о своих собратьях по профессии. — И черт бы меня побрал, если я позволю им отобрать у меня работу!.. Мы заточим сами себя в номера и станем делать все так, как вы скажете нам, генерал!

* * *

Маккензи Хаукинз, опрятно одетый, но малоприметный в своем сером костюме, очках в стальной оправе и рыжеватом парике, пересек, слегка ссутулившись, устланный коврами и запруженный толпой вестибюль гостиницы «Уолдорф» в поисках телефона-автомата. Было час с небольшим.

Актеров — они же бойцы «смертоносной шестерки» — благополучно препроводили накануне в расположенные рядом номера на двенадцатом этаже. Избавленные от вредоносных кулинарных изысков Дези-Два, особо секретные агенты подкрепились обильной, здоровой и вкусной пищей, проделали ряд гимнастических упражнений и предались крепкому сну, не нарушаемому вторжением пауков. К утру они полностью восстановили свои силы и были в великолепном настроении.

«Смертоносные» солдаты заверили Хаука, что с них достаточно уже боевых свершений и они, запершись в своих номерах, не будут никуда звонить, как бы им этого ни хотелось.

Устроив своих питомцев, Хаук достал магнитофон, который был с ним в Форт-Беннинге, переписал беседу с Броуки Вторым и поручил Пэдди Лафферти доставить копию в Свомпскотт.

И вот теперь Хаукинзу предстояло сделать несколько телефонных звонков, и так, чтобы при этом его местонахождение никому не удалось бы засечь: Маленькому Джозефу в Бостон, второй — слегка эксцентричному отставному адмиралу, продавшему душу за место в государственном департаменте, но никогда не забывавшему о том, что это Мак, и никто другой, спас ему жизнь на борту линкора в корейской бухте Вонсан, и третий, последний, — в Беверли-Хиллз, одной из верных подруг, первой из четырех восхитительных жен своих, а именно Джинни. В общем, он уподобился в каком-то роде артисту цирка, жонглирующему одновременно несколькими шарами.

Набрав нулевой код, он ввел в щель аппарата свою кредитную карточку и начал крутить диск.

— Маленький Джозеф, это генерал!

— Эй, хмырь, куда ты запропастился? Большой человек хочет с тобой поговорить, но не желает звонить в это... Свомп... или как там его, потому что не знает, кто может подойти к телефону...

— Я тоже хотел бы поговорить с ним. Маленький Джозеф, это входит в мой стратегический план. — Хаук взглянул на номер телефона-автомата. — Ты сможешь с ним связаться?

— Да. Каждые полчаса он подходит к телефонной будке на Коллинз-авеню в Майами-Бич. Следующий выход его на связь — через десять минут.

— А могу я позвонить прямо ему?

— И не думай об этом, хмырь! Он сам тебе позвонит. Даю слово.

— В таком случае попроси его позвонить в Нью-Йорк вот по этому номеру, но только через двадцать минут. Мне надо отлучиться ненадолго.

Мак назвал номер телефона-автомата в отеле «Уолдорф» и повесил трубку. Потом извлек из кармана записную книжку и начал листать ее, пока не нашел то, что искал. И снова повторилась процедура с кредитной карточкой.

— Хэлло, Ангус! Как там поживает этот бык из северокорейских пампасов, взорвавший некогда наши радиостанции, которые мы зарыли в прибрежных песках Вонсана?

— Кто это, черт возьми? — послышался ворчливый голос бывшего адмирала флота, уже успевшего проглотить три порции мартини.

— Догадайся, Френк! Постарайся с первой же попытки. Или, может, назвать тебе мои шестнадцатизначные координаты?[178]

— Хаук, это ты?

— А кто же еще, моряк?

— Так бы и сказал сразу: ты же отлично знаешь, что я не блещу умом.

— Ты что, не смог прочесть цифр?.. Цифр, предназначенных только для твоих глаз? Только для тебя, Френк?

— Оставь, Хаук! Откуда мне было знать, что это ты звонишь? Несколькими милями ближе, несколькими милями дальше — кто когда думал об этом?

— Я, черт возьми, думал, Френк! Я и моя команда. Мы были по ту сторону фронта!

— С этим покончено! Я в отставке!

— Но ты же консультант, Френк! Пользующийся всеобщим уважением эксперт государственного департамента по военным вопросам, касающимся Дальнего Востока. Гулянки, экстравагантные выходки, частные самолеты, отдых в дорогих курортных местах, благоволение подрядчиков...

— Черт возьми, я стою того!

— Конечно! Если только не считать того, что ты не можешь отличить один берег от другого... Пару миль в одну сторону, пару миль в другую... Прибавить или отнять — тебе все равно. Вот это эксперт так эксперт!

— Хаук, дай мне дух перевести! Что за радость нам обоим от твоих воспоминаний?.. Да, кстати, я видел по телевизору, что тебе присуждена какая-то важная шведская награда! И чего же ты хочешь после этого от меня? Верно, мне кое-что перепало. И я ухаживаю за своим садом. У меня артрит и многое что еще. И что же дальше?

— Ты связан с госдепартаментом.

— Да, я работаю там консультантом. И стараюсь выполнять свои обязанности как можно лучше.

— Вот что, Френк: или ты выполнишь мою просьбу, касающуюся твоего департамента, или солдат века свистнет в свисток и оповестит всех об одной из величайших военных ошибок в Корейской войне.

И Хаук обстоятельно разъяснил своему приятелю, что к чему. Звонок в Беверли-Хиллз начался с неудачи.

— Миссис Гринберг, пожалуйста!

— В этом доме миссис Гринберг не живет, — донесся из Калифорнии холодный британский мужской голос.

— Вероятно, я ошибся номером.

— Нет, но вы назвали не то имя, сэр. Мистер Гринберг съехал год назад. Так что не хотите ли побеседовать с леди Кэвендиш?

— Это Джинни?

— Это леди Кэвендиш. Могу я спросить, кто звонит?

— Хаук. Устроит это?

— Хаук? Ваше имя, сэр, пишется так же, как и название отвратительной хищной птицы?

— Да, как и название очень отвратительной и очень хищной птицы. А теперь доложите леди Каверне или как там ее, что я жду у телефона.

— Доложить-то я доложу, но обещать ничего не могу. Наступившая было тишина в телефонной трубке была внезапно нарушена громким, возбужденным голосом первой жены Мака:

— Милый, в чем дело? Как ты там?

— Знаешь, все шло не так уж плохо, но только до тех пор, пока я не поговорил с этим клоуном, которому, по-видимому, только что удалили аденоиды. Кто он, черт возьми, такой?

— Он приехал с Чонси. Был дворецким у них в семье много лет.

— Чонси? Это Кэвендиш?

— Лорд Кэвендиш, милый! Денег куры не клюют. От желающих познакомиться с ним просто нет отбоя. У всех он стоит в списке под литерой "А".

— В списке?

— Ну да, милый! В списке приглашений.

— А что с Мэнни?

— Он стал скучать со старой женщиной, и я отпустила его на свободу в обмен на большой ломоть.

— Черт возьми, Джинни, ты совсем не старая!

— В глазах Мэнни любая девушка старше шестнадцати катится под гору... Но хватит обо мне, дорогой, пора и о тебе. Я так горжусь тобой, Хаук! Солдат века! И остальные девочки тоже испытывают такие же чувства.

— Праздник отменяется, детка, все это блеф!

— Что?.. Я не верю тебе! И остальные девочки тоже не поверят!

— Джинни, у меня мало времени. Эти в округе Колумбия снова устроили на меня облаву, и мне нужна помощь.

— Сегодня же обзвоню девочек. И что же мы должны делать? С кем нам предстоит связаться?.. Правда, Энни недосягаема для меня: она снова в одной из колоний прокаженных — во всяком случае, так думается мне. А Мэдж сейчас на восточном побережье, то ли в Нью-Йорке, то ли в Коннектикуте или где-то там еще. Но я вызову ее, и мы обсудим все втроем: она, Лилиан и я.

— Я, собственно, звоню тебе, Джинни, поскольку думаю, что именно ты смогла бы мне помочь.

— Я, Хаук? Послушай, я ценю твою галантность, но ведь я самая старшая. Мне не особенно-то приятно это признавать, но, думаю, Мэджи и Лил гораздо больше подходят для твоих целей. Они обе еще красотки — любо-дорого поглядеть. Конечно, Энни — самый лакомый кусочек в нашей команде, вне конкуренции, хотя, думаю, туалеты, которые она прёдпочитает теперь, напугают всякого, кто носит брюки, и с этой точки зрения уязвима.

— Ты прекрасное, благородное создание, Джинни, но дело у меня совсем другого рода... Ты еще поддерживаешь контакты с Мэнни?

— Только через адвокатов. Он хотел бы получить несколько картин из тех, что мы покупали вместе, но будь я проклята, если позволю этому маленькому похотливому ублюдку вытащить из деревянной рамы хоть одно полотно, пусть и самое дешевое.

— Черт возьми, а я так надеялся, что выйду через тебя на него!

— А в чем дело, Хаук?

— Мне нужен кто-нибудь из его сценаристов, чтобы он состряпал кое-что для меня.

— Они что, собираются еще один фильм ставить о тебе?

— Да нет, черт бы их всех побрал! Этого не будет больше никогда!

— Рада это слышать. Так зачем же тогда тебе сценарист?

— Для одного прелестного материала, все в котором — чистая правда. Мне хотелось бы помахать им перед носом у этих голливудских будд. Только все должно выглядеть прилично и сделано достаточно быстро. Ну, скажем, за один день.

— За один день?!

— Речь-то идет о каких-то пяти или, в крайнем случае, десяти страницах, но страницы эти будут что чистый динамит, Джинни! Текст у меня записан на нескольких пленках. Мэнни наверняка знает кого-нибудь, кто...

— Так ведь и ты знаешь, дорогой! Как насчет Мэдж?

— Какой такой Мэдж?

— Твоей жены номер три, mon general!

— Мэджи? А при чем тут она?

— Да ты, никак, не читаешь журналов?

— Каких журналов?

— "Голливуд репортер" и «Дэйли вэрайети» — эти библии страны, пропитанной апельсиновым соком.

— По правде говоря, я и до настоящей Библии не охотник. Ну и что там в них?

— Мэдж — один из самых модных авторов в городе! Она настолько увлечена работой, что уезжает в Нью-Йорк или Коннектикут, где бы ей никто не мешал. Ее последний сценарий «Лесбийские червяки — мутанты-убийцы» принес ей большой гонорар.

— Черт возьми, я всегда знал, что у Мэджи есть литературное дарование, но...

— Не пользуйся словом «литературное»! — перебила Хаука леди Кэвендиш. — Вне здешних мест оно не очень-то популярно... Сейчас я дам тебе ее номер. Только потерпи пару минут: я хочу связаться с ней первая и сказать, чтобы она ждала твоего звонка. Она так обрадуется!

— Джинни, в данный момент я в Нью-Йорке.

— Тогда ей крупно повезло! Она — под номером ноль-три.

— А что это?

— Местный код. Мэдж в Гринвиче, но не в том, что в Англии. Позвони ей через пять минут, милый. А когда все закончится, то, чем бы все это ни завершилось, ты непременно должен навестить нас и познакомиться с Чонси. Он будет очень рад, поскольку просто почитает тебя. Он служил в Пятом гренадерском... А может, в Пятнадцатом... или в Пятидесятом... Мне никак не удается запомнить это.

— Гренадеры были лучшими из лучших, Джинни! Ты получила повышение! Можешь прозакладывать свои лучшие нейлоновые чулки, если я не приеду повидать вас обоих!

Солнце ярко освещало Маккензи Хаукинза, когда он вешал трубку в коридоре отеля «Уолдорф», записывая на мраморной стойке кончиком перочинного ножа телефон своей третьей жены. Считая, что все обернулось как нельзя лучше, генерал извлек из кармана сигару и жевал ее до тех пор, пока не размочил и не начал ощущать ее вкус. Потом зажег ее с помощью одной из своих «водонепроницаемых» армейских спичек и снова принялся царапать по стойке. Стоявшая в очереди к автомату почтенная дама в кричаще-пестром летнем платье закашлялась у него за спиной.

— Такой достойный мужчина — и такие отвратительные привычки! — произнесла она с осуждением, когда кашель отпустил ее на мгновение.

— Не хуже ваших, мадам! Дирекция запрещает приглашать в номера этих молодых людей, помогающих сбросить вес.

— Боже мой, кто вам это сказал?.. — Достойная леди побледнела как мел и в панике обратилась в бегство. И тут же зазвонил телефон.

— Командир Игрек? — спросил Хаукинз спокойно. — Генерал, настало время нам встретиться!

— Оптимальный вариант, сэр! Но как сможем мы сделать это, если вы все еще мертвы?

— Я так изменил свою внешность, что меня не узнала бы и родная мать, да пребудет она в мире!

— Искренне сочувствую вам, дружок: мать всегда тяжело терять.

— Да нет, она в полном здравии в Лодердейле... Послушайте, мне многое надо сказать, поэтому не будем отвлекаться. Главное — это слушания, до которых осталось всего два дня. У вас есть какой-то план?

— Он еще в процессе разработки, командир. Потому-то мне и хотелось бы обсудить с вами кое-какие вопросы. Охрана, которую вы приставили к нам, произвела на меня огромное впечатление. И особенно я был поражен, когда узнал об этих стражах некоторые подробности...

— Что вы имеете в виду?

— А то, что они — «псы войны».

— О ком вы это?

— О тех двоих, которых вы наняли, чтобы они охраняли нас.

— Понятно. Видите ли, я всегда стараюсь придумать что-нибудь оригинальное. Но то, что в эту группу затесался нацист, вызывает у меня чувство глубочайшего сожаления. Правда, признаюсь, я полагал, что он бы умерил свой пыл, если бы вы ему приказали.

— Нацист? Какой нацист?

— Ах да, я забыл, он потерялся... Но в чем же в общих чертах состоит ваш план?

— Позвольте мне прежде всего уточнить одну деталь.

— Уточняйте все, что захотите.

— Я все о той же охране, командир.

— Повторяю: я жалею, что попался этот кислокапустник... Послушайте, мне надо переговорить с вами как можно быстрее, а раз ваш план еще не полностью разработан, то мне было бы много спокойнее, если бы вы и ваш сумасшедший законник встретились со мной. Надеюсь, вы понимаете, о ком я говорю.

— О Сэме, что ли? Вы слышали о Сэме Дивероу?

— Не произносите его имени, но, как я понимаю, когда в пятиугольный монумент[179], стоящий на страже нашей родины, просочились сведения о том, что этот субъект выступает в роли вашего поверенного, там возжаждали его крови. Эти типы с удовольствием вставили бы гранату вашему вшивому адвокатишке туда, где у него геморрой. Кажется, когда он работал в Генеральной инспекции, у него случилась осечка с каким-то старых психом в Камбодже.

— Все уже улажено, командир: ошибка исправлена!

— Вашими устами да мед бы пить: пока что большие дяди ничего об этом не знают. Пара этих выпускников Уэст-Пойнта не прочь была бы повесить сукина сына. Сейчас он вместе с вами занесен в список особо опасных преступников.

— Я не рассчитывал, что дело примет такой оборот, — заметил Хаук. — Право же, он ничем не заслужил такого отношения к себе.

— Ха-ха, как сказал бы Маленький Джо! — завопил Винни Бам-Бам. — Может быть, вы забыли, к чему может привести эта ваша затея? А ведь командование стратегической авиации — не мешок с картошкой.

— Да, я понимаю это, командир. Но пока еще можно договориться об отказе от применения насилия. Это маловероятно, но вполне достижимо. И попытаться стоит.

— Позвольте высказать вам мое мнение, — произнес Манджекавалло. — Самое лучшее, что вы могли бы сделать в сложившейся обстановке, это прилететь со своим законником сегодня вечером в округ Колумбия, куда прибуду и я. Вы будете надежно укрыты, а когда настанет время выступить в суде, вас доставят туда в бронированной машине. Ну как?

— По-видимому, у вас нет опыта в проведении тайных операций — от «серых» до «черных», командир Игрек. Пробить брешь в заслоне врага — это еще полдела. Главное — как прорваться за линию обороны. Каждый шаг до объекта «зеро» должен быть точно рассчитан.

— Изъясняйтесь человеческим языком, черт бы вас побрал!

— Необходимо преодолеть любое препятствие на пути к верховному судье. И, возможно, мы найдем способ, как сделать это.

— Возможно? У нас нет времени для всяких «возможно» и «невозможно»!

— И все же оно у нас есть. Я согласен с вами, что нам стоит встретиться в Вашингтоне. И я скажу где... У Мемориала Линкольна. Двести шагов от главного входа и столько же — направо. Ровно в восемь. Усекли, командир?

— Что именно? Разве лишь то, что все это дерьмо собачье!

— Я не могу тратить время на разговоры с вспыльчивыми штафирками, — ответил Маккензи. — Забот хватает и у меня. Так что до встречи!

* * *

— Броуки, это Мак! — сказал Хаукинз, извлекая из щели свою телефонную кредитную карточку.

— Мелодия «Ничто не сравнится с шоу-бизнесом!» была прервана голосом Броукмайкла:

— Иисусе, ты даже представить себе не можешь, что сделал со мной Мак! Этот чертов государственный секретарь! Он жаждет моей крови!

— Поверь мне, Броуки, это ты можешь заполучить его голову! А теперь слушай меня и делай так, как я тебе говорю. Лети в Вашингтон и...

* * *

— Френк, это Хаук. Ты сделал, что я просил? Добрался до этого тупого сукина сына? Или, может, я должен рассказать всем о том, что случилось на Эмбесси-Роу?

— Я сделал это, ублюдок! И то, что он хочет, это раздеть меня донага! В общем, я конченый человек!

— Вовсе нет, адмирал! Можешь записать в свой актив оказанную мне помощь. Он знает время и место?

— Он сказал мне, чтобы я запихнул это куда подальше... и никогда больше ему не звонил!

— Хорошо! Уверен, он будет там!

* * *

Маккензи Хаукинз отступил от автомата, зажег потухшую сигару и, бросив взгляд через толпу, запрудившую вестибюль, увидел напротив гостиницы расположившийся под тентом бар. У него возникло неодолимое желание пройтись туда, в это укрытое от солнца святилище, с которым у него были связаны воспоминания о той поре, когда он, тогда — молодой офицер, вечно влюблялся в кого-нибудь, хотя обычно и не надолго: он знал, что на это времени у него нет...

Мэдж, третья жена Мака, была столь же прекрасна и занимала в его жизни столь же важное место, как и остальные бывшие его супруги. Он любил их всех — и не только за то, чем они были, но и за то, чем они могли стать.

Однажды ему с одним сверхобразованным лейтенантом пришлось скрываться от хошиминовцев в какой-то пещере, и они, не зная, чем заполнить долгие часы, рассказывали друг другу о себе. Да и что еще оставалось им делать: ждать, когда их обнаружат и тотчас прикончат?

— Вам известно, чем вы страдаете, полковник?

— О чем вы, мальчик?

— У вас комплекс Галатеи[180]. Вы желали бы превратить каждое прекрасное изваяние в живое существо, наделенное чувствами и сознанием.

— Где вы нахватались всей этой чуши?

— На первом курсе факультета психологии Мичиганского университета, сэр.

Имело ли для него, Хаука, какое-нибудь значение, из чего объект его восхищения — из камня или из плоти и крови? У Мэдж, как и у остальных, была своя мечта: ей хотелось стать писательницей. Мак внутренне вздрагивал, когда она предприняла очередную попытку создать нечто стоящее, но не отрицал ее способности приковывать внимание к выдуманным ею образам и безумным сюжетам. И вот теперь время Мэджи пришло. Конечно, она не Толстой, но все же «Лесбийские червяки — мутанты-убийцы» завоевали признание, и сколь бы скромным ни был этот труд, Хаук верил, что у его третьей жены неплохие перспективы.

Маккензи вернулся к телефонному аппарату, извлек кредитную карточку и набрал номер. Едва раздались гудки, как трубку сняли, но все, что услышал он, был голос, полный самого неподдельного ужаса.

— Помогите, помогите! — вопила женщина в трубку. — Червяки ползут! Со стен спускаются на пол... их тысячи!.. Они гонятся за мной!.. Уже совсем близко!.. Вот-вот набросятся на меня!

Внезапно наступила тишина: по-видимому, кричавшую парализовал страх.

— Подожди, Мэджи, не бросай трубку, я еду! Какой у тебя, черт возьми, адрес?

— Все в порядке, Хаук! — прозвучал вдруг спокойный голос. — Это только рекламный ролик.

— Что?..

— Ну, это то, что передают по радио и показывают в телерекламе. Детям нравится этот маленький шедеврик, ну а их родители с радостью депортировали бы меня.

— Как ты узнала, что это я?

— Несколько минут назад звонила Джинни. Этот номер никому не известен, кроме нас, девочек, да еще моего агента, который никогда мне не звонит, если не возникает каких-то проблем, а их, слава Богу, никогда не бывает! Это твоя заслуга, Мак! Это ты сделал меня такой, и мне вовек не отблагодарить тебя!

— А Джинни сказала тебе, что мне надо?

— Сценарий на десять страниц? Конечно, сказала. Я уже вызвала посыльного, дело теперь — за твоим адресом. Отдай ему пленки, и к утру что-нибудь да получится. Боже милостивый, это самое меньшее, что я могла бы сделать для тебя!

— Ты потрясающая девочка, Мэджи! И я очень высокого о тебе мнения.

— "Потрясающая девочка"! Это так на тебя похоже, Хаук! По правде говоря, ты самый шикарный парень, которого все мы, девочки, знали в жизни, хотя с Энни ты, пожалуй, зашел уж слишком далеко.

— Я тут ни при чем...

— Нам все известно: мы же поддерживаем с ней контакт. Но обещали никому ничего не рассказывать. Боже мой, кто бы этому поверил?

— Но она счастлива, Мэдж.

— Знаю, Мак. И все благодаря тебе, наш гений."

— Я не гений... Разве что только в боевых условиях...

— И не пытайся убедить в этом четырех девушек, которые никогда бы ничего не достигли, если бы не ты.

— Я в отеле «Уолдорф», — молвил тихо Хаукинз, вытирая скатившуюся из глаза слезу, которую ему так и не удалось удержать. — Скажи своему посыльному, чтобы направлялся прямо в номер двенадцать "А". Если его вдруг остановят, пусть скажет, что номер снят на имя Дивероу.

— Дивероу? Сэм Дивероу? Это тот славный, прелестный мальчик?

— Ты все еще в прошлом, Мэджи. Он значительно повзрослел, у него теперь жена и четверо детей.

— Вот сукин сын! Это же настоящая трагедия для нас! — вскричала третья экс-жена Маккензи Хаукинза.

Глава 26

День в Свомпскотте прошел скучно. Не занятые ничем трое юристов без конца звонили в свои офисы в надежде, что кто-то нуждается в их советах, экспертизе, суждениях... Но, к их немалому огорчению, летний сезон был в самом разгаре, и создавалось впечатление, что никому ничего не нужно, если не считать малозначимых сведений по довольно легким вопросам. Праздность вкупе с незнанием того, как обстоят дела у Хаука, угнетающе действовала на всю троицу и отрицательно сказывалась на взаимоотношениях между Сэмом и Дженнифер, тем более что дочь уопотами снова начала размышлять над абсурдностью ситуации.

— Почему вы и вся эта ваша заумь — лично ваша и этого генерала — вторглась в мою жизнь, да и не только мою?

— Погодите-ка минутку! Что касается меня, то я не вторгался в вашу жизнь. Наоборот, это вы приехали на такси ко мне домой!

— У меня не было выбора...

— Само собой! Шофер такси вытащил пистолет и сказал, куда вы обязаны ехать!

— Мне надо было найти Хаукинза.

— Если меня не подводит память, а она меня не подводит, первым его нашел Чарли Сансет. И вместо того, чтобы предостеречь вас: «Послушай, сестренка, к чему играть в песочнице племени?» — он изрек лишь: «А почему бы тебе и в самом деле не попробовать построить замок на песке?»

— Вы несправедливы к нему! Его обманули!

— Тогда, будучи юристом, он должен немедленно мчаться ни всех парусах и занимать очередь к психиатру, ибо в противном случае он так и останется без клиентов.

— Я не буду вас больше слушать!.. Вы просто фанатик!

— Когда речь заходит о слабоумных, я действительно становлюсь фанатиком.

— Пойду поплаваю.

— Вы не должны этого делать.

— Почему? Боитесь, что на вашу долю недостанет рассвирепевших акул?

— Если они там и впрямь обитают, то не забудьте перед тем, как полезете в воду, попрощаться с Ароном и моей мамой, а заодно и с Сайрусом и Романом Зет.

— Они тоже отправились купаться?

— Да, когда мама с Ароном собрались туда, наши телохранители заявили им, что не могут отпустить их одних.

— Очень мило с их стороны!

— Я не думаю, что им заплатят, если люди утонут.

— Почему бы и мне не присоединиться к ним?

— Потому что гигант юридической мысли Арон Пинкус из Бостона сказал, что вы должны читать и перечитывать инструкции и резюме Мака до тех пор, пока не сможете цитировать их наизусть. Вас могут вызвать в суд как amicus curiae.

— Я уже читала и перечитывала эти бумаги и их все могу цитировать наизусть.

— И что вы думаете о них?

— Составлено блестяще! Чертовски здорово!.. И это-то отвратительно!

— Такой же точно была и моя первая реакция. Я был возмущен: какое он имел право справиться в одиночку со всем этим!.. Наверное, нечто такое испытали и вы?

— Знаете, а ведь все, о чем он говорит, действительно могло происходить. Легенды, которые слышали мы в детстве, передавались из поколения в поколение, хотя, естественно, с течением времени в них были привнесены значительные преувеличения и введены элементы мелодрамы, а реальные факты преобразились в аллегории.

— Что вы подразумеваете под аллегориями?

— В первую очередь басни о животных, — понятно, с чертами, свойственными человеку. Например, о жестоком волке-альбиносе, который заманил черных коз обманом на горный перевал, а затем поджег лес, преградив им обратный путь. Огонь, распространившись вниз по склону, перекинулся на луга, уничтожая их корм и пристанище.

— Не аналогия ли с устроенным кем-то пожаром в банке Омахи? — высказал предположение Дивероу.

— Возможно. Кто знает?

— Пойдемте поплаваем вместе, — предложил Сэм.

— Ладно, только, пожалуйста, простите меня за резкость.

— Происходящее время от времени извержение охлаждает и успокаивает вулкан. Это древняя индейская поговорка, кажется, племени навахо.

— У законника с раздвоенным языком вместо мозгов лошадиные хвосты! — констатировала Дженнифер Редуинг с легкой усмешкой. — На плоских равнинах навахо нет гор и тем более вулканов.

— Вы никогда не встречали отважного индейца-навахо, который разозлился из-за того, что его жена отдала бирюзовый браслет прощелыге из соседнего вигвама?

— Вы неисправимы! Пойдемте же, мне надо взять купальный костюм.

— Позвольте проводить вас в кабинку. Это, конечно, не Касба[181], но сойдет и так.

— А вы позвольте привести вам в назидание подлинную индейскую поговорку: «Ванчогагог манчогагог». По-английски это означает, что-то вроде того, что есть две разные кабинки: одна — для девушек, другая — для парней. Скажем так:

«Ты удишь на своей стороне, я — на своей, а посредине — никто».

— Как сурово! Словно из викторианской эпохи. И совсем не смешно.

Распахнулась дверь, и из кухни выскочили Дези-Один и Дези-Два.

— Где большой черный Сайрус? — спросил Дези-Один. — Мы должен ехать!

— Ехать? Но куда? И почему?

— В Бостон, мистер Сэм, — ответил Ди-Два. — У нас распоряжение от генерал!

— Вы разговаривали с генералом? — удивилась Редуинг. — Я не слышала, чтобы звонил телефон.

— Здесь не звонить телефоне, — объяснил Ди-Один. — Этот мы звонить каждый час в отель, чтобы спрашивать Маленький Джо. Он говорить нам, что делать.

— Зачем вы едете в Бостон? — решил уточнить Дивероу.

— Чтобы везти этот безумный актер, мистер майон Сутон, в аэропорт. Великий генерал говорить с ним по телефоне, и почтенный старик хотеть, чтобы мы приехать быстро.

— Что происходит? — обратилась к обоим Дези Дженнифер.

— Я не уверен, что стоит их расспрашивать, — предостерег ее Сэм.

— Мы должен спешить, — заявил Дези-Один. — Майон Сутон говорит, что он остановиться в какой-то большой магазин купить правильной одежда... Где есть полковник Сайрус?

— На пляже, — произнесла озадаченно Редуинг.

— Ты, Ди-Два, брать машина, — распорядился Ди-Один. — Я говорить с полковник, и мы встречаться у гараж. Ясно?

— Си, амиго!

Адъютанты исчезли: один помчался на пляж через площадку для солнечных ванн, другой выскочил из прихожей на подъездную дорожку, ведшую в гараж.

Сэм повернулся к Дженни:

— Что теперь скажете о пророчестве Дивероу?

— Почему этот ваш генерал не ставит нас ни о чем в известность?

— Это хитроумный элемент его хитроумной стратегии.

— Что?

— Он ничего не сообщает вам до тех пор, пока дело не заходит уже так далеко, что обратно дороги нет.

— Прямо невероятно! — воскликнула Редуинг. — А что, если окажется вдруг, что он ошибался во всем?

— Он убежден, что этого никогда не случится.

— А вы?

— Если отбросить его неизменно ошибочные исходные посылки, то придется признать, что жизненный путь его был недурен.

— Но и не столь уж и хорош!

— Если по-честному, то человек он потрясающий, черт бы его побрал!

— А при чем тут черт? Или вы не очень-то уверены в том, что говорите?

— Мое «черт бы его побрал» означает лишь, что он подводит вас незаметно к обрыву и однажды вы с ним делаете вместе еще один шаг и летите в пропасть.

— Он хочет, чтобы мистер Саттон изображал его, ведь верно?

— Возможно. Он уже знаком с его искусством.

— Интересно, откуда?

— Старайтесь не думать об этом: так будет лучше для вас же самой.

* * *

Джонни Телячий Нос, в роскошных, расшитых бисером оленьих шкурах, потерянно взирал на завесу дождя, простершуюся за дверьми «фургона-вигвама», предназначенного для приемов, устраиваемых племенем уопотами и представлявшего собой большое, крикливо раскрашенное строение в форме крытого фургона с конусообразным возвышением, призванным имитировать традиционное индейское жилище. Когда вождь Повелитель Грома спроектировал эту конструкцию и привез из Омахи плотников, чтобы воздвигнуть ее, обитатели резервации пришли в изумление. Орлиное Ухо, член совета старейшин, спросил Телячий Нос:

— Что этот псих делает тут? И чем должно стать это непонятно что?

— Он говорит, что это сооружение как бы соединит в себе сразу два символа Запада прошлых времен: крытый фургон пионеров и вигвам — обиталище диких племен, крушивших пришельцев.

— У него большое сердце и свернутые набекрень мозги. Скажи ему, что нам нужны пара экскаваторов на гусеничном ходу, косилки, не менее десятка мустангов и по крайней мере дюжина рабочих.

— Для чего?

— Он хочет, чтобы мы разровняли землю на северном лугу и устраивали там скачки.

— На мустангах, что ли?

— Ну да, на них, не на машинах же. Если мы собираемся галопировать вокруг фургонов, то прежде всего должны научить молодых, как ездить верхом, а то кое-кто из нас знает только ворчать, что нам, мол, не проехать на лошади и двадцати футов.

— О'кей, а рабочие зачем?

— Может, мы и дикари. Телячий Нос, но дикари благородные. И не занимаемся подобным физическим трудом.

Это было несколько месяцев назад. Сегодня же всю вторую половину дня лил дождь, что и объясняло отсутствие туристов, обычно наезжавших летом, чтобы приобрести в великом множестве сувениры тайваньского производства.

— Джонни Телячий Нос поднялся со скамеечки, миновал узкий проход между перегородками из шкур и, оказавшись в своей уютной комнатенке, направился к телевизору. Включил кабельный канал, по которому транслировали игру в бейсбол, и уселся на складной стул из ремней, чтобы насладиться вечерним досугом и посмотреть парочку матчей подряд. Но покой его тут же был грубо нарушен бесцеремонным телефонным трезвоном. Кто звонил, было ясно, ибо этот аппарат служил исключительно для связи с Повелителем Грома.

— Я здесь, вождь! — крикнул Джонни, хватая трубку со столика наборного дерева.

— План «А-один»! Приступить к выполнению!

— Да ты шутишь! Конечно же шутишь!

— Генералы не шутят, когда дело касается штурма. Код «ярко-зеленый»! Самолет в аэропорту и автобусные компании Омахи и Вашингтона приведены в состояние боевой готовности. Ты выходишь на рассвете, поэтому начинай распространять информацию прямо сейчас. К двадцати двум ноль-ноль должны быть собраны все вещмешки. Контингенту с округа Колумбия — выспаться перед атакой: в моей бригаде не место красноглазым краснокожим.

— Ты уверен, что не хочешь подумать об этом хотя бы еще пару недель?

— Тебе отдан приказ, сержант Телячий Нос, и будь добр его выполнять! Это главное!

— Приказ-то меня и беспокоит, Большой Парень! Вечерняя заря вспыхнула и погасла. И теперь массивная, внушающая благоговение статуя Линкольна купалась в свете прожекторов, а молчаливые, загипнотизированные туристы сновали вокруг, чтобы выбрать наилучшую точку для обзора шедевра. Лишь одного, странного вида человека, казалось, ничто не занимало, кроме окутанной тенью травы под ногами. Вышагивая от мемориала строго по прямой линии, он поносил вполголоса зевак, встречавшихся на пути, и, поправляя рыжий парик, то и дело съезжавший ему на уши или на шею, задевал руками их животы и фотокамеры.

Винсенту Манджекавалло многое что было известно: не зря он родился и вырос в бруклинском «Mondo Italiano»[182].

Например, он знал, в каких случаях желательно приходить на место встречи заранее, задолго до условленного времени, чтобы не попасть неожиданно впросак. Главной проблемой в данный момент стало для Винни Бам-Бама расстояние от мемориала, которое надо было пройти по прямой. Он помнил число шагов, но что понимать под словом «шаг» — этого он не знал, фут ли это или ярд? Или еще что-то? Он припоминал рассказы о доброй старой Сицилии. У дуэлянтов в руках были в те времена ружья «лупо». Противники находились друг от друга на дистанции, промеренной шагами, и, когда они начинали сближаться, каждый их шаг — длинный ли или короткий — фиксировался секундантом и сопровождался порой барабанным боем. Правда, по окончании поединка правильность отсчета шагов уже никого не интересовала, потому что тот, кто сплутовал, выходил победителем... Однако он — в Америке. И отсчитывать шаги здесь надлежало исключительно точно, как требовали того справедливость и честь. Но возможно ли это в ночное-то время и к тому же продираясь сквозь толпу?

Досчитав до шестидесяти трех, Винни Бам-Бам врезался в каких-то клоунов, сбивших парик ему на глаза. А когда он поправил его, то оказалось, что не помнит, сколько шагов он проделал уже. В итоге пришлось снова вернуться к ступенькам мемориала и все начинать заново! Лишь на шестой попытке отмерил он положенное число шагов по прямой и направо и уперся в огромное дерево с прикрепленной к стволу медной пластинкой, на которой были выгравированы имя президента, посадившего его, и дата этого чудодейства. Сам по себе этот представитель растительного мира оставил Бам-Бама равнодушным, но ствол был опоясан круглой скамьей, что было уже неплохо: если бы он присел на нее, то, возможно, этот безумный генерал, с которым ему предстояло встретиться на предмет обмена информацией, и не сумел бы разглядеть во мраке его лица.

Однако Винсент счел все же более благоразумным удалиться от дерева и, укрывшись в тени, дождаться субъекта, знавшего, сколько должно было их быть, этих чертовых шагов. Не исключено, что высокий старый шут явится сюда в головном уборе из перьев.

* * *

Заметив слонявшуюся в условленном месте тучную фигуру, генерал Этелред Броукмайкл, прибывший на встречу в полном военном обмундировании, был несказанно удивлен. Он не только никогда не любил Маккензи Хаукинза, но, наоборот, испытывал к нему чувство неприязни, поскольку Мак дружил с презренным Хизелтайном. Данное обстоятельство, однако, не мешало Броуки всегда с уважением относиться к крепкой солдатской закваске Хаука. Теперь же многолетнее молчаливое восхищение было поставлено под вопрос. То, что наблюдал он сейчас, иначе, как гротеском, не назовешь. Хаукинз видом своим напоминал комедийного персонажа отправляющегося на тайную сходку. Под то ли одолженный, то ли купленный пиджак, явно рассчитанный на человека полного, он натянул что-то для солидности и, чтобы казаться ниже, шагал на полусогнутых, словно обезьяна: ни дать ни взять хрюкающая горилла, снующая взад-вперед напротив памятника Линкольну в поисках ягод в кустарнике. Столь противоестественное зрелище невольно вызвало отвращение у творца «смертоносной шестерки».

Броуки Второй не мог ошибиться: на Хауке был тот же дурацкий парик, только здесь, в теплой, влажной вашингтонской ночи, он все время падал Маку на глаза. По-видимому, тот друг никогда не слышал о жидком клее, о котором должен знать каждый, имеющий дело с театром. Вот он, еще один обитатель Любительвилла — Города Дилетантов — Маккензи Хаукинз, новичок из новичков.

Парик у Броуки, по странному совпадению такой же рыжий, как и Хаука, хотя и с каштановым отливом, удерживался на месте с помощью клейкой ленты Макса Фэктора. Телесного, или, на театральном языке, приглушенного янтарного цвета, она была неразличима при неясном свете.

На то чтобы загримироваться столь профессионально, как это сделал он, Броукмайкл, следует потратить целый день! И, преисполненный сей горделивой мысли, бригадный генерал решил, что пора уже и удивить Хаука, занявшего к тому времени наблюдательный пост под развесистым японским кленом в тридцати с чем-то футах от обусловленного места встречи. Броуки Второй был возбужден: сейчас он отплатит Маку за то, что тот сделал из него идиота в Форт-Беннинге!

Описывая широкий круг в отсвете нацеленных на мемориал прожекторов, Броукмайкл нетерпеливо прокладывал свой путь сквозь толпу. Встречавшиеся ему время от времени такие же, как и он, облаченные в форму служаки тотчас вскидывали руки в знак уважения к его рангу.

Обходя клен с восточного фланга, Броуки размышлял, почему Хаук настаивал на том, чтобы он явился на тайную встречу в генеральском мундире. Сколько бы ни спрашивал он об этом Мака, в ответ слышал одно и то же: «Сделай так, как тебе говорят, и все! Надень свои чертовы медали, все до единой! Помни, наш с тобой разговор в Беннинге записан на пленку. На мою пленку!»

Приблизившись к клену, Броуки Второй подкрался к глупцу дилетанту. Бывший солдат, сделавший совсем недавно из него идиота, внимательно вглядывался в то место, где была назначена встреча. Вел он себя по-дурацки! Вместо того чтобы выпрямиться, что увеличило бы ему обзор, этот идиот продолжал горбиться и подгибать колени, пряча неловко свою кургузую, приземистую фигуру в маскарадном костюме в плотной тени разлапистого клена. Все тот же Любительвилл!

— Вы кого-то ждете? — спросил Броуки спокойно.

— Какого черта?! — взорвался загримированный субъект и с такой силой завертел головой, что его рыжий парик съехал налево на девяносто градусов и прикрыл бакенбардами лоб. — Ах, это вы? Конечно, вы, коль здесь столько разных медяшек!

— Теперь ты можешь подняться во весь рост, Мак.

— Подняться? Во весь рост?

— Послушай, в таком мраке все равно нас никто не увидит: я с трудом различаю даже свои ноги, хотя, признаюсь, твой дурацкий рыжий парик издали разглядел. По-моему, он у тебя повернут задом наперед.

— Да, но и ваш не в образцовом порядке, солдат! — произнес тип в гражданском, поправляя накладные волосы. — Многие доны старшего возраста, облысев, носят эти парики, приклеивая их лентой Макса Фэктора, которая помогает им заодно убрать со лба лишние морщины. Но ее сразу видно, хотя мы обычно об этом не упоминаем.

— Что ты хочешь сказать этим «сразу видно»? Разве можно различить ее в такой темноте?

— Конечно, дубина стоеросовая: ведь от этой ленты отражается свет.

— О'кей, о'кей. Мак! А теперь встань, чтобы мы могли поговорить.

— Не пойму, что вам надо, если вы на пару дюймов выше меня. Может, мне отправиться в город за парой башмаков на толстой подошве? Или ходулями обзавестись? Что это с вами?

— Ты хочешь сказать, что... — Броуки Второй, наклонившись, подался вперед. — Так вы не Хаукинз!

— Заткнитесь, приятель! — крикнул Манджекавалло. — И вы ведь тоже не Хаукинз! Я видел его фотографии.

— Но кто же вы?

— А вы кто, черт бы вас побрал?

— Я пришел на встречу с Хауком. Он придет вон туда! — Броукмайкл указал на дерево с медной табличкой.

— Я тоже должен встретиться с ним!

— На вас рыжий парик!

— Как и на вас!

— Он носил такой же в Беннинге!

— А я свой купил в Майами-Бич...

— Я же взял парик из реквизитов своей группы.

— Вам тоже нравится рыбная ловля?

— О чем это вы?

— А вы о чем?

— Минутку! — Глаза Броукмайкла были прикованы к знаменитому дереву. — Смотрите! Вон туда! Ну как, видите его?

— Кого? Того тощего священника в черном костюме и белом воротничке, который что-то разнюхивает, словно доберман перед тем, как задрать ногу?

— Да, его!

— Ну и что? Может, он хочет посидеть на скамеечке... Там много разных типов бродит...

— Так-то оно так, — молвил Броуки Второй, наблюдая из своего укрытия под кленом, как церковнослужитель, омываемый светом прожекторов, двинулся к западу. — Нет, вы только взгляните!.. Ну что, заметили?

— Воротничок, костюм и то, что у него рыжие волосы? А дальше что?

— Любительвилл! — вынес вердикт создатель «смертоносной шестерки». — У него не свои волосы, а парик к тому же, как и ваш, сделан прескверно: на затылке — слишком длинный, на висках слишком широкий... Странно, но, мне кажется, я вспоминаю, что уже видел где-то этого субъекта.

— Какое все это имеет к нам отношение?

— Речь о том, что парик плохо подогнан.

— Ох, совсем забыл, что мы ведь на рыбной ловле! Мне предстоит встреча с солдатом, с которым у нас состоится совещание, имеющее для меня жизненное значение... Поймите, мне лично все равно, кто какой парик носит и носит ли вообще, и, кроме того, сейчас не время размениваться на пустяки.

— Может, эти парики символизируют что-нибудь?

— О Боже, мы что, собираемся выступить с маршем протеста?

— Неужели вы не видите: он заставил всех нас надеть рыжие парики!

— Меня он ничего не заставлял! Говорю вам, свой я купил в Майами-Бич! В лавке возле Фонтенбло, где продаются всякие штучки-дрючки.

— А я свой нашел в вещах моей группы...

— Какой группы?..

— На нем был рыжий парик, когда он явился ко мне... Боже мой, не было ли это проявлением интуитивного стремления к самосовершенствованию?

— О каком самосовершенствовании говорите вы?

— Он когда-нибудь произносил при вас слово «рыжий»? Причем не один раз?

— Возможно, но я не помню. Вот «красный» я слышал от него. В словосочетании «краснокожие». Понятно? Но видеть его я никогда не видел, только разговаривал с ним по телефону.

— Вот оно что! Он своим голосом давал нашему подсознанию установку! Об этом подробно писал Станиславский.

— Он комми?

— Нет, Бог театра!

— Вероятно, поляк? Не забывайте об этом!

— О чем «об этом»? — спросил Броуки Второй, наклоняясь резко к незнакомцу в рыжем парике. — Вы имеете в виду какое-то дело?

— Дело? Ну, если так, то речь в данных условиях может идти об иске племени уопотами, с которым оно обратилось в Верховный суд.

— Среди нас, военных, — проговорил Броукмайкл, выпрямляясь, — считается недопустимым придавать этническую окраску кодовым словам. Выдающиеся итало-американские граждане нашей страны, сыны и дочери Леонардо Микеланджело и Рокко Макиавелли[183], заслуживают самого уважительного к ним отношения за их величайший вклад в наше общее дело! Что же касается таких закоренелых преступников, как Капоне или Валачи, то это — отклонение от нормы!

— Завтра, когда пойду к мессе, непременно поставлю свечу, чтобы вам посчастливилось уцелеть, повстречайтесь вы вдруг с сыновьями и дочерьми двух последних особ, коих вы изволили упомянуть. Ну а пока что нам следует решить, как действовать в данный момент.

— Думаю, неплохо бы побеседовать с этим рыжим священником.

— Отличная мысль! Пошли!

— Только не сейчас! — раздался позади глубокий, резкий голос. И из-за ствола клена вышел Хаук в аккуратно причесанном парике, на который падал мягко струившийся сквозь листву свет. — Как хорошо, что вы сумели выбраться сюда, джентльмены! Рад снова видеть тебя, Броуки! И вас, сэр! Полагаю, вы и есть командир Игрек. Несомненно, встреча с вами, кем бы вы ни были, доставит мне огромное удовольствие!

Насколько допускал это страх, Уоррен Пиз, государственный секретарь, был доволен и даже восхищен собою. При виде священника, который буквально рычал на шофера такси из-за платы за проезд от гостиницы «Хэй-Адамс», у него мгновенно созрел план. На встречу он явится переодетым! Если его не устроит то, что увидит он или услышит, ему никто не помешает незаметно удалиться. Разве посмеет допустить в общественном месте какую бы то ни было грубость по отношению к священнослужителю? Подобное просто неприемлемо с нравственной точки зрения и, что не менее важно, привлекало бы внимание публики.

Не ходить на свидание Пиз не мог, несмотря на то что наговорил он этому ужасному адмиралу, систематически представлявшему ему счета за свои поездки для встречи с людьми по заданию государственного департамента. И хотя госсекретарь знал, что этот лихоимец никогда никуда не ездил, никаких деловых встреч ни с кем не имел и соответствующих заданий от департамента не получал, Пиз затеял с ним перебранку по телефону не для того, чтобы вздрючить адмирала, а лишь в надежде выяснить, что тот знал обо всем этом деле... и откуда. Ответы на оба эти вопроса, весьма туманные, настолько встревожили Уоррена, что он отложил все намеченные у себя на вечер аудиенции. Раздобытый им священнический воротничок отлично подошел к черному костюму, предназначавшемуся в официальных похоронных церемониях и был удачно дополнен рыжеватым париком.

И вот он бродил сейчас среди толпы у Мемориала Линкольна, а у него в ушах слова адмирала звенели.

— Господин секретарь, мой старый товарищ просил меня передать вам кое-что, что могло бы облегчить для вас разрешение вашей самой серьезной проблемы, охарактеризованной им как кризис.

— О чем это вы? Государственному департаменту приходится буквально ежедневно сталкиваться с десятками кризисов и, поскольку время мое ценится в Вашингтоне чрезвычайно высоко, я надеюсь, что вы поясните немного, что именно имеется вами в виду.

— Боюсь, я и сам толком ничего не знаю. Мой старый товарищ дал понять, чтобы я не совал нос куда не следует, и не стал вводить меня в курс дела.

— И все же давайте-ка поподробней, моряк.

— Он сказал, что это как-то связано с группой исконных жителей Америки — не знаю, кого он так величает, — и с какими-то военными сооружениями, а какими именно, понятия не имею.

— О Боже мой! И что же еще он сообщил?

— Он темнил, ссылаясь на то, что все это чрезвычайно секретно, он просил дать вам понять, что можно найти такое решение, которое позволило бы потереть воском ваши лыжи.

— Что-что сделать?

— Натереть воском ваши лыжи... Откровенно говоря, господин секретарь, я не очень-то разбираюсь в зимних видах спорта, но коль уж вы согласны выслушать мнение военного человека, эта закодированная фраза означает скорее всего, что вы смогли бы достигнуть своей цели значительно быстрее, если бы немедленно встретились с ним. Это-то, собственно, и должен был я передать вам.

— Как зовут его, адмирал?

— Если я назову вам его имя, то невольно окажусь как бы втянутым в дело, к которому не имею никакого отношения. Я выступаю лишь в роли связующего звена, господин секретарь, и не более того. Он мог бы выбрать еще дюжину таких же отставных военных, чего я и хотел бы всею душой.

— А я мог бы выбрать сколь угодно представленных вами к оплате счетов и выяснить, что за уютные путешествия совершаете вы постоянно на дипломатических самолетах! Ну, как вы на это смотрите, морской волк?

— Но я ведь всего только передаю сообщение, господин секретарь! Все, что происходит, меня не касается!

— Не касается, говорите? Но почему я должен вам верить? Может быть, вы один из участников этого гнусного заговора.

— Какого еще заговора? Скажите, Христа ради!

— Ишь о чем размечтались! Вам бы, конечно, хотелось, чтобы я рассказал вам все. А вы же накропали бы впоследствии книгу, как все эти так называемые прекрасные, бескорыстные слуги народа, несправедливо наказанные лишь за то, что они не делали ничего больше других, занимавших те же посты и не гнушавшихся прикрываться коллективным мнением.

— Ни черта не понимаю!

— Имя, морячок! Имя!

— Чтобы вы тоже написали потом книгу и впутали меня в эту историю. Нет уж, увольте!

— Ладно, раз вам совершенно не жалко моего времени, можете продолжать. Итак, когда и где этот анонимный монстр желает со мной встретиться?

Адмирал объяснил ему.

— Вот и отлично! Я уже забыл все, что услышал от вас. А теперь, морячок, забудьте и вы. И никогда мне больше не звоните, разве лишь в том случае, если надумаете сообщить мне, что не намерены далее консультировать нас и посему расторгаете с нами контракт.

— Послушайте, господин секретарь, я не хочу никаких осложнений. Клянусь честью!.. Я поговорю с дружком президента Сьюбагалу, и он вам скажет...

— Поговорите с Арнольдом? Нет, ни слова ему об этом! Никогда не говорите с ним, а не то он включит вас в свой реестр! Внесет ваше имя в этот ужасный список неблагонадежных лиц!

— С вами все в порядке, господин секретарь?

— Да, со мной все в порядке, только не звоните, никогда не звоните Арнольду Сьюбагалу! Если не хотите, конечно, чтобы он включил вас в свой реестр! В этот ужасный, кошмарный список лиц, подлежащих ликвидации!.. Петля на шею — и на мачту! Или как вы там еще выражаетесь, глупые морские волки! С удовольствием вспоминая, как он отбрил эту ужасную пиявку, Пиз сладко улыбнулся сверх всякой меры накрашенной маленькой старой леди, с обожанием взиравшей на него, когда он приближался к клену, возле которого была назначена встреча. Место не столь уж удачное для тайного свидания, так что выбор его едва ли свидетельствовал об озарении Маккензи Хаукинза, он же — Повелитель Грома, вождь нечестивого племени уопотами. Там было довольно темно, но, возможно, оно и к лучшему, был вынужден все же признать Уоррен. И в каких-то ста футах оттуда расхаживала публика, что тоже было недурно: такое скопище народа позволяло чувствовать себя в относительной безопасности. Понятно, этот маньяк Хаукинз принял подобные меры предосторожности исключительно ради себя, государственный же секретарь его мало заботил. Конечно, размышлял Уоррен, вокруг можно было порасставить сколько угодно солдат для захвата Хаука. Но такого рода шоу никак не входило в планы окружения президента: было бы ужасно, если бы вдруг появилось сообщение для прессы о том, что они расставили ловушку для кавалера двух почетных медалей конгресса!

Пиз скосил глаза и в скудном свете под деревом взглянул на часы. Он явился в положенное место примерно на тридцать минут раньше срока. Прекрасно, прекрасно! Сейчас он отойдет в сторонку и подождет того человека, с которым ему предстояло встретиться. И понаблюдает оттуда.

Уоррен обошел вокруг дерева и остановился, раздраженный тем, что маленькая старая леди с грубо нарумяненными щеками явно стремилась привлечь к себе его внимание.

— Благословите меня, святой отец, ибо я грешна! — молвила она высоким вибрирующим голосом, преграждая ему путь.

— Да, да, хорошо... Vox populi[184]и все в том же духе. Что-то в душе вашей не так, как следует, это уже сама судьба...

— Я хотела бы исповедаться, отец! Я должна сделать это!

— Думаю, ваше стремление весьма похвально, но место это вряд ли подходит для такой цели. И, кроме того, я спешу.

— В Библии говорится, что в глазах Господа и пустыня может быть храмом Божьим, если дух грешника возжелает того.

— Прочь, пустомеля: я же сказал, что спешу!

— А я говорю, чтобы вы сунули зад за дерево.

— Ладно-ладно, вы прощены за все, что бы вы ни сделали... Что-что вы сказали?

— Вы же слышали меня, ангельский котик! — зашептала безобразная старая карга грубым низким голосом и, вытащив из складок своей одежды опасную бритву, раскрыла ее со щелчком. — Марш за дерево, или же вам можно будет не давать обет целомудрия!

— Боже мой, да вы же не женщина, а мужчина!

— Суждение это спорно, как ни смотри, но что несомненно, так это то, что я головорез: люблю резать глотки, а посему пошевеливайся!

— Пожалуйста, молю вас, не причиняйте мне зла! Не надо!.. Я... О Боже! Не режьте меня! — Трясясь всем телом, госсекретарь неловко отступал в тень дерева. — Право, вы не должны меня калечить! Пролить кровь священника — страшный смертный грех!

— Я тебя заприметил еще пятнадцать минут назад, ангельский котик! — зашипел (или зашипела?) мужчина (или женщина?). Его (или ее) сморщенные ярко-красные губы и набрякшие пурпурные веки искривились в тусклом свете. — Тебя и эту ужасную тряпку у тебя на голове! Ты позоришь честных извращенцев!

— Что?

— Как смеешь ты разгуливать здесь? Выискиваешь маленьких мальчиков. Да еще, гад ползучий, священником вырядился? Какая мерзость!

— Но, право, мадам... мистер... Простите, не знаю, как обращаться к вам...

— Ты что, оскорблять меня вздумал, змеиная рожа?

— Клянусь честью, нет! — Левый глаз Пиза бешено завращался. — Я только хочу вам сказать, что вы не знаете...

— Я все отлично знаю! Такие, как ты, мерзавцы, всегда носят с собой что-нибудь лакомое на случай, если вдруг кто-то подвернется. Раскрывай свои карты, падла поганая!

— Деньги? Вам нужны деньги? Ради Бога, возьмите все, что у меня есть! — госсекретарь начал копаться в карманах, извлекая из них сложенные банкноты. — Вот-вот, берите!

— Что брать, уж не это ли дерьмо? Сейчас я вспорю твои карманы, а потом начну тебя резать. — Монстр-гермафродит теснил Пиза в самую тень. — Только пикни, и я отрежу тебе губы, ясно, хорек вонючий?

— Смилуйтесь! — заскулил госсекретарь. — Вы же не знаете, кто я...

— Зато мы знаем! — раздался позади него глубокий голос. — Броуки и вы, командир Игрек, обезоружьте этого бандита немедленно!

Престарелый выпускник Уэст-Пойнтской военной академии и пожилой, крепко сбитый верзила из Бруклина тотчас набросились на налетчика. Один из них вырвал у него из рук бритву, другой схватил его за ноги, спутанные широкой цветастой юбкой.

— Попалась, ублюдская шлюха! — завопил Манджекавалло.

— Теперь не уйдешь! — закричал Броукмайкл, срывая седовласый парик, возвышавшийся над нарумяненной морщинистой физиономией уличного грабителя.

Винни Бам-Бам, обнаружив, что перед ним мужчина, а не женщина, как решил он было поначалу, принялся молотить остервенело отвратительную фигуру, свалившуюся наземь.

— Зловонный кусок подгнившего сыра! — ревел он.

— Отпустите его, командир! — распорядился Хаук. — Пусть сматывается отсюда!

— С какой стати его отпускать? — воспротивился Броуки Второй. — Этого мерзавца следует упечь за решетку.

— Но перед этим — переломать ему его ублюдские ноги! — заявил якобы почивший в бозе директор ЦРУ.

— Не собираемся ли мы выдвинуть против него обвинения, джентльмены?

— Что?.. — Броукмайкл отступил назад.

Манджекавалло вздернул резко голову, отчего его парик съехал набок, прикрыв бакенбардой нос, а глаза — рыжими прядями.

Броуки Второй обратился к бывшему директору ЦРУ:

— А ведь в этом есть резон, командир, как вас там...

— А ведь, возможно, он и прав, — откликнулся Винсент и последний раз поддал преступнику коленом под ребра. — Вон отсюда!

— Эй, ребята! — ухмыльнулся тот во весь рот и, сорвав с себя парик, швырнул его оземь. — Не хотите ли пойти ко мне? Мы смогли бы устроить настоящий бал!

— Катись, пока мы не передумали!

— Ухожу, ухожу! — Мошенник в развевающейся юбке перебежал лужайку и исчез в толпе.

— Боже мой!.. О! Боже! — причитал сбоку от Хаука Уоррен. Он лежал на земле, уткнувшись лицом в траву и обхватив голову руками. — Благодарю вас!.. Благодарю!.. Если бы не вы, меня могли бы убить!

— Почему бы вам не встать и не посмотреть, захотите ли вы жить? — произнес Хаук тихо и, запустив руку в карман, вытащил магнитофон.

— Что?.. Что? Почему вы так говорите? — Сев с превеликим трудом, Уоррен Пиз увидел справа от себя увешанную наградами военную форму, а затем, к несказанному своему ужасу, разглядел и лицо стоявшего рядом с ним человека. — Броукмайкл!..

И тут Маккензи включил магнитофон. Зазвучал голос Броукмайкла:

« — Я говорю о государственном секретаре! Это в связи с его заданием моя „смертоносная шестерка“ находится сейчас в Бостоне!.. Знай, этот Пиз с глазами алкоголика катит на тебя бочку!..»

— Речь-то идет не о таком деле, с которым можно было бы обратиться в суд, не так ли, господин секретарь? — спросил насмешливо генерал Броукмайкл, пока Хаук выключал магнитофон. — Вы решили принести нас в жертву: старого солдата, который так и обречен до конца жизни оставаться под подозрением, хоть и был реабилитирован, и его подразделение, состоящее из прекрасных молодых людей. Мы ведь людишки столь мелкие, как и Мак, присутствующий здесь, что с нами можно не считаться. Мак не принадлежит к числу моих ближайших друзей, но он не заслуживает того, чтобы его сбросили в Арктике на плавучую льдину.

— О ком это вы?

— Ах да, я не представил вам Мака. Это бывший генерал Маккензи Хаукинз, дважды лауреат почетной медали конгресса. Сперва вы пытались... ну, скажем так, нейтрализовать его, а потом, когда у вас ничего не вышло, приказали моей группе похитить и переправить мятежного генерала в место, которое следовало определить по ходу дела, — несомненно, где-то на крайнем севере.

— Скажу откровенно, я не в восторге от знакомства с вами, господин секретарь, — сказал Хаук. — Простите меня, но руки я вам не подам.

— Но то, что вы затеяли, безумие! Чистейшее безрассудство! На карту поставлено слишком многое! Под угрозой наша безопасность, ударная сила нации!

— И единственный способ привести все в порядок — избавиться от недовольных, не так ли? — сказал Маккензи. — Вместо того чтобы аргументировать свою точку зрения, вы предпочитаете устранять неугодных, которые, скажем так, на вполне законном основании обратились в суд.

— Вы переворачиваете все с ног на голову! Имеется еще много чего — экономические расчеты, расходование фантастически огромных финансовых ресурсов... А также — о Боже! — моя яхта, членство в столичном клубе, годовое собрание выпускников нашего класса и, наконец, заслуженный мною тот образ жизни, для которого и был я рожден! Вы не желаете ничего понимать!

— Я все понимаю, вонючая падаль! — изрек Винсент Манджекавалло, выступая вперед в слабом свете фонарей. — И, в частности, собственно то, что хоть кое-кто и смог бы вам помочь, однако рассчитывать на это не стоит: ведь от вас уже никому нет никакой пользы.

— Кто вы? Я видел вас раньше, слышал ваш голос, и это все, что я знаю...

— Думаю, из-за этого чудовищного маскарада и родная мать не узнала бы меня, да пребудет она в мире в Лодердейле! — Винни сорвал свой рыжий парик и присел на корточки перед государственным секретарем. — Хэлло, хмырь, как чувствуешь себя? Может, твои приятели из загородного клуба взорвали не ту яхту, а?

— Манджекавалло!.. Нет-нет! Всего несколько дней назад я лично присутствовал на панихиде по вас! Вы уже в ином мире! Вас нет среди живых! Я не верю тому, что вижу!

— Может, вы и правы, что не верите, великий дипломат, а может и нет. А вдруг все это — дурной сон, ниспосланный вам тем злом, что скопилось в вашей насквозь прогнившей душонке? Или же я просто вырвался из объятий Морфия?..

— Морфея[185], командир Игрек! Морфея!

— Да, именно из его объятий... Я явился из царства мертвых по ту сторону реки, чтобы терзать тебя! Терзать человека, возомнившего себя наивысшим существом и искренне полагающего, будто то, что входит в его желудок, выходит из него в виде ванильного мороженого! Да, падла, я побывал среди рыб и привел теперь сюда с собой акул, которые относятся ко мне с уважением, чего ты никогда не делал.

— А-а-ах! — пронзил внезапный вопль ночь и пронесся над публикой, толпившейся у залитого огнями Мемориала Линкольна. Госсекретарь с проворством рептилии вскочил на ноги и с истошными криками помчался прочь.

— Я должен поймать этого сукина сына! — заорал Манджекавалло, поднимаясь тяжело из-за своего веса. — Он все разболтает.

— Не бойтесь этого! — схватил Хаук директора ЦРУ. — Он уже вне игры.

— О чем вы? Он же видел меня!

— Это не имеет значения: ему все равно никто не поверит.

— Мак, перестань учить его, — заявил решительно Броуки Второй. — Тебе известно, с кем ты говоришь?

— Конечно! И к тому же я знаю, что к чему... Так вы и есть тот самый итальянский парень, что руководил Центральным разведывательным управлением?

— Да, но это долгая история, а я долгих историй не люблю. Меня попросту занесло куда не следует. В общем, дерьмовое дело!

— Мелодраматическая эмоциональность — одна из прекраснейших отличительных особенностей вашей нации, синьор. Вспомним о великих операх!

— Само собой!

— Никто, кроме вас, не мог создать ничего подобного. Capisce Italiano?[186]

— Lo capisce inoltre![187]

— Это прекрасно, но эта каналья собирается взорвать все к черту!

— Нет-нет, синьор Манджекавалло... Броуки, ты помнишь Френка Хеффелфингера?

— Френка Фингера?[188]Того, кто нажал пальцами не на те цифры на пульте? Да кто же этого не помнит! Он взорвал в Вонсане совсем не тот участок берега, который следовало. Понятно, мы предпочитаем не вспоминать об этом, особенно с тех пор, как он стал главным клоуном президента в военно-морском департаменте.

— Я говорил с Френком. Потому-то Пиз и оказался здесь.

— Ах так.?

— Фингер ждет сейчас у телефона: он должен сделать еще один звонок своему приятелю президенту.

— В связи с чем?

— В связи с умственным расстройством, признаки которого он обнаружил сегодня днем у госсекретаря во время телефонного разговора с ним. Поразмыслив изрядно об этой беседе, он пришел к выводу, что обязан поделиться возникшими у него опасениями со своим другом из Белого дома. Пойдемте же поищем телефонную будку. Время поджимает, мне надо как можно быстрее вернуться на самолете в Нью-Йорк.

— Послушайте, генерал! — крикнул Манджекавалло. — А как насчет нас с вами и слушаний в суде?

— Все под контролем, командир Игрек. Вы будете в рядах уопотами. Вот только мне хотелось бы узнать ваши размеры, остальное мы сделаем быстро: скво — замечательные мастерицы, почти столь же искусные, как и миссис Лафферти.

— Скво?.. Лафферти?.. Да что, у нас теперь и ирландские индейцы появились? Видать, этот парень свихнулся!

— Поверьте, господин директор ЦРУ, пути Хаука неисповедимы, — заметил Броуки.

— В путь, джентльмены! — скомандовал Маккензи. — Марш-бросок втроем! Вон и телефонная будка у парковочной площадки. Итак, бегом!

Трое мужчин в рыжих париках дружно, хотя и с разной скоростью, устремились вперед. Говорить при этом ухитрялся только Винни Бам-Бам, твердивший упорно:

— Безумие все это! Pazzo, pazzo, pazzo![189]

* * *

«Вашингтон пост»

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СЕКРЕТАРЬ — В ПАЛАТЕ ДЛЯ

ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ В КЛИНИКЕ УОЛТЕРА РИДА

"Уоррен Пиз, государственный секретарь, задержан прошлым вечером в облачении католического священника, поскольку носился беспорядочно у Мемориала Линкольна, бесцеремонно расталкивая гуляющих. Согласно сообщению полиции и свидетельским показаниям очевидцев, мистер Пиз кричал о каком-то привидении, якобы восставшем из мертвых. Но кого из некогда живых он имел в виду, госсекретарь не говорил, то ли не желая делать этого, то ли сам не зная его имени. Мистер Пиз утверждал, что призрак задался целью преследовать его растленную, вконец загубленную душу. И уверял беседовавших с ним лиц, будто вырвавшийся из ада пестро раскрашенный гермафродит грозился вспороть ему карманы и перерезать глотку, потому что он (или она?) решил, что мистер Пиз... (отточием мы заменили слово не для печати. — Ред.), хотя сам секретарь Пиз упорно пытался убедить своих собеседников, что таковым он не является, поскольку уже отпустил этому исчадию ада его грехи.

Отметим в связи с вышеизложенным, что господин секретарь не был рукоположен в священники и, следовательно, не имеет права отпускать грехи. (Наша редакция тщательнейшим образом расследовала этот факт.)

Только что поступившее из Белого дома сообщение может пролить свет на это невероятное событие. Морис Фитцпедлер, пресс-секретарь, заявил, что нация должна проявить сочувствие как к мистеру Пизу, оказавшемуся в состоянии стресса из-за перегруженности работой и огромного чувства ответственности, так и к его семье, хотя на вопрос о семье мистера Пиза мистер Фитцпедлер был вынужден признать, что мистер Пиз разведен и, соответственно, семьи не имеет. Президент сказал мистеру Фитцпедлеру, что вчера ему позвонили по телефону и высказали предположение, что госсекретарь, не выдержав непосильного бремени забот, налагаемого на него его постом, испытывает сейчас тяжелейшую депрессию. Глава государства просит нацию молиться за выздоровление мистера Пиза и за скорейшее освобождение от смирительной рубашки.

Следует отметить также, что начальник штаба при президенте Арнольд Сьюбагалу улыбался во время пресс-конференции. Когда же начальника штаба спросили, чем объяснить подобное выражение его лица, он лишь молча воздел вверх средний палец".

Глава 27

Вскоре после полуночи Маккензи вошел в вестибюль отеля «Уолдорф-Астория» и, как было им заранее обговорено с определенными лицами, подошел к конторке дежурного, чтобы получить сообщения, если таковые имелись, для комнаты 12 "а". Имя постояльца не должно было указываться, только номер комнаты и все!

Сообщений оказалось два:

«Позвонить в Беверли-Хиллз».

«Связаться с Городом Червей».

Как и три часа назад, когда он был еще в Калифорнии, Хаук решил первым делом позвонить Мэдж в Гринвич, штат Коннектикут, а посему и направился к телефону-автомату, находящемуся там же, в холле.

— Мэджи, сожалею, что звоню поздно, но я только что вошел в гостиницу.

— Не важно, Мак, дорогой! Я все еще корплю над кратким изложением сценария. Осталось поработать менее часа. Курьер заберет его тотчас же и будет у тебя, вероятно, к половине третьего. Хаук, это потрясающе! Бьет в цель без промаха! И всем достанется по первое число!

— Только, Мэджи, ни слова об этом в Голливуде! Чтобы не было лишнего шума.

— К сожалению, и впрямь придется молчать, дорогой. А то ведь стоит представить какой-либо проект, как вокруг устраивают самую настоящую болтовню, чтобы только подогреть к нему интерес. Считается, что чем больше рекламы, тем лучше.

— Не забивай себе голову разными пустяками, девочка, и иди своим путем: у тебя для этого все данные.

— Ты имеешь в виду червей. Мак?

— Ну да, ты умеешь подать товар лицом!

— Знаешь, мы оба сможем разбогатеть на твоем материале, и ты и я.

— Мне очень приятно, что ты считаешь эту «смертоносную» вещь перспективной... Откровенно говоря, я придерживаюсь того же мнения.

— Дорогой, да это чистые деньги!.. Чистое золото, хотела я сказать... Актеры, путешествующие по свету в качестве антитеррористической группы! И все это правда!

— Ты думаешь, я мог бы заинтересовать этим пару типов на западном побережье?

— Заинтересовать? Так ты еще не разговаривал с Джинни?

— Нет. Мне казалось, что еще слишком рано, поэтому первой позвонил тебе.

— Вчера, после того, как я прослушала пленки, у нас с ней состоялась продолжительная беседа. Приготовься к сюрпризу, Мак: она во всю шурует по всем каналам с половины четвертого по калифорнийскому времени.

— Шурует?.. Мэджи, ты выражаешься довольно странно, и я не уверен, что одобряю подобное. Звучит как-то грубо.

— Но, дорогой, это вполне приличный язык, стандарт своего рода. В этом нет ничего непристойного.

— Хорошо, если это так. И все же...

— Послушай, Хаук, — перебила его Мэдж из Города Червей. — Я знаю, что порой ты бываешь излишне щепетилен насчет нас, девочек, и мы очень ценим это. И тем не менее ты должен мне кое-что обещать.

— Что именно?

— Не тряси сильно Мэнни Гринберга. Сделок с ним не заключай, но и не давай ему в зубы.

— Ну, Мэджи, это уж совсем вульгарно!..

— Вперед, Мак, действуй! Я уже почти у финиша. Перо буквально дымится у меня в руках. Позвони Джинни, дорогой. Целую и люблю тебя, как всегда.

— Резиденция лорда и леди Кэвендиш! — возгласил аденоидный англиканский голос, когда Мак набрал калифорнийский номер. — Пожалуйста, сообщите свое имя.

— Гай Берджесс[190], из Москвы...

— Все в порядке, я взяла трубку! — проговорила, подойдя к параллельному аппарату, Джинни. — Он известный дразнила, Бэзил.

— Да, мадам! — изрек монотонно дворецкий, опуская на рычаг трубку.

— Мак, солнышко, я уже несколько часов жду твоего звонка! У меня приятные новости!

— Которые, как я понял из слов Мэдж, предусматривают и отказ от рукопашного боя с Мэнни.

— Ах, это... Да-да, конечно, тем более что в наших интересах, чтобы во время переговоров он был с нами, а не в больнице. На этот раз я презрела свое правило поддерживать отношения с бывшими мужьями не иначе, как через поверенных, и лично вступила в контакт с Мэнни. И не зря!

— Что не зря? И о каких переговорах идет речь?

— Мэджи говорит, что идея создания такого фильма не только носит сенсационный характер, но и является своего рода заявкой на участие в разработках месторождений золота по всему земному шару. По ее словам, для воплощения этой идеи в действительность есть все, что требуется! Актеры, шестеро сексапильных красавцев, летают по белу свету, освобождая заложников и арестовывая террористов, и все это — правда! Я намекнула Мэнни о сюжете и обо всем прочем, — естественно, после того, как он согласился оставить в покое мои живописные полотна, — и едва он услышал от меня, что Чонси уже налаживает кое с кем связи из киношников в Лондоне, как сразу же закричал своей секретарше, чтобы она немедленно включила работу над этим фильмом в план студии.

— Джинни, ради Бога, не части так! Ты перескакиваешь с одной темы на другую, как кузнечик, и говоришь совершенно непонятно, по крайней мере, для меня... Объясни же вразумительно, что именно делает Мэнни, чем там занимается этот Чонси, и кто он, черт бы его побрал, такой?

— Мой муж, Мак!

— А, солдат! Теперь припоминаю. Гренадёрские полки были что надо! — Славою Покрыли боевые знамена! И что же он затеял?

— Я уже говорила тебе, что он горячий твой поклонник, и, когда Мэдж позвонила и начала объяснять, что у тебя на этих пленках, я попросила его взять трубку, потому что он человек военного склада, да и вообще понимает, что к чему.

— И что он думает?

— Он сказал, что все это напоминает ему историю не то с четвертым, не то с сороковым королевским отрядом коммандос. Бойцы, рекрутированные из театра «Олд вик», имели весьма скромный успех, поскольку все время пробалтывались. Он хотел бы поговорить об этом с тобой и обменяться наблюдениями.

— Черт возьми, давай же его к телефону, Джинни!

— Нет, Мак, сейчас не подходящее для этого время. Кроме того, его здесь нет. Он в Санта-Барбаре, играет в «Арсенале» в поло с проживающими там англичанами.

— Так что же он все-таки затеял?

— Хаук, ты, должно быть, устал, и тебе необходимо помассировать плечи. Я же объясняла уже все! Он считает, что эта история, из которой Мэджи делает для тебя сценарий, имеет все признаки величайшего хита, а посему и позвонил кое-кому из своих друзей в Лондон, чтобы сообщить им об этом.

— И что же из этого следует?

— Они вылетают на «Конкорде» утренним рейсом, и едва оставят позади Лондон, как будут уже здесь.

— Где здесь?

— В Нью-Йорке. Чтобы повидаться с тобой.

— Они завтра прибывают сюда... или уже сегодня?

— Сегодня. И остановятся там же, где и ты.

— А как насчет бывшего твоего супруга Гринберга?

— Он прилетает завтра утром... Для тебя, по нью-йоркскому времени, — сегодня. И коль скоро я собираю друзей Мэнни и Чонси, которым уже разосланы и расписание авиарейсов, и программа работы студии, то позвонила нескольким большим шишкам, обожающим приглашать к себе на обед Чонси, и поделилась с ними кое-какой информацией. В общем, тебе предстоит хлопотный день, солнышко!

— Клянусь Цезарем, ты просто великолепна. Это замечательно! Откровенно говоря, Джин-Джин, я знал, что вы, девочки, расшибетесь ради меня, но всем этим я собирался заняться несколько позже, скажем, в начале будущей недели, поскольку с пятницы по понедельник у меня — другие дела.

— Мак, напомню, ты же сам сказал: через день!

— Да, это так, но я имел в виду лишь эту писанину: я хотел передать ее в руки этих будд из «Беверли-Хиллз» к уик-энду с тем, чтобы к понедельнику или вторнику все уже было на мази.

— Послушай, великий мой некогда муж и самый близкий из всех друзей, которых я когда-либо имела, что ты пытаешься, черт возьми, сказать мне?

— Ну, Джин-Джин...

— Выбрось из своего лексикона это дурацкое «Джин-Джин», Хаук! Ты стал называть меня так после того, как нашел Лилиан в каком-то заброшенном гимнастическом зале и решил, что она больше, нуждается в помощи, чем я. Потом Лил рассказала мне, что, встретив Мэджи в пропитанном кокаиновым чадом притоне, где тебя интересовало место хранения колы, ты начал напевать вдруг: «Лили-Лили». Как понимать это, Мак? Мы тебя любим, и ты это знаешь. А теперь выкладывай, что у тебя за проблема с завтрашним утром? Если это очередная жена, мы поймем все как надо и в свое время возьмем ее под свое крылышко.

— Ничего подобного, Джинни! Речь идет об одном деле, чертовски важном для очень многих, для массы обездоленных людей.

— Снова, что ли, сражаешься с ветряными мельницами, дражайший мой друг? — произнесла нежно леди Кэвендиш. — Если хочешь, я все отменю. Впрочем, ты и сам можешь разрешить этот вопрос, если не будешь отвечать на звонки и подходить к двери. Эти коршуны располагают только номером апартамента — двенадцать "а", но ни твоего имени, ни иных подробностей не знают.

— Нет-нет, я улажу это как-нибудь по другому... точнее, мы уладим.

— Мы?

— Все мои ребята тут, со мной. Я собираюсь продержать их взаперти здесь, пока не решу одну свою проблему.

— Уж не о «смертоносной» ли «шестерке» говоришь ты? — воскликнула Джинни. — Так они в «Уолдорфе»?

— Да. Все шестеро, крошка.

— И все красавцы как на подбор?

— Даже больше того, причем у каждого свой габарит и вес. И, что гораздо важнее для меня, они ждут, что я помогу им кое в чем.

— Тогда все понятно, Мак. Ты никогда никого не подводил.

— Разве что кроме одной...

— Ты это об Энни?.. Не мучь себя зря. Она звонила мне на прошлой неделе. Ей удалось вывезти на самолете дюжину тяжело больных детей с острова в Тихом океане на лечение в Брисбен[191]. Она вне себя от счастья. Разве не это главное? Чувствовать себя счастливой и быть в мире с собой. Не этому ли учил ты нас?

— Скажи мне, она никогда не упоминала о Сэме Дивероу?

— О Сэме?..

— Ты же меня слышала, Джинни!

— Ну да, упоминала, но не думаю, что тебе было бы приятно услышать. Мак, как и в какой связи, так что оставим-ка лучше эту тему в покое.

— И все же я хотел бы знать это: ведь он мой друг.

— Все еще?

— Да, в силу ряда обстоятельств.

— Ладно... Она говорит, что из всех мужчин, с которыми спала, помнит только его, потому что это было для нее как бы «причастие любовью» — так выразилась она, — все же остальные забыты.

— Она собирается когда-нибудь возвратиться в этот мир?

— Нет, Мак. Она нашла то, чего ты сам же желал ей. Да и всем нам. Когда хотел, чтобы мы чувствовали себя уютно и в своей шкуре. Помнишь, как говорил ты нам об этом?

— Проклятая психоаналитическая чушь! — вымолвил Хаукинз, стоя перед телефоном-автоматом в гостинице холла, и снова вытер слезу из угла глаза. — Я не спаситель заблудших душ! Я просто знаю, что нравится мне и что, черт возьми, нет! И не надо возводить меня на дурацкий пьедестал!

— Что бы ты ни говорил там. Мак, но тебе не сокрушить его!

— Чего «его»?

— Пьедестала. Так как насчет завтрашнего утра?

— Думаю, я справлюсь со всем этим.

— Помягче с этими коршунами, Мак! Будь с ними добр и в то же время сдержан, и они не выдержат.

— Что ты хочешь сказать?

— Чем ты любезнее, тем больше они потеют, ну а чем больше они потеют, тем это выгоднее для тебя.

— Вроде того, как было в Стамбуле с вражеской разведкой, да?

— Это же Голливуд, Мак!

* * *

Наступило утро, а если точнее, то только начало светать. В номере 12 "а" затрезвонил телефон, что вовсе не было неожиданностью для Хаукинза, лежавшего, вытянувшись, на спине прямо на полу.

Мак получил от Мэдж краткий сценарий в два часа три минуты, а к трем часам уже прочитал и перечитал все восемнадцать страниц остросюжетного текста, вышедшего из-под пера его третьей жены. Потом, еще раз пробежавшись мысленно по всему сценарию, переставил телефонный аппарат с письменного стола на ковер, на коем и сам улегся в надежде дать себе несколько часов сна; ведь отдых был столь же необходим для предстоящей битвы, как и боевое оружие. Однако Мэджи создала такую великолепную вещицу — с захватывающей фабулой, взрывной энергией, пронизывавшей буквально каждую фразу, с динамично развивающимся действием и разнообразными, довольно меткими портретными характеристиками, — что вожделенный сон был отложен еще на добрых полчаса, позволивших Хауку обдумать свои реальные возможности выступить в роли продюсера фильма.

«Нет, — решил он в конце концов. — Все время будет отдано Омахе и уопотами. — Главный удар — по основному объекту, солдат!»

Выспаться ему так и не удалось — из-за резкого телефонного звонка, эхом отскочившего от стен.

— Да? — поднес Мак телефонную трубку к уху.

— Говорит Эндрю Огилви, генерал.

— Что?

— Я сказал «генерал», приятель. Боюсь, мой старый товарищ по гренадерскому полку нарушил договоренность, сообщив мне, кто вы. Вы славно повоевали, старина! Я восхищаюсь вами!

— Вроде бы немножко рановато для беседы, — заметил Хаукинз — а вы и в самом деле служили вместе с ним в гренадерском полку?

— Да, он был тогда еще неоперившимся зеленым юнцом, этот Кэвви.

— Кэвви?

— Лорд Кэвендиш, конечно: речь же о нем. У него тоже неплохой послужной список. Лез прямо в грязь, грудью шел на минометы и никогда не тыкал никому в нос своими заслугами, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Это здорово: по-настоящему здорово! Но пока еще, право же, слишком рано, и мои войска не готовы к смотру. Выпейте чаю и возвращайтесь через час. Я приму вас первым, обещаю.

Стоило только Хауку опустить трубку на рычаг, как в дверь торопливо постучали. Мак встал и подошел к ней в своих маскировочных кальсонах:

— Да?

— Привет! — крикнул в коридоре неизвестный. — Я знал, что это ты: твое ворчанье узнал бы где угодно!

— Гринберг?

— А кто же еще, беби?.. Моя прекрасная, очаровательная жена, которая безо всякой на то причины вышвырнула меня из дому, променяв на бабки... Впрочем, кому какое дело до этого: она как была, так и осталась куколкой... Так вот, от нее я узнал кое-что в общих чертах и, главное, то, что за всем этим стоишь ты! Впусти же меня, приятель, о'кей? Мы смогли бы совершить с тобой недурную сделку!

— Ты вторым в очереди, Мэнни.

— Так к тебе уже и очередь? Столь быстро? Послушай-ка, золотце, у меня, сам знаешь, своя студия, весьма солидная... К чему же в таком случае иметь тебе дело с какими-то второстепенными личностями, а?

— Все дело в том, что этим «каким-то второстепенным личностям» принадлежит вся Англия.

— Это же мерзавцы! Ставят до ужаса глупые фильмы, где все горланят одновременно и никто из зрителей толком не знает, что они говорят, словно рот у актеров набит рыбным паштетом.

— Но кое-кто думает по-другому.

— Кто это, хотел бы я знать? На каждого «Джимми Бонда» приходится у них по пятьдесят никуда не годных «Ганди», которые не окупили даже расходов на их поставку, и пусть не говорит никто, что это не так!

— У некоторых иная точка зрения.

— Кому ты веришь? Уж не этим ли гнусным солдафонам с их причудливой манерой выражаться? Или, может, этим «чистюлям», которые только и делают, что юлят?

— Возвращайся через три часа, Мэнни, но прежде чем подниматься ко мне, позвони из вестибюля.

— Мак, сделай для меня исключение! На меня устремлены глаза всей моей большой студии!

— Ишь ты чего захотел, бородавчатая жаба! Или ты уже не считаешь более самой что ни на есть подходящей для тебя компанией шестнадцатилетнюю шлюшку внизу в холле?

— Это клевета! Я в суд подам на эту суку!

— Если ты не уйдешь немедленно, Мэнни, то можешь не возвращаться!

— Ладно, ладно, иду!

Снова зазвонил телефон. Хаукинз был вынужден отойти от двери, хотя и предпочел бы остаться там, дабы убедиться, что Гринберг действительно ушел.

— Да? — поднял Хаук трубку телефона, все еще стоявшего на полу.

— Номер двенадцать "а"?

— Совершенно верно.

— Это Артур Скримшо, заведующий отделом развития «Холли рок продакшнз», оплота Голливуда со столь огромным объемом мирового проката, что вы были бы потрясены, если бы я имел право раскрыть вам его реальные масштабы, и, более того, наша компания за истекшие... гм... годы получила шестнадцать «Оскаров».

— А сколько «Оскаров» получили лично вы, мистер Скримшо?

— Это очень... очень большой секрет! Мне ничего не стоило бы получать их каждый раз. Кстати, несмотря на страшную загруженность, я мог бы выкроить время для того, чтобы позавтракать с вами. С вашего разрешения я бы назвал эту совместную трапезу завтраком влиятельных персон.

— Возвращайтесь через четыре часа...

— Прошу прощения, но, по-видимому, я недостаточно ясно объяснил вам, кто я...

— Нет, вы объяснили все достаточно ясно, Скримми, так же, как и я.

— Вы в списке третий, отсюда — и четыре часа: один час надо отвести моим людям, чтобы они успели подготовиться к смотру.

— Вы уверены, что не раскаетесь, что обошлись так с заведующим отделом развития «Холли рок?»

— У меня нет выбора, Арти, мой мальчик: таков уж у меня распорядок дня.

— Гм-м... не найдется ли у вас в таком случае лишней кровати? Ведь вы занимаете целый апартамент!

— Вам нужна кровать?

— Видите ли, это все проклятые бухгалтеры... Мне следует их всех сократить... Вероятно, им не очень-то по душе все эти непредвиденные расходы, я же глаз не могу сомкнуть, когда напьюсь дешевого виски во время полета из Лос-Анджелеса. Поверьте, я совершенно без сил!

— Попытайте счастья в Армии спасения. Это неподалеку отсюда, в Бауэри. Там оказывают любую помощь за десять центов... Итак, через четыре часа!

— Хаук хлопнул о рычаг телефонной трубкой и вернул аппарат на письменный стол. Но только он направился в ванную, как телефонный трезвон вновь взорвал тишину. Схватив трубку, Мак заорал:

— Черт возьми, да что же это?!

— На проводе «Эмералд катидрал стьюдиоз», — услышал Хаук медоточивый голос с сильным южным акцентом. — Божья птичка-патриотка пролетала мимо и подбросила мне кусочек информации о каком-то основанном на реальных фактах патриотическом фильме, который вы собрались снимать! И позвольте заметить вам, мальчик, что мы не какие-то там евреи или негры, заправляющие кинопромышленностью. Мы кристально чистые христиане, подлинные американцы, с гордостью размахивающие звездным флагом. Поверьте мне, все это, черт бы вас побрал, чистая правда! И мы хотели бы представить зрительской аудитории историю о таких же, как и мы, настоящих американцах, выполняющих Божью работу. У нас много-много долларов, не один миллион, во всяком случае! Наши воскресные телепередачи и ярмарки подержанных автомобилей, которыми торгуют исключительно христианские проповедники, — это своего рода атомные бомбы, демонстрируемые нами каждую неделю.

— Будьте сегодня в полночь в Вашингтоне у Мемориала Линкольна, — ответил спокойно Хаукинз. — На головы наденьте белые капюшоны, чтобы я мог вас узнать.

— Но ведь, пожалуй, это уж слишком вызывающе?

— Вы что, трусливые либералы, настроенные против армии и Америки?

— Конечно же нет, черт возьми! Мы знаем, куда вкладывать деньги, а потому у нас много и их сторонников. Мы — сыновья Иессея[192].

— Если вы и впрямь сыновья его, то хватайте самолет и будьте сегодня вечером в Вашингтоне. Запомните: четыреста футов от статуи по прямой, потом шестьсот направо и слегка в сторону. Там находится здание для почетного караула, где вам и скажут, как нас найти.

— И тогда мы заключим сделку?

— Еще какую! Но не забудьте о капюшонах: это крайне важно!

— Я понял вас, парень!

Повесив трубку, Маккензи прошел к спальной комнате и постучал в дверь.

— Подъем, солдаты! Вам дается час на то, чтобы прочистить глотки, отполировать пуговицы до блеска и встать в строй. Не забывайте, что вы должны быть в полном обмундировании и при оружии. Завтрак попросите принести прямо в номер.

— Мы еще вечером заказали его, генерал, — услышал Хаук голос Слая. Его подадут через двадцать минут.

— Вы хотите сказать, что уже встали?

— Конечно, сэр! — откликнулся Марлон. — Мы успели уже пробежать сорок или пятьдесят кварталов.

— Но ведь из вашей комнаты не выйти в коридор.

— Верно, сэр, — согласился Силвестр.

— Я не слышал, чтобы кто-то ходил здесь, а сплю я чутко!

— Мы можем двигаться практически бесшумно, генерал, — пояснил Марлон. — И, кроме того, вы, вероятно, очень устали, поскольку даже не шевельнулись... Вернулись мы сюда с прогулки ради petit dejeuner — раннего завтрака, сэр.

— Черт возьми! — К неудовольствию Хаука, опять раздался телефонный звонок. Скрывая раздражение, он вернулся к письменному столу и поднял трубку пронзительно дребезжавшего аппарата: — Да?

— Ах, как приятно слышать ваш прекрасный голос! — произнес мужчина, судя по акценту, восточного происхождения. — Весьма недостойная личность очень стремится познакомиться с вами.

— Я не возражаю. Но кто же вы, черт возьми?

— Якатаки Мотобото, но мои плиятные длузья в Хорривуде называют меня Крейсером.

— Я могу это понять. Жду вас через пять часов. Когда окажетесь в отеле, позвоните снизу, из холла.

— Ах, да, вы, конечно, в своем плаве, но я, наверно, смог бы все зе заставить вас изменить свое решение, потому что, как уверен, мы — владельсы этого плекласного отеля и всех его апартаментов и холлов.

— О чем вы. Моторная Лодка?

— Мы такзе владеем тлемя ллекласными студиями в Хорривуде, достойнейсий сэл. Я пледлагаю вам слазу же плинять меня, а не то, сто будет весьма плисколбно, нам плидется немедленно выселить вас из отеля.

— Этого вы не сделаете, Тодзо. В вашей канцелярии лежит документ, нарушение условий которого обойдется вам в сто тысяч. Вы не можете нас выбросить из отеля, не рискуя этой суммой. Таков закон, Банзай, ничего не попишешь!

— Ай, вы испытываете телпение васего недостойного собеседника! Я пледставляю «Тойхондахай энтерпрайзес, Ю-Эс-Эй». Мы делаем фильмы!

— Желаю вам всяческих успехов. Я же, со своей стороны, представляю шестерых бойцов, которым ничего не стоит превратить ваших самураев в поставщиков куриного помета... Итак, до встречи через пять часов. Если же вздумаете устраивать шум, то я вызову своих приятелей из «Токио дайет», и они под предлогом борьбы с коррупцией проверят всю отчетность вашей компании об уплате налогов.

— А-а-ай!

— Но, с другой стороны, если хотите, приходите через пять часов, и все пойдет своим чередом.

Повесив трубку, Хаук двинулся к своему раскрытому вещевому мешку, лежавшему на диване. Пора было одеваться в серый костюм, а не в оленьи шкуры.

Через девятнадцать минут и тридцать две секунды бойцы «смертоносной шестерки» стояли по стойке смирно. На ладно скроенных дюжих парнях отлично смотрелась форма десантников. Пистолеты сорок пятого калибра красовались в кобурах, пристегнутых к поясам на стройных талиях. Куда-то исчезли персональные отличия актеров, обусловившие их театральные прозвища. Жесткие, будто высеченные из камня лица, сосредоточенный взгляд ясных глаз, устремленный на инспектировавшего их Хаука, ставшего на время их командиром, придавали этим относительно молодым людям вид опытных, испытанных в боях воинов.

— Так-так, ребятки, вы все поняли! — крикнул Хаук одобрительно. — Помните, в этом-то облике вы и должны предстать перед ними. Ребята первый сорт: крепкие и к тому же сообразительные, покрытые боевыми шрамами и тем не менее сохранившие человечность, возвышающиеся над толпой, но понимающие ее дух! Боже, я прихожу в восторг, когда вижу таких, как вы! Черт возьми, мы нуждаемся в героях! В храбрых душах, готовых ринуться в пасть смерти, в пекло адово...

— Вас куда-то занесло, генерал, все это уже позади...

— Вовсе нет, черт возьми!

— Право же, генерал, вы не хотите считаться с реальностью.

— Ему нужен Уильям Холден в последних сценах «Моста через реку Квай».

— Или Джон Айрленд в «О'кей, Коррал».

— А как насчет Дика Бертона и большого Клинта в «Орлиной отваге»?

— Или Эррола Флинна в чем бы там ни было?

— Не следует забывать и о Коннери в «Неприкасаемых».

— Эй, ребята, а не вспомнить ли нам и о сэре Генри Саттоне в роли рыцаря в «Бекете»?[193]

— Точно!

— Вы ничего не хотели бы сообщить своим бойцам о сэре Генри, генерал? Мы вот здесь, а где же он? Мы считаем его одним из нас, особенно когда речь идет о нашем фильме.

— У него особое задание, ребята, очень важное! Присоединится к вам чуть позже... А теперь вернемся к стоящей перед нами задаче.

— Можем мы расслабиться, сэр?

— Да-да, конечно, но не теряйте настроя... и этого...

— Коллективного имиджа, генерал, — подсказал мягко Телли.

— Думаю, именно это имел я в виду.

— В таком случае у нас нет разногласий, сэр, — заметил питомец йелльской школы драматического искусства Слай. — Мы ведь единый ансамбль, ставящий превыше всего импровизацию, пронизанный духом коллективизма.

— Духом коллективизма?.. Ах да, конечно!.. Послушайте же меня. Эти типы из Голливуда и из лондонских кинокомпаний, с которыми вы встретитесь сейчас, и не подозревают, что ждет их здесь, но когда они увидят шестерых красавцев военного образца, как выразилась одна моя приятельница, знакомая с их менталитетом, то сразу же представят корзины, полные бабок. И неудивительно: помимо всего прочего, вы, в отличие от других, подлинные лица, а не просто артисты. Вам не придется предлагать им себя, наоборот, они станут из кожи лезть вон, чтобы понравиться таким молодцам! В общем, вы будете выбирать кого-то из них, а не они вас. Если им захочется купить вас, то это вовсе не значит, что вы пожелаете пойти им навстречу. Последнее слово — за вами!

— Но не рискованна ли такая позиция? — усомнился Герцог. — Ремешки от кошелька у продюсеров, а не у актеров, тем более что мы не то что Голливуда, но и Бродвея не потрясли.

— Джентльмены, — обратился к актерам Хаук, — забудьте о том, что было в вашей жизни раньше, и не ломайте голову над тем, чего достигли вы, а чего — нет. Главное, что вам предстоит воспламенить весь мир! И данный факт не ускользнет от их внимания, когда они заранее начнут подсчитывать свои барыши. Вы не только профессиональные актеры, но и солдаты, коммандос, выступающие в различных обличиях для достижения своей цели!

— Подумаешь! — пожал плечами Дастин. — Перевоплощение под силу любому, кто хотя бы мало-мальски владеет техникой...

— Никогда не говорите такого! — загремел Маккензи.

— Простите, генерал, но я думаю, что это так.

— Тогда храните это в тайне, сынок! — попросил Хаук, — мы имеем дело с высокой политикой! А посему должны держать марку, а не умалять свои достоинства.

— Что это значит? — поинтересовался Слай.

— Не вдавайтесь в детали: им все равно не вникнуть в них. Маккензи подошел к письменному столу и, взяв с него несколько скрепленных вместе страничек — продукт труда своей третьей жены, — вернулся к бойцам-актерам.

— Это своего рода набросок сценария, как бы план его, и к тому же, из предосторожности, в одном экземпляре. Текст представляет собой краткий, эмоционально насыщенный обзор вашей деятельности за последние несколько лет, который, поверьте мне, по силе воздействия равен снаряду с ядерной боеголовкой! Когда мы начнем прием «гостей», каждому из этих коршунов я буду давать пятнадцать минут на ознакомление с материалом, а затем позволю ему задавать любые вопросы, ответы на которые в той или иной мере будут касаться национальной безопасности. Вас же я попрошу устроиться вон на тех стульях, которые я поставил полукругом, и вести себя единым коллективом или как вы там называете это.

— Короче, мы должны создать коллективный образ безмолвной силы, обладающей интеллектом и предприимчивостью? — высказался Телли с профессорским видом.

— Да, именно так! И, наверное, не лишним будет, если кто-то из вас похлопает себя по кобуре, когда я заговорю о национальной безопасности.

— Сперва ты, Слай, а потом — Марлон, — распорядился Герцог.

— Понял!

— Я тоже.

— Перейдем к следующему номеру нашей программы — к тому, что должно их всех буквально потрясти, — продолжил Хаук энергично. — Сначала отвечайте на клоунские вопросы своим нормальным голосом, а когда я начну кивать каждому из вас по очереди, приступайте к имитации жестов и речевых особенностей тех людей, которых вы копировали в тот раз, когда я был с полковником Сайрусом.

— У нас полно и других образов, — сказал Дастин.

— Достаточно и тех, — возразил Хаукинз. — Они производили потрясающее впечатление!

— А смысл-то в чем всей этой затеи? — произнес скептически Марлон.

— Я думал, вы сразу поймете. Мы предоставляем им возможность воочию убедиться в том, что перед ними — действительно талантливые профессионалы, преуспевшие в своих сверхсекретных операциях именно благодаря тому, что они — актеры.

— В этом нет для нас ничего обидного, пилигримы, — констатировал Герцог, возвращаясь к своему persona imitazione[194]. — Черт возьми, нас же не раз уже прослушивали боссы!

— Верьте в себя, ребята, и вы всего добьетесь. Беседу прервал телефонный звонок.

— Пожуйте пока, — бросил Маккензи «смертоносной шестерке», не замедлившей ринуться к ожидавшему их на столе завтраку, доставленному из отдела обслуживания, — и подошел к аппарату: — Да, вас слушают!

— Говорит двенадцатый сын шейха Тизи-Узу от двадцать второй жены, — услышал он ласковый голос. — Вы станете обладателем тридцати тысяч верблюдов, если наша беседа принесет достойные плоды, ну, а если плоды окажутся несъедобными, то сто тысяч западных собак может постигнуть смерть.

— Заткнитесь! Приходите через шесть часов или же убирайтесь в пески пустыни поджаривать там свои причиндалы!

Семью часами позже славный корабль «Наскок Хаука» произвел свой первый маневр в бурных водах киноиндустрии. В поднятой им коварной волне барахтались, стараясь удержаться на плаву, английский гренадер Огилви, бушевавший по поводу неблагодарности жителей колоний; Эммануэл Гринберг, чьи обильные слезы трогали всех, кроме Маккензи Хаукинза; измотанный до полусмерти заведующий отделом развития «Холли рок» по имени Скримшо, оповестивший всех, что ему удалось договориться о предоставлении ему ночлега без оплаты; вопивший во всю глотку Крейсер Мотобото, заявивший недвусмысленно, что «коцентрационные лагеря на территории Хорривуда отнюдь не исключаются», и, наконец, агрессивно настроенный шейх Мусташа Хафайабика в развевающихся одеждах, неустанно приводивший одиозные сравнения верблюжьих испражнений с американским долларом. Но каковы бы ни были между ними различия, каждый из них рассчитывал на то, что именно ему будет отдано предпочтение как будущему продюсеру самого популярного в наши дни фильма. И все они, буквально потрясенные знакомством с шестью необыкновенными актерами-коммандос, сошлись без всяких оговорок на том, что эти славные парни в фильме об их подвигах должны сыграть самих себя.

Гринберг, однако, решил пойти дальше.

— Может, и бабенок задействуем в фильме, ребята? Несколько девчонок, для полноты картины, а? — предложил он.

«Смертоносная шестерка» с энтузиазмом откликнулась на этот призыв, но больше всех обрадовались такой перспективе Марлон, Слай, Дастин и Мэнни, прошептавший с восторгом:

— Это было бы просто чудесно!

Претенденты были готовы хоть сейчас заключить договор, но Хаукинз заявил категорично: до начала следующей недели решения принято не будет.

Когда удалился последний из «гостей», коим оказался ворчливый двенадцатый сын шейха Тизи-Узу от его двадцать второй жены, Маккензи обратился к своему элитному подразделению «Дельта», уже купавшемуся в свете рампы:

— Вы были великолепны — все как один! Загипнотизировали их, заставили раскрыть свое обличье!

— Я не вполне уверен в том, что мы действительно сделали что-то, если не считать миленького шоу, — возразил Телли-эрудит.

— Да вы что, утратили свое чутье, сынок? — изумился Хаукинз. — Неужто не слышали, что они говорили? Им же до безумия хотелось заполучить право на съемку фильма.

— Пошумели они немало, — заметил Дастин. — Орали, просили. Особенно усердствовал мистер Гринберг: даже поплакать ухитрился. В общем, греческий хор, да и только, но я не стал бы утверждать, что все это хоть что-то значит.

— Мы не видели, чтобы был подписан контракт, — молвил Марлон.

— А нам и не нужен никакой контракт, — ответил Хаук. — Пока не нужен.

— Пока говорят «пока», генерал, — вмешался сэр Ларри, — нельзя ни за что ручаться. Видите ли, это все мы уже проходили. У нас всегда так было: много трескотни, но мало документов. Бумага — это обязательство, сэр, все же остальное — просто треп.

— Если я правильно понял, джентльмены, то предложения должны исходить от этих субъектов. Мы — это те, кто будет работать на них. Так что пусть они поторгуются с нами.

— И кто же, пилигрим, сделал заявку на нас, если вообще мы кому-то нужны?

— Отличный вопрос. Герцог! Уж не позвонить ли мне в связи с этим кое-куда?

— Я оплачу разговор, — предложил Слай. Но в этих апартаментах «Уолдорф-Астории» телефон сам зазвонил.

— Слушаю вас! — произнес Хаук.

— Солнышко, я не могла больше ждать! Как там у вас?

— Привет, Джинни, все прошло отлично, но, как объяснили мне мальчики, у нас, возможно, возникнут проблемы.

— Мэнни?.. Ты не убил его, Мак?.. Не убил?

— Да нет же, черт возьми! Но, признаюсь, мальчиков он задел за живое.

— Что, поплакал немножко, да?

— Угодила в самую точку!

— О, в этом у него талант, у этого мерзавца!.. Ну и в чем же у тебя загвоздка?

— Как говорят ребята, то, что мы понравились этим коршунам, если, конечно, они не притворились, — это прекрасно, но ведь бумаги-то никакой у нас так и не осталось!

— Я это улажу, Мак. Агентство Уильяма Морриса устроит все, и в лучшем виде. Делом займутся сами Роббинс и Мартин.

— Роббинс и Мартин? Звучит, словно реклама ателье мужской одежды.

— Они профессионалы высшего класса. Неплохо бы и нам всем иметь такие мозги, как у них. Когда они говорят по-английски, то их можно понять, не то что эту голливудскую галиматью. Им ничего не стоит любого обвести вокруг пальца, чем они и зарабатывают себе на жизнь. Эти друзья сразу же примутся за работу, как только я скажу им.

— Давай перенесем это на начало следующей недели, ладно, Джинни?

— Пусть будет по-твоему. Но где мне найти тебя и кто побывал там у вас, кроме Мэнни?

— Сейчас скажу. — Хаук разложил на письменном столе визитные карточки и зачитал своей бывшей жене имена посетивших его продюсеров.

— А нет ли у тех странных типов, которых ты только что назвал мне, какой-нибудь подпольной студии в Джорджии или Флориде. Конечно, ни одна зарегистрированная на юге компания не будет иметь с ними дело. Но у них денег куры не клюют, и они могут взвинтить цену на ваш фильм.

— Боюсь, сегодня вечером у них возникнут кое-какие осложнения в Вашингтоне.

— Что?

— Опустим это, Джинни.

— Узнаю твой тон! Ну что ж, раз так, и впрямь давай опустим. А как насчет тебя? Где ты будешь?

— Позвони Джонни Телячьему Носу в резервацию уопотами возле Омахи: он скажет, где меня разыскать. Вот его номер... Ну как, записала?

— Конечно, но что такое «телячий нос» и что такое «уопотами»?

— Уопотами — отверженный, втоптанный в грязь народ, а Джонни Телячий Нос — его обездоленный сын.

— Опять ветряные мельницы. Мак?

— Делаем, что можем, маленькая леди!

— И с кем же на этот раз ты сражаешься, солнышко мое?

— Со скверными защитниками республики с весьма дурными задатками.

— С этими задницами в округе Колумбия, что ли?

— Не только с ними, но и с их предшественниками, Джинни, действовавшими сотню лет назад.

— Очаровательно!.. Но как удалось тебе втянуть в это Сэма?

— Он человек исключительно принципиальный, значительно более зрелый, чем прежде, и к тому же отец семерых детей, отличающий дурное от хорошего.

— Это как раз то, что я имела в виду! Так как же ты его залучил обратно? Ведь в глазах этого красивого мальчика ты и есть те сорок разбойников из сказки об Али-Бабе, довольствующихся, правда, одной парой ног — твоей.

— Ну, я бы сказал, что это не так. Он изменился с тех пор, повзрослел. У него измученный взгляд, артрит и сутулость. Думаю, что иного и быть не могло при наличии девятерых детей.

— Девятерых? Но мне показалось, что только что ты сказал — семерых?

— Я перепутал, но он и сам путается в этих числах. А еще я замечу, что он стал намного терпимее к людям.

— Слава Богу, что он оправился после утраты Энни. Мы все так переживали за него... Подожди-ка минутку!.. Семеро детей... девятеро... А как это вдруг ухитрилась его жена произвести их в таком количестве. Она что, рожает их по двое и по трое зараз?

— Ну... мы не говорили с ним об этом...

К счастью для Маккензи Хаукинза, на линии раздалось несколько щелчков и затем послышался торопливый голос оператора:

— Номер двенадцать "а", вам срочный звонок! Пожалуйста, прервите свою беседу, чтобы я могла вас соединить.

— Пока, Джинни, детка, свяжемся позже! — Маккензи опустил трубку на рычаг и тут же тремя секундами позже, как только заверещал аппарат, схватил рывком ее.

— Номер двенадцать "а". Кто говорит?

— Это Редуинг! Слышите, вы, доисторическое чудовище? — крикнула сердито Дженнифер из Свомпскотта, штат Массачусетс. — Сэм прослушал прошлой ночью пленку с записью беседы с Броукмайклом, и всем нам, включая Сайруса, Романа и наших обоих Дези, пришлось немало потрудиться, прежде чем мы смогли уложить его в постель! Сайрус был вынужден при этом влить в его глотку чуть ли не всю бутылку виски...

— Когда он протрезвеет, то придет в чувство, — перебил Ред Хаук. — У него это не в первый раз.

— Вы утешили меня, хотя сами мы не сможем в этом убедиться.

— Почему?

— Он исчез!

— Это невозможно! Там же мои адъютанты. Роман Зет с полковником, да и вы в придачу.

— Он ловкий сукин сын, ясно вам, Повелитель Черт Знает Чего! Дверь у него была закрыта, и мы решили, что он отсыпается, а пять минут назад Роман, обходивший дозором окрестности, заметил, как причалил катер к берегу, примерно в четверти мили от нашего пляжа. И тотчас же из дюн выскочила какая-то фигура и, добежав до суденышка, погрузилась на него!

— И это был Сэм?

— Да. Бинокль не лжет, а зрение у Романа Зет чертовски острое, что и позволило ему намного сократить время пребывания в тюрьме.

— Выходит, Сэм снова пустился в бега! Как тогда, в Швейцарии!

— Вы имеете в виду тот случай, когда он пытался вам помешать?

— Да, и он тогда чуть было не преуспел в этом! — рявкнул Маккензи, яростно шаря в карманах свободной рукой в поисках успокоительного средства, коим всегда оказывалась измятая сигара. — Он, должно быть, связался с кем-то по телефону.

— По-видимому, так оно и есть. Но только с кем вот?

— Откуда мне знать? Мы же не виделись с ним долгие годы... И все же, что он может сделать?

— Прошлой ночью он орал о каких-то высокопоставленных манипуляторах, распродающих нашу страну, и о том, что их необходимо разоблачить и что он непременно сделает это...

— Да, он немало наслушался на эту тему и верит во все эти вещи...

— А вы не верите? Я сама слышала, генерал, как вы высказывались в отеле «Ритц-Карлтон» примерно в том же духе.

— Согласен, я тоже верю в это, но надо же знать, когда и где приступать к действиям в защиту своих принципов, что уже само по себе нечто иное!.. Да и что может он практически сделать? Предположим, что истеричный адвокат с налитыми кровью глазами и в мокрой одежде прибегает в редакцию газеты с такой историей, как наша, ну и что дальше? Никаких доказательств у него нет. И в итоге подкатит туда машина из сумасшедшего дома.

— Я еще не все сказала, — заметила Дженнифер.

— Слушаю вас.

— Он прихватил с собой эту злополучную пленку!

— Шутить изволите, краснокожая леди!

— Я бы желала всем моим краснокожим сердцем, чтобы это было так! Однако факт остается фактом: мы нигде не можем ее найти.

— Клянусь святыми пистолетами Джорджа Паттона, он может завалить все наше дело! Мы должны его остановить!

— Но как?

— Позвоните в редакцию бостонских газет, на радио и телестанции и сообщите их сотрудникам, что из самого крупного в Массачусетсе сумасшедшего дома бежал псих.

— Это нам мало что даст, когда они прослушают кассету. С нее сразу же будет сделано несколько копий, далее последует сканирование голоса и отождествление его с голосом вашего друга генерала Броукмайкла, чему помогут сохраняющиеся пленки с теленовостями или запись телефонных разговоров генерала.

— Я позвоню Броукмайклу и предупрежу, чтобы он держался подальше от телефона!

— От телефона?.. — задумалась Дженнифер. — А знаете, телефонные компании фиксируют с помощью компьютеров все без исключения звонки: это необходимо для взимания платы за разговоры. Я уверена, что мистеру Пинкусу не составит особого труда попросить полицию обратиться с запросом в соответствующую телефонную компанию.

— Ну и что бы это дало нам?

— Номер, по которому звонил Сэм из дома Бернбаума.

* * *

Благодаря особым отношениям Арона Пинкуса с местными властями предложение Редуинг было претворено в жизнь быстро и с успехом.

— Господин адвокат, это лейтенант Кэфферти, из Бостона. Мы получили интересующую вас информацию.

— Благодарю вас, лейтенант Кэфферти! Если бы не чрезвычайные обстоятельства, я бы никогда не позволил себе злоупотреблять вашим временем и добротой.

— Не стоит об этом, сэр! В конце концов, ни один ежегодный обед в вашем отделении не обходится без ростбифов с капустой «от Пинкуса».

— Это ничто по сравнению с теми услугами, которые оказываете вы нашему прекрасному городу!

— Мы лишь исполняем свой долг, сэр! Звоните нам в любое время... От телефонной же компании мы получили вот что. За последние двенадцать часов номер в Свомпскотте был занят всего четыре раза, причем последний раз — всего шесть минут назад, когда звонили в Нью-Йорк.

— Это мы знаем, лейтенант. Пожалуйста, скажите об остальных трех звонках.

— Дважды по этому номеру связывались с вашим собственным домом, мистер Пинкус: прошлой ночью, в шесть тридцать три и сегодня утром...

— Ах да, это я звонил Шерли, моей жене. Совсем забыл!

— Мы все встречались с вашей миссис, господин адвокат. Она настоящая светская дама; Высокая и элегантная, сэр.

— Высокая? Да нет же, она небольшого роста, все дело в ее прическе... Впрочем, к делу это не относится. А как с четвертым звонком?

— Его сделали в семь тридцать сегодня утром по номеру, которого нет в телефонной книге. Если точнее, звонили в дом Джеффри Фрейзера.

— Фрейзера? — удивился Арон.

— Ему до многого есть дело, включая боль в королевской заднице, простите меня, мистер Пинкус, за столь непристойное поведение.

— Уверен, дед его занимается еще худшими вещами, лейтенант Кэфферти.

— О, я не раз сталкивался с ним, господин адвокат. Когда мы задерживаем парня, старик просит нас продержать его под замком как можно дольше.

— От всего сердца благодарю вас, лейтенант, за оказанную мне неоценимую помощь!

— Всегда к вашим услугам, сэр!

Положив трубку, Арон взглянул с усмешкой на Дженнифер:

— Теперь, по крайней мере, нам известно, когда именно Сэм забрал кассету: когда звонил по частной телефонной линии Сидни из его кабинета, где мы прослушивали вчера запись.

— Но, насколько я понимаю, вас шокировало не это, а некто по имени Фрейзер?

— Совершенно верно, это один из самых очаровательных, я бы даже сказал, самых милых людей, которых я когда-либо встречал. Исключительно обаятельный человек, чьи родители погибли много лет назад в авиакатастрофе, когда пьяный Фрейзер-старший пытался посадить свой гидроплан на Большом Карнизе в Монте-Карло. Джеффри учился в Эндовере в одном классе с Сэмом.

— Тогда понятно, почему Сэм ему звонил.

— Вовсе нет. Сэм не питает ненависти к людям, даже, как вы сами видите, к Маккензи Хаукинзу он относится довольно терпимо. Ему глубоко претит образ жизни Фрейзера.

— Почему?

— Джеффри злоупотребляет своей внешностью. Хронический алкоголик, он гоняется за наслаждениями и всячески избегает каких бы то ни было трудностей. И до Сэма ему нет никакого дела.

— Возможно, что сейчас это совсем не так, судя по тому, что произошло на берегу минут десять назад.

— Генерал прав, мы должны его остановить! — заявил решительно Арон, возвращаясь к телефону.

— Но как?

— Если бы мне было известно, где именно сел он в катер, то я знал бы, откуда начинать его розыск.

— Он мог сделать это где угодно.

— Не могу согласиться с вами, — возразил Арон. — Где угодно сделать это нельзя: береговая охрана и сторожевые патрули постоянно находятся в состоянии боевой готовности — не столько из-за безрассудных любителей морских прогулок, сколько из-за шлюпок контрабандистов, переправляющих на своих лодчонках на берег недозволенные товары со шлюпок или судов. Если жители прибрежных районов заметят вдруг поблизости от своих домов подозрительное оживление, то они обязаны доложить об этом в соответствующие учреждения.

— В таком случае не исключено, что кто-то уже сообщил туда о появлении лодки, — заметила Дженнифер. — Ведь она подошла прямо к пляжу.

— Да, но это Сэм поднялся на борт, из нас же никто на берег не сошел.

— Если так, то мы имеем дело с синдромом «моя хата с краю», — заключила Дженнифер.

— Вот именно.

— Но почему бы нам не позвонить все-таки в службу береговой охраны?

— Я бы немедленно так и поступил, если бы знал хоть что-нибудь о катере: окраске, размерах, форме, оснастке, типе двигателя и тому подобное... Но мне неизвестно ни это, ни место, куда он подошел. — Пинкус потянулся к аппарату и, уже набирая номер, добавил: — Впрочем, я вспомнил еще кое-что, ну а точнее, кое-кого.

* * *

Луисбург-Сквер, островок на вершине Бикон-Хилла, — одна из жемчужин Бостона. Элегантные жилые строения, впервые появившиеся там в сороковых годах прошлого века, соседствуют с небольшим, хорошо ухоженным парком, охраняемым с севера статуей Колумба, а с юга — скульптурным изображением Аристида Справедливого. Этот обособленный топографически от остальной части города район, понятно, не изолирован от внешнего мира. Сюда регулярно доставляется почта, а отсюда постоянно вывозят мусор.

С приходящей прислугой обращаются здесь наилучшим образом, хотя ей и не дозволяется ставить свои потрепанные машины рядом с «роллс-ройсами», «порше» и другими столь же престижными автомобилями, которыми обзаводятся американские нувориши в подражание истинным лордам или повелителям Луисбурга.

Значительная же часть этих последних отличается определенным демократизмом, поскольку наряду с очень старыми деньгами данный слой обладает и средствами, заработанными ими самими: одними — в дни своей молодости, другими — совсем недавно. Среди этих «лордов» встречаются и наследники, и биржевые маклеры, и крупные государственные чиновники, и врачи, из коих выделяется один, являющийся одновременно и крупнейшим американским писателем. Хотя занятие медициной, казалось, способно погрузить его в состояние комы, он отлично выступал в обеих своих ипостасях.

Безотносительно к этой социальной специфике в данную минуту во всем этом районе зазвонил всего один телефон — в обставленном со вкусом особняке Р. Куксона Фрейзера, старейшего толстосума Бостона.

Пожилой джентльмен живого нрава в красных, пропитанных потом шортах ловко забросил баскетбольный мяч в сетку в небольшом спортивном зале, оборудованном на верхнем этаже здания, и, скрипнув теннисными туфлями по жесткому деревянному полу, обернулся на звук. Когда же он вспомнил после третьего звонка, что домоправительница отлучилась на рынок, от его нерешительности не осталось и следа. Вытерев пот со лба под кромкой седых волос, он направился к настенному аппарату.

— Вас слушают, — произнес он, тяжело дыша.

— Мистер Фрейзер?

— Совершенно верно!

— Это Арон Пинкус. Мы с вами неоднократно встречались — последний раз, кажется, на благотворительном балу в Музее Фогга.

— Да, Арон, именно так. Но с чего это вдруг «мистер Фрейзер»? Вы, черт возьми, примерно того же возраста, что и я, хотя, думаю, мы оба согласимся, что непохоже, будто вы увлекаетесь спортом подобно мне.

— Вы правы, Куксон. Все не хватает времени.

— Вам никогда не будет его хватать, но зато, вероятно, вы станете самым богатым человеком на кладбище.

— Я давно уже расстался с подобными амбициозными планами.

— Знаю. Я просто дразню вас, потому что вспотел, как свинья. Впрочем, это неудачная метафора, поскольку, как сказали мне, свиньи никогда не потеют... Итак, чем могу быть вам полезен, старина?

— Боюсь, это касается вашего внука...

— Боитесь? — перебил Арона Фрейзер. — О Боже, что же натворил он на сей раз? — Пинкус начал излагать суть дела, но не прошло и восьми секунд, как старик, услышав о катере, заревел в восторге: — Так вот оно что! Теперь он у меня в руках!

— Прошу прощения, Куксон?..

— Я упрячу его куда подальше!

— Что?..

— Ему официально запрещено водить катер, машину, мотоцикл или снегоход, поскольку он представляет собой потенциальную угрозу буквально везде: на суше, на море... и даже на снегу!

— Уж не собираетесь ли вы отправить его в тюрьму?

— В тюрьму? Конечно же нет! Речь идет об одном из тех мест, где мальчишку могут исправить! Мои поверенные уже все подготовили. Если его уличат в нарушении запрета и при этом никто не пострадает сильно и на него не поступит ни от кого жалобы, то суд разрешит мне принять собственные меры.

— Вы хотите поместить его в лечебницу для душевнобольных?

— Я предпочел бы иной термин — «реабилитационный центр» или любое другое столь же условное понятие.

— Если вы зашли так далеко, то, значит, он вас вконец допек.

— Так оно и есть, хотя, возможно, и не в том смысле, как вы полагаете. Я знаю этого мальчика и всем сердцем люблю его... Боже мой, он же последний из отпрысков Фрейзеров мужского пола.

— Понимаю, Куксон.

— Не думаю, что это так. Видите ли, мы сами, наша семья, сделали этого парня таким, каков он сейчас. В общем, я переживаю, словно это мой собственный сын. У меня на душе нелегко: ведь я-то всегда был здесь, рядом с ним! Но, как я уже говорил, я знаю его. Под его одурманивающей, источающей очарование внешностью есть мозги, Арон! Под личиной избалованного мальчишки таится другой человек. Я чувствую это! Уверен в том!

— Он очень обаятелен, так что я, само собой, не стал бы спорить с вами.

— Но вы верите мне или нет?

— Я не настолько хорошо его знаю, Куксон, чтобы судить о нем.

— Зато газетчики и телевизионщики явно считают, что они-то знают его! Стоит только угодить ему в какую-нибудь историю, как тотчас же поднимается шум: «Шалопай из богатой семьи опять в каталажке», «Бостонский плейбой — позор для города», и все в том же духе.

— По-видимому, он сам давал для этого основания...

— Несомненно! Вот почему то, что я услышал от вас, — просто подарок для меня! Теперь я смогу взять под надзор этого великовозрастного правонарушителя!

— Но как? Катер его на воде, и мы не знаем, ни где он в данный момент, ни куда держит путь.

— Вы сказали, что он подошел непосредственно к свомпскоттскому пляжу примерно двадцать минут назад.

— Или чуть менее того.

— На то, чтобы добраться оттуда до причала, потребуется от сорока до сорока пяти минут.

— А если он направился вовсе не туда?

— Ближайшая к северу от Свомпскотта заправочная станция, обслуживающая за плату всех без исключения, — а надо сказать, что эти похожие на сигару лодки поглощают горючее в столь же неимоверных количествах, как шестеро арабов, усевшихся с соломинками вокруг чайника, — чай, — расположена в Глостере, от пляжа на расстоянии примерно получаса.

— И вам все это известно?

— Естественно: я же в течение пяти лет подряд возглавлял бостонский береговой отряд. Но не будем терять зря время, Арон! Сейчас я позвоню в береговую охрану и своим друзьям из патрульной службы, и его быстро разыщут.

— Еще одна вещь, Куксон. У него на борту мой служащий по имени Дивероу, Сэмюел Дивероу, и мне очень хотелось бы, чтобы его задержали до моего прибытия.

— Скверное дело, да?

— Не то чтобы так уж скверное. Скорее это импульсивный поступок с его стороны. Но для меня крайне важно, чтобы его поймали. Я объясню все несколько позже.

— Дивероу? Уж не родственник ли Лансинга Дивероу?

— Он его сын.

— Славный малый был этот Лансинг! Для парня с его способностями умер слишком рано. По правде говоря, это он помог мне вложить деньги в несколько прибыльных предприятий.

— Скажите мне, Куксон, а вы имели какие-нибудь контакты с его вдовой?

— Разумеется. У него были мозги, а у меня — немного денег. Я перевел кое-что из своих доходов на ее счет, а как же иначе?

— Судя по всему, многие поступили по-другому.

— Чертово жулье!.. Простите, Арон, прервем на этом наш разговор: мне необходимо сделать несколько звонков. Может, отужинаем как-нибудь вместе?

— С удовольствием!

— И прихватите с собой вашу прелестную супругу Шелли. Она такая высокая, изящная женщина!

— Ее зовут Шерли, и, по правде говоря, она вовсе не такая уж и высокая, это все... А впрочем, не важно.

Глава 28

Небо внезапно посерело, и над разъярившимся океаном буквально нависли темные облака. Сэм Дивероу стоял, вцепившись в стальной поручень моторки, несшейся стремительно в прибрежных массачусетских водах, и сам не понимал, какого черта позвонил он Джеффу Фрейзеру, человеку, который не очень-то ему нравился. Правда, никто из знавших «безумного Фрейзи», как называли его иногда с любовью, не мог питать к нему неприязни, потому что «блаженненький», как также частенько величали его, обладал сердцем столь же большим, как и его месячное содержание, которым он с охотой делился со всеми, кто, по его мнению, оказывался в затруднительном положении.

Признаться, Сэма смущали маниакально отважные маневры Фрейзи, намеренно направлявшего обтекаемой формы двухмоторный катер навстречу вздымавшимся громадой волнам.

— Главное — не зевать, старина! — крикнул, улыбаясь, его приятель и сдвинул набок свою капитанскую фуражку с галуном. — Чуть что, и эти узкие лодки опрокидываются брюхом вверх, если только их раньше не зальет водой!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что мы можем затонуть?

— По правде говоря, не уверен в этом: пока что ничего подобного со мной не случалось! — Гигантский вал перекатился через катер, омыв стекло рубки и обдав брызгами обоих мужчин. — Бодрящая обстановка, дружок!

— Джефф, ты пьян?

— Ну, выпил разве что капельку, но это мне не во вред! Подмазка всегда помогает во время неожиданно разразившегося шторма! Дает тебе ощущение превосходства над природой, если ты понимаешь, что я имею в виду... Ты слышишь меня, Девви?

— К несчастью, да, Фрейзи!

— Не бойся ничего: эти волны так же внезапно исчезают, как и появляются!

— И долго может продолжаться такое?

— Ну, не более часа или около того! — ответил светившийся счастьем Фрейзер. — Единственная наша проблема — это найти тихую обитель.

— Обитель?

— Ну да, а иначе нам так и болтаться в море!

— Говори по-английски!

— Я это и делаю, приятель! Нам нужна бухточка, где ветер послабее, но в этом районе мест таких не столь уж много!

— А ты веди катер прямо на берег!

— Там полно скал и подводных камней, Девви, и обойти эти милые вещицы в подобную погоду не так-то легко.

— Что ты хочешь сказать?

— Ладно, оставим это.

— Черт возьми, поворачивай на берег! Вон там впереди песчаная полоса — и ни одной скалы! У меня — важное дело!

— Скалы и мели — еще не все! — заорал в ответ Фрейзер. — Такие лодки, как эта, не очень жалуют в частных владениях, а если ты приглядишься получше, то заметишь, что по всему берегу — пляжные домики.

— Но ты же ведь подошел к берегу в Свомпскотте около получаса назад!

— Владельцы прибрежных участков — из того же слоя, что и я, — платят за то, чтобы пляж, которыми они никогда не пользуются, не осквернялся присутствием посторонних. Вот почему нас не должны здесь видеть. С другой стороны, всем, кто знает Бернбаумов и заглядывает в раздел светской хроники в местных газетах, известны и дом Бернбаумов, и то, что его хозяева в Лондоне, на аукционе недвижимости. Потому-то я и рискнул, Девви. Но здесь, в такую бурю и с такой репутацией, как у меня, я не решусь на это!

— И что же это за репутация у тебя?

— Ну, совершил ряд мелких нарушений дорожных правил — можно назвать это и так, старина. Так что оснований для волнений нет: сам знаешь, в любом приличном бочонке всегда найдется пара-другая гнилых яблок!

— При чем тут яблоки? Или этот бочонок? — выкрикнул промокший до костей Сэм, не в силах укрыться от яростных потоков воды, обрушивавшихся на него и с левого и с правого борта.

— Служилые из этой дурацкой дедушкиной флотилии из моторных лодок так и следят за мной! Они ненавидят меня, потому что мой катер быстрее любого из их суденышек!

— О чем ты, черт тебя возьми, Фрейзи? — Из-за резкого крена набок, взлета и последовавшего затем падения катера на волну Дивероу потерял равновесие. Его швырнуло на палубу, и он, чтобы не упасть, вцепился в ручку шкафчика, но свалился вместе с ним и, застряв в чем-то головой, завопил истошно: — На помощь! Я никак не могу выбраться!

— Я не слышу, что ты кричишь, Девви! Не бойся ничего: я уже вижу Глостер. Судя по красным огням, нам предстоит поворот направо.

— По красным огням? Уф-ф... уф-ф!..

— Все будет в порядке, Девви! Я не могу подойти к тебе из-за ветра, но был бы премного благодарен тебе, если бы ты откупорил для меня бутылку «Дом Перри». В шкафчике на корме найдешь лед. Будь другом, достань сей эликсир, как делал ты. Это в те времена, когда мы с тобой катались с девушками из Холиоука. Помнишь, как ловко поворачивался ты, чтобы, рассчитав центробежные силы, разлить лишь минимум бесценной жидкости? Все — в строгом соответствии с законами физики, которую изучали мы в добром старом Эндовере на первом и втором курсах! Думаю, умение обращаться с божественной влагой — самое ценное, что извлек я из этого предмета!

— М-ф-ф-т-т-т... о-у-у-у... о-у-у-х! — стонал Сэм, пытаясь вытащить голову из бухты[195]белой веревки. — Мы — в эпицентре урагана, а тебе вдруг подавай бутылку! Да ты ненормальный, Фрейзи, совершеннейший псих!

— Где ты видел ураган, братец? Это всего-навсего шквальный ветер, не более того! — Капитан с фуражкой, повернутой козырьком к правому уху, улыбнулся своему пассажиру, боровшемуся на палубе с опутавшей его веревкой. — Давай, старина, поднимайся. И что это у тебя на голове? Твой терновый венец?

Высказавшись подобным образом, Фрейзер разразился хохотом.

— Не думай, что я стану доставать тебе шампанское! Немедленно ссади меня на берег, а не то я как представитель судебных органов лично намылю тебе холку ввиду твоей неспособности управлять кораблем в открытом море!

— Уж не в двухстах ли ярдах от берега — открытое море?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! — Едва Дивероу встал на колени, как на его плечи обрушилась мощная волна, снова опрокинувшая его на палубу. И Сэм, вцепившись в стальные поручни на планшире[196], закричал сердито: — Фрейзер, неужели тебе наплевать на других?

— Вопрос этот довольно сложный и сам по себе, и для меня персонально. Если же ответить на него в упрощенной форме, то мне, приятель, вовсе не наплевать на своих старых друзей, которые все еще помнят меня. И как только я понадобился тебе, то сразу же откликнулся на призыв о помощи.

— Не могу этого отрицать, — признал Дивероу и решил все же залезть в шкафчик для льда на корме: в конце концов, Фрейзи мог и в самом деле нуждаться в этом «ощущении превосходства над природой».

— Ох-ох! — произнес сокрушенно глава свомпскоттской спасательной миссии. — Кажется, мы влипли, Девви!

— То есть?

— Должно быть, нас засек один из упрямых дедушкиных сподвижников!

— С чего ты это взял?

— У нас на хвосте — катер береговой охраны! Обернись и погляди сам!

— Черт возьми! — прошептал Сэм себе под нос, увидев острый нос белого с красными полосами патрульного катера, прыгавшего по волнам в нескольких сотнях футах от них. Чуть позже сквозь завывание ветра он расслышал и звук сирены. — Они пытаются остановить нас?

— Можно сказать и так, приятель! Во всяком случае, они к нам не с визитом вежливости!

— Но меня нельзя задерживать! — запричитал Дивероу и, откупорив бутылку шампанского, понес ее по мокрой палубе. — Я должен обратиться к властям — в полицию, в ФБР... или в тот же «Бостон глоб» — в общем, куда угодно! Я обязан разоблачить одного из самых могущественных людей в Вашингтоне, который сотворил чудовищную вещь! Я должен это сделать! Если береговая охрана или кто-то еще из государственных органов обнаружит у меня улики против него, то мне уже никуда не добраться!

— Звучит впечатляюще, старина! — донесся сквозь рев ветра голос Фрейзера. — Но я вынужден спросить тебя: ты не везешь с собой ничего, похожего на маленькие таблеточки или пакетики с порошком, или чего-нибудь в этом роде, приятель?

— Боже, конечно же нет!

— Я должен быть уверен в этом, Девви, пойми меня!

— Я не обманываю тебя, Фрейзи! — закричал Сэм, стараясь заглушить грохот бури. — Я говорю о человеке, определяющем государственную политику и считающемся вторым после президента лицом в руководстве нашей страны! Этот лжец и негодяй нанимает убийц! Доказательства у меня в кармане!

— Это чья-то исповедь?

— Нет, но на имеющейся в моем распоряжении пленке — запись беседы, свидетельствующая о заговоре!

— Это и впрямь столь серьезно?

— Да. Высади же меня на берег, Фрейзи!

— Ну что ж, держись только крепче, приятель! В последующие минуты, даже приблизительного числа коих впавший в истерику Дивероу так никогда и не узнал, лодка то ныряла, то волчком вращалась на месте или взлетала вдруг ввысь, будто стремясь пройти все круги Дантова ада. Ухмыляясь, словно сатанинский капитан из преисподней, Джеффри Фрейзер с бутылкой «Дом Периньон» в руке, которую время от времени он подносил к губам, резким поворотом штурвала заставлял катер подчиняться своим командам. Быстроходное суденышко врезалось неистово в волны, а затем обращалось в бегство, чтобы тут же снова броситься в атаку на них.

Офицер береговой охраны, управлявший менее маневренной патрульной лодкой, по-видимому, вышел из себя. Во всяком случае, к завываниям сирены присоединились теперь звуки команды, которую он выкрикнул в мегафон:

— Сбавь скорость и направляйся к отметке семь на северо-запад! Повторяю, маньяк: к отметке семь. Слышишь ты, дерьмо?

— На лучшее нам и нечего было рассчитывать! — признался капитан по прозвищу «безумный Фрейзи» своему оцепеневшему от ужаса пассажиру. — Но этот охранник — славный парень!

— Так я тебе и поверил! — завопил Сэм. — Сейчас они пойдут на абордаж с тесаками, ножами и пистолетами и возьмут нас в плен!

— В плен они несомненно возьмут — но только меня, старина, ты же спасешься, если сделаешь так, как я скажу. — Фрейзер сбросил скорость и, повернув на северо-запад, повел свой катер навстречу ветру. — Теперь слушай меня, Девви! Я давненько здесь не бывал, но отметку семь помню. Она в ста пятидесяти ярдах влево от скалы. Это небольшой участок суши, и ветер в том месте не такой сильный: те, кто ходит под парусом, жалуются нередко, что там четыреста футов мертвой зоны...

— Что?.. Какая-то скала?.. Мертвая зона?.. Ради Бога, Фрейзи, мне и без того с трудом удается сохранить рассудок, который мне так нужен: ведь я борюсь за правопорядок в своей стране!..

— Секунду, старина! — бросил мореплаватель, стукнув бутылкой с шампанским о край приборной доски. — Ты раскрошил пробку, приятель, и она застряла в горлышке! — Затем, снова поднеся бутылку «Дом Периньон» к губам, он добавил: — Ну вот, так-то лучше!.. Итак, о чем ты там, дружок?

— Боже мой, ты невозможен!

— Вроде бы я слышал все это уже, и не раз... — Но Фрейзер не смог договорить: катер резко накренился на правый борт, и лицо его задела волна. — Черт, нельзя же смешивать с шипучим вином соленую воду!

— Фрейзи!

— Ах, да! Слушай же, Девви!.. Как только мы поравняемся с отметкой семь, я еще более уменьшу скорость, и это послужит тебе сигналом готовиться к высадке.

— Или, говоря иначе, выступить в роли «человека за бортом», чтобы эти фашисты в морской форме смогли меня подобрать?

— Я сказал лишь «готовиться», но не более того...

— И что же дальше?

— Когда катер замедлит ход, ты пригнись под планширем правого борта, и, как только я выжму сцепление и, описав большую дугу, приближусь к берегу на сорок или пятьдесят ярдов, переваливайся через борт. Волна скроет тебя от преследователей. Я же продолжу наши веселые гонки, подразню еще немного этих коммандос!

— Боже милостивый, неужели ты сделаешь это для меня, Фрейзи?

— Ты же попросил меня о помощи, Девви!

— Конечно, но это лишь потому, что я знал, что у тебя быстроходная лодка, и... и... ну, я вроде как подумал...

— Что «безумный Фрейзи» как раз тот парень, который нужен тебе?

— Прости, Джефф, не знаю даже, что и сказать.

— Не беспокойся, парень, все это весьма забавно!

— У тебя могут быть из-за меня большие неприятности, Джефф, чего я, честно говоря, и не предполагал!

— Понятно! Ты до ужаса порядочный тип — единственный в своем роде из всех, кого я знаю. Итак, Девви, я начинаю маневр!

Катер вошел в узкую протоку напротив красной отметки семь и, оказавшись в более спокойной воде, замедлил ход.

Судно береговой охраны находилось примерно в тридцати ярдах от его кормы.

— Слушайте меня внимательно! — раздался сердитый голос, усиленный; мегафоном. — Нам известно, кто вы! Владелец катера — Джеффри Фрейзер, а пассажир — Сэмюел Дивероу. Вы оба задержаны! Остановите лодку. Трое моих людей перейдут сейчас к вам на борт и возьмут управление катером на себя!

— Джефф! — крикнул Дивероу, ложась плашмя на палубу. — Право, я не ожидал ничего подобного!

— Заткнись, старина! Как только они спустят на воду шлюпку — а на это уйдет считанное время, — я сразу же резко увеличу скорость и ринусь к берегу. Когда же увижу, что он уже совсем близко, я подам тебе сигнал, и ты соскальзывай за борт. Все ясно?

— Да. Я никогда не забуду этого! И не только не забуду, но и я стану защищать тебя в суде со всем мастерством, на которое способен служащий фирмы «Арон Пинкус ассошиэйтс»!

— Это очень любезно с твоей стороны, приятель!.. Ну, Девви, нам пора!

Мощная моторка ринулась вперед столь стремительно, что ее нос поднялся из воды взмывающей в воздух белой цаплей. Рев двигателей заглушил все остальные звуки, и катер, проскочив мимо отметку семь, вырвался из небольшой, защищенной акватории и вновь оказался среди яростных волн.

Затем, как и говорил он, Фрейзер резко повернул налево, к простершемуся широкой полосой крутому берегу. Взметнувшийся ввысь за правым бортом плотный полог из брызг и пены полностью скрыл от взора преследователей лодку, что позволило бы, например, незаметно соскользнуть с нее в воду.

А это было как раз то, что вынужден был сделать охваченный паникой Сэм Дивероу, отнюдь не подбодренный взмахом руки и словами своего капитана:

— Давай, старина! Я знаю, что это по силам тебе! Ведь в школе мы были с тобой в одной команде пловцов!

— Нет, Фрейзи, я не был там, я занимался теннисом!

— Ох, виноват!.. И все же — пошел!

Борясь с волнами, которые швыряли его из стороны в сторону, Сэм плыл, держа голову наполовину под водой. Патрульное судно береговой охраны, преследуя его одноклассника, сделало крутой поворот налево. В мегафон заорали:

— Сколько ни старайся, тебе не удрать! Усвоил это, хмельная рожа? На этот раз не отвертишься: сопротивление при задержании, вождение катера в нетрезвом виде, преступное пренебрежение жизнью пассажира, также подлежащего аресту! О, парень, теперь-то я тебя достал!

Подняв голову, чтобы вдохнуть глоток воздуха, Дивероу услышал, как взревели, заглушая мегафон, мощные двигатели лодки Фрейзи. Ощущение было такое, словно в воду начали выпускать воздух из огромного надувного матраса.

«...Также подлежащего аресту»... «Владелец катера — Джеффри Фрейзер, а пассажир — Сэмюел Дивероу. Вы оба задержаны!»... Он подлежит аресту?! Его арестуют?! Пока Сэм лежал, прижавшись к палубе, до его парализованного страхом сознания не доходил смысл того, о чем вещали по мегафону. Но теперь все изменилось. Ему грозил арест! О Боже, он — разыскиваемый властями беглец! Его обложили, словно он волк! А это значит, что Арон, Дженни, Сайрус с Романом и оба Дези арестованы и, сломавшись, признались во всем! А Мак! Его, скорее всего, уже расстреляли! О Дженни же, о его последней страстной любви, лучше и не думать: ее могли обидеть, изнасиловать! И кто знает, что еще выпало на долю бедняжки! Для этих подлецов из Вашингтона нет ничего святого!

Но они не знают еще, на что способен Сэмюел Лансинг Дивероу, этот талантливейший адвокат, защитник униженных и угнетенных и гроза взяточников, где бы они ни встречались ему! Он много чему научился от своего учителя, пусть и большого путаника, допотопного кое в чем, но все же великого наставника! Он сумеет теперь солгать, смошенничать, а если потребуется, то и прикарманить кое-что. Короче, им усвоено все то, что отличало друга его — солдата века! Сэм пойдет на любую хитрость, использует все доступные ему ловкие приемы, применит самые что ни на есть бесчестные фокусы, не остановится ни перед каким обманом, — короче, проявит себя достойным учеником Хаука, — чтобы только предать гласности правду, даровать своим товарищам свободу, и более того, вырвать страну из цепкой хватки коварных интриганов и навсегда ввести в свою жизнь пленительную Дженнифер Редуинг Восходящее Солнце! И все это сделает он благодаря лежавшей в самом глубоком из его карманов кассете, надежно укрытой в пластиковом пакете, обнаруженном им на кухне Бернбаумов!

То и дело заглатывая морскую воду, кашляя и отплевываясь, Дивероу упорно прокладывал свой путь к берегу, стойко противостоя остервенелым волнам. Главное сейчас для него — убедить себя, следуя примеру Хаука, что ему все нипочем, для чего сгодилось бы и заклинание типа: «Вот я и на суше, хотя судно мое и пошло ко дну!»

— Эй, мистер! — крикнула девочка-подросток, выскочив из дома, чтобы приветствовать его у самой кромки воды. — Держу пари, вы рады, что выбрались сюда, то есть на берег! Вашу лодку опрокинуло волной?

— Ну... в некотором роде да. Ветер довольно резкий.

— Но этого бы не случилось, будь у вас приличная посудина! И если бы вы к тому же и накачались как следует, то сумели бы пройти к отметке семь.

— Юная леди, у меня нет привычки заниматься тем, что вы определяете словом «накачаться».

— Что?

— Я выразился достаточно ясно. Я не курю никакого зелья.

— Зелья? Вы хотите сказать — «травки»? Так и из моих друзей никто ее не употребляет. Я имела в виду совсем другое. «Накачаться» — это значит поднатореть в управлении лодкой. Знать двигатель, уметь предотвратить течь и так далее.

— Ах, да, конечно! Я просто обалдел немного от пребывания в воде. — Сэм неуверенно поднялся на ноги, ощупывая правой рукой карман брюк, где лежала пленка. — Но что бы там ни случилось, я очень спешу...

— Понятно: вы собираетесь позвонить на свою стоянку, где держите лодку, или в береговую охрану. А может, и в страховую компанию. Если угодно, воспользуйтесь нашим телефоном.

— Не слишком ли вы доверчивы? — спросил Дивероу, а точнее, юрист, сидевший в нем. — Я незнакомый вам человек, которого волны выбросили на этот берег.

— Мой старший брат — чемпион Новой Англии по борьбе! Да вот и он!

— О? — Сэм взглянул в сторону дома. Вниз по ступенькам, ведущим на пляж, спускалась красивая, коротко подстриженная белотелая горилла с необычайно длинными, до колен или даже еще ниже, мускулистыми руками. — Приятный молодой человек!

— Еще бы! Все девушки буквально без ума от него, но подождите, когда они узнают кое-что о нем!

— Что именно? — У Дивероу появилось неприятное чувство, что сейчас его посветят в какую-то страшную семейную тайну.

— Некоторые люди резко отличаются от остальных, моя дорогая, но все мы, как учат нас пророки, — дети Божьи. Так будем же терпимы друг к другу!

— О чем это вы? Он хочет стать юристом! По-моему, глупее не придумать, верно?

— Верно... — повторил неуверенно Сэм и, уже обращаясь к подошедшему к ним чемпиону, произнес: — Сожалею, что доставил вам беспокойство! Но мое корыто затонуло почему-то, и я был вынужден добираться до берега вплавь.

— Вероятно, ваша лодка угодила в водоворот, — предположил спортсмен, приветливо улыбаясь Сэму. — Думаю, вы новичок в этом деле!

— Как вы догадались?

— Ну, это не так уж трудно. Длинные брюки, оксфордская рубашка[197], черные носки и невесть каким чудом уцелевшая на одной ноге коричневая кожаная тапочка.

Дивероу опустил глаза. Спортсмен был прав: вторая тапочка бесследно исчезла.

— Как видно, я не все продумал до конца: мне следовало бы надеть теннисные туфли на шнурках.

— Лучше кеды, мистер, — высказалась девочка.

— Ну да! Но мне простителен подобный промах: ведь это первая моя лодка.

— Парусная? — поинтересовался молодой человек.

— Да. С двумя парусами: один, большой, — посередине и маленький — спереди.

— В общем, чего с него взять! — заявила девочка-подросток. — Он же впервые вышел в море, Бумер!

— Будь снисходительна к нему, малышка: каждый когда-то с чего-то начинает! Забыла, как пришлось мне добираться вплавь до твоей первой «кометы», чтобы довести ее до отметки три?

— Ты же обещал никому не рассказывать об этом!

— Успокойся... Заходите в дом, мистер. Там вы сможете обсохнуть и позвонить по телефону.

— Спасибо! Признаюсь, я ужасно спешу... Мне надо как можно быстрее добраться до властей. Дело у меня не терпит отлагательств, но телефон тут не поможет. Я должен, лично свидеться с ними.

— Вы из отдела по борьбе с наркотиками? — тотчас спросил молодой человек. На яхтсмена, черт возьми, вы никак не тянете!

— Нет, я не из отдела по борьбе с наркотиками, а просто человек, обладающий информацией, которую необходимо срочно передать куда следует.

— У вас есть какое-нибудь удостоверение личности?..

— А это так необходимо? Я заплачу вам, если вы доставите меня по назначению.

— И все же предъявите документы. Я собираюсь поступать на юридический факультет, а ознакомление с удостоверением личности, как известно, — это процедура номер один. Итак, кто вы?

— Хорошо, хорошо! — Сэм расстегнул задний карман на брюках, извлек из него разбухший от воды бумажник. Опасаться ему вроде бы нечего. О том, что на него и его товарищей устроена охота, едва ли кому известно, кроме узкого круга людей: эти мерзавцы в Вашингтоне слишком осторожны, чтобы сделать этот факт достоянием общественности. И он, вытащив из бокового кармана бумажника пластиковую карточку, спокойно передал ее парню: — Вот мои водительские права.

— Дивероу! — вскричал молодой человек. — Вы — тот самый Сэмюел Дивероу?

— Значит, обо мне уже передали по радио? — молвил в отчаянии Сэм и, задержав дыхание, принялся судорожно перебирать в голове, что бы такое мог он подсунуть сейчас своему собеседнику по примеру Хаука. Но, так ничего и не придумав, произнес просто: — Я хотел бы объяснить вам, как в действительности обстоит все это, и, надеюсь, вы выслушаете меня.

— О передаче по радио мне ничего не известно, сэр, но я с удовольствием выслушаю все, чего бы вы ни сказали! Ведь это вы настояли на том, чтобы вышвырнули вон тех продажных судей! Вы подали всем нам, решившим посвятить себя служению закону, достойный пример для подражания! Обвинение этих мерзавцев в злоупотреблениях было построено вами точь-в-точь как в учебнике по правоведению и подтверждено неопровержимыми доказательствами!

— Так я ведь тогда был очень сердит!..

— Сестренка, ты слышала? — перебил Сэма будущий юрист, широко улыбаясь. Когда вернутся мама с папой, передай им, что я отправился с человеком, который когда-нибудь будет заседать в Верховном суде, если только пожелает этого.

— Пожалуй, ФБР было бы предпочтительней, — произнес Сэм. — Кстати, вы не знаете, где тут поблизости его отделение?

— В Кейп-Энн. Они там по уши зарылись в бумаги: вы знаете, прибрежные воды буквально кишат судами отдела по борьбе с наркотиками.

— За сколько времени можно добраться туда?

— Максимум за десять — пятнадцать минут.

— Тогда в путь!

— А не лучше ли войти сперва в дом и переодеться в сухое? Мой отец такой же худощавый, как и вы.

— Дорога каждая минута! Под удар поставлено буквально все, поверьте мне!

— Тогда поспешим! Видите, вон там джип?

— Скукотища! — вздохнула разочарованно девочка-подросток.

* * *

— Чтоб вас! — проговорил Тадеуш Микульски, агент по особым поручениям Федерального бюро расследований. Лишенный теплоты голос и мрачное выражение лица свидетельствовали о его далеко не благосклонном отношении к сидевшему перед его письменным столом типу в одной тапочке и в мокрой одежде, с которой натекли на пол целые лужицы воды. Судя по всему, этот странный субъект пребывал в состоянии глубокого стресса. Единственное, что хоть как-то утешало агента Микульски, была мысль о том, что служить ему осталось всего восемь месяцев — точнее, по его подсчетам, восемь месяцев четыре дня и шесть часов, — после чего он непременно выйдет в отставку. Взглянув в очередной раз на извлеченные из бумажника Сэма бумаги, он, пересилив себя, произнес с отвращением: — О'кей, мистер Дивероу, давайте начнем по-новому.

— Мое имя — Дивероу...

— Послушайте, мистер Дивероу, я говорю по-английски, по-польски, по-русски, по-литовски, по-чешски и, можете себе представить, даже по-фински, благодаря его близости к эстонскому языку. Правда, с французским дело обстоит сложнее. Возможно, из-за моей легко объяснимой неприязни к нему. Видите ли, мы с женой провели в Париже всего лишь неделю, но она ухитрилась и за столь короткий срок растратить там добрую половину моего годового оклада... Ну а теперь, когда вам все ясно, может, пойдем еще по одному кругу?

— Вы хотите сказать, что не знаете, как меня зовут?

— Признаю, это мое упущение, и все же я позволю себе усомниться в том, что вы слышали когда-либо о Казимире Третьем, известном также как Карл Великий, король Польши is четырнадцатом веке.

— Вы что, с ума сошли? — вскричал Сэм. — Это же был один из самых блестящих дипломатов среди правителей своего времени! Его сестра сидела на троне Венгрии. У нее-то при дворе он и усвоил те уроки, которые позволили ему впоследствии объединить Польшу. Его договора с Силезией и Померанией могут служить образцами юридической трезвости...

— Хорошо, хорошо! Возможно, я уже слышал ранее или читал где-то ваше имя, о'кей?

— Вот это-то меня и интересует, агент Микульски. — Дивероу подался вперед на стуле и, не обращая внимания на пузырьки воздуха, выходившие с шипением из его одежды, добавил шепотом: — Не могли бы вы сообщить мне что-нибудь об охоте? Об этой своего рода облаве на людей?

— Вы имеете в виду какое-то старое телешоу?

— Нет, вовсе не то... Для меня не секрет, что за всем этим стоят мерзавцы из Вашингтона. Ведь мои друзья были схвачены и, скорее всего, подвергнуты пыткам. А иначе как бы эти подлецы разузнали о катере Фрейзи?.. Бывают такие обстоятельства, когда подчиненным ничего не остается, кроме как заявить: «Я лишь выполнял приказ»... Однако, надеюсь, я не подвергнусь все же аресту, мистер Микульски. Вы должны до конца выслушать меня и прослушать кассету, которая подтвердит достоверность моих слов!

— Но пока что вы так ничего и не сказали толком! Все, что вы сделали, — это намочили пол в моем офисе, да еще допытывались, не прослушивается ли наш разговор.

— Я веду себя так потому, что это глубоко законспирированное правительство внутри правительства — воплощенное зло! Оно не остановится ни перед чем! Точно такие же люди, как те, кто входит в его состав, похитили половину территории штата Небраска!

— Штата Небраска?

— Да, свыше ста лет назад!

— Свыше ста лет... Это что, шутка?

— Отнюдь нет. Это было трагическое деяние. Они проявили себя гнуснейшим, постыднейшим образом, мистер Микульски! У нас есть доказательство совершенного ими преступления, и они пойдут на все, чтобы не дать нам появиться завтра в Верховном суде, как говорится, personaс de lectac!..[198]

— Ax, это! — сказал агент ФБР и, нажав кнопку на панели, произнес спокойно в интерком: — Вызовите психиатрическую помощь!

— Нет! — завопил Сэм и, вытащив из кармана пластиковый пакет, потребовал: — Послушайте это!

Агент Микульски понес сверток над промокательной бумагой, по которой тотчас же расползлись влажные серые пятна, вынул из пакета кассету и вставил ее в магнитофон, стоявший у него на столе. Но едва он коснулся кнопки, как послышались разряды статического электричества. В лица обоим мужчинам брызнула вода, тонкая черная катушка, щелкнув громко, выскочила из аппарата, пронеслась, вращаясь, через комнату и затем разлетелась вдребезги. Запись на пленке, понятно, исчезла! 1

— Это черт знает что такое! — закричал Дивероу. — Я не мог перепутать кассету, потому что собственноручно нанес на пакете линию синей и желтой красками, давшими зеленый цвет, и запечатал его! Эта реклама кассет — сплошное надувательство!

— Может быть, вас подвело зрение, — предположил Микульски, — хотя у меня нет никаких оснований не доверять вам.

— Там было решительно все: беседа генерала с государственным секретарем, свидетельство существования заговора!..

— С целью похитить часть территории Небраски?

— Нет, это произошло сто двенадцать лет назад. А потом по заданию федеральных органов был сожжен банк, в котором хранились договора с уопотами.

— Но я тут ни при чем, приятель. Мои прародители до сих пор месят коровий навоз в Познани... Уоппа... А кто это такие?

— Один генерал, — не тот, чей голос был записан на пленке, а другой, мой знакомый, — воссоздал картинку на основании архивных материалов, а также документов, о которых, хотя они и исчезли, он знал.

— Какие архивы вы имеете в виду?

— Естественно, то, что находится в ведении Бюро по делам индейцев.

— Ну да, конечно!

— Видите ли, ему удалось сделать это благодаря тому, что в архивном отделе работает еще один генерал, у которого та же фамилия, что и у генерала, вовлеченного по подлому в заговор против его воли государственным секретарем. Он ушел из армии, потому что их имена перепутали, когда я выдвинул против его кузена обвинение в торговле наркотиками...

— Вот о каких вещах мы уже заговорили! — перебил Сэма Микульски. — Кстати, какой сорт сигарет вы предпочитаете?

— Я пытаюсь избавиться от этой вредной привычки, чего желал бы и вам... Как бы то ни было, произошла грубая ошибка, однако этому ушедшему в отставку генералу дали работу в Бюро по делам индейцев, а тот мой генерал, друг его, проник в секретные архивы и, воспользовавшись обнаруженными там документами, составил от имени уопотами исковое заявление. Как видите, все довольно просто.

— Согласен с вами, — произнес монотонно Микульски, кивая лениво головой. Его широко раскрытые глаза были прикованы к Сэму, а рука снова потянулась к пульту с интеркомом.

— Понимаете, племя уопотами должно было бы по праву владеть всей территорией Омахи и ее окрестностями.

— Да-да, ясно... Речь идет об Омахе...

— Но восстановление справедливости затронуло бы интересы командования стратегической авиации, мистер Микульски! Подумайте только: командования стратегической авиации! В соответствии с нашим законодательством, самовольно отчужденная земельная собственность должна быть возвращена вместе со всеми возведенными на ней постройками и всем прочим, что находится на ней, ее законному хозяину, если только тот сумеет доказать свои владельческие права. Это основа основ нашей правовой системы.

— То, что говорите вы, не вызывает возражений!

— Некоторые входящие в состав правительства коррумпированные личности, не желая и слышать о каких бы то ни было переговорах по этому вопросу с уопотами, решили покончить с проблемой, избавившись от поверенных, обратившихся с иском в Верховный суд, который включил рассмотрение их заявления в повестку дня: ведь вполне возможно, что дело будет решено в пользу племени уопотами.

— Неужто это реально?

— Да, хотя, вообще-то говоря, и маловероятно. Чтобы помешать осуществить свой план, эти подонки в Вашингтоне сперва наняли кого-то по имени Голдфарб, затем — «грязную четверку» и, наконец, «смертоносную шестерку».

— Кого-то по имени Голдфарб? — пробормотал, словно под гипнозом, Микульски и зажмурил на секунду глаза. — И еще — «грязную четверку» и «смертоносную шестерку»?

— "Грязную четверку" мы отправили в мешках для трупов назад — туда, откуда они прибыли.

— Вы их убили?

— Нет, Дези Арнац Второй подмешал им в еду сильное снотворное. В мешках же мы проделали отверстия, чтобы они могли дышать.

— Дези Арнац?.. — Агент по особым поручениям Микульски, окончательно сбитый с толку, не знал, что и сказать.

— Теперь вам, надеюсь, понятно, сколь важно как можно быстрее вывести на чистую воду государственного секретаря и всех его сообщников, лишающих уопотами их исконных прав.

Молчание. Но не долгое.

— Позвольте мне сказать вам кое-что, мистер Дивероу, — молвил спокойно агент ФБР, призывая на помощь все остававшееся еще у него терпение. — Что до меня, то мне ясно только одно — что вы нуждаетесь в помощи, которой я лично вам оказать не могу. А посему передо мной лишь три пути. Первый заключается в том, чтобы позвонить в больницу в Глостере и обратиться за помощью к врачам-психиатрам. Второй сводится к тому, что я прошу своих друзей из полиции подержать вас у них до тех пор, пока ваше состояние не улучшится. Ну а третий совсем прост: я забываю о том, что вы ввалились ко мне в офис мокрый с головы до ног и в одной тапочке и залили буквально весь пол, и, уповая на то, что с помощью столь богатого воображения вы обретете себе друзей, способных оказать содействие такому человеку, как вы, даю вам уйти.

— Вы мне не верите! — завопил Сэм.

— С чего начнем перечислять все то, что наговорили вы мне тут? С Дези Арнаца и некой личности по имени Голдфарб? Или с мешков с отдушинами для воздуха и трех генералов, которые не пробыли бы в Пентагоне и двух минут, как на них надели бы смирительные рубашки?

— Все, что я вам рассказал, — это правда!

— Я не сомневаюсь, что вы и впрямь убеждены в этом, я желаю вам лишь добра. Если хотите, я вызову для вас такси. У вас в бумажнике достаточно денег, чтобы доехать до Род-Айленда или какого-нибудь еще отделения ФБР за пределами этого штата.

— Вы не исполняете своего долга, мистер Микульски!

— Моя жена упрекает меня в том же, когда речь заходит об оплате счетов. Но что могу я сказать ей в ответ? Разве лишь то, что я неудачник.

— Вы — хнычущий бюрократ, боящийся выступить против тех, кто попирает законы нашей страны и конституционные права граждан!

— Вы и так уже задействовали Дези Арнаца, этого парня Голдфарба и трех свихнувшихся генералов. Так зачем же еще вам я?

— Ваше поведение просто позорно!

— Ну что поделаешь, коли так!.. А теперь, если только вам не захотелось вдруг привести в порядок мой пол и вытереть воду со стула, выметайтесь отсюда, а? У меня и без вас полно забот. Например, первый класс начальной школы в Кейп-Энн идет маршем к зданию муниципалитета, чтобы потребовать для детей равных избирательных прав.

— Ну и дела!

— Я думал, что это вас позабавит.

— Но я не вижу в этом ничего смешного. А еще я хотел бы сказать вам, что и без вашей помощи смогу уехать отсюда. Кстати, молодой человек, доставивший меня к вам, — чемпион Новой Англии по борьбе.

— Если вы продаете билеты на соревнование, то, пожалуй, один я куплю — при условии, что вы немедленно покинете мой офис, — заявил агент ФБР, вручая Дивероу его вещи.

— Я этого так не оставлю, мистер Микульски! — произнес возмущенно Сэм, поднимаясь со стула со всем достоинством, которое только было возможно для человека в насквозь промокшей одежде, продолжавшей источать воду, и всего лишь в одной тапочке. — Как представитель судебных органов, я намереваюсь подать жалобу в отдел юстиции. Подобное пренебрежение своими обязанностями просто недопустимо!

— Только прошу вас, приятель, когда будете составлять жалобу, напишите мое имя правильно, дабы не получилось такой же путаницы, как с теми двумя генералами. Видите ли, в нашем округе полно Микульских.

— Вы что, принимаете меня за сумасшедшего?

— Ну, это не мне решать, а докторам, но, откровенно говоря, я склонен считать, что так оно и есть.

— Вы пожалеете об этом! — произнес сердито Сэм и, прихрамывая, направился к двери. Дважды поскользнувшись на мокром полу, он наконец добрался до нее, но, прежде чем выйти в прихожую, крикнул напоследок: — Запомните, вы еще услышите обо мне!

Агент по особым поручениям Микульски, к своему Немалому сожалению, действительно услышал о Сэме. И произошло это ровно через три минуты и двадцать одну секунду после его ухода. Едва сотрудник ФБР проглотил четвертую ложку успокоительного зелья, стоявшего на его столе, как зазвонил телефон экстренной связи. Нажав на кнопку, он взял трубку:

— Микульски, ФБР!

— Эй, Тедди, это Джерард с базы, — представился командир десятого поста береговой охраны штата Массачусетс.

— Чем могу быть полезен, моряк?

— Да вот хочу узнать, нет ли у тебя каких-нибудь сведений о Дивероу? Он объявлен в розыск.

— Что? — спросил едва слышно агент по особым поручениям. — Ты сказал: Дивероу?

— Да. Мы поймали его дружка, этого психа Фрейзера, но он так и не сказал нам, где сейчас Дивероу. Сидел тут у нас с идиотской ухмылкой да время от времени звонил по телефону.

— Не сказал?.. Сидел?.. Почему все это — в прошедшем времени?

— Творится черт знает что, Тедди! Нам пришлось его отпустить, чего мы не можем понять. Раз так, зачем тогда надо было поднимать дурацкую тревогу? Мы чуть не загубили двигатель, спустили в бурю троих ребят в лодку и снесли пять буев возле причалов, за что нам придется заплатить, и все — просто так! Дивероу исчез, и мы даже не знаем, зачем его разыскивают. Я думаю, что вы, фэбээровцы, просветите нас.

— А у нас не объявляли никакой тревоги, — ответил растерянно Микульски. — Объясни, что все-таки случилось, Джер?

Когда командир Джерард рассказал ему все, что сам знал, агент по особым поручениям, побледнев, снова потянулся за лекарством.

— Этот сукин сын Дивероу ушел отсюда несколько минут назад. Он явно не в себе! Что я наделал, упустив его!

— Если у вас тревога не объявлялась, то, значит, ты не совершил ничего предосудительного, Тедди. Мы передали свое сообщение по телетайпу, и это все, что мы смогли сделать... Постой, мне только что передали записку. Звонит какой-то малый из бостонского отделение полиции по имени Кэфферти. Ты его знаешь?

— Никогда о таком не слыхал!

— Так вот откуда эта тревога — из бостонского отделения полиции! Задам же этому мерзавцу трепку, да так, что вовек не забудет! Ну а пока — будь здоров! Поговорим попозже, Тедди!

— Восемь месяцев четыре дня и пять с половиной часов, — бормотал Микульски, открывая верхний ящик стола и глядя на календарь в надежде на выход на пенсию, до которого оставалось уже не столь долго.

Глава 29

Чемпион Новой Англии по борьбе въехал на своем джипе на подъездную дорогу, ведущую к особняку Бернбаумов в Свомпскотте.

— Вот мы и прибыли, мистер Дивероу. Я видел это место с воды, но с суши — ни разу. Недурной домишко, а?

— Может, зайдете, Бумер. Но предупреждаю: беседа предстоит жаркая и строго конфиденциального порядка.

— В чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь! Ваше неожиданное появление на нашем участке, потом ФБР и все остальное. Но не приписывайте мне того, чего нет, сэр: честное слово, я ни на что не намекаю. Сейчас я быстренько смоюсь, и если кто-нибудь будет меня спрашивать о вас, не имея на то соответствующих документов, то я отвечу, что сроду вас не видел.

— В юридическом отношении все безупречно. Но коль скоро вы решили уехать, я прошу вас разрешить мне оплатить ваш труд.

— Ни в коем случае, мистер Дивероу. Для меня большая честь — доставить вас сюда! Если не возражаете, я запишу для вас на всякий случай свое имя: а вдруг у вас через пару лет освободится место клерка? Но, понятно, я не хочу, чтобы вы предоставили мне какие-то особые условия.

— Я не сомневаюсь в этом, Бумер, — ответил Сэм, беря у него клочок бумаги и глядя в ясные, серьезные глаза будущего студента юридического факультета. — Но если я захочу все же предоставить вам особые условия, вы с этим уже ничего не сможете поделать.

— Я в любом случае буду стараться, сэр. Вы сразу поймете, что я представляю собой, если побываете на занятиях нашей секции борьбы.

— Ну что же, давайте на том и порешим. Учитывая ваши данные, вам незачем нас искать: мы сами разыщем вас... Спасибо, Бумер!

— Счастливо, сэр!

Дивероу вылез из джипа. Машина, описав полукруг, тут же исчезла за воротами. Взглянув на импозантный кирпичный фасад загородного дома Бернбаумов, Сэм набрал воздуха в грудь и заковылял по вымощенной камнем дорожке к двери. «Все было бы намного проще, если бы на мне были обе тапочки», — подумал он, звоня в колокольчик.

— Будь я проклят! — заревел огромный чернокожий наемник-химик Сайрус, тотчас открывая дверь. — Не знаю, обнимать ли вас или отправить к праотцам! Но что бы там ни было, заходите, Сэм!

Дивероу с глупым видом прошлепал в коридор, и взору присутствующих предстали его промокшая одежда, всклокоченные волосы и босая нога. Что же касается самих «присутствующих», то в число оных входили: Сайрус, Арон Пинкус и та, о которой мечтал Сэм всю свою жизнь. Дженнифер Редуинг смотрела на него из дальнего угла комнаты во все глаза. Но что именно было в ее взгляде — тревога или гнев, он не мог понять.

— Сэмми, нам уже все известно! — крикнул Арон, редко когда повышавший голос. Проворно вскочив с кушетки, чтобы приветствовать своего служащего, он схватил его за обе руки и прижал свою престарелую голову к левой щеке Сэма. — Слава Аврааму, ты жив!

— Все обстояло не столь уж плохо, — сказал Дивероу. — Возможно, Фрейзи и маньяк, но он знает, как управлять катером. А потом там был еще этот малыш, чемпион Новой Англии по борьбе...

— Мы знаем, через что ты прошел, Сэм! — воскликнул Пинкус. — Ты вел себя, как герой! И все потому, что не хотел поступаться принципами!

— Все это было страшно глупо, Дивероу, — заметил Сайрус, — но вы проявили характер, отдаю вам должное.

— Где мама? — спросил возмутитель спокойствия, избегая взгляда Дженни.

— Они с Эрин вернулись в Уэстон, — ответил Арон. — По-видимому, кузина Кора пала жертвой какого-то чайника со спиртным.

— А оба Дези на пляже, вместе с Романом Зет несут там дозорную службу, — добавил Сайрус.

— Но они даже не заметили машину Бумера — джип, в котором я добрался сюда, — произнес неодобрительно Сэм.

— Это не совсем так, — возразил наемник. — Как вы думаете, почему оказался я вдруг у двери? Да потому, что Дези-Один сообщил мне по радиотелефону, что «высокий сумасшедший гринго» направляется в машине к дому.

— Он всегда умел четко излагать свои мысли! — молвил Дивероу и, повернув медленно голову в сторону Дженни, бросил осторожно: — Привет!

То, что произошло потом, походило скорее всего на мелодраматическое представление. Арон Пинкус и Сайрус Эм отодвинулись тактично в сторону, а Дженнифер Редуинг Восходящее Солнце со слезами на глазах бросилась по покрытому ковром полу навстречу Сэму. Дивероу, двинувшийся было неуверенно в гостиную, остановился. Девушка ринулась в его объятия, и губы их соединились в восторженном порыве.

— Сэм! — вскрикнула она, прижимая его крепко к себе. — О Сэм, Сэм, Сэм! Повторилось то же, что уже было в Швейцарии, ведь верно? Мак все рассказал мне! Ты поступил так, потому что был уверен в своей правоте! Ты исходил из нравственных принципов и законодательных норм! Прыгнуть в лодку, проплыть по морю многие мили в бурю, чтобы не дать свершиться неправому делу! О Боже, как люблю я тебя! По-настоящему люблю!

Так, сама того не заметив, она перешла в разговоре с ним на «ты», чему тогда же последовал и Сэм.

— Ну, я проплыл не так уж много миль, всего-то четыре или пять!

— Но и это подвиг! Я так горжусь тобой!

— Ерунда все это!

— Вовсе нет!

— Я проиграл: пленка погибла.

— Но ты-то цел, мои дорогой! И это главное! Внезапно по радиотелефону Сайруса послышалась сперва спокойная, а потом с визгливыми нотками испанская речь:

— Послушай, парень, к дому несется большой лимузино! Ну как, разнести его на куски?

— Пока еще нет, Дези, — откликнулся наемник. — Держи под прицелом входную дверь, гостей же пусть встретит Роман! Оружие держать наготове!

Несколькими минутами позже раздался среднеевропейский говор Романа Зет:

— Не считая водителя, там только один старый седовласый человек... Идет к дому. Шофер в машине. Включил радио. Музыка дерьмовая.

— Оставайся на месте, — приказал Сайрус, вытаскивая пистолет из кобуры. — Если услышите, что я стреляю, попытайтесь пробиться ко мне.

— Если... Что?

— Оснований для тревоги нет: старик не вооружен.

— Будьте готовы!

— К чему?

— Разговор закончен! Установить наружное наблюдение!

— Что?

Зазвучал дверной звонок. Сайрус махнул рукой Пинкусу, Дженни и Дивероу, чтобы они удалились с возможной линии огня. Когда же он, с пистолетом в руке, распахнул резко дверь, то увидел перед собой высокого, худощавого пожилого джентльмена.

— Вы, должно быть, дворецкий, — высказал предположение Р. Куксон Фрейзер, на чьей природной учтивости никоим образом не отразилось испытываемое им волнение. — Я хотел бы как можно быстрее поговорить с вашим хозяином по делу первостатейной важности.

— Куксон! — воскликнул Арон, выходя из ниши французского окна, обращенного на пляж. — Какими судьбами вы здесь?

— Это невероятно, Арон! Уму непостижимо! — произнес Фрейзер, размахивая какой-то бумагой. Затем он воздел руки вверх, демонстрируя охватившее его отчаяние, чреватое апоплексическим ударом. — Мы с вами, как и весь Бостон, одурачены, старина! Нас определенно подставили!

— Что означает сие в переводе на английский, Куксон?

— О, поглядите только! — Фрейзер протянул было Арону бумагу, но, заметив внезапно Дженнифер и Сэма, обнимавшихся в затененном правом углу, завопил: — А это кто такие, черт бы их побрал?

— Молодой человек в одной тапочке и потрепанной одежде — Сэмюел Дивероу, Куксон...

— О, так вы — сын Лансинга! Чертовски славным человеком был ваш отец! Как жаль, что он умер так рано!

— А это наш друг, леди Дженнифер... Дженнифер Редуинг... Перед вами же — Куксон Фрейзер.

— Прекрасный загар, дитя мое! Вне всякого сомнения, карибский. У меня есть дом на Барбадосе. Вы с сыном Лансинга должны как-нибудь приехать туда и насладиться красотой тех мест... Хотя сам я, признаюсь, не был там уже многие годы.

— Так что же представляется вам столь невероятным, Куксон?

— Я говорю вот об этом... — Старый джентльмен ткнул в Пинкуса бумагой. — Это сообщение поступило по моему факсу, не имеющему ни принимающего, ни передающего устройства, подключенного к Вашингтону... Минутку, здесь всем можно доверять?

— Безусловно, Куксон! И о чем там речь?

— Прочтите сами: я еще в состоянии шока. Арон принял тонкий листок и, взглянув на него, опустился в изумлении в ближайшее кресло:

— Это выше моего разумения!

— Что «это»? — поинтересовался Дивероу, обнимая покровительственно за плечи Дженнифер. — Там говорится... Впрочем, я лучше прочту: «Этот текст носит исключительно конфиденциальный характер и по ознакомлении с ним должен быть уничтожен. Предназначается только для ответственных сотрудников правоохранительных органов. Джеффри С. Фрейзер, кодовое имя — Рамдам, — чрезвычайно ценный, глубоко законспирированный, неоднократно удостаивавшийся государственных наград тайный агент федерального правительства. Ни в коем случае не допустить раскрытия подлинного статуса офицера Фрейзера и принять все необходимые меры для обеспечения его безопасности»... Подписано директором управления по контролю за соблюдением законов о наркотиках. Ну, скажу я вам! — И, бросаясь в кресло, стоявшее рядом с креслом Арона, Куксон Фрейзер воскликнул с недоумением: — А мальчик-то, черт возьми, оказался с перчиком! Посоветуйте, ради Бога, что мне предпринять?

— Прежде всего, полагаю я, у вас есть все основания искренне гордиться своим внуком и в то же время испытывать и известное облегчение. Вы ведь сами говорили, что в нем скрыт еще один человек, и оказались правы! Вместо никчемной личности перед нами преуспевающий в своем деле профессионал, удостоенный высоких наград.

— Так-то оно так, мой друг, но, видит Бог, до тех пор, пока он остается в живых, продолжая успешно заниматься своей работой, наша семья по-прежнему будет отмечена печатью бесчестья.

— Ну, я бы не воспринимал все это столь трагически, — ответил, хмурясь, Пинкус. — В конце концов придет же такой день, когда правда станет достоянием общественности и бостонских Фрейзеров увенчает слава!

— Если этот день действительно наступит, Арон, то последнему отпрыску бостонских Фрейзеров придется удрать в Тасманию или Тьерра-дель-Фуэго[199], чтобы скрываться там под чужим именем: он же окажется высвеченным!

— Да, этого я не принял во внимание!

— Обеспечить, и к тому же весьма надежно, личную безопасность не столь уж хитрое дело, когда есть деньги, — произнес Сайрус, спускаясь по лестнице в холл.

— Ох, простите меня, Куксон!.. Это полковник Сайрус, специалист по вопросам безопасности.

— Боже милостивый, тысяча извинений, полковник! Это было очень глупо с моей стороны, когда, увидев вас у двери, я принял вас за дворецкого!

— Не стоит извиняться: в столь фешенебельном районе это вполне понятная ошибка. И позвольте мне сказать вам, что в действительности я не полковник.

— То есть?

— Сайрус имел в виду, — закричал Сэм, буравя глазами наемника, — что он ушел из вооруженных сил и ни в какой армии в данный момент не служит!

— О, понимаю, — промолвил Фрейзер, снова поворачиваясь к сбитому с толку Сайрусу. — И, судя по всему, вы не новичок в своем деле: ведь Арон нанимает только лучших. Кстати — хотя, вероятно, вам это не очень интересно, — у меня в доме наличествует целая сеть охранных устройств, причиняющих мне массу неприятностей. Ну и я, как правило, отключаю их все.

— Вероятно, контакты не в порядке — их следует почистить, а может, электросхема составлена неправильно, — небрежно заметил Сайрус, поглядывая сердито на Дивероу. — Позвоните в свое управление безопасности и попросите проверить точечные реле.

— Право?.. Всего-то делов?

— Это обычная вещь в охранных устройствах, устанавливаемых в жилых помещениях, — пояснил наемник, так и не поняв, чего хочет Сэм. — Даже короткое замыкание может вывести из строя все эти приспособления.

— Я уверен, полковник не откажется взглянуть на вашу систему безопасности... Не так ли, полковник Сайрус? — изрек Дивероу, гримасничая наемнику из-за спины Куксона Фрейзера.

— Ну, разве что после того, как мистер Пинкус не будет более нуждаться во мне, — отозвался нерешительно солдат удачи и он же — химик. — Может быть, как-нибудь на следующей неделе!

— Славный малый! — воскликнул Фрейзер, хлопая рукой по подлокотнику кресла. И вдруг снова ощутил замешательство. — Я никак не могу прийти в себя после этого известия о своем внуке! Все это кажется мне просто невероятным!

— Я все время вспоминаю «безумного Фрейзи» в съехавшей набок капитанской фуражке. Он подмигивает мне, прихлебывая из бутылки — якобы с шампанским, а в действительности, вероятно, с сельтерской водой, — проговорил Сэм. — Я никогда не видел, чтобы кто-то вел так лихо катер, даже в кино.

И тут же, будто приведенный в действие словом «кино», зазвонил телефон. Полковник Сайрус, стоявший возле антикварного белого столика, снял трубку.

— Да? — произнес он негромко.

— Штурм начался, солдат! — донесся до него из Нью-Йорка голос Маккензи Хаукинза. — План "А" отклонен нами: в силу сложившихся обстоятельств он слишком рискован. Поэтому будем ориентироваться на план "Б", который мы обсудили час назад. Есть какие-нибудь известия о лейтенанте Дивероу?

— Он здесь, генерал, — ответил Сайрус, прикрывая микрофон ладонью, в то время как остальные оживленно обсуждали морские приключения Сэма и тайного агента Джеффри Фрейзера. — Вернулся несколько минут назад и в ужасном виде. Хотите с ним поговорить?

— Боже упаси! Догадываюсь, в каком он сейчас состоянии! В подобных случаях я всегда называю его про себя Праведным Кроликом. Ну и что там Сэм учинил?

— Судя по всему, он вернулся ни с чем: никто ему не поверил. А вот пленка, по-видимому, погибла.

— Слава Ганнибалу за явленные им милости, большие и малые! Я так и знал, что он никуда не денется: такие вещи никогда ему не удавались... Вы еще не обсуждали с ним ни одного из наших планов?

— Я их еще ни с кем не обсуждал: не было времени. С того момента, когда береговая охрана сообщила по радио, что засекла катер, на котором был Сэм, мистер Пинкус поддерживал по телефону постоянную связь с бостонской полицией.

— Катер?.. Береговая охрана?..

— Мы догадывались, что на него устроили настоящую охоту, и вид вашего лейтенанта подтвердил наше предположение. Он заявился сюда в мокрой одежде и в одной только тапочке. Ну и остальное все в том же роде!

— Черт возьми, опять та же Швейцария!

— Мы тоже так подумали — во всяком случае, подобную мысль выразила его подружка. Она хлопочет вокруг него, словно он вернулся с войны с одной ногой: вероятно, потому что у него осталась лишь одна тапочка.

— Хорошо! Постарайтесь довести до ее сознания суть нашего плана, полковник. Если вы убедите ее, то она убедит и его. Я знаю, как ведет себя этот мальчик, когда войдет в раж. Мои жены рассказывали мне об этом.

— Я не вполне понимаю вас, генерал.

— Это не столь уж важно. Запомните одно: наши враги загнаны в угол, и им не остается ничего иного в борьбе с нами, кроме как не допустить нашего появления в Верховном суде. Ведь это единственное во всем Городе Чудес место, где Сэм сможет подняться на трибуну, чтобы громогласно рассказать обо всем, что мучает душу, и вывести на чистую воду всех, кто, по его мнению, творит зло. Наши противники, спасая свои головы, уничтожат его, если только это окажется им под силу, поскольку он слишком уж много шумит.

— Так как организацией отпора Вашингтону ведаю я, то мне не составит особого труда перетянуть юную мисс на нашу сторону, — заверил Хаука Сайрус. — Но почему все же вы отдали предпочтение плану "Б"? Ведь мы с вами, как я полагал, сошлись во мнении, что план "А" является наиболее реалистичным.

— Не знаю, кто за этим стоит, но мой осведомитель — я уже упоминал о нем...

— Это тот высокопоставленный чиновник, которого все считают мертвым? — перебил генерала наемник.

— Совершенно верно. И, позвольте сказать вам, этот босс жаждет крови. Говоря об этом, он прямо заявил, что нам грозит смертельная опасность... Подчеркиваю, полковник: смертельная!

— Боже мой, неужели они зайдут так далеко?

— У них нет выбора, солдат. Осуществляя слияние компаний и скупая акции, эта свора завладела семьюдесятью процентами оборонной промышленности, долги же ее исчисляются многими миллиардами, и для погашения их потребовалась бы третья мировая война, и то при условии, что продлится она бесконечно долго, чего, понятно, не произойдет.

— Почему вы предполагаете так, генерал?

— Мне не надо предполагать: я знаю! Чтобы «нейтрализовать» нас, они наняли всякое отребье — разных там психов-головорезов. Короче, тех, кто готов на все ради денег. Возможно, таких же, как вы, наемников.

— У нас — свободная экономика, — произнес Сайрус шепотом, поглядывая на Арона, Дженни и Сэма, которые, в свою очередь, теперь уж смотрели на него. — И в этом деле многое замыкается на ней... Больше я не могу разговаривать. Скажите только, а вам не удалось узнать от своего якобы почившего осведомителя, когда и где соберутся эти мерзавцы?

— Они будут везде — в толпе, среди охранников Верховного суда и даже в служебных помещениях!

— Во всем этом — мало хорошего, генерал!

— Планом "Б" предусмотрена подобная ситуация, полковник. Конечно, никого не радует сложившееся положение, и особенно уопотами, но иного нам не дано. И мои индейцы, все как один, готовы исполнить свой долг.

— А как относится к предстоящей битве этот псих Саттон? Я не очень-то симпатизирую этому сукину сыну, но, признаю, актер он бесподобный!

— Что могу я вам сказать? Он говорит, что разыграет величайший в своей жизни спектакль!

— Дай Бог дожить ему до момента, когда в печати появятся отзывы на его игру... В общем, утром увидимся с вами, генерал!

— А как там оба Дези и Роман Зет? — спросил внезапно Хаукинз. — Дело в том, что «смертоносной шестерке» не нашлось места в моем сценарии...

— Если вы решили, что я позволю бить баклуши этим Дези и Роману, то вам, генерал, лучше бы уж чистить нужники!

— Отличный ответ, полковник!

— Конец связи!

Как громом пораженный, Р. Куксон Фрейзер вернулся в своем лимузине в Луисбург-Сквер. Ну а в доме на берегу океана разыгралась немая сцена. Сайрус, главное действующее лицо, стоял возле антикварного белого столика. Напротив него, разинув рты и устремив глаза на призванного на ратное поле полковника, расположились шестеро его сотоварищей, ждавших разъяснений: устроившаяся на кушетке Дженнифер Редуинг, усевшиеся по обе стороны от нее Арон Пинкус и Сэм Дивероу, стоявшие за их спинами оба Дези и втиснувшийся между ними Роман Зет.

— Скажу вам все как есть, ребята, — нарушил молчание импозантный чернокожий наемник. — Будучи связным генерала, я заявляю, что желающие могут еще выйти из игры. Однако как человек, неоднократно проникавший в тыл врага, я могу смело утверждать, что нашим противникам не удастся сорвать замысел генерала Хаукинза, ставшего легендой вовсе не благодаря рекламе, а потому, что он воистину великий стратег. Вы знаете, я не расточаю зря комплиментов!

— Как говорить мисс Эрин, он сказать очень хорошо для черный брат, да, Ди-Один?

— Заткнись, Ди-Два!

— Благодарю за лестный отзыв обо мне, Дези!

— Ты понять, что я иметь в виду?

— Если мне будет позволено высказать свое суждение, — произнес Арон Пинкус, слегка подвинувшись вперед, — то эта услышанная нами шарада, сколь бы хитроумной она ни была, произвела на меня впечатление искусственно усложненной, чрезмерно театрализованной. Действительно ли это диктовалось необходимостью?

— Если отвечать на ваш вопрос в терминах затронутого вами жанра, мистер Пинкус, то сложное театральное действо — наилучшее средство отвлечения внимания.

— Это нам ясно, Сайрус, — молвила Дженнифер, сжимая левой рукой правую руку Дивероу. — Но, как только что сказал мистер Пинкус, действительно ли необходимо усложнять все так? Я думаю, мы могли бы вполне обойтись и планом Сэма, то есть сойти с самолета и сразу же отправиться в Верховный суд на такси — без всяких там лимузинов, не привлекая к себе ничьего внимания.

— Этот план мог бы сработать в обычных условиях, нам же приходится действовать в особо сложной обстановке. Ваш противник обладает большой властью и огромными возможностями. Недаром ради того, чтобы вывести его из состава правительства, ваш друг Сэм готов пожертвовать своей жизнью, в чем мы все убедились сегодня.

— Он был великолепен! — выкрикнула Дженнифер, целуя Дивероу в щеку. — Проплыть столько миль в шторм!..

— Какие там мили! — заскромничал Сэм. — Не более шести-семи, ну, может быть, восемь... Если я правильно вас понял, Сайрус, то это «отвлечение внимания», как выразились вы, необходимо нам потому, что наш могущественный противник вознамерился перехватить нас где-то по пути к зданию Верховного суда и насильственно воспрепятствовать нашему выступлению перед судьями?

— В основном да.

— В основном? А что же еще?

— Так, кое-какие частности, — ответил наемник кратко.

— Не буду делать вид, будто я понимаю все, о чем здесь говорится, но если у нас имеются все основания полагать, что нам что-то угрожает, то почему бы не обратиться за защитой в полицию? И если еще ваши парни будут на нашей стороне, то мы сможем чувствовать себя в полной безопасности, — высказался Пинкус.

— Видите ли, есть ряд обстоятельств, о коих я не упомянул.

— А именно?

— Я не юрист, как вы трое, и все же мне ясно, что к чему. Вашингтон — это не Бостон, где бифштексы и капуста мистера Пинкуса оказывают положительное воздействие на правоохранительные органы. Для того чтобы обратиться за защитой к синим мундирам в округе Колумбия, необходимы весьма веские причины: у них и без того дел невпроворот.

— Ну а чтобы сослаться на веские причины, нам пришлось бы назвать кое-кого из тех, кто занимает высшие государственные посты, — заметила Дженни. — И будь у нас даже еще одна копия злополучной пленки, мы все равно не посмели бы предъявить ее в подтверждение своих слов.

— Почему? — возмутился Дивероу. Мне надоело ходить вокруг да около! Общественные устои попираются, законы нарушаются, а мы должны молчать, да?

— Кошачьи лапки не зря созданы, Сэм! — попытался урезонить его Пинкус.

— О, этого только мне не хватало! Мой босс — пенджабский пророк с Гималаев!. Не будете ли любезны спуститься с высот и объяснить, что хотите вы этим сказать, Арон?

— Ты не в себе, мой дорогой!

— Это мне и без вас известно!.. Вы думаете, легко мне дались эти десять миль? К тому же в бурю? Ведь я попал чуть ли не в настоящий ураган, говорят, сила ветра достигала сорока девяти, не знаю точно, как оно там называется.

— Я хочу вам сказать только то, — произнес холодно Пинкус, пожирая огненным взглядом Дивероу, — что выдержка во время охоты приносит обычно более богатую добычу, чем азартная погоня за дичью.

— Позвольте мне добавить в этой связи еще кое-что, — вмешался Сайрус. — Будет ли кассета у нас или нет, все равно ни одно учреждение в Вашингтоне не допустит никакого компромата на государственного секретаря.

— Но он же в сумасшедшем доме!

— Тем больше оснований для госдепартамента хранить все в тайне, — заявил наемник-химик. — Поверьте, я знаю, что говорю!

— Это же пример всеобщего разложения чиновничества! — взревел Сэм.

— Из чиновников лишь немногие коррумпированы, — возразила Дженнифер. — Большинство же их завалено работой, а платят им гроши. Это преданные своему делу бюрократы в лучшем смысле этого слова — и мужчины и женщины. Они прилагают все свои силы к тому, чтобы решить стоящие перед их бесчисленными отделами проблемы, порожденные борьбой политиканов за голоса, а это нелегко, дорогой.

Дивероу вытащил свою руку из-под руки Редуинг, поднес ее ко лбу и снова откинулся на спинку кушетки.

— Ладно, — проговорил он устало. — Выходит, я по сравнению с вами — тупой идиот! Вокруг творятся ужасные вещи, а все молчат, будто воды в рот набрали! Словно и нет такой вещи, как чувство долга!

— Ты не прав, Сэм, — сказал Арон. — Я знаю, ты никогда не стал бы пороть такую горячку, ведя в суде дело. Прежде чем обратиться в судебные инстанции с заявлением, ты всегда тщательным образом пытался выявить возможные камни преткновения и заранее готовил контраргументы на возражения противной стороны. Вот почему я считаю тебя лучшим юристом в моей фирме. Но здраво ты ведешь себя лишь тогда, когда держишь себя в руках.

— Хорошо, хорошо! Завтра мы будем как клоуны на цирковой арене... Итак, о чем еще не рассказали вы нам, Сайрус?

— О пуленепробиваемых жилетах и стальных касках под вашими головными уборами, — ответил наемник таким тоном, словно перечислял ингредиенты шоколадного печенья.

— Что?

— Только то, что вы слышали. Нам предстоит серьезная игра, адвокат. Завтра после полудня вашим розыском займется великое множество агентов — столько, сколько не сможете вы представить себе, даже обладая таким не в меру богатым воображением.

— Карамба! — завопил Дези-Два. — Разве он не прекрасно говорить!

— Заткнись! Мы можем оказаться мертвый!

— Наплевать на это! Он правильно сказать!

— Я тоже согласный с тобой, ну и что? Мы оба ведь психи!

— В Румынии есть специальные карты для гадания, друг мой Сайрус! — заорал Роман Зет, заерзав на месте, и вытащил длинный нож, скрытый от взора присутствующих обвивавшим оранжевую рубашку синим кушаком. — Румынское лезвие перережет глотку каждому, кто посягнет на наше святое дело, кем бы он ни был!

— Будь по-вашему, Сайрус! — крикнул Дивероу. — Но, учитывая обстановку, я не допущу участия в этом ни Дженни, ни Арона!

— Не смей отвечать за меня! — возмутилась Афродита его мечты.

— И за меня тоже! — присоединился к ней Пинкус, поднимаясь с кушетки. — Ты забыл, вероятно, что я был в Омаха-Бич! Может, я и не играл там большой роли, но труса не праздновал, доказательство чему — полученный мною осколок шрапнели. То было святое дело, и здесь — прямая параллель с ним. Когда одни люди силой лишают прав других, то единственное, чем может кончиться подобное, — это тиранией. И я не собираюсь мириться с этим, поскольку мне не безразлична судьба моей страны!

— Ладно, ладно...

Глава 30

5.45 утра. — Как только забрезжил рассвет, окутывая розовой пеленой Вашингтон, молчаливые мраморные залы Верховного суда постепенно начали оживать, наполняясь стайками уборщиц, толкавших свои тележки от двери к двери. Поставленные один на другой подносы содержали новое мыло в упаковке, стопки свежих полотенец и бумажных салфеток. Спереди у каждой тележки висел пластиковый мешок для мусора, оставшегося со вчерашнего дня.

Одна тележка весьма отличалась от всех остальных своей конструкцией. Точно так же толкавшая ее пожилая седовласая леди имела мало что общего со своими товарками, сновавшими по зданию суда. Внимательный взгляд мог бы отметить, что прическа у нее безукоризненна, глаза искусно подведены синим, а стоимость украшенного изумрудами и алмазами браслета, надетого ею на себя по забывчивости, во много раз превышала размер годового жалованья подобной категории служащих. На кармане ее униформы красовалась пластмассовая карточка с надписью: «Временно».

Подвешенный к ее тележке мешок для мусора был уже полон еще до того, как она добралась до места назначения. Судя по сердитому бормотанию матроны, ей было не по душе то, чем она занималась:

— Винченцо, ты молодец!.. Возлюбленное чадо моей сестры должно находиться в istituzione!..[200]Зачем я делаю это?.. Да затем, что мой любимый племянник считает, что моему благоверному ни к чему трудиться. Оденусь!.. Вот он, этот шкафчик!.. Прекрасно!.. Сейчас я оставлю здесь свою поклажу и вернусь домой. Посмотрю там свой крохотный телевизор, а затем отправлюсь с девочками по магазинам. Очень хорошо!

* * *

8.15. — Четыре ничем не примечательных коричневых и черных автомобиля выскочили на перекресток в месте пересечения Первой улицы и Кэпитол-стрит. Из каждой машины вышло по трое мужчин в темных костюмах, с лохматыми бровями и глазами, устремленными, как у роботов, в одну точку. «Стрелкам», находившимся при исполнении служебных обязанностей, следовало бить без промаха, если только они не желали вернуться к прежним, не требующим особой квалификации занятиям, что было для них хуже смерти. Дюжина натасканных профессионалов не имели ни малейшего представления о том, во имя чего они здесь. Им было известно только одно: двое мужчин, чьи фотографии лежали у них в карманах, ни в коем случае не должны войти в здание Верховного суда. И никаких проблем! Никто ведь так и не обнаружил Джимми Хоффа[201].

* * *

9.12. — Перед зданием Верховного суда припарковались две машины с лицензионными номерами правительственных учреждений. Действуя согласно распоряжению генерального прокурора, восемь человек, выгрузившихся из них, рассчитывали задержать здесь двоих находившихся в розыске опасных государственных преступников. У каждого агента ФБР было по фотографии Маккензи Хаукинза, лишенного генеральского звания за неблаговидные поступки, и его приспешника, юриста Сэмюела Лансинга Дивероу, обвиняемого в измене родине в последние дни своей службы во Вьетнаме, то есть в проступке, на который не распространяется положение о сроке давности. Этот адвокатишка посягнул из своекорыстных побуждений на репутацию старших по званию лиц. Федеральные агенты ненавидели подобных типов. И как носит таких земля!

* * *

10.22. — Темно-синий фургон свернул к обочине на Кэпитол-стрит у Верховного суда. Задние дверцы его распахнулись, и семеро коммандос в маскировочной черно-зеленой форме десантников выскочили наружу, пряча оружие в складках одежды и широких карманах. Им вовсе не хотелось привлекать к себе внимание. Секретная миссия была возложена на них лично крошечным министром обороны, причем устным, а не письменным приказом. В своем напутственном слове он заявил:

— Джентльмены, эти двое мерзавцев вознамерились уничтожить первую линию обороны военно-воздушных сил США, и это все, что я могу вам сообщить! Их надо остановить любой ценой! Выражаясь языком великого вашего командира, скажу лишь: «Засвети их, Скотти!» Короче, надо сделать так, чтобы они не путались у нас под ногами!..

Коммандос возненавидели этих мерзавцев! Небо — это вотчина десантников, и никто не смеет посягать на него. О «воздушных» парнях то и дело кричали газетные заголовки. И в то время как их товарищи летели сейчас домой, чтобы отведать вожделенный бифштекс, им приходилось заниматься тут черт знает чем! Но они были уверены в том, что негодяям, замахнувшимся на их род войск, от них не уйти!

* * *

12.03 пополудни. — Маккензи Хаукинз, подбоченясь, разглядывал Генри Ирвинга Саттона в гостиничном номере и в знак одобрения кивал головой:

— Черт возьми, господин актер, вы вполне могли бы сойти за меня!

— Это нетрудно, mon general, — ответил Саттон, снимая обшитую галуном офицерскую фуражку и обнажая коротко подстриженные седые волосы. — Мундир сидит великолепно, орденские планки производят впечатление. Так что дело остается лишь за интонациями, воспроизвести же их довольно легко. Мой голос в рекламных роликах, включая и тот, где говорилось о дохлой кошке, позволил мне оплатить учебу в колледже одного из моих сыновей, правда, не помню, которого именно.

— Мне бы все же хотелось, чтобы вы надели военную каску...

— Не смешите! Это испортит все впечатление и сорвет наши планы. Моя задача вызывать у людей симпатию к себе, а не отталкивать их. Военная каска ассоциируется в нашем сознании с конфликтной ситуацией, и появление ее вызывает в качестве ответной меры желание обеспечить свою безопасность с помощью, скажем, остающихся в тени вооруженных охранников, способных в случае чего справиться с таящей угрозу личностью. Я должен создать ясный и убедительный образ, генерал, странный же малый в неуместном в мирное время головном убранстве лишь отпугнет от себя потенциальную аудиторию.

— Вы подвергаете себя страшному риску... Сами понимаете, вас могут сделать мишенью.

Глаза актера блеснули, когда до него дошел смысл сказанных Хауком слов.

— По правде говоря, я так не думаю, — заявил он. — Учитывая вашу программу действий, мне нечего бояться. Во всяком случае, риск не столь уж велик, и к тому же я получил за него приличную компенсацию... Кстати, как там дела у наших воинов из легиона Станиславского, у этой «смертоносной шестерки»?

— Планы в отношении их несколько изменились...

— Как так? — спросил сэр Генри подозрительно.

— Все складывается как нельзя лучше для всех, — попытался успокоить актера Хаукинз, мгновенно уловив встревоженное выражение лица — обычное явление для представителей этого ремесла, которым часто приходится выслушивать восклицания типа: «У вас неплохо получается, солнышко, продолжайте в том же духе!» — что означает чаще всего: "Ты, бездельник, заранее обречен на провал! Покажи мне класс, как у Сонни Тафте[202], тогда поговорим!" Сегодня в четыре дня они будут в Лос-Анджелесе. Моя супруга — бывшая, конечно, одна из моих жен, а если точнее, то самая первая — настаивала, чтобы они непременно туда прилетели. Она жаждет надзирать за ними любящим материнским взором, за всеми шестерыми.

— Как мило! — Актер потрогал две звезды на вороте. — Но, позволю себе несколько нетактичный вопрос: ничего не изменилось касательно моего участия в фильме?

— Понятно, нет, черт возьми! Парни просто мечтают сниматься вместе с вами в одной картине, и когда они задумают что-либо, то непременно доводят дело до конца.

— Вы уверены в этом? Видите, вам же и самому ясно, что они не разобрались еще в критерии истинности.

— Что бы это ни значило, они не нуждаются в этом. У них в руках — величайший кинобосс, известный буквально каждому в этом Городе Дураков. Короче, за дело взялось агентство Уильяма Морриса и...

— Уильяма Морриса?

— Разве его не так зовут?

— Конечно, так! Как мне кажется, одна из моих дочерей выступает в роли поверенного в юридическом отделе этой фирмы. Возможно, ей предоставили там работу, потому что она моя дочь. Запамятовал только ее имя, хотя и вижусь с ней каждое Рождество.

— Непосредственно наши интересы представляют двое джентльменов — Роббинс и Мартин. Моя жена — бывшая, как вы понимаете, — считает, что лучше их не найти.

— Да-да, так оно и есть! Я читал о них в рекламных проспектах... Чудится мне, что дочь мою зовут Бекки... или Бетти?.. Ну, как бы ее там ни звали, она была обручена с этим парнем Роббинсом... Или то был Мартин? Они и впрямь, должно быть, выше всяческих похвал, поскольку она девушка очень умная... Вспомнил: ее зовут Антуанеттой, вот как! Она всегда дарит мне свитер на три размера больше, но это потому, что в спектаклях я казался очень крупным. Подобный эффект создается умением держаться на сцене.

— Думаю, я понимаю, о чем вы... Ребята отправятся на побережье, где их ожидает первоклассный сервис, как сообщила моя Джинни.

— Естественно: бриллианты требуют к себе внимательного отношения! Удивляюсь, что им не был подан отдельный самолет.

— Моя бывшая жена объяснила это. Оказывается, все студии и агентства нанимают людей, единственной обязанностью которых является наблюдение за самолетами различных авиакомпаний. Им ничего не стоит для достижения своей цели подкупить пилотов. Джинни рассказала мне, что три недели, назад самолет «Лир» затерялся в тундре Аляски, и разыскали его только вчера — через два часа после того, как соперничающая фирма подписала контракт с каким-то парнем по имени Уоррен Битти.

Раздавшийся неожиданно дверной звонок встревожил обоих мужчин.

— Кого это бес принес? — прошептал Хаук. — Генри, вы говорили кому-нибудь о нашей встрече?

— Ни одной живой душе! — ответил актер тоже шепотом, но значительно более выразительным. — Я строго придерживался сценария, дорогой мальчик, и неукоснительно следовал режиссуре. В отеле я назвался без тени смущения торговцем трубами из Акрона...[203]На мне красовался соответствующий полиэстеровый костюм, поношенный и мешковатый.... Отличная была игра, скажу я вам!

— Но кто же это?

— Положитесь на меня, mon general! — Саттон приблизился к двери и, входя в образ пьяного, ослабил галстук и расстегнул несколько пуговиц на своем мундире, после чего произнес спокойным тоном: — Спрячьтесь в шкаф, Маккензи! — И тут же заговорил громко, как и положено подвыпившему человеку: — Ну, что там еще? У нас тут небольшой праздник, и мне с моей девкой не надо никаких гостей!

— Эй, хмырь! — донесся грубый голос из-за двери. — Если даже тебе и хочется играть в любимые свои ублюдские игры, как делал ты это в своем Городе Дураков, то сейчас забудь о них и не мешкая впусти меня!

Обернувшись, сэр Генри увидел, как дверца шкафа приотворилась и оттуда выглянул изумленный Маккензи Хаукинз.

— Боже мой, это же Маленький Джозеф! Пусть он войдет!

— Итак? — молвил Джо, стискивая руки за спиной, когда дверь за ним закрылась и он представил для обозрения все свои пять футов и, может быть, дюйма три. — Если та дурная голова, что следит за мной из шкафа, принадлежит твоей шлюхе, солдат, то в службе армейской хлебнешь ты горя!

— Кто сей пигмей, которому язык лишь карликов доступен? — продекламировал гневно актер.

— Ты легкая мишень, хмырь номер два! Хоть ты и встречался с этим большим хмырем на перекрестке улиц «Эф» и Десятой, однако у тебя не все, как у него. Взять то же твое правое плечо. Оно подергивается ведь, не так ли? А как насчет левой руки, которая так и тычет куда-то на юг, словно после белой горячки. Я сразу понял, что ты — не он. И тебе никого не ввести в заблуждение.

— Это вы о моей технике, сэр? О той самой, о коей с восторгом писали тысячи критиков по всей стране — от океана до океана?!

— Кто тот тип? Что за субъект из сенсационных статей? Что это за мешанина из сливочного мороженого и горячего шоколада? — вопрошал маленький Джо смущенного Хаука, вылезшего из своего укрытия. — Мне кажется, не мешало бы Бам-Баму знать об этом, как, впрочем, и мне, с чем, я думаю, и ты согласишься.

— Джозеф, зачем ты здесь? — заревел Маккензи, чье изумление сменилось яростью.

— Успокойся, хмырь, снизь обороты! Ты знаешь, как близко к сердцу принимает Винни твои интересы. И помни, что я — Саван. Где бы я ни был и куда бы ни шел, никто меня не заметит. Как не заметил меня и ты, когда отправился сегодня утром из Нью-Йорка в международный аэропорт, а я сидел у тебя на хвосте.

— Вот оно как!

— У меня есть к тебе кое-что. Бам-Бам хочет знать, надо ли ему вызывать головорезов из Торонто.

— Это ни к чему.

— Он так и думал, к тому же и времени почти не осталось... Кроме того, он просил меня передать тебе, что его благословенная тетя Анджелина сделала так, как ты говорил, потому что, будучи замужем за Рокко — никчемным сукиным сыном, она любит своего племянника Винченцо. То, что потребуется тебе, находится во втором шкафчике справа!

— Отлично!

— Ну, не совсем так! Бам-Бам — гордый человек, хмырь, и твои коренные жители Америки не очень устраивают его. Он говорит, что обращаются они с ним, как с мусором, и что перья на его головном уборе ему не идут!

* * *

12.18. — Менеджер отеля «Эмбёсси-Роу» на Массачусетс-авеню был сбит с толку необычным поведением Арона Пинкуса, одного из самых почтенных своих постояльцев. Пребывание прославленного юриста в этой вашингтонской гостинице никогда не афишировалось и прежде: он останавливался в ней как бы негласно — так же, как, естественно, и другие клиенты, если они выражали такое желание. Но в этот день мистер Пинкус перешел все границы. Этот странный человек настоял на том, чтобы он и сопровождавшие его лица пользовались черным ходом, и в свои апартаменты поднимался исключительно на грузовом лифте. Более того, о том, что мистер Пинкус в отеле, знал один только менеджер. Поскольку в регистрационной книге он записался под чужим именем, в случае, если бы кто-то вдруг справился о нем по телефону, следовало отвечать, что такой здесь не числится, что, кстати, было бы правдой. Однако если звонивший называл номер комнаты мистера Пинкуса, его надлежало тотчас соединить с юристом.

Ни разу еще Пинкус не давал ему столь строгих инструкции, рассуждал менеджер, думая, что он понимает причину этого. В те дни сумятицей своей Вашингтон был похож на зоопарк, и, несомненно, юриста с его опытом вызвали сюда, чтобы он выступил в конгрессе по какому-то сложному юридическому вопросу в связи с законопроектом, затрагивавшим чьи-то особые интересы. По-видимому, Пинкус захватил из своей фирмы и самых сведущих сотрудников, чтобы консультироваться с ними во время слушаний дела.

Но происшедший вскоре эпизод поверг менеджера буквально в шок. Когда он по обыкновению просматривал содержимое своего письменного стола, то увидел какого-то типа в оранжевой шелковой рубашке, подпоясанной синим шелковым кушаком, и с золотой серьгой, свешивавшейся из мочки его левого уха. Незнакомец подошел к конторке, за которой сидел клерк, и спросил, где находится аптека.

— Вы остановились здесь у нас, сэр? — спросил подозрительно гостиничный служащий.

— Что? — откликнулся Роман Зет, показывая ключ от номера Пинкуса, в чем тут же убедился клерк.

— Вам туда, сэр, — показал он, растерявшись, в противоположный конец зала.

— Это хорошо! Мне нужен новый одеколон! Теперь он будет у меня, не так ли?

Несколькими секундами позже в холл вошли двое смуглых парней в не виданных ранее менеджером мундирах. По-видимому, это участники очередной какой-то южноамериканской революции, подумал он, оглядывая посетителей.

— Куда он пойти? — крикнул тот, кто был повыше ростом и недосчитывался во рту нескольких зубов.

— Кто? — спросил клерк, пятясь от конторки.

— Gitano с золотая серьга! — уточнил второй латиноамериканец. — Он имеет ключ от наш номер, но мой амиго нажать не на та кнопка в лифт. Мы подняться наверх, а он спуститься вниз!

— Вы пользовались двумя лифтами?

— Так надо, чтобы быть securidad. Ты понять, что я говорить?

— Вы заботились о своей безопасности? — Да, гринго, — ответил недосчитывавший зубов малый, с жадностью взирая на униформу клерка. — У тебя хороший одежда. Такой несколько дней назад был и у меня. Ты отнести его завтра утром, откуда взять, чтобы не платить так много. Я это читать на квитанция.

— Этот костюм не из пункта проката одежды, сэр.

— Ты его купить? Madre de Dios, у тебя хороший работа!

— Прекрасная работа, сэр, — согласился удивленный клерк и взглянул на еще более изумленного менеджера. — Ваш друг пошел в аптеку, сэр. Она вон там.

— Gracias, амиго! Ты сохранять этот приятный хороший работа!

— Да, конечно, сэр! — пробормотал клерк и, когда, вслед за Романом Зет, оба Дези устремились в противоположный конец холла, повернулся к менеджеру: — Что за типы? У них — ключ от одного из лучших наших номеров.

— Может, это свидетели? — произнес встревоженно менеджер со слабой надеждой. — Несомненно, так оно и есть. Вероятно, предстоящее слушание посвящено умственно отсталым.

— Какое слушание?

— Не важно. Главное, послезавтра они съедут отсюда. Наверху, в апартаментах Арона Пинкуса, снятых им не только для себя, но и для Дженнифер и Сэма, прославленный юрист объяснял, почему он выбрал именно этот отель:

— От любопытствующих не столь уж сложно укрыться. Особенно в том случае, когда вы имеете дело с учреждением, извлекающим из вас выгоду. Закажи я номер в какой-нибудь другой гостинице, которой не знал бы, и о нас уже поползли бы слухи.

— Тем более что вы человек небезызвестный в этом городе, — развил мысль Пинкуса Дивероу. — Но можно ли доверять менеджеру?

— У нас нет выбора. Вообще-то он — славный человек. Однако, учитывая, что у всех у нас свои слабости, а коршунов, рыщущих в поисках падали в форме сенсаций, тут предостаточно, я счел необходимым прямо заявить ему, что, кроме него, никто не должен знать, что мы остановились здесь. Правда, при этом я ощутил неловкость: предупреждать его о необходимости хранить все в тайне было ни к чему, ибо он не из болтливых.

— Когда дело касается безопасности, не стоит переживать из-за подобных вещей, мистер Пинкус, — заявила решительно Редуинг и, подойдя к окну, выглянула на улицу. Уже недолго ждать, но чего, этого я не знаю, и посему испытываю в душе страх. Через несколько дней мой народ попадет в разряд или патриотов, или париев. И я очень боюсь, как бы не случилось последнее.

— Дженни, — обратился к девушке Арон с плохо скрытой печалью в голосе, — мне не хотелось вас тревожить, но, поразмыслив, я решил, что вы никогда не простите мне, если я не буду с вами откровенен...

— О чем вы это? — Редуинг уставилась на Пинкуса, потом перевела взгляд на Сэма, но тот лишь покачал головой в знак того, что не в курсе, о чем сейчас пойдет речь.

— Я говорил сегодня утром со своим старым другом, с которым мы некогда служили вместе. Сейчас он член Верховного суда.

— Арон! — воскликнул Дивероу. — Надеюсь, вы не обмолвились о наших планах?

— Конечно нет! Это была обычная светская беседа. Я сказал, что у меня здесь дела и что неплохо бы пообедать нам с ним вдвоем.

— Слава Богу! — вздохнула с облегчением Дженни.

— От него я узнал, что должно произойти сегодня во второй половине дня в Верховном суде, — промолвил негромко Арон.

— Что?

— Что?

— Он не собирался разглашать повестку дня, и то, что было сказано им, касалось исключительно предложенного мною совместного обеда, на что я обращаю ваше внимание... Так вот, он выразил сожаление по поводу того, что встречу нам, скорее всего, придется отложить, потому что ему, вероятно, не вырваться из-под сводов Верховного суда.

— Что?

— Я лишь повторил его слова...

— И?

— Он пояснил, что сегодня особый день в истории Верховного суда. В присутствии истцов будет рассматриваться дело, разделившее судей на два лагеря. Еще не зная, как пройдет голосование, члены Верховного суда решили во исполнение своих обязанностей обнародовать столь примечательный иск к правительству сразу же после окончания слушаний.

— Выходит, это будет сегодня? — вскричала Редуинг.

— Заседание суда откладывалось из соображений национальной безопасности и из-за боязни репрессий против истцов, — я имею в виду уопотами, — и, кроме того, высшая администрация, судя по всему, потребовала как можно дольше не предавать гласности рассматриваемую в суде тяжбу.

— И слава Богу! — заметила Дженнифер. — Спасибо тому, кто задержал слушание дела!

— В данном случае вы должны быть благодарны верховному судье Рибоку, — сказал ей Арон. — Человек он не из приятных, но ум у него блестящий. Непонятно, почему Рибок пошел на поводу у Белого дома, что было вовсе не свойственно ему. Когда его коллегам стало известно об этом, большинство их, включая и моего друга, искренне возмутились. Несмотря на существовавшие между ними разногласия, они единодушно осудили идущую вразрез с конституцией попытку исполнительной власти оказать давление на судебный орган... В подобных вопросах нередко большую роль играет и самолюбие, не так ли? Ведь и оно, подобно различным проверкам и расследованиям, способно в отдельных случаях содействовать восстановлению нарушенного равновесия.

— Мистер Пинкус, мои соплеменники выйдут на улицы, они будут на ступенях Верховного суда! Их же всех перебьют!

— Вовсе нет, если, моя дорогая, генерал сделает правильный ход.

— Но ему ведь ничего не стоит пойти не с той карты, коли таковая окажется у него на руках! Это не человек, а недоразумение какое-то! Он любого может обидеть!

— Но закон на твоей стороне! — напомнил Ред Дивероу. — Он неправомочен выступать в суде, если не будет на то твоего согласия.

— Но разве прежде останавливали его подобные соображения? Насколько мне известно, этот доисторический динозавр выступает против своего собственного правительства, Комитета начальников штабов и католической церкви, отрицает международные нормы поведения и общепризнанные понятия нравственности и попирает даже тебя, Сэм, хотя и уверяет, будто ты дорог ему, словно сын родной! Не ты взойдешь на священную кафедру, чтобы осудить несправедливость, а он! И ради овладевшей им идеи ему ничего не стоит взорвать всю нынешнюю систему и превратить уопотами в такую угрозу для нашей страны, какой не было со времен мюнхенского сговора тысяча девятьсот тридцать девятого года![204]Он — это молния, которую надо убрать с помощью громоотвода еще до того, как сотне других национальных меньшинств втемяшится вдруг, что правительство беззастенчиво надуло их, и повсюду на улицах вспыхнут беспорядки... Мы смогли бы предотвратить это, если хватит у нас на то времени и выдержки. Он же поставит все с ног на голову!

— А ведь в словах ее есть смысл, Арон!

— Да, мой дорогой, выступление было блестящее! Но вы с ней проглядели кое-что.

— Что именно, мистер Пинкус?

— Что он все же не всесилен, и, следовательно, его можно остановить.

— Но как, скажите, ради Бога?

В этот момент дверь стремительно распахнулась, ударившись о стену, и в номер влетел разъяренный Сайрус в непривычном обличье — в дорогом экстравагантном костюме в узкую полоску, модных туфлях и с фуляровым платком на шее.

— Эти сукины дети сбежали! — завопил он. — Где они? Здесь?

— Вы имеете в виду Романа и наших Дези? — встревожился Сэм. — Они что, дезертировали?

— Да нет, черт возьми! Но эти парни — словно дети в Диснейленде: все должны рассмотреть! Вернуться-то они вернутся, но ведь эти молодцы нарушили мой приказ!

— Что вы имеете в виду, полковник? — произнес Пинкус.

— Я отлучился ненадолго... пошел в туалет... велел им оставаться на месте. А они тем временем исчезли, хотя я...

— Вы же только что сказали, что они вернутся, — заметил Дивероу. — Так стоит ли зря волноваться?

— Неужто вы хотите, чтобы эти болтливые обезьяны носились по всему отелю?

— По правде говоря, это весьма оживило бы обстановку, — захихикал Арон, — а то здесь все какие-то дипломаты, разгуливающие чинно, словно индюки.

— Сайрус, — сказала Дженнифер, разглядывая огромного наемника, — вы выглядите... не знаю, как бы это получше выразиться... так элегантно!

— Это только тряпки, Дженни! У меня не было никогда ничего подобного до тех пор, пока сорок шесть моих родственников в Джорджии не купили в складчину костюм в «Пичтри-центре» по случаю присвоения мне докторской степени. На подобные вещи не хватало средств ни до этого, ни после того. Рад, что он так же нравится вам, как и мне. Им я обязан любезности мистера Пинкуса, чьи портные готовы проскочить хоть в игольное ушко, стоит ему только чихнуть.

— Неправда, мой друг, — возразил Арон. — Просто они понимают, что значит экстренная необходимость... Ну как, Сэм, славно ли выглядит наш полковник?

— Да, славно, — согласился тот неохотно.

— Колосс Родосский, разодетый для встречи с сиятельнейшими особами! — кивнула одобрительно головой Редуинг.

Арон Пинкус повернулся к ней и, указывая на Сайруса, произнес:

— Позвольте, дорогая моя, представить вашей светлости человека, который составит вам компанию во время сегодняшних слушаний... Перед вами — судья Корнелиус Олдсмобиль. Благодаря стараниям моего старого друга, члена Верховного суда, он будет находиться в зале в роли amicus curiae. Ему разрешается лишь наблюдать за происходящим, но никак не высказывать своего мнения. Сядет он рядом с генералом Хаукинзом, полагающим, исходя из логики, что сей джентльмен призван обеспечивать его безопасность. Если в конце заседания нашему генералу вздумается вдруг выступить с каким-нибудь заявлением, то, как заверил меня судья Олдсмобиль, у него найдется немало способов унять нашего не в меру ретивого друга, включая и ссылку на якобы приключившийся с ним приступ в результате нарушения обмена веществ. Ну а в итоге, учитывая возраст генерала, неудавшегося оратора бережно вынесут из зала суда.

— Арон, вы старая лиса! — вскочил со стула Сэм.

— Мне нелегко было решиться на такое, но спасти нас может лишь альтернативный вариант. Как и предполагала наша прелестная Дженнифер.

— Боже, как бы хотела я, чтобы вы были лет на тридцать моложе! — воскликнула Редуинг. — Черт возьми, хотя бы на двадцать!

— Я тоже желал бы этого, дитя мое, но, надеюсь, вы не станете посвящать в нашу тайну Шерли.

— Об этом и я могу ей рассказать, если Покахонтас не уймется, — пригрозил Дивероу. — В конце концов, не зря же мною, как вам известно, проделано в бурю десять, а то и все пятнадцать миль, о чем я молчу исключительно из скромности.

* * *

Арнольд Сьюбагалу втиснул свое тучное тело в кресло, на чьи подлокотники он мог смело опираться во время любимого его развлечения в минуты досуга. Когда он поднимал руку, чтобы метнуть стрелу с присоской, его грушевидной формы торс оставался неподвижным, что и требовалось для успешной игры. В общем, им было рассчитано все. Недаром же слыл он блестящим инженером с коэффициентом интеллекта, равным 185, и знал все обо всем, исключая лишь реальную политику, правила вежливости и советы врачей-диетологов.

Он нажал на кнопку. Огромный занавес медленно пополз вверх, открывая взору фотографии шестисот мужчин и женщин — всех тех, кого Сьюбагалу считал врагами. Кого тут только не было: и либералы из обеих партий, и помешанные на окружающей среде психи, не способные увидеть разницу между прибылью и убытками, и феминистки, бросившие вызов предопределенному Богом верховенству мужчин, и конгрессмены, имевшие безрассудство заявить ему, что он не президент!.. Ну, может быть, оно и так, но кто, черт возьми, как не он, заботился о президенте и денно и нощно?

Только Сьюбагалу приступил к игре, как зазвонил телефон, помешав ему толком прицелиться. В результате стрела, отклонившись с пути, вылетела в открытое окно.

Трудившийся в розарии садовник завопил во всю глотку:

— Этот ублюдок опять за свое! Я ухожу!

Арнольд никак не отреагировал на крик, ибо мысли его были заняты другим. Если бы он не промахнулся, то попал бы стрелой между глаз этому типу, по-видимому, члену какого-то там союза коммунистов-социалистов, ожидающему двухнедельного пособия в связи с уходом с работы, на которой пробыл он чертовы двадцать лет.

Поскольку Сьюбагалу не удалось выбраться из кресла из-за его пышных бедер, крепко схваченных подлокотниками, для того чтобы взять трубку, ему пришлось пройти через всю комнату вместе с этим предметом мебели, с которым он как бы сросся.

— Кто вы и откуда у вас этот номер? — заорал руководитель аппарата президента.

— Не шумите так, Арнольд, это Рибок. Мы с вами в этом деле союзники.

— О господин верховный судья, уж не собираетесь ли вы подкинуть мне еще какую-нибудь серьезную проблему, хотя мне подобные вещи совсем ни к чему?

— Наоборот, только что я разрешил проблему, серьезней которой у вас никогда не бывало.

— Не ту ли, что связана с уопотами?

— Да, ту. Они могут теперь подохнуть от голода в своей дурацкой резервации, и ни кому до этого не будет никакого дела. Вчера вечером я устроил для всех членов Верховного суда небольшое барбекю[205]у себя на дому. Поскольку у меня лучший во всем Вашингтоне винный погреб, все, понятно, упились до чертиков, кроме дамы, но она уже не в счет. У нас состоялась по-американски интеллектуальная, исключительно содержательная и откровенная беседа на берегу плавательного бассейна.

— Ну и?

— Мы победим: против уопотами выступят шестеро, и только трое проголосуют в их пользу. Правда, поначалу двое из нынешних наших сторонников заколебались было, но, когда прислуживавшие нам за столом смазливые девчонки поскида-ли с себя одежонку, чтобы поплавать, на них снизошло озарение. И хотя сейчас эти незадачливые страстолюбцы и пытаются уверить всех, будто их столкнули в пруд, фотографии этого не подтверждают. Так что мне оставалось лишь объяснить им доходчиво; что в случае их неразумного поведения бульварным газетенкам будет чем потешить публику.

— Рибок, вы гений! Конечно, не такой, как я, но для вас и это неплохо... совсем неплохо... А теперь позаботимся о том, чтобы это все осталось между нами, согласны?

— Мы говорим на одном языке, Сьюбагалу. Наш долг удерживать не ориентированных на интересы Америки лиц на почтительном расстоянии от нашего магистрального пути. Они опасны — все как один! Можете себе представить, где бы оказались мы с вами, не будь подоходного налога и этих законов о гражданских правах?

— На небесах, Рибок! В раю! Но не забудьте, мы с вами никогда не говорили на эту тему!

— Как, думаете вы, разузнал я ваш номер?

— Да, действительно?

— У меня в Белом доме осведомитель.

— И кто же он, скажите, ради Бога?

— Ну, Арнольд, это уже нечестно!

— Понимаю, тем более что и у меня есть такой же в Верховном суде.

— В общем, и стены имеют уши, друг мой!

— И что еще у вас там новенького? — спросил Арнольд Сьюбагалу.

* * *

12.30. — Огромный автобус, арендованный у фирмы «Трейл-блейз» неким лицом, о коем никто из служащих компании сроду не слышал, подкатил к величественному парадному входу в Верховный суд и замер. Шофер упал на массивный руль, заливаясь благодарными слезами. Наконец-то он расстанется со своими пассажирами! Напрасно кричал он, а затем и завыл уже в панике при виде того, как инструкция, запрещавшая «разведение огня и приготовление пищи в автобусе», была нарушена самым беззастенчивым образом.

— Мы не готовим пищу, парень, — прозвучал в ответ на его протесты чей-то уверенный, твердый голос позади него. — Мы лишь смешиваем краски, а это значит, что нам приходится растапливать воск.

— Что?

— Неужто непонятно?

Внезапно к нему наклонилось гротескно раскрашенное лицо. Шофер крутанул от неожиданности руль, автобус вылетел на встречную полосу ведущего в Вирджинию шоссе и, лишь чудом проскользнув между несшимися на него машинами, вернулся в положенный ряд.

После этого началось такое, что вполне объясняло настроение владельца расположенного близ Арлингтона мотеля «Последняя канава», возникшего с воплями из-за груды вещевых мешков:

— Я лучше взорву это чертово место, чем снова позволю им остановиться здесь! Подумать только, на парковочной площадке — и боевые танцы вокруг чертова костра! Все мои клиенты разбежались кто куда, не заплатив ни гроша за проживание в номерах!

— Ты не понял, малый! — раздалось ему в ответ. — Это были молитвенные песнопения! Что-то вроде мольбы о ниспослании дождя или о счастливом разрешении от бремени тех же, скажем так, шлюх!

— Вон отсюда! Вон!

После того как кладь была уложена внутри и на крыше автобуса, невероятные события продолжали следовать одно за другим в атмосфере, пронизанной дымом и вонью расплавленных восковых палочек.

— Видишь, парень, когда ты смешиваешь краски с воском и накладываешь их на лицо, они под действием твоего тепла начинают растекаться по всей физиономии. Бледнолицых бросает от этого в дрожь...

На глазах у шофера по лицу малого по имени Телячий Нос струйки ярких красок потекли, словно слезы. Автобус налетел на дипломатический лимузин с флажком Танзании, однако отделался лишь вмятиной на бампере. Потом, свернув налево, он срезал боковое зеркало у другой машины, из которой, широко раскрыв глаза, воззрились в изумлении на своих выглядывавших из окна автобуса размалеванных собратьев черные джентльмены.

Бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум! — раздался басовитый рокот дюжины барабанов, а затем последовали фанатичные возгласы:

— Хэйя, хэйя, хэйя!

Хор быстро достиг исступленного крещендо. Голова шофера в такт барабанному бою моталась из стороны в сторону над рулем, как у петуха, охваченного порывом страсти. И вдруг, к несказанному облегчению водителя, бой барабанов и пение смолкли — по-видимому, по чьей-то команде.

— Я думаю, мы тут сфальшивили, парни и девушки! — закричал экстремист по имени Телячий Нос. — Это же вам не ночная свадебная церемония!

— А почему бы нам не исполнить «Болеро» Равеля?[206]— предложил мужской голос из заднего конца битком набитого автобуса.

— А какая разница? — послышался другой голос, на этот раз женский.

— Не знаю, — признался Телячий Hoc. — Повелитель Грома сказал только, что Бюро по делам индейцев пришлет в Вашингтон пару своих служащих, потому что никто нас там не ждет и не знает, зачем мы решили нагрянуть туда.

— Если это могауки, они нападут на нас! — крикнул, судя по голосу, престарелый член племени. — Легенда гласит, что всякий раз, когда начинал идти снег, они выбрасывали нас из вигвамов.

— Попробуем-ка исполнить песню-здравицу в честь солнечного восхода: это подойдет в любом случае.

— Какую, собственно, имеешь ты в виду, Джонни? — спросила еще одна женщина.

— Ну ту, похожую на тарантеллу...

— На тарантеллу она похожа только тогда, когда исполняют ее в быстром ритме Телуша, — пояснил раскрашенный воин, расположившийся на переднем сиденье. — Ну а если мы отдадим предпочтение адажио, то ее вполне можно будет сравнить с заупокойной Сибелиуса[207].

— Попробуем опять эту песню в ритме балачи... Девушки, те, что в проходе, порепетируйте свою часть! И помните. Повелителю Грома нужно для телекамер несколько пар ног, но чтобы никаких поясов с подвязками: все должно выглядеть как можно естественней.

— На кой черт сдалось нам все это? — запротестовали мужчины.

— Ну, начинаем!

Вновь загрохотали барабаны и грянул многоголосый хор. Сидевшие в проходе женщины принялись самозабвенно отбивать такт ногами. Шофер упорно пытался сконцентрировать свое внимание на все увеличивающемся в округе Колумбия потоке автотранспорта. Но тут, на его беду, перевернулась стоявшая под горшком с кипящей ярко-красной краской спиртовка, и на девушке, пустившейся только что в пляс, загорелась вышитая бисером юбка. Молодые люди бросились к ней на помощь.

— Уберите от меня свои руки! — завопила возмущенно юная индианка.

Голова шофера дернулась конвульсивно, когда автобус налетел с ходу на пожарный гидрант и сорвал с него крышку. Струя воды, вырвавшись наружу, окатила находившиеся на улице Независимости машины и пешеходов. Согласно разработанным компанией инструкциям, водитель, попавший в подобный переплет, обязан был немедленно остановиться, связаться по радиотелефону с диспетчером и ждать прибытия полиции. Но данное требование фирмы, как заключил шофер, не имело к нему решительно никакого отношения, ибо автобус его был захвачен дикарями-террористами, залившими свои лица горячим окрашенным воском. До пункта назначения оставалось каких-то пять кварталов. И как только он освободится от облаченных в кожаные одеяния и увешанных бусами варваров, жгущих воск с краской и топающих что есть мочи своими ножищами, а заодно избавится и от их вещевых мешков и картонных транспарантов, так тотчас же помчится домой, первым же рейсом улетит с женою и единственным сыном куда-нибудь подальше от этого ужасного места. К счастью, их отпрыск был юристом, к тому же хорошим, и поэтому без работы он не останется. Не зря же помог он этому сорванцу окончить юридический колледж! Самому же ему пришлось тридцать шесть лет крутить баранку, развозя двуногих свиней. Но всему есть предел. И сейчас он ощущал примерно то же, что и в годы Второй мировой войны, когда воевал он во Франции. Кислокапустники нещадно бомбили их день за днем, и тогда генерал Хаукинз, возглавивший дивизию, изрек знаменитые слова, достойные этого великого человека: «Настанет время, солдаты, когда надо решать: смириться ли с судьбою или бросить ей вызов! И в этот нелегкий час я говорю вам: вперед, друзья! Покажем им, на что мы годны!»

И, о Боже, они кинулись в атаку! И выиграли бой, как и предсказывал то славный их командир. Но здесь некого было атаковать. Вооруженного до зубов противника, грозящего тебе смертью, сменила свора психов, словно специально взгромоздившихся в автобус, чтобы свести его с ума! Как бы прожил он хорошо, плодотворно трудясь, эти тридцать шесть лет, если бы не чертов автобус. Что же касается данного момента, то он бессилен был что-либо сделать. Видать, оставалось лишь смириться с судьбою. Впрочем, как повел бы себя в подобной ситуации прославленный генерал Хаукинз? И водителю вдруг показалось, будто он знает, что сказал бы тот, окажись он в таком же положении.

«Если противник не заслуживает твоего внимания, ищи другого!» — произнес бы боевой генерал.

Шофер понимал, что заслуживающего его внимания противника в этой публике не найти.

Последним с автобуса сошел террорист, которого собратья его величали Телячьим Носом. Передавая шоферу крошечную монетку непонятного номинала, этот маньяк с чудовищными потеками красок и воска на лице так прокомментировал сей жест:

— Вождь Повелитель Грома велел вручить ее тому, кто доставит нас в нашу точку отсчета судьбы. Будь я проклят, если знаю, что значат эти слова. Но монета твоя, приятель!

Картонный транспарант, прибитый к палке, покачивался над правым плечом Телячьего Носа.

«Вот она, наша точка отсчета судьбы! Ничто уже не будет таким, как прежде, после того, как мы завершим операцию! Сейчас мы атакуем врага!» — именно так заявил во Франции генерал Маккензи Хаукинз сорок лет назад.

Шофер недоуменно разглядывал металлический кружочек, лежавший у него на ладони, и вдруг дыхание у него сперло. Это же была уменьшенная копия эмблемы их дивизии, сорокалетней давности! Не знак ли то небес? Едва ли: они с женой давно уже перестали ходить в церковь. Утро воскресного дня неизменно посвящалось телепрограммам. Чувство гнева, которые вызывали у него выступления политиков, охлаждалось женою с помощью кувшина «Кровавой Мэри», сдобренной порцией табаско[208]. Славная она женщина, супруга его, что и говорить!

Старая дивизия, лучший из командиров, существовавших когда-либо... Иисусе, надо мотать отсюда! Странно как-то все это!

Шофер включил зажигание, завел мотор, нажал на акселератор и помчался по Первой улице, наблюдая в зеркале заднего обзора мчавшуюся за ним толпу с размалеванными лицами.

— Черт бы побрал вас! — крикнул он во весь голос. — Кончаю крутить баранку и отправляюсь с моей девочкой на запад!

Возможно, что мы заберемся с ней так далеко, что это будет уже не запад, а восток! Найдется и нам местечко где-нибудь в том же, скажем, Американском Самоа!

Шоферу и в голову не приходило, что на крыше его автобуса покоились тридцать семь вещевых мешков.

Глава 31

1.06 пополудни. — В номер позвонили. Арон с Сэмом скрылись на всякий случай в спальне.

— Кто там? — спросила Дженнифер, подходя к двери.

— Откройте, мисс Дженни! — послышался голос Романа Зет, который нельзя было спутать ни с каким другим. — Эта штуковина такая тяжелая!

Редуинг распахнула дверь, и взору ее предстали Роман и стоявшие позади него оба Дези. Латиноамериканцы держали за ручки огромный корабельный сундук; по лбу их стекал пот.

— Боже милостивый, почему вы не обратились к носильщикам?

— Дражайший мой друг, превратившийся вдруг в сурового непреклонного полковника, приказал нам самим поднять это наверх, вот так-то! — Цыган вошел внутрь. — Дело в том, что если сундук случайно раскроется, то мне придется перерезать глотки всем, кто увидит его содержимое... Давайте, мои дражайшие друзья, второй и третий, заносите его сюда!

— Не верится, чтобы Сайрус мог отдать такое распоряжение, — выразила сомнение Дженнифер и, глядя, как несчастные Дези сражаются с громоздким грузом, внося его в номер, добавила: — По крайней мере, вы могли бы воспользоваться тележкой «долли»!

— А что это? — спросил Дези-Два, отирая лоб.

— Платформа на колесах, довольно вместительная.

— Это ты не велеть нам брать ее! — завопил Дези-Один на Романа.

— Наш славный полковник, занятый разговором с теми ненормальными на грузовике, сказал только: «Быстро отнести это наверх!» Мой дражайший друг — человек очень умный. Вам никогда заранее не догадаться, где и какая ждет вас ловушка. Вы толкаете перед собой тележку в расчете выбраться незаметно из супермаркета, не заплатив ни гроша за товар, и вдруг раздается трезвон. Что это — сигнал тревоги, мисс Дженнифер?

— На товарах имеются специальные обозначения, нейтрализуемые лишь после того, как их пронесут мимо кассы.

— Видите, мой дражайший друг спас нас!

— Вам хорошо заплатят за вашу работу, — заверил парней Арон Пинкус, выскакивая в сопровождении Дивероу из спальни, и затем, не сводя взгляда с сундука, попросил:

— Пожалуйста, откройте его кто-нибудь.

— У него нет ключа, — ответил Роман, — он запирается на замки с цифровым кодом.

— Я знаю их номера, — возгласил изысканно одетый Сайрус, входя в дверь и тотчас же закрывая ее за собой.

— Боюсь, я должен буду предъявить своей фирме дополнительный счет за доставку груза, мистер Пинкус.

— Надеюсь, вы не сообщали никому моего имени?

— Конечно же нет, черт подери, но фирма, заключившая со мной контракт, может выйти на вас, когда все наконец образуется.

— С этим я как-нибудь справлюсь! — воскликнул Сэм. — Наем беглых узников и разыскиваемых полицией наемников для выполнения грязной работы — дело столь серьезное, что фирме лучше всего унять свой пыл!

— Дорогой, но мы ведь делаем то же самое, — заметила Дженнифер.

— О?

— Ради Бога, откройте сундук! Я спешу. Чувствую, что Шерли дышит мне в спину, а это ощущение не из приятных. Ведь я не звонил ей со вчерашнего утра.

— Дайте мне ее номер, — сказал Роман Зет, обертывая правую руку синим шелковым кушаком, выделявшимся на фоне оранжевой рубашки. — Женщины бывают разные, но только немногие из них могут устоять перед моим очарованием. Не так ли, мои дорогие друзья?

— Шерли сумела бы остудить ваш пыл, — промолвил в ответ Пинкус. — Сомневаюсь, чтобы ваши манеры заслужили ее одобрение.

— Ну! — проговорил Сайрус и, поколдовав над замками, открыл сундук.

— Боже мой! — изумилась Дженнифер Редуинг Восходящее Солнце. — Сколько же тут металла!

— Другого и нечего было ожидать, Дженни, — заметил Сайрус, разглядывая стальные нагрудники, шапочки и кое-что из одежды. — Вот оно, снаряжение для нашей игры!

* * *

1.32. — Содержимое огромного корабельного сундука было роздано присутствующим, тут же начавшим переодеваться и гримироваться.

Согласно полученным от Хаука инструкциям, несколько расширенным и уточненным правой рукой его Сайрусом, прежде всего следовало позаботиться о том, чтобы многочисленные соглядатаи противника, которые будут выискивать своих жертв в толпе перед входом в здание суда, не смогли обнаружить их еще до того, как они проникнут внутрь и направятся в зал заседаний.

Вторым пунктом программы Хаука предусматривалось пройти мимо сотрудников службы безопасности и охранников таким образом, чтобы те не сумели идентифицировать личности Сэма, Арона, Хаука и Дженни. В том, что охранникам были розданы подробные описания его самого и Дивероу и, возможно, вручены и их фотографии, Маккензи не сомневался. Поскольку же Сэм работал в фирме Пинкуса, то не было ничего удивительного, если бы в розыск объявили и старого юриста. Не исключено, что в список лиц, подлежащих задержанию, включили и С. Дж. Редуинг, выступавшую некогда в суде: узнать, что она из племени уопотами, не столь уж сложно. Впрочем, на Дженни едва ли охотились. Но Вероятность этого нельзя было сбрасывать со счетов, как и то, что алчным недругам «почившего» Винсента Манджекавалло никак не улыбалось возвратить ему не подлежащие огласке миллиардные долги.

Ну а третий пункт предписывал Сэму, Арону и Хаукинзу разыскать мужской туалет, а Дженнифер — дамскую комнату. Причем проделать это надо было еще до того, как их допустят в августейшие покои. Судя по подробному плану здания, раздобытому каким-то образом «родственниками» Винни Бам-Бама и не вызывавшему никаких сомнений в его точности, подтвержденной Анджелиной, любимой тетей Винсента, эти помещения располагались на втором этаже, в противоположных углах мраморного холла.

Чтобы понять, какая роль отводилась Хауком этим комнатам, необходимо снова вернуться назад, к пунктам программы, касавшимся незаметного проникновения в здание Верховного суда, а заодно и к корабельному сундуку.

— Сэм, но это невозможно! — раздался из спальни вопль Дженни, когда она ознакомилась с тем, что было доставлено ей стараниями обоих Дези.

— Что случилось? — спросил Дивероу, выходя из второй спальни. В нелепом клетчатом костюме с широкими брюками он казался тяжелее фунтов на семьдесят. Но еще более странный вид имела его голова, увенчанная клочковатым каштановым париком с выбившимися из него колечками волос, и шляпой типа «пирог со свининой», столь популярной у щеголявших в енотовых шубах студентов двадцатых годов. Приоткрыв дверь в комнату Редуинг, он остановился на пороге: — Могу я помочь?

— Д-д-да-а!

— По-видимому, это значит «да».

— Кто ты теперь?

— Если верить водительскому удостоверению и свидетельству избирателя, я — Элби Джо Скрабб, владелец птицефермы, расположенной где-то там... А кто ты, черт возьми?

— Бывшая хористка! — ответила Дженни, пытаясь нацепить стальной щиток, не вполне соответствовавший по размерам ее пышной груди. — Слава Богу, пристроила наконец!.. А теперь облачимся в эту дурацкую зеленую деревенскую блузку, которая не могла бы возбудить даже изголодавшуюся по сексу гориллу.

— Зато меня она возбуждает, — признался Сэм.

— Ты стоишь на одну ступень ниже гориллы, а посему и возбуждаешься гораздо быстрее.

— Давай не будем: мы же с тобой в одном лагере! Итак, кроме шуток, за кого ты должна выдавать себя?

— Скажем так, за заблудшую женщину, чей мощный бюст, особенно впечатляющий под этими латами, призван привлечь к себе внимание охранников и облегчить наше проникновение в здание.

— Этот Хаук продумал буквально все.

— Вплоть до либидо, — согласилась Редуинг. Надев через голову ярко-зеленую блузку, она заправила ее под желтую мини-юбку и слегка нагнулась, чтобы обозреть результат. Видя, какой мощный вал образует ее грудь под свободно свисающей блузкой, девушка обреченно вздохнула: — Это лучшее, что я могла сделать!

— Что, если еще поработать над этим!..

— Угомонись, пират!.. Сейчас последует самое трудное — водружение «головного убранства», как именует подобные вещи один из моих приятелей с Сорок девятой улицы.

— Убранство убранству рознь, — заметил глубокомысленно Дивероу. — Прическа твоя просто забавна. Волосы зачесаны куда-то назад, где и прихвачены заколками.

— Твой неандерталец точно рассчитал, как лучше всего отомстить мне! — Дженни потянулась к большому квадратному ящику на своей постели и извлекла оттуда платинового цвета парик, покоившийся на стальной каске. — Этот пуленепробиваемый шлем столь тяжел, что шея у меня будет болеть от него до конца года, если только мне удастся остаться в живых.

— Он действительно весьма тяжелый: у меня ведь тоже такой же, — произнес Сэм, в то время как Редуинг пристраивала парик над собственными волосами. — Поворачивать голову еще куда ни шло, но если кивнешь, то можешь сломать себе шею!

— Поворачивать голову мне совсем некстати, учитывая образ, который предстоит мне создать.

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Это тоже месть Мака?

— Для меня этот факт очевиден. Он нацелит на меня детективов, занимающихся борьбой с проституцией и наркоманией, и те упекут меня за решетку как потаскушку.

— Сэм! — позвал Арон Пинкус из гостиной. — Я нуждаюсь в твоей помощи!

— Спрос на меня растет! — воскликнул Дивероу и ринулся из спальни, а вслед за ним вышла и Дженни.

То, что увидели они, было бесподобно, как, впрочем, и их собственный лик, в чем каждый из них убедился бы, глянув на себя в зеркало. Хрупкая, но импозантная фигура выдающегося бостонского юриста исчезла, уступив место хасидскому раввину в длинном черном пиджаке и с двумя косицами черных волос, свисавшими из-под черной же плоской шляпы.

— Вы исповедуете, или у вас не делается таких вещей? — полюбопытствовал Сэм.

— Не вижу в этом ничего смешного, — заявил Арон. Сделав несколько неуверенных шагов, он, чтобы не упасть, ухватился за матерчатый абажур настольной лампы. Та, естественно, полетела на пол, юрист же завопил во гневе: — У меня такое ощущение, будто я весь, с головы до ног, закован в железо!

— Это для вашей же безопасности, мистер Пинкус! — отозвалась Дженнифер и, опередив Дивероу, взяла старика за руки. — Сайрус ясно сказал, что без этого нельзя!

— Но подобные средства защиты способны убить меня, дитя мое. На Омаха-Бич я нес за спиной сорокафунтовый вещевой мешок, из-за которого чуть не утонул на глубине четырех футов, а тогда я был значительно моложе. Это же металлическое исподнее весит куда больше, чем тот груз, а сам я стал намного старше.

— Наибольшую сложность для вас представят ступеньки у здания суда, и так как нам придется на время расстаться, я попрошу Джонни Телячий Нос подыскать кого-нибудь вам в помощь.

— Телячий Нос? Кажется, я припоминаю это имя: оно из тех, которые непросто забыть.

— Это человек Мака в племени, — пояснил Сэм.

— Ну да. Он еще звонил в дом Сидни, а Дженнифер и наш генерал состязались тогда в крике.

— Джонни Телячий Нос и Маккензи Хаукинз стоят один другого. Телячий Нос все еще должен мне деньги зато, что я внесла за него залог, а Хаукинз посягнул на душу мою и карьеру. И все же Джонни найдет вам помощника. Ничего иного и не остается ему, поскольку в противном случае я подам на него в суд за то, что он удержал для себя тысячи из тех денег, которые генерал Психованный Гром дал совету старейшин в форме взятки.

— Хаук и впрямь сделал это? — спросил Дивероу.

— Откровенно говоря, понятия не имею, но такой поступок был бы для него вполне естествен.

В дверь торопливо постучали. Открыв ее, Сэм вновь был поражен величавой элегантностью Сайруса.

— Входите, полковник. Признаюсь, вы являете собой как бы двойника Дэдди Уорбакса, только с более темной кожей.

— Это мысль, Сэм! Но позвольте мне для расширения вашего кругозора познакомить вас с двумя моими друзьями — точнее, друзьями судьи Олдсмобиля. — Войдя внутрь, Сайрус сделал знак Дези-Один и Дези-Два приглашая их последовать его примеру. Но это уже были не те Дези Арнацы, которых привыкли видеть все. Дези-Один с искусственными зубами, скрывавшими отсутствие настоящих, облачился в серый костюм и синюю рубашку, подчеркивающую цвет его белого священнического галстука. Дези-Два, в черном костюме со священническим воротником и золотым крестом, ниспадавшим на его сутану, выглядел его собратом по религии, хотя и иной конфессии.

— Перед вами преподобный Элмер Пристин, священник епископальной церкви, и его коллега, монсеньор Гектор Ализонго из некой католической епархии в Скалистых горах.

— Силы небесные! — только и смог вымолвить Арон, падая со звоном на стул.

— Боже мой! — воскликнула платиноволосая шлюшка, она же — Дженни.

— Господь Бог слышать тебя, — произнес Дези-Два, осеняя себя крестом, а затем, спохватившись, благословил всех присутствующих в комнате.

— Не богохульствуй! — пробормотал Дези-Один.

— Что ты можешь знать? Ты теперь другой церковь.

— Все в порядке, ребята! — обратился Дивероу к обоим Дези. — Сайрус хочет сообщить нам что-то.

— Прежде всего генерал Хаукинз поручил мне спросить каждого из вас, все ли было доставлено вам. Список необходимых вещей у вас. — Дженнифер, Сэм и Арон кивнули утвердительно, хотя их лица выражали явное замешательство. — Хорошо, значит, в этом отношении никаких проблем. — А были ли какие-нибудь сложности с вашей дополнительной экипировкой?

— О чем вы? — спросил Пинкус со своего стула.

— Ну, я имел в виду этот маскарад и все прочее. Нам с генералом хотелось бы, чтобы вам было как можно удобнее, — понятно, насколько это достижимо при данных обстоятельствах. Есть какие-то трудности?

— Если по-честному, полковник, — отозвался Арон, — то я с удовольствием попросил бы вас одолжить мне кран, чтобы он перетаскивал меня с места на место.

— Мы уже решили этот вопрос, Сайрус, — сказала Редуинг. — Один из моих соплеменников будет помогать мистеру Пинкусу.

— Сожалею, Дженни, но общение с уопотами исключается. Тем более что в этом не будет никакой необходимости.

— Нет, подождите минутку, — возразил Сайрусу Дивероу. — Мой уважаемый босс едва ли сможет передвигать ноги в этом достойном сожаления средневековом облачении!

— На всем пути следования мистера Пинкуса его будут сопровождать и поддерживать с обеих сторон двое наших духовных лиц.

— Наши Дези? — решила уточнить Дженнифер.

— Точно. Это идея Хаукинза, которая представляется мне просто прелестной... Преподобный Пристин и монсеньор Ализонго объединились с верховным раввином Рабиновичем для выражения Верховному суду коллективного протеста в связи с недавно принятыми решениями, сочтенными ими антихристианскими и антисемитскими. Почтенным священнослужителям ничего не остается, кроме как нанести по суду контрудар, что, несомненно, ослабит телевизионную компанию в поддержку пресловутых решений.

— Потрясающе! — восхитился Сэм. — Кстати, а где Роман Зет?

— Мне даже думать об этом противно, — заявил Сайрус.

— Он не удрал? Ведь нет? — спросила Дженни.

— Нет, конечно. Но у цыган есть одна поговорка, украденная ими еще в древности у китайцев. Так вот, она гласит: если вы спасли чью-либо жизнь, то можете затем до конца дней своих жить за счет этого человека.

— Я не думаю, чтобы Роман имел такое право, — предположил Арон. — По-моему, дело обстоит несколько иначе.

— Несомненно, — согласился Сайрус... — Однако цыгане по-своему, весьма решительно, истолковали эту поговорку, и убедить в чем-либо ином Романа просто невозможно.

— Так где же он все-таки? — добивалась ответа на свой вопрос Редуинг.

— Я дал ему денег, чтобы он взял напрокат видеокамеру. Но имею все основания полагать, что в данный момент он пытается стащить сей предмет у ничего не подозревающего продавца, которому, вероятно, сказал, что хочет проверить рефракцию линз на солнечном свету. Может быть, я и не прав, но сомневаюсь в этом. Ему претит платить за что бы то ни было. Он попросту считает это неэтичным.

— В таком случае он должен баллотироваться в конгресс, — заметил Сэм.

— Но зачем нам камера? — поинтересовалась Редуинг.

— Это моя идея. Думаю, было бы совсем не плохо сделать аудиовизуальную запись демарша уопотами, не упуская и кое-каких деталей, таких, например, как попытки определенных лиц не дозволить гражданам осуществить свое право проведения собраний и подачи петиций.

— Я чувствовал это! — произнес Пинкус чуть слышно. — Он не только профессиональный солдат и химик, но и настоящий юрист!

— Вовсе нет, сэр, — возразил Сайрус. — В силу ряда обстоятельств в мятежной юности мне, или, точнее, нам, поневоле пришлось усвоить дарованные нам конституцией основные права.

— Минутку! — произнес Дивероу с долей скептицизма. Не будем отвлекаться на воспоминания о героическом прошлом и вернемся к нашей конкретике. Неотредактированная видеопленка с включенными в каждый кадр обозначениями даты и точного, вплоть до секунды, времени обычно считается неопровержимым свидетельством, не так ли?

— По-моему, многие конгрессмены и кое-кто из мэров согласились бы с тобой, Сэм, — ответил наемник, и на лице его промелькнула тень улыбки.

— Особенно те, кто готов на время отказаться от коктейля «Бенедикт» и удовольствоваться менее престижными напитками.

— И если мы будем располагать такой пленкой, запечатлевшей противоправные, насильственные действия, совершенные рядом лиц во время организованной племенем уопотами манифестации...

— И, — перебила Редуинг, глядя на Дивероу, кивнувшего лишь, как бы говоря: «Не стесняйся, будь как дома!» — и если при этом выявится, что эти мерзавцы выполняли соответствующие распоряжения, полученные ими от того или иного правительственного учреждения, то у нас появится серьезный рычаг воздействия на высшее чиновничество.

— Но дело не только в правительстве, — проговорил Сайрус. — В толпе будет группа балбесов, которым заплатили за то, чтобы они задержали нас. Типы, прибегшие к их услугам, настолько погрязли в долгах, что при одной мысли о вас они начинают скрежетать зубами и жевать тряпки.

— Насильственное противодействие отправлению правосудия, — молвил Сэм, — карается десятью годами тюремного заключения. Вряд ли среди этих головорезов найдется хоть один, кого устраивает подобная участь.

— Полковник, я восхищаюсь вами! — произнес Арон, пытаясь переменить позу, и все присутствующие услышали звон металла. — Даже если все пойдет вкривь и вкось, мы обеспечим себе юридическую защиту.

— Затею с пленкой я называю поджариванием задниц тем, кто собирался проделать то же с вами, мистер Пинкус.

— Чудесно! Знаете, хотя у вас и нет ученой степени в области юриспруденции, я хотел бы предложить вам место в моей фирме, скажем, аналитика в отделении уголовного права. Подумайте об этом.

— Я польщен, сэр, но, полагаю, было бы неплохо, если бы вы поговорили в связи с этим со своим другом Куксоном Фрейзером. У него, как оказалось, особняк на берегу Карибского моря, два коттеджа — во Франции, одна из квартир — в Лондоне, остальные — в краю лыжного спорта — то ли в штате Юта, то ли в Колорадо, но где точно, он не помнит. И все они подвергались нападению грабителей, что и побудило мистера Фрейзера обратиться ко мне с просьбой взять на себя организацию охраны разбросанной по всему свету его недвижимости.

— Право же, вам просто повезло! У вас будет неплохой заработок. Не сомневаюсь, что вы примете это предложение!

— Если я и пойду к нему на службу, то разве что на несколько недель: мне хотелось бы при первой же возможности снова устроиться на работу в какую-нибудь лабораторию. Я ведь инженер-химик, и химия — мое призвание.

— Все ясно! — сказал Дивероу, покачивая водруженной на голову шляпой «пирог со свининой». В дверь яростно забарабанили.

— Не обращайте внимания, — произнес спокойно Сайрус своим встревожившимся не на шутку товарищам. — Это Роман. Он считает, что каждое его появление — это своего рода представление, особенно когда за ним гонится полиция.

Наемник открыл дверь. Действительно, за ней стоял Роман Зет, и не с одной видеокамерой, а с целыми четырьмя — по две в каждой руке. Кроме того, на его широком плече висела на толстом ремне большая нейлоновая сумка. Шелковая оранжевая рубашка, синий кушак, черные брюки из плотной ткани и золотая серьга в ухе куда-то исчезли, и Роман являл теперь обликом своим типичного представителя средств массовой информации, каким видит его публика, когда он выбирается из фургона, приспособленного для передачи теленовостей с места происшествия — аварии или пожара. На нем были аккуратные, но изрядно поношенные джинсы «Левис» и белая рубашка с короткими рукавами и крупной надписью «ТВ-пресса».

— Задание выполнено, дражайший мой друг полковник! — доложил Роман, входя в комнату, и не успели еще отзвучать эти слова, как он, разглядывая с интересом Сэма, Дженни и Арона, спросил присутствующих: — У вас, наверное, и танцующий медведь есть?

— Если и есть, то это ты, — ответил Сайрус. — Медведи вечно рыщут в поисках пищи... Но зачем нам четыре камеры?

— Для надежности: они ведь выходят порой из строя, — ухмыльнулся цыган и, указывая на сумку, добавил: — Я и пленки прихватил на всякий случай побольше.

— Где квитанция?

— Что?

— Бумажка, где указаны стоимость проката и срок, на который выдано оборудование.

— Эти люди не пожелали заниматься подобными пустяками. Они рады были помочь мне...

— О чем ты толкуешь. Роман? — включилась в разговор Редуинг.

— Я командую ими, мисс Дженни, если только под этим красивым платьем действительно скрывается мисс Дженни.

— Кем «ими»? — решил уточнить Дивероу.

— Теми людьми! — Цыган с гордостью показал свою рубашку. — Я очень спешил, и они все поняли.

— Нет никаких таких людей! — заорал Сайрус.

— Потом как-нибудь я напишу им письмо. Сообщу, сколь скорблю я по поводу совершенного мною поступка.

— Полковник, — произнес Пинкус, стараясь с помощью Дженни подняться со стула, — у нас нет времени для проверки правдивости его показаний. Лучше скажите, что делать нам дальше?

— О, это уже проще простого! — отозвался Сайрус. Но все оказалось не так.

* * *

2.16. — Бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум, бум-бум!.. Хэйя, хэйя, хэйя, хэйя, хэйя, хэйя, хэйя!

Под барабанный рокот, топот ног и песнопение вверх взмыли транспаранты. Почтеннейшая публика была шокирована видом уопотами, бесновавшихся на ступенях Верховного суда. Туристы были возмущены. Причем жены выражали свое негодование более энергично, чем их мужья, поскольку танцевавшие девушки-индианки, участвовавшие в демонстрации протеста, отличались исключительной привлекательностью, а их юбки взлетали уж слишком высоко.

* * *

— Джебидайя, мы не сможем пробиться!

— Верно.

— И нигде полиции не видно.

— Верно.

* * *

— Олаф, эти сумасшедшие нас не пропустят!

— Верно.

— Но существуют же правила!

— Верно.

* * *

— Ставрос, подобное немыслимо в храме Афины!

— Верно.

— Перестань глазеть!

— Да что ты!.. Ах, прости меня, Олимпия!

* * *

В дверной нише на улочке, примыкавшей к Кэпитол-стрит, укрылись двое мужчин. Один из них был в генеральской форме и при регалиях, другой же выглядел сущим бродягой. Выскочив из убежища, оборванец заглянул за угол здания и вернулся назад, к генералу.

— Все идет как надо. Генри, — сказал Маккензи Хаукинз, ибо это был он. — Они входят в раж!

— А прибыли средства массовой информации? — спросил актер Саттон. — Вам же вполне определенно заявлено: я не появлюсь там, если на меня не будут направлены камеры!

— Пока что представлена лишь парочка радиостанций. Так что вы смогли бы обратиться к народу по микрофону.

— Нет, дорогой друг, этого недостаточно. Я требую, чтобы здесь были телекамеры!

— Ладно, ладно! — Хаук снова отправился на разведку, а возвратясь, доложил: — Только что приехали с телекомпании!

— С какой именно? И что это за телевидение? Сетевое?

— Почем мне знать, черт возьми?

— Выясните, mon general. Все должно соответствовать моему статусу.

— Черт бы побрал эти телешоу!

— Не стоит богохульствовать, Маккензи. Поглядите-ка лучше снова.

— Вы невозможны. Генри!

— Надеюсь. Это единственная возможность продвинуться в бизнесе. Поторапливайтесь же! Мне не терпится приступить к лицедейству. Так уж действует на меня все прибывающая аудитория. Это она, как вы знаете, награждает аплодисментами актера в театре.

— Вы никогда не испытывали страха перед выходом на сцену?

— Мой дорогой, я никогда не боялся сцены, это она боится меня! Я проношусь по ней, как раскат грома!

— Тьфу!

Хаук снова ринулся на улицу, но возвращаться к актеру он не спешил, ибо сейчас увидел то, на что и рассчитывал. Со стороны Первой улицы подкатили четыре такси, одно за другим. Из первого вышли трое духовных лиц: священники-христиане — евангелической и католической церквей — поддерживаемый ими под руки престарелый раввин. Второе подвезло неотразимую, как Мерилин Монро, представительницу древнейшей профессии, которая, однако, покачивала бедрами не столь уж искусно — впрочем, кто мог бы судить о том со знанием дела? Из третьей машины выгрузился деревенщина фермер из глухомани, являвший собою классический образ сельского жителя откуда-нибудь с плато Озарк:[209]казалось даже, что с его бесформенной шляпы в стиле «пирог со свининой» и мешковатого клетчатого костюма стекает куриный помет. Четвертый кабриолет внес еще большее разнообразие в эту картину, доставив элегантно одетого огромного роста чернокожего мужчину со словно вылепленной умелой рукой скульптора крупной головой, рядом с которым автомобиль выглядел детской игрушкой.

Хотя, как и было обговорено, Дженнифер, Сэм и Сайрус пошли каждый своим путем, словно не знакомые друг с другом люди, ни один из них не перешел на противоположную сторону улицы, где располагалось здание суда. Что же касается троих столпов веры святой, то они, стоя на тротуаре, пререкались между собой. Раввин что-то горячо доказывал своим спутникам, пастыри-христиане с неодобрением покачивали в ответ головами.

Хаук извлек из изодранного кармана портативное переговорное устройство:

— Телячий Нос, отзовись! Отзовись, Телячий Hoc! — Использовать кодовое имя не было никакой необходимости.

— Не кричи так, Повелитель Грома: эта чертова штука у меня в ухе!

— Наш контингент прибыл...

— Так же, как и половина сексуально озабоченного населения Вашингтона! Я имею в виду вполне определенную половину... Другая же готова оскальпировать наших девушек!

— Передай им, чтобы брали выше!

— До коих пределов? До пояса с подвязками?

— Я не то имею в виду. Горланьте не переставая песни и как можно громче бейте в барабаны. Мне требуется еще десять минут.

— Ты их получишь. Повелитель Грома! Хаук снова нырнул в укрытие:

— Еще десять минут, Генри, и вы выйдете на сцену!

— Из-за чего такая задержка?

— Мне надо проверить одно дельце, и, когда я вернусь, мы вместе выйдем отсюда.

— А что же это за «дельце»?

— Я должен устранить кое-кого из стана противника.

— Устранить?!

— Волноваться нет причин. Эти парни молоды и неопытны.

Маккензи в который уже раз выскользнул в своих лохмотьях на улицу.

И вскоре четверо десантников — коммандос в маскировочных зелено-черных одеяниях были выведены один за другим из строя старым бродягой. Действовал он уверенно. Всякий раз, приблизившись к противнику, оборванец хлопал его по плечу и, когда тот падал без чувств, оттаскивал его на обочину тротуара и, предварительно брызнув ему в лицо несколькими унциями «Южного комфорта», укладывал свою жертву отдыхать до тех пор, пока к ней не вернется сознание.

Однако, к превеликому беспокойству сэра Генри, десять минут превратились в двенадцать, потом в двадцать, а затем и чуть ли не в полчаса! И все потому, что Хаук высмотрел пятерых застегнутых на все пуговицы федеральных агентов с суровыми лицами и шестерых джентльменов с мрачными широколобыми физиономиями, — пожалуй, превосходящими тупостью своей и морды горилл.

И ему пришлось «нейтрализовать» их тем же манером, как и незадачливых десантников.

— Любители! — прошептал Хаук себе под нос. — И что у них за командиры такие?

Но кем бы они ни были, ясно, что их операция фиксировалась на пленке. Во всяком случае, какой-то сукин сын в рубашке с короткими рукавами лихо орудовал видеокамерой, нацеливая ее на тех, кто пытался сорвать манифестацию. По-видимому, он действовал в пользу стоявших за этими типами лиц. Ха, сейчас он, Хаук, покажет этому мерзавцу! Однако всякий раз, когда Мак уже готов был схватить оператора, тот, с ловкостью балетного танцора совершив пируэт, растворялся в толпе. Публики же было предостаточно, в чем Мак еще раз убедился, пробираясь назад к дверной нише. Добравшись наконец до укрытия, он обнаружил, что сэра Генри Ирвинга Саттона там не было! Куда же, черт возьми, подевался он?..

Актер между тем, стоя в каких-то десяти футах от угла здания, наблюдал с изумленным видом за кутерьмой, творившейся на ступеньках Верховного суда. Перед топавшими ногами, горланившими песни, бившими в барабаны, размахивавшими транспарантами демонстрантами из племени уопотами численностью не менее сорока человек, завязалась потасовка, к индейцам, впрочем, судя по всему, не имевшая никакого отношения.

— Боже мой, я не столь уж молод, как прежде! — произнес Хаукинз, опуская руку на плечо Саттона.

— И я тоже. Что же следует из того?

— Несколько лет назад ни один из этих негодяев не появился бы здесь. Если только их не значительно больше, чем мне показалось.

— Кого это «их»?

— Ну, этих клоунов, колошматящих друг друга на глазах у туристов.

Типы в застегнутых наглухо воротничках орали на коммандос в пятнистых одеждах, ну а те в ответ перебрасывали их через плечо. Отребья мира, воображая, будто в любой заварушке на их долю выпадет победа, бросались с кастетами и свинчатками в гущу сражавшихся. Бой был в полном разгаре. Под разгневанные вопли туристов, которых толкали и сбивали с ног бузотеры, драчуны, не отличая в пылу схватки своих от чужих, молотили вслепую по ком попало, в то время как идиот с видеокамерой носился вокруг с восторженными воплями:

— Великолепно!

— Слушаю вас. Лютик! — крикнул Хаукинз в переговорное устройство.

— Сообщаю, Желтый Нарцисс, у нас возникла проблема, — послышался голос полковника Сайруса.

— И в чем она?

— Со святой троицей никаких хлопот, а вот шлюху и деревенского олуха мы потеряли.

— Каким образом?

— Покахонтас рассвирепела, когда какая-то туристка, крича что-то по-гречески, швырнула под ноги одной из танцовщиц связку петард. Наша девица бросилась за ведьмой, а Сэм устремился следом за ней.

— Ради Бога, разыщите их!

— Уж не хотите ли вы, чтобы судью Олдсмобиля хватили по голове в этой круговерти?

— Черт возьми, у нас мало времени! Уже почти без четверти три, а мы еще не проникли в здание и не переоделись, чтобы ровно в три предстать перед преторами[210].

— Думаю, небольшое опоздание нам простят, — предположил Сайрус. Ведь судьям наверняка известно о том, какая здесь заварушка.

— Но вспыхнула-то она из-за уопотами. Лютик! И хотя без кутерьмы нельзя было обойтись, данное обстоятельство, скажем прямо, свидетельствует не в нашу пользу.

— Не прерывайте связи!.. Цыплячье дерьмо волочит назад Покахонтас, применив, добавлю, железный захват.

— Этот мальчик всегда добивается своего... Изложите ситуацию и — вперед!

— Будь по-вашему! Но когда появится наш генерал?

— Как только я замечу, что наш фермер с принцессой переходят через улицу, поодиночке, и что она идет первой... А где наши трое святых простаков? Я их что-то не вижу.

— А вы и не можете их видеть: они пробираются сквозь дерущуюся толпу. Я полагал до сегодняшнего дня, что духовные особы пользуются большим уважением. Дези-Один и Дези-Два уже надавали тумаков дюжине иеху[211], и, клянусь, я сам наблюдал, как Дези-Один стибрил пять пар часов.

— Это то, чего нам не хватало: священник-карманник!

— Ну, это то, что у нас есть. Желтый Нарцисс... А вот он л и вернулись, наша парочка юристов — Панч и Джуди![212]

— Приведите их в порядок, полковник: это приказ!

— Слушаюсь, маса! Но вам повезло: не будь я умнее вас, то обиделся бы.

— Из-за чего?

— Не важно. Но инстинкты у вас правильно срабатывают. Связь прерывается!

Хаук спрятал переговорное устройство в карман растерзанного пальто и повернулся к Саттону:

— У нас остается только пара минут. Генри. Вы готовы?

— Готов? — переспросил актер соответствующим случаю разгневанным тоном. — Вы ненормальный! Как могу я царить на сцене, если на ней идет потасовка?

— Оставьте это, сэр Генри: вы же сами буквально два часа назад говорили мне, что можно обойтись и без сцены.

— То был объективный анализ, а не субъективное восприятие реальности. Не бывает маленьких ролей, бывают плохие актеры.

— Ха?..

— Вы, Маккензи, проявляете полнейшее равнодушие к вопросам, касающимся искусства!

— Да?

— О, улицу переходит прекрасная Дженнифер!.. Боже, костюмершу следовало бы немедленно уволить: прелестная девушка выглядит шлюхой!

— Так было задумано... А вот и Сэм!

— Где?

— Вон тот малый в клетчатом костюме...

— И в нелепой шляпе?

— Не похож на себя, не так ли?

— Вид у него, надо сказать, идиотский!

— Но это как раз то, чего мы и хотели: умный и франтоватый адвокат исчез.

— Боже милостивый! — воскликнул актер. — Вы заметили?

— Что?

— Обратите внимание на священника в сером костюме... на того, что поднимается по ступенькам с другим пастырем... Между ними еще вроде бы какой-то раввин...

— Ну и что?

— Так вот, клянусь вам, этот викарий толкнул какого-то субъекта из публики и свистнул у него часы: сорвал прямо с запястья!

— Проклятье! Я ведь предупреждал полковника, что только этого нам недоставало — священника, обкрадывающего свою паству!

— Так вы знаете их? Конечно же, это так. Тот пожилой человек в одежде раввина — Арон! А двое других — наши парни из Аргентины или из Мексики!

— Из Пуэрто-Рико, но это не важно... Они уже поднялись по ступенькам... И вот вошли в здание... Еще немного, и наступит ваш черед, генерал!

Радиотелефон Хаука щелкнул. Мак выхватил переговорное устройство из кармана.

— Я перехожу через улицу! — раздался голос Сайруса. — Пожелайте мне удачи!

— Операция идет полным ходом, полковник!.. Телячий Нос, отзовись!

— Я на месте, не кричи так! В чем дело?

— Кончайте индейскую тягомотину и затягивайте национальный гимн!

— Наши песни лучше: они музыкальней.

— Поспеши, Джонни: сейчас появится генерал!

— Ты добился своего, бледнолицый!

— Ваш выход. Генри. Не подкачайте!

— Я никогда не проваливаюсь, запомните это, болван! — отрезал актер. Сделав несколько глубоких вдохов и выпрямившись во весь рост, он направился навстречу беснующейся толпе и индейцам племени уопотами, запевшим внезапно гимн «Звездный флаг».

Хор этот был весьма примечателен. Взмывшие ввысь до небес голоса и вид раскрашенных, исступленных физиономий сорока представителей коренного населения Америки повергли толпу в оцепенение. Свирепые коммандос, прекратив сражаться, лишь вытянули вперед руки, чтобы не подпустить к своим глоткам противников. Головорезы, в свою очередь, побросали кастеты и свинчатки. И все они, как те, так и другие, уставились на трагические фигуры, восславлявшие в скорби и печали украденную у них землю. У многих зевак затуманился взор от навернувшихся на глаза слез.

Взобравшись на четвертую ступеньку, сэр Генри Ирвинг Саттон повернулся лицом к толпе и взревел на самом пределе своего зычного голоса:

— Вот она — «зима междоусобий наших»! Хоть собаки и лают на нас, но взгляд наш ясен! Чудовищное зло совершено, и мы затем здесь, чтоб его исправить! «Быть или не быть, вот в чем вопрос!»

— Этот сукин сын может глаголить так целый час, — прошептал Маккензи Хаукинз в свое переговорное устройство. — Сообщайте по порядку, кто где находится.

— Мы в большой каменный холл, но ты ничего не понять, генерал...

— Со мной принцесса и фермер, — сказал Сайрус. — Но вам действительно все это ни о чем не говорит.

— Что вы там оба бормочете, черт подери?

— Вы не предусмотрели одного обстоятельства, — ответил наемник. — Здесь, внутри, установлены детекторы металла и если Дженни или Сэм с мистером Пинкусом попытаются пройти мимо них, то во всем здании, а возможно, и в большей части Вашингтона, поднимется тревога.

— Боже мой, и куда только катится эта страна!

— Думаю, при иных обстоятельствах я бы изрек: «Зри в корень», — но в данный момент мне не до этого, ибо мы здорово вляпались.

— Пока еще нет, Лютик, — крикнул Хаук. — Телячий Нос, ты на линии?

— Конечно, Повелитель Грома! У нас тоже проблема. Из-за твоего друга Винни. Он — наша головная боль.

— Винни с вами только с сегодняшнего утра, так что же успел он учинить за это время?

— Квитч, квитч, квитч — это все, что он делает! Потом появляется его друг — этот маленький, что пищит, словно цыпленок, — и прежде, чем мы успеваем произнести «Джеро-нимо», в мотеле все начинают играть в азартные игры. Джо так и шныряет из номера в номер, чтобы многие из наших ребят остались без гроша в кармане.

— У нас нет времени на такие разговоры!

— А мы поговорим, пока твой генерал, которого, я должен признаться, не отличить от тебя, орет во всю глотку! Наши парни и девицы, выйдя из себя, решили покончить с этим: забрать свои деньги назад и выкинуть к черту обоих мерзавцев.

— Они получат свои деньги в пятидесятикратном размере, я обещаю!

— Черт возьми, видишь ли ты, что вижу я, Повелитель Грома?

— Я у угла здания, и впереди меня много чего происходит...

— Сквозь наши ряды прорываются молодцы в забавных черно-зеленых маскировочных костюмах... Их много... Подожди секунду!.. К ним присоединяются еще какие-то типы — не то агенты, не то обезьяны в деловых костюмах... Они охотятся за твоим генералом!

— Действовать согласно плану "Б", положению номер один! Вывести генерала оттуда! Мы не можем подвергать его риску быть схваченным... Устройте танцевальное представление! Живее!

— Как насчет этих пакостников, Винни и цыпленка?

— Скрутите их!

— Мы уже пытались сделать это в автобусе. Но малыш укусил Орлиное Око в задницу.

— Выполнять мое распоряжение! Я выступаю!

Полковник Том Дирфут, по общему мнению, самый умный офицер в военно-воздушных силах США и первый претендент на должность председателя комитета начальников штабов, шагал по улицам Вашингтона, знакомя свою племянницу и племянника с достопримечательностями этого города. Когда троица повернула с Конститьюшн-авеню направо, к зданию Верховного суда, до Дирфута долетели отзвуки песнопения, запечатленного его памятью сорок с лишним лет назад, в далекие годы детства, прошедшего на севере штата Нью-Йорк, неподалеку от канадской границы. Дело в том, что Том Дирфут — Оленья Нога — был чистокровным могауком, слова же и ритм, услышанные им сейчас, показались ему чуть ли не полностью заимствованными из фольклорной сокровищницы его собственного племени.

— Эй, дядя Томми, там восстание! — закричал племянник шестнадцати лет.

— Может быть, нам вернуться в отель? — предложила племянница, юная леди четырнадцати лет.

— Зачем? Вам же ничего не угрожает, — ответил дядя. — Подождите меня здесь, я ненадолго. Там словно с ума все посходили.

Дирфут, прекрасный бегун, в полном согласии с его именем, менее чем через тридцать секунд был уже у здания Верховного суда, на ступеньках которого бушевала охваченная гневом толпа, и, как бы подчеркивая ненормальность происходящего, индейцы — его индейцы! — в полной боевой раскраске топали, танцевали и вопили во всю глотку, выражая фанатичным упорством протест, суть которого было трудно понять.

В памяти полковника всплыли легенды, передававшиеся старейшинами племени от одного поколения к другому. Прислушавшись к языку и ритму песни, исполнявшейся под топот ног и барабанный бой, он вдруг понял: перед ним — уопотами из далекого прошлого!

Древние истории изобиловали рассказами о том, как они крали все, что ни попадалось на глаза, и поэтому нет ничего удивительного в том, что они похитили у его племени и язык, — во всяком случае, большую часть его, а еще из преданий было известно, что они никогда не покидали своих вигвамов во время снегопада.

Полковник Дирфут, согнувшись, схватился за живот, чтобы не упасть на тротуар от овладевшего им приступа истерического смеха. В ускоренном темпе, в сопровождении протестующих возгласов и яростной жестикуляции, исполнялось не что иное, как знакомая ему с детских лет «Песня празднования брачной ночи». Эти уопотами никогда ничего не делали должным образом!

— Телячий Нос, выполняй мое распоряжение! — свирепо шептал Хаукинз в микрофон своего переговорного устройства, пробираясь сквозь толпу танцевавших уопотами ко входу в здание суда.

— Что на этот раз? Твоего генерала мы увели отсюда, не обращая внимания на его вопли, что он, мол, «еще не кончил»! Маленький Джо прав, он и в самом деле псих!

— Маленький Джо?.. Псих?

— Мы с Джо заключили сделку: он возвращает нам половину денег, а двадцать процентов остающейся у него суммы отдает мне за посредничество.

— Джонни, мы оказались в тяжелой ситуации!

— Вовсе нет. Тех двоих мерзавцев мы препроводили в бар — вон туда, чуть ниже по улице. Сам должен понимать, рыжий парик Винни не делает чести нашему имиджу. Дешевка, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— О Боже, ты выражаешься теперь точь-в-точь, как он!

— Винни, собственно, не такой уж плохой парень, когда узнаешь его поближе. Ты обратил внимание на тот факт, что к чистокровным индейцам в Лас-Вегасе относятся с большим уважением? В былые дни вся огромная территория Невады была заселена краснокожими...

— Я говорю не о том, что было, а о данном моменте. О данном! Пора приступать к осуществлению плана "Б", позиции номер два, — к мирному штурму суда!

— Да ты совсем рехнулся: нас же могут подстрелить!

— Нет, если только, попав внутрь, вы все падете на колени и поднимете вой. Это не по-американски — стрелять в коленопреклоненного человека.

— Кто это тебе сказал?

— Так записано в конституции. Вы не должны стрелять в человека, стоящего на коленях: он молится, а потому и умрет в состоянии благодати, вас же, за то, что вы прервали молитву, Господь Бог поразит огненной стрелой.

— Без шуток?

— Какие уж тут шутки! Так что давай начинай! — Хаук, уже пробравшись в просторный холл Верховного суда, спрятал переговорное устройство в карман своего видавшего виды пальто.

Сайрус между тем удерживал Арона, Дженни, Сэма и обоих Дези в стороне от детекторов металла, изогнутых в форме арок.

— Слушайте меня внимательно, — сказал им наемник-химик. — Когда уопотами вломятся сюда, Дези-Один и Дези-Два поднимут веревочные ограждения, и вы, Сэм, Дженни и мистер Пинкус, проскользнув под ними, направитесь на второй этаж — по лестнице или на лифте — это уж сами решайте. Ваша одежда — в пластиковом мешке во втором шкафу справа. Переоденьтесь в женском и мужском туалетах и отправляйтесь в западный конец холла, где я буду ждать вас.

— А как же Маккензи? — спросил Дивероу.

— Если только я его знаю, а я склонен думать, что это так, то он прибудет на место нашей встречи еще до того, как вы разберетесь, кому предназначена какая одежда. Хотел бы я, парень, чтобы он был моим командиром в тех нескольких компаниях, в которых довелось мне участвовать. Я сам профессионал, но то, чего достиг он, — это верх мастерства, просто непостижимо!

— В общем, вы аттестуете его весьма положительно, Сайрус? — молвил Пинкус.

— Да. И уж поверьте мне, раввин, у меня имеются на то все основания. Охотно последую за ним хоть в ад, поскольку буду знать, что непременно вернусь.

— Но ему ни разу в жизни не приходилось; преодолевать в море двадцать миль во время урагана...

— Успокойтесь, Сэм... О, а вот и они!

— Великий Авраам! — зашептал Арон Пинкус.

Ворвавшись шумною оравой в холл, уопотами, с раскрашенными навощенными физиономиями, по которым гротескно катились слезы, мгновенно упали на колени, обратив взоры свои к потолку, и тут же, словно испрашивая у богов благости небесной, затянули слаженными голосами все ту же «Песню празднования брачной ночи», о чем, впрочем, никто из них не подозревал.

Охранники, числом около дюжины, вытащили из кобуры пистолеты и прицелились в головы манифестантов. Но стрелять не стали. Независимо от того, было ли записано то в конституции или нет, что-то подсказывало этим людям, коим было доверено поддержание правопорядка в здании Верховного суда, что открывать огонь по молящимся недопустимо.

Внезапно раздался сигнал тревоги, но исходил он не от детекторов, а откуда-то из внутренних помещений. И не прошло и нескольких секунд, как в холл устремились новые охранники, клерки и обслуживающий персонал. Неразбериха все возрастала.

— Пора! — шепнул Сайрус.

Воспользовавшись сумятицей, всполошившей полицию и гражданских сотрудников Верховного суда, Арон, Сэм и Дженни ринулись под толстые бархатные шторы, которые подняли для них Дези-Один и Дези-Два.

Во время этой совершенно неожиданной для него новой волны хаоса Маккензи Хаукинз благополучно прошел сквозь детекторы металла, поблагодарив судьбу, что рядом в тот миг не было ни души, и помчался по лестнице на второй этаж.

* * *

Возникла проблема. Иного быть и не могло. Ибо Анджелина, тетя Бам-Бама, перепутала шкаф справа со шкафом с пультом управления системой кондиционирования воздуха, в результате чего они уже в течение нескольких драгоценных минут разыскивали безуспешно черный пластиковый мешок с одеждой. И когда послышался издали приглушенный взрыв, никто из них не обратил на это особого внимания.

— Нашел! — воскликнул вдруг Сэм в радостном возбуждении и нажал нечаянно на какой-то рычаг. Гул тотчас же смолк, свидетельствуя о том, что кондиционеры перестали работать. Из груди Сэма исторгнулся отчаянный вопль: — Я, кажется, испортил все!

— Кому до этого какое дело! — изрекла глубокомысленно Дженнифер, указывая Пинкусу на Хаука, который несся по коридору, сбрасывая на ходу свое потрепанное пальто.

— Вот вы где! — заревел он. — Дверь на эту проклятую лестницу была заперта с той стороны!

— Так как же тогда вам удалось пробраться сюда? — поинтересовался Дивероу, вытаскивая из мешка одежду Редуинг.

— Я всегда имею при себе немного пластиковой взрывчатки.

— Мне казалось, будто я слышал какой-то шум, — произнес наконец измученный Пинкус.

— Так оно и должно было быть, — ответил Хаукинз. — Но не будем терять зря время!

— Где тут дамская комната? — спросила Редуинг.

— Вон в том конце коридора, — указал Маккензи на восток.

— А наша где? — задал аналогичный вопрос Сэм.

— Она намного ближе — вон там, слева. Но только молодые люди направились каждый в свою сторону, Дженнифер, неожиданно повернувшись, крикнула:

— Сэм, могу я переодеться вместе с тобой? У нас всего несколько минут, а дамская комната отсюда на расстоянии двух футбольных полей.

— О, разве не ждал я давно этих слов!

Платиноволосая шлюшка кинулась к владельцу куриной фермы Элби Джо Скраббу, и они вдвоем последовали за Пинкусом и Хауком в комнату отдыха, где Дженни тут же исчезла за перегородкой. Мужчины начали заменять свою одежду и парики более приличествующим случаю облачением, включая причудливые заморские кольчуги.

Но сказанное выше к Хауку не относилось. Поскольку на самом дне пластикового мешка для мусора, аккуратно уложенные, чтобы их легче вынуть, лежали громоздкие церемониальные одежды Повелителя Грома, вождя племени Уопотами, и в их числе — предлинный, украшенный яркими перьями роскошный головной убор, какого не видели с тех самых пор, как обитавшие вокруг Окичоби[213]индейцы приветствовали Понсэ де Леона, оказавшегося волею случая на берегах будущего Майами-Бич.

Сбросив брюки и грязную рубашку, которые пристало носить только бродяге, он натянул на себя штаны из оленьих шкур и расшитую бусами куртку из шкуры буйвола. Затем, под изумленными взорами Арона и Сэма, водрузил осторожно себе на голову гаргантюанский убор из перьев. Хотя рост Хаука составлял ни мало ни много шесть футов и три дюйма, сие славное убранство ниспадало аж до кафельного пола.

Минутой позже из-за перегородки вышла Редуинг — в сшитом на заказ модном элегантном черном костюме, вполне соответствовавшем образу холодной и удачливой дамы-адвоката, ничуть не боящейся встретиться лицом к лицу с Верховным судом, хотя в нем и преобладали мужчины. Однако Верховный суд — это одно, а Маккензи Хаукинз — уже нечто иное.

— Ax! — вскрикнула она в ужасе при виде его.

— Точно такие же чувства вызвал он и у меня! — откликнулся Дивероу.

— Генерал, — молвил Пинкус мягко, но настоятельным тоном, — нас же ждет не пасаденский[214]карнавал «Роуз Боул»! Заседания Верховного суда проводятся в строгом соответствии с требованиями нашей весьма серьезной, всеми уважаемой законодательной системы. И ваш костюм, несмотря на всю его презентабельность, едва ли подходит к данному случаю.

— К какому это «данному», командир?

— Ведь решается судьба племени уопотами, а заодно и существенного подразделения оборонной системы страны.

— Меня интересует только первое. Что же касается моего одеяния, то это не предмет для обсуждения. Хотя бы уже потому, что из-за отсутствия иных нарядов у меня по существу нет выбора, если, конечно, вы не желаете, чтобы я вошел в зал заседаний в облике безвестного бродяги, что, впрочем, тоже, наверное, было бы не столь уж плохо.

— Мы войдем туда в перьях! — заявила Дженнифер.

— Это грязное пальто, вероятно, еще в коридоре, — размышлял Хаукинз. — Вряд ли кто его подобрал: там все внизу, в холле... Подумать только: поверженный во прах коренной житель, представитель обездоленного народа собственной персоной — в лохмотьях и к тому же, скорее всего, с пустым желудком!

— О чем ты. Мак! — завопил Сэм. — Да тебя сразу же выволокут оттуда, чтобы подвергнуть санобработке!

— Перспектива вполне реальная, — нахмурился Хаук. — В этом городе не знают, что такое жалость.

— В нашем распоряжении тридцать пять секунд, — объявила Редуинг, посмотрев на часы. — Нам бы лучше уже отправиться.

— Не думаю, что задержка в минуту-другую имеет какое-то значение, — сказал Арон. — Я исхожу из того, что там, внизу, возможно, разыгралась настоящая битва, с массами, идущими на штурм.

— Штурма нет, командир. Только молебственные песнопения. А это разница.

— К сожалению, он прав, Арон, — заметил Дивероу. — Как только охранники поймут, что это всего-навсего мирная манифестация, сигнализацию тут же отключат, тревогу отменят, и все разойдутся по своим местам... Вам уже доводилось, босс, присутствовать на подобных слушаниях?

— Да. Три или четыре раза, — ответил Пинкус. — Сперва устанавливается личность истца, а также его поверенного и всех amicus curiae, если таковые будут. И уже затем, собственно, и начинается слушание дела.

— Кто дежурит у входа в зал, командир?

— Один из охранников и клерки, генерал.

— Вот оно что! — заревел Хаук. — И у кого-то из них, если не у обоих, будет находиться список с нашими именами. Как только мы заявимся туда, они переговорят по радио, и дюжина молодцев уволокут нас прочь. В общем, нам никогда не попасть в зал.

— Как вы можете говорить так всерьез? — произнесла Дженнифер. — Ведь здесь Верховный суд. И поэтому подкуп охранников и клерков исключен.

— Вспомните о миллиардных долгах и красных рожах в Пентагоне в государственном департаменте и в министерстве юстиции, а также о нескольких дюжинах пиявок в конгрессе, которые катаются как сыр в масле. О сотнях тысяч долларов, перепадающих кое-кому в священных стенах этого заведения, в коем пребываем мы в данный момент, я уже и не говорю!

— А в словах Мака есть резон, — заключил Сэм.

— Плоть слаба, — констатировал Арон.

— И все же пошли отсюда, — воззвала к товарищам Редуинг.

Все четверо прошествовали торжественно в спешном порядке к массивным резным дверям зала заседаний и там, у самого входа, увидели к своему облегчению здоровенную фигуру Сайруса, а по обеим сторонам от него — и двух Дези в священнических одеяниях. К немалому изумлению вновь прибывших, парни стояли на коленях.

— Полковник, что делают здесь мои адъютанты?

— А что, черт возьми, вы нацепили на себя, генерал?

— Облачение, соответствующее моему положению в племени, неужто неясно? А теперь будьте добры ответить на мой вопрос!

— Это все Дези-Один. Он сказал, что они уже все продумали и, хотя им не вполне понятно, что творится вокруг, дополнительные меры предосторожности, по их мнению, вам не помешают. Пробраться сюда не составило бы для них особого труда: ведь внизу настоящий бедлам!

— Как мило с их стороны! — восхитилась Дженнифер.

— Не мило, а глупо! — заорал Дивероу. — Их выследят, арестуют и допросят, и нашему противоправному вторжению в здание Верховного суда будут посвящены первые полосы газет!

— Ты не понимать, — возразил Дези-Один, поднимая голову, хотя ладони его были по-прежнему молитвенно сложены. — Во-первых, мы никогда ничего не будем говорить. Мы миссионеры, которые наставлять бедные варвары на путь Господа Христа. Кто может арестовать такие падре? А если какой чудик пытаться сделать так, он не будет ходить два месяц. Мы никого не пропускать в дверь, кроме вас.

— Черт бы меня побрал, если что не так! — произнес восторженно Хаукинз, с любовью глядя сверху вниз на своих адъютантов. — Я правильно вас воспитал, ребята! В подобных тайных операциях всегда следует иметь вспомогательный персонал, который обычно первым принимает огонь на себя. Мы не решаемся вводить его в бой, поскольку знаем все «за» и «против», но иное дело, когда находятся добровольцы. В общем, вы поступили как надо!

— Это прекрасно, генерал, — ответил Ди-Два, — но черт тебя не побрать. Я помешать ему сделать это, но не мой амиго. Ты видеть, я — католик, а он только протестант. Это не считать.

Вдали послышался громкий топот, заставивший всех повернуть в испуге головы в ту сторону, откуда раздавался шум. Но грохот быстро сменился обычным звуком шагов, и они увидели Романа Зет с видеокамерой в каждой руке. Нейлоновый футляр, свисавший на ремне с его плеча, бил его по бедрам, рубашка была мокрой от пота.

— Мой любимый и дорогой друг! — крикнул он, захлебываясь, Сайрусу. — Я снял все и всех, включая и тех троих, которые вынуждены были сказать, когда я достал нож, что их прислал сюда генеральный прокурор и какой-то маленький человек — они именуют его министром чего-то, что, по их словам, называется обороной. И еще там был большой детина, футболист, заявивший мне, будто он лишь невежественный представитель чего-то, названного им «Фенни-Хилл сосайети». Это какое-то общество, но у нас в Сербо-Хорватии есть и получше.

— Потрясающе! — вырвалось у Сэма. — Но как вы добрались сюда?

— Очень просто. Там, внизу, в большом мраморном холле, танцуют, поют, смеются и плачут, как лучшие из моих предков-цыган. Мужчины в нелепых одеждах и с раскрашенными лицами вьются вокруг девушек, и все так счастливы и так печальны, что я невольно вспомнил наши таборы в Моравских горах. Все это великолепно!

— Бог мой! — воскликнула Дженнифер. — Да они надрались!

— Что, моя дорогая?

— Надрались, мистер Пинкус! Напились своего зелья, наиболее опьяняющего напитка из всех созданных когда-либо цивилизованными и нецивилизованными людьми. Могауки утверждают, что это они сотворили сие питье. Мы же путем перегонки сделали его в двадцать раз крепче. В резервации запрещено распитие самогона, но коль скоро бутылка пущена по кругу, то, несомненно, раздобыл ее этот паршивец Телячий Нос!

— По-моему, учитывая его этническую принадлежность и общую обстановку, он не совершил ничего предосудительного, — вступился за Джонни Дивероу.

— Да. Вы, то есть мы знали, как вытягивать деньги у переселявшихся на запад индейцев, — проговорил Хаук.

— Это не имеет ничего общего с действительностью, генерал, — возразил ему Сэм.

— Интересно было бы узнать...

— Пора заходить! — произнес Сайрус повелительным тоном. — Этот напиток оказывает двоякое действие: сперва выпивоха погружается в забытье, а потом, вспомнив внезапно о своих обязанностях, впадает в панику, что нам вовсе ни к чему... Итак, я отворяю дверь. — Сделав это, он добавил: — Вы первый, генерал!

— Отлично, полковник!

Маккензи Хаукинз, в развевающихся перьях и в сопровождении преисполненного чувства собственного достоинства эскорта, прошествовал в огромную, в панелях из красного дерева залу. И в этот же миг грянула яростная индейская боевая песня, загремели барабаны, раздались дикие вопли, потрясшие святилище. Судьи, только что восседавшие на полукруглом возвышении с суровым выражением лица, насмерть перепугались. Двое из них — мужчина и женщина — даже залезли под стол. Когда же чуть погодя они выглянули из убежища с широко раскрытыми от ужаса глазами, то ощутили облегчение, поняв, что насилия не предвидится. И тут же раскрыли рты, уставившись на стоявшего внизу украшенного перьями монстра, чей вид невольно поверг их в состояние шока.

— Ясно, что ты наделал? — шепнул Сэм за спиной Хаука.

— Этому небольшому фокусу я научился в Голливуде, — произнес сквозь зубы Маккензи. — Подобная какофония подчас выразительнее любых слов. У меня в кармане магнитофон с тремя степенями громкости и защиты от помех.

— Выключи его, черт бы тебя побрал!

— Я сделаю это только после того, как эти дрожащие от страха дегенераты осознают, что перед ними Повелитель Грома, вождь уопотами, чье высокое положение в его племени требует почтительного к нему отношения.

— Двое самых трусливых судей стали медленно подниматься с колен, и когда исторгавшиеся магнитофоном вопли затихли, они вернулись на свои места.

— Слушайте меня, мудрые старейшины национального правосудия! — заревел Повелитель Грома, и слова его эхом отдались от стен. — Ваш народ изобличен в организации подлого заговора с целью обманным путем лишить нас права владения собственностью и отобрать у нас наши луга, и горы, и реки, обеспечивавшие нас средствами существования. Вы загнали нас в гетто из глухих лесов и безводных земель, где не растет ничего, кроме не нужных никому сорняков. Но разве это не наша страна? Не здесь ли обитали тысячи племен, то жившие в мире со своими соседями, а то и воевавшие с ними, как делали это и вы, сперва сражаясь с нами, потом с испанцами, французами и англичанами, а в заключение — и друг с другом? Неужто у нас меньше прав, чем у тех, кого вы победили, а затем, простив, приняли в лоно своей культуры? Чернокожее население этой страны пребывало в состоянии рабства двести лет, мы же — пятьсот. Неужели вы допустите, чтобы подобное продолжалось и в наши дни, в эту эпоху?

— Я против такого положения вещей, — произнес тотчас один из судей.

— И я, — поспешил присоединиться к нему второй член Верховного суда.

— Разумеется, и я тоже, — заявил третий и столь отчаянно тряхнул головой, что челюсти его громко клацнули.

— О Боже, я читала материалы этого дела не менее десяти раз и всякий раз рыдала! — воскликнула женщина-судья.

— Этого-то уж от вас никто не требовал! — сверкнул глазами на нее верховный судья и отключил микрофоны, чтобы суд мог посовещаться в тишине.

— Я люблю его! — шепнула Дженнифер на ухо Сэму. — Мак высказал буквально все в каких-то нескольких фразах!

— Но зато он никогда не проплывал в море во время урагана тридцати семи миль!

— Наш генерал очень красноречив, — заметил Пинкус чуть слышно. — Он знает, что и как говорить!

— Мне что-то не очень понравилась ссылка на чернокожих, — так же тихо промолвил Сайрус. — Ведь его индейских братьев не заковывали в цепи и не продавали, хотя, признаюсь, в целом он действует в верном направлении.

— Вы правы, Сайрус, нас не заковывали в цепи, — отозвалась Редуинг, — нас просто убивали или сгоняли с наших земель в места, где мы умирали с голоду.

— О'кей, Дженни, признаю свое поражение!

Снова включили микрофоны.

— Итак, продолжаем! — изрек крайний справа судья. — Поскольку ваши интересы представляет адвокат Пинкус, известнейший в Бостоне юрист, мы, конечно, признаем ваши полномочия, но осознаете ли вы, сколь серьезен предъявленный вами иск?

— Мы хотим лишь получить назад то, что принадлежит нам по праву. Обо всем же остальном можно порассуждать, но не более того.

— В вашем иске об этом сказано не столь определенно, вождь Повелитель Грома, — заявил судья-негр, и, когда он взял со стола листок бумаги, во взгляде его промелькнуло неодобрение. — Ваш официальный поверенный — Сэмюел Лансинг Дивероу, не так ли?

— Да, так. Означенное лицо — это я, сэр, — выступил вперед Сэм и встал рядом с Хаукинзом.

— Исковое заявление составлено чертовски здорово, молодой человек.

— Благодарю, сэр, но если по-честному...

— Возможно, вам за него пустят пулю в лоб, — продолжил судья, не обращая внимания на слова Дивероу. — Однако в этой бумаге содержится некий подтекст, отдающий сарказмом. Создается впечатление, будто вы заинтересованы не столько в восстановлении справедливости, сколько в мести.

— Если возвращаться к прошлому, то, действительно, я был возмущен, сэр, когда узнал о свершившейся несправедливости.

— Вам платят не за то, чтобы вы предавались своим чувствам, господин адвокат, — проговорил судья слева, — а за то, чтобы вы в своем обращении объективно изложили суть дела. Вы же вместо этого возводите чудовищную напраслину на давно уже почивших лиц, которые, понятно, не в состоянии сказать что-либо в свою защиту.

— Мои заключения основываются на ранее неизвестных материалах, и нет ни одного факта из упомянутых мною, который не был бы подтвержден историческими документами.

— Вы что, профессиональный историк, мистер Дивероу? — спросил один из судей.

— Нет, господин судья, но я профессиональный юрист и как таковой способен представить излагаемые в документах бесспорные факты в качестве свидетельских показаний, что, я уверен, доступно и вам, сэр.

— Очень мило с вашей стороны, что вы не отказываете в этом нашему коллеге, — съязвил другой судья.

— Я никого не хотел обидеть, сэр.

— Однако, судя по вашему высказыванию, сами вы весьма обидчивы, господин адвокат, — молвила леди. — А из этого следует, что и вам ничего не стоит обидеть другого.

— Я действительно могу быть резок, но только тогда, когда имеются на то основания, мадам.

— Эту особенность вашего характера я и имел в виду, мистер Дивероу, когда говорил о саркастической тональности составленного вами заявления. У меня сложилось впечатление, что вы хотите ни больше, ни меньше, как отставки части правительства, тотальной капитуляции с его стороны, что легло бы тяжелым бременем на плечи налогоплательщиков нашей страны. Учитывая объективные условия, предложенный вами путь решения проблемы нереален для нашей нации.

— Если только суд позволит мне сказать пару слов, — вмешался вождь уопотами Повелитель Грома, — то я хотел бы заметить, что сей блистательный адвокат и мой юный друг имеет репутацию человека, способного выразить в открытую благородное негодование, когда он чувствует, что для этого есть причина.

— Что?! — зашептал Сэм и ударил Хаукинза локтем под ребро. — Замолчи сейчас же!..

— Он смело берется за то, на что не решились бы и ангелы, но кто из нас смог бы осудить исключительно честную натуру только за то, что она искренне верит в конечное торжество справедливости по отношению к обездоленным? Вы, сэр, заявили, что ему платят не за то, чтобы он предавался своим чувствам. Но вами в данном случае допущена неточность, ибо ему вообще не платят: он безвозмездно тратит свое время, не рассчитывая на награды за верность своим убеждениям... И каковы же они, эти убеждения, заставившие его встать на нашу сторону? Позвольте мне попытаться объяснить вам это. Впрочем, было бы куда лучше, если бы каждый из вас лично посетил с дюжину резерваций — мест обитания индейцев. Тогда бы вы сами увидели, что сделал белый человек с нашим некогда гордым народом. И убедились бы, в какой нищете и в какой грязи приходится нам влачить свое существование и сколь, увы, беспомощны мы. Спросите себя, могли бы вы жить в таких условиях, не испытывая при этом чувства обиды? Эта земля была нашей. Когда же вы захватили ее, мы сумели как-то проникнуться сознанием того, что на ней взрастет более великая, чем мы, единая нация и что мы станем частью ее... Но этому не суждено было сбыться. Вы отнеслись к нам с полнейшим пренебрежением, отмахнулись от нас и, загнав племена наши в изолированные от внешнего мира резервации, лишили индейцев возможности внести свой вклад в прогрессивное развитие общества. Это зафиксировано в исторических документах, а посему не может быть предметом дискуссии... Если даже наш ученый адвокат и привнес в свое заявление гневные, саркастические, по вашему выражению, нотки, то это все равно не помешает ему войти в историю юриспруденции двадцатого века как Кларенс Дарроу наших дней. И, выступая от имени принесенных в жертву уопотами, я заявляю, что мы боготворим его!

— Боготворение, вождь Повелитель Грома, не входит в перечень вопросов, рассматриваемых нашим судом, — хмуро заметил крупный чернокожий судья. — Вы можете сколько угодно боготворить своих богов, быка, икону или самого что ни на есть нового гуру, но для судопроизводства это не имеет никакого значения, да и не должно иметь. Для нас предметом поклонения является только Закон. Мы вносим решение, опираясь на проверенные факты, а не на умственные спекуляции, пусть и кажущиеся весьма убедительными, но базирующиеся исключительно на ничем не подтвержденных сведениях, содержащихся в письменных текстах столетней давности.

— Подождите минутку! — крикнул Сэм. — Я читал исковое заявление...

— Мы полагали, господин адвокат, что это вы составили его, — перебила его леди. — Выходит, мы заблуждались?

— Да... То есть это другая история... Но позвольте мне сообщить вам кое-что. Я, черт возьми, юрист, и как таковой тщательнейшим образом изучил это дело. Так вот, сведения, приводимые в исторических документах, использованных при составлении искового заявления, неопровержимы! И если суд из практических соображений предпочтет проигнорировать данное обстоятельство то, значит, вы кучка...

— Чего, адвокат? — спросил сидевший слева судья.

— Ну что ж, я скажу: кучка трусов!

— Я люблю тебя, Сэм! — прошептала Дженнифер. Членов Верховного суда столь потрясло это заявление юного поверенного, что они заговорили вдруг все разом, пока раскатистый голос вождя Повелителя Грома — он же Маккензи Лохинвар Хаукинз — не заставил их умолкнуть:

— Может, вы позволите и мне вымолвить слово, столпы правосудия на этих похищенных у нас землях?

— О чем это вы, оперенный термит? — промолвил верховный судья Рибок.

— Вы только что выслушали гневную речь честного человека, выдающегося юриста, изъявившего готовность отказаться от блестящей карьеры во имя правды, сокрытой в письменных материалах, которые никогда не должны были увидеть света дня. Именно таким, как он, бескомпромиссным личностям обязана наша страна своим величием, поскольку они не отворачиваются от правды, осознавая ее значимость. Правда, нравится она нам или нет, должна приниматься нами как нечто данное, и, каких бы жертв ни требовала она от нас, нам следует относиться к ней, как к яркой звезде, указующей нашей молодой еще нации путь к славе. Все, чего он хочет, — это то, чего хотим и все мы, — не быть чужими в этой великой стране, которую мы когда-то называли своей. Неужто вам так трудно это понять?

— Ваш иск затрагивает глубокие национальные интересы, сэр, — произнес чернокожий судья, чье мрачное настроение несколько рассеялось. — Ведь удовлетворение его потребует гигантских расходов и приведет к непомерно высокому росту налогов. Как уже неоднократно говорилось до нас, этот мир далеко не из лучших.

— И все же не отказывайте нам в рассмотрении нашего дела, сэр! — вскричал Повелитель Грома. — Орел не добивает замеченного им случайно раненного воробья. Вместо того чтобы спикировать на него вниз, могучая птица, как выразился однажды наш юный адвокат, взмывает в поднебесную высь, и чудо ее полета затмевает собой все остальное, поскольку символизирует непреходящее стремление к свободе...

— Я уже сказал, что...

— Заткнитесь!.. Так не лишайте же, господа судьи, раненого воробья надежды обрести спасение под крылом великого орла! Не прогоняйте нас снова, ибо нам некуда больше идти! Отнеситесь к нам с уважением, хотя бы и с запоздалым! Без вашей моральной поддержки нам просто не выжить! Без нее мы погибнем, исчезнем с лица земли! Неужели захотите вы взять на душу свою такой грех, тем более что руки ваши и так по локоть в крови?

Судьи словно в рот воды набрали.

— Неплохо, Мак, — прошептал Сэм левой стороной рта.

— Великолепно! — вторила ему Дженнифер сзади.

— Подождите, маленькая леди, — ответил Хаук чуть слышно, повернувшись к ней. — Сейчас поднимется такой шум, как во время битвы при Балже[215], когда мой приятель генерал Мак Олиф назвал кислокапустников психами.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Арон Пинкус.

— Послушайте, — зашептал Сайрус, — я знаю, что хочет сказать генерал. Сейчас он укусит их, да так, что они подскочат!

— Зачем нам это? — произнесла Редуинг. — Мы должны убедить их в своей правоте!

— Они сейчас оказались между Сциллой и Харибдой, а посему, Дженни, им наплевать на то, кто там прав или неправ.

Микрофоны снова были отключены на время совещания судей.

По истечении некоторого времени изнуренного вида судья из Новой Англии заговорил спокойным, размеренным тоном:

— Вы произнесли весьма трогательную речь, вождь Повелитель Грома. Но высказанные вами претензии могли бы предъявить и многие другие национальные меньшинства. К моему величайшему сожалению, история немилостиво обошлась с ними. Как отметил один из наших президентов, «жизнь не столь уж прекрасна», но мы должны идти вперед во благо большинства, а не несчастных, испытывающих страдания меньшинств. Мы всем сердцем желали бы, чтобы вы изменили сей сценарий, но помочь вам не можем ничем. Шопенгауэр называл подобную ситуацию «исторической жестокостью», сколь бы отвратительным ни представлялось мне данное определение, оно, признаю я, точно отражает реальность. Вы могли бы открыть шлюзы и затопить все сообщества на территории нашей страны, но это не отвечало бы интересам ни одной из тяжущихся сторон.

— Что же вы предлагаете, сэр?

— Позвольте спросить, что предприняли бы вы, учитывая всю глубину проблемы, если бы суд в своей мудрости вынес решение не в вашу пользу?

— Все очень просто, — откликнулся вождь Повелитель Грома. — Мы бы взяли да и объявили войну Соединенным Штатам Америки, будучи уверенными в том, что найдем поддержку и понимание у наших братьев и индейцев по всей стране. Многие тысячи белолицых ждала бы гибель. Конечно, в итоге мы проиграли бы, но и вы бы остались внакладе.

— Дерьмо! — прогнусавил верховный судья Рибок. — У меня дом в Нью-Мексико...

— Территория этого штата принадлежала когда-то воинственному племени апачей, не так ли, сэр? — спросил Хаук с невинным выражением лица.

— Мой особняк в каких-то двух с половиной милях от резервации, — молвил, сглотнув слюну, судья.

— Апачи — наши кровные братья. Да ниспошлет вам великий дух быструю и сравнительно легкую смерть!

— А как насчет Палм-Бич? — проговорил, подняв брови, другой член суда.

— Семинолы тоже в родстве с нами. Они кипятят кровь белого человека, чтобы очистить ее от посторонних включений: мясо от этого становится нежнее. Разумеется, подобную операцию проделывают, пока кровь еще находится в теле.

— Что вы скажете об Аспене? — произнес с дрожью в голосе еще один из судей. — Кто проживает там?

— Темпераментные чероки, сэр. Они, по существу, наши соседи. Но мы частенько порицали применявшиеся ими примитивные методы расправы со своими пленниками, которых они сперва связывали, а затем укладывали вниз лицом на муравейник.

— Ах! — выдохнула Дженнифер.

— А как с озером... с озером Джордж? — с трудом выговорил бледный от страха судья, сидевший слева. — У меня там прелестный летний дом.

— Это на севере штата Нью-Йорк, сэр? Может, вам лучше не знать ничего? — Маккензи понизил голос, усиливая и без того жуткое впечатление от его слов. — Разве не там расположены охотничьи угодья и места погребения могауков?

— Да, кажется... там.

— Наше племя происходит от могауков, сэр, но, признаюсь, мы перебрались на запад, подальше от этих братьев по крови.

— Почему?

— Воин-могаук, вероятно, самый свирепый и дерзкий из нас. В общем, вы сами все понимаете.

— Понимаю?.. Но что?

— Если их рассердить, то ночью они подожгут вигвамы своих обидчиков и предадут огню буквально все, чем владеют их враги. Мы считаем подобную политику выжженной земли излишне жестокой. Могауки думают, что они и мы — одно целое: узы крови не так-то легко порвать. А потому они без единого слова присоединятся к нашей борьбе.

— Я полагаю, что нам снова следует посовещаться, — бросил верховный судья.

Микрофоны были выключены, головы судей заметались из стороны в сторону, и начался взволнованный обмен мнениями, излагавшимися исключительно шепотом.

— Мак, — рассерженно зашипела Редуинг, — в том, что вы сказали, ни слова правды! Апачи входят в племенную группу атапасков и в родственных отношениях с нами не состоят. Чероки никого не бросают в муравейник, это абсурд! Семинолы — самое мирное племя из всех! Могауки хоть и любят нести околесицу, потому что это приносит им деньги, но никогда ни на кого не нападали, если только на них самих не совершал кто-то набег и не крал у них их вещи. И уж, конечно, они не стали бы проводить политику выжженной земли, поскольку в таком случае им не удалось бы ничего на ней вырастить!

— К чему вы все это, дочь уопотами? — произнес Мак, величественно возвышаясь в головном уборе из перьев и глядя сверху вниз на Дженнифер. — Что знают эти тупые бледнолицые?

— Но вы оболгали и опозорили индейские племена!

— А что сделали они для нас за все эти годы?

— Для нас?

Микрофоны снова загудели, и из одного из них раздался гундосый голос верховного судьи:

— Мы приняли решение немедленно рекомендовать правительству Соединенных Штатов как можно быстрее вступить в переговоры с племенем уопотами с целью совместного поиска возможных путей устранения учиненного прежде зла. Суд безоговорочно поддерживает истца, о чем официально будет заявлено несколько позже. Заседание окончено! — И, не обратив внимание на то, что микрофоны еще не отключены, верховный судья добавил: — Пусть кто-нибудь позвонит в Белый дом и порадует Сьюбагалу. Ведь мы этому сукину сыну обязаны своими напастями. Он всегда готов втянуть нас в какую-нибудь гадость. И он, наверное, выключил кондиционеры. Я вспотел аж до самой задницы!.. Прошу прощения, дорогая!

* * *

Весть об одержанной уопотами победе разнеслась по всему зданию, в считанные минуты достигла холла у входа и ступеней Верховного суда. Вождь Повелитель Грома в торжественном облачении шествовал по облицованному мрамором коридору в сторону зала, предвкушая в душе обращенные к нему восторженные приветствия его народа. Праздник, как заметил Хаук, был в полном разгаре, но, увы, не имел никакого отношения к радостному событию. Огромную галерею, судя по всему, заполнили танцующие и просто гордо прогуливавшиеся мужчины и женщины всех возрастов. Музыкальный репертуар был весьма разнообразен — от традиционного вальса до тяжелого рока. Из огромных громкоговорителей лились исконно индейские напевы. Даже охранники, туристы и полицейские округа Колумбия, и те, не устояв, присоединились к веселившейся публике.

В общем холле проходил импровизированный карнавал.

— Боже милостивый! — воскликнула Дженнифер Редуинг Восходящее Солнце, выходя в сопровождении Сэма и Арона из лифта.

— Веселая история! — заметил Пинкус. — Ваш народ вправе устроить себе такой праздник.

— Мой народ? Да это вовсе не мой народ!

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Дивероу.

— Посмотри! Видишь хоть одного уопотами с раскрашенным лицом или индейскую юбку среди танцующих, поющих или просто орущих?

— Нет, но я вижу твоих соплеменников чуть в стороне от них.

— И я тоже. Только не понимаю, чем они там занимаются.

— Вроде бы подходят то к одной группе, то к другой... Разносят что-то...

— А, бумажные стаканы! И пластиковые бутылки... Это то, о чем говорил нам Роман: они угощают друг друга самогоном.

— Позволю себе сделать небольшое уточнение, — возразил Сэм. — Они продают его.

— Я убью этот Телячий Нос!

— Не могу одобрить такого решения, Дженнифер, — захихикал Арон. — На вашем месте я ввел бы его в состав комитета по финансам.

Эпилог

«Нью-Йорк дейли ньюс»

Краснокожие дикари против командования стратегической авиации

Вашингтон, округ Колумбия, пятница. Как это ни странно, Верховный суд поддержал иск племени уопотами, штат Небраска, предъявленный правительству Соединенных Штатов. По единогласному мнению членов суда, территория в несколько сотен квадратных миль, занимаемая городом Омаха и его окрестностями, является законной собственностью уопотами, что было признано в 1978 году конгрессом четырнадцатого созыва. В этом районе расположена и база штаб-квартиры командования стратегической авиации. В связи с вышеизложенным, объявлено о созыве чрезвычайной сессии сената и палаты представителей, что вызвало глубокий интерес у представителей нескольких тысяч юридических фирм.

* * *

«Иль прогресса Италиано»

Questo giomale muove obiezione all «insensibilita» del «Daily News» facendo uso di un'eapressione denigratoria nella testata di ieri. Noi iron siamo dei «pellerosa selvaggi»![216]

* * *

«Голливуд вэрайети»

«Беверли-Хиллз», среда. Господа Роббинс и Мартин, высокопоставленные служащие агентства Уильяма Морриса, заявили, что шестеро их клиентов, о которых в данный момент известно только, что все они, будучи блестящими актерами, на протяжении последних пяти лет действовали во благо отечеству как самостоятельная антитеррористическая группа, заключили соглашение с Эммануэлем Гринбергом, продюсером «Консолидейтид колоссал стьюдио», предоставляющее ему право снимать фильм об этих героях при условии выплаты им довольно солидной суммы в сто миллионов долларов. Отважные актеры выступят в этом фильме в роли самих себя. На состоявшейся в Мерве пресс-конференции великий характерный актер Генри Ирвинг Саттон признался, что судьба этих актеров произвела на него столь сильное впечатление, что он, поступаясь своим покоем, согласился сыграть главную роль. По-видимому, Гринберг также не остался равнодушным к испытаниям, выпавшим на их долю. Во всяком случае, он не переставая плакал и был настолько взволнован, что не мог говорить. Правда, многие представители прессы считают, что он расчувствовался оттого, что ему наконец удалось провернуть это дело, хотя другие полагают, что его просто доконали переговоры. Леди Кэвендиш, бывшая жена Гринберга, также присутствовавшая там, лишь улыбалась.

* * *

«Нью-Йорк таймс»

ДИРЕКТОР ЦРУ ЖИВ. ЕГО ОБНАРУЖИЛИ НА ОДНОМ ИЗ

ОСТРОВОВ АРХИПЕЛАГА ДРАЙ-ТО РТУ ГАС

Майами, четверг. С рыболовецкой яхты «Контесса», принадлежащей промышленнику международного класса Смитингтон-Фонтини, был замечен дым от костра, вздымавшийся над необитаемым островом архипелага Драй-Тортугас. Когда судно приблизилось к берегу, команда и пассажиры услышали грймкие крики о помощи, издававшиеся на английском и испанском языках, и увидели, как трое мужчин, воздавая хвалу судьбе за ниспосланную им помощь, устремились к воде. Одним из троих оказался Винсент Ф. А. Манджекавалло, директор Центрального разведывательного управления, считавшийся погибшим на прошлой неделе в море, поскольку яхта «Готча Бэйби», на борту которой находился мистер Манджекавалло, потерпела крушение во время тропического шторма, а среди выброшенных на берег обломков судна были обнаружены и личные вещи господина директора.

Рассказ о том, как мистеру Манджекавалло удалось спастись, свидетельствует о героическом складе его натуры. По словам двух членов экипажа — аргентинцев, отправленных самолетом назад, к их семьям в Рио-де-Жанейро, — директор буквально вытянул их из воды, кишащей акулами: плывя к пустынному острову, мистер Манджекавалло позволил им держаться за его ноги. Услышав обо всем этом, президент воскликнул: «Я знал, что моего старого товарища по службе на флоте ничто не сломит!» Единственный же комментарий министерства военно-морского флота сводится к тому, что это, мол, все очень славно.

* * *

В Бруклине, штат Нью-Йорк, Рокко Сабатини, прочитав сообщение о спасении директора ЦРУ, сказал своей жене за завтраком:

— Черт возьми, что там происходит? Бам-Бам же не умеет плавать!

* * *

«Уолл-стрит джорнэл»

БАНКРОТСТВА ПОТРЯСАЮТ ФИНАНСОВУЮ АМЕРИКУ

Нью-Йорк, пятница.Юристы носятся по коридорам американских корпораций, сшиваются в кабинетах администраторов и присутствуют на заседаниях советов директоров, пытаясь восстановить былое равновесие в финансовом мире. В голове просто не укладывается, сколь массовый характер приняло обращение за кредитом в связи с произведенными за последние дни в лихорадочной спешке скупками акций. В результате подобных операций многие промышленные гиганты, находившиеся как в корпоративной, так и в индивидуальной собственности, были разорены, а незадачливых предпринимателей с красными от прилива крови лицами и с пустыми карманами охватило желание покинуть страну, где им так не повезло.

Известно, что президент одной из таких компаний истерически воскликнул в международном аэропорту Кеннеди: «Куда угодно, но не в „Каир“! Не желаю чистить писсуары!» Смысл этого заявления пока не ясен.

* * *

«Звезды и полосы», газета армии США

ПЕРЕБЕЖЧИКАМ С КУБЫ ПРИСВОЕНО ОФИЦЕРСКОЕ ЗВАНИЕ

Форт-Беннинг, суббота. Как сообщил генерал Этелред Броукмайкл, начальник отдела информации и связей с общественностью, на базе Форт-Беннинг впервые в истории американской армии звания лейтенантов были присвоены перебежчикам с Кубы, коими оказались двое высокопоставленных чинов из вооруженных сил Кастро, специалистов по саботажу, шпионажу, тайным операциям, разведке и контрразведке.

Дези Ромеро и его кузен Дези Гонсалес, дезертировавшие из кубинской армии в связи с «нестерпимой ситуацией в нашем отечестве», как изволили выразиться они, сразу же, как только окончат курсы английского языка и приведут у дантиста свои зубы в порядок, возглавят отдел особого назначения, формирующийся в Форт-Беннинге.

Армия с радостью приняла в свои ряды этих отважных и опытных людей, рискнувших жизнью своей ради свободы и чести. Генерал Броукмайкл заявил весьма определенно: «Их подвиги могут быть положены в основу замечательного фильма, о чем мы еще подумаем».

* * *

Лето шло на убыль. Погода становилась все более изменчивой, напоминая о приближении осени. По утрам дули несшие прохладу северные ветры, словно предупреждая жителей Небраски о том, что скоро со зноем будет окончательно покончено, наступят холода, а вслед за тем придут и жгучие морозы, Но племени уопотами было не до этого, потому что переговоры с правительством Соединенных Штатов так и не были завершены. Вашингтон рассматривал возможность направить в резервацию двести двенадцать домов-трейлеров, чтобы заменить ими вигвамы и те ветхие строения, которые использовались для общественных сборищ и для многих служили приютом во время зимних снегопадов. Вашингтону было невдомек, что несколько сот прекрасно оборудованных домиков было снесено лишь несколько недель назад и что вигвамов давно уже не было на территории резервации, если не считать нескольких сооружений при въезде во владения индейцев, предназначавшихся исключительно для туристов. Маккензи Хаукинз, опытный стратег, не упустил при рекогносцировке местности ни одной мелочи, способной сорвать его замыслы. Он заранее все продумал, ибо знал: без плана битвы не выиграть.

— Я никак не могу поверить в это! — Шествуя рука об руку с Сэмом по грязной дороге, Дженнифер смотрела на раскинувшееся справа безлесное пространство, усеянное трейлерами, каждый из которых был оборудован спутниковой параболической антенной, укрепленной на крыше. — Все выходит именно так, как и предсказывал Мак.

— Значит, переговоры идут успешно?

— Более чем! Стоит нам только нахмурить вдруг брови, хотя бы потому, что мы чего-то еще не уяснили себе, как представители правительства тут же начинают юлить и делать еще более выгодные предложения. Мне приходилось даже неоднократно останавливать их и объяснять, что финансовые аспекты возражений с нашей стороны не вызывают и что единственное, чего я хотела бы, — это более четких в юридическом отношении формулировок. Один юрист из правительственного финансового управления крикнул как-то: «Раз вам не нравится данное предложение, не беспокойтесь, мы уберем его!»

— Совсем не плохо, не так ли?

— Извинившись, я удалилась тогда в дамскую комнату.

— Я не совсем тебя понимаю... Почему ты не воспользовалась ситуацией?

— Послушай, Сэм, то, что они и так предложили нам, превосходит наши самые безумные мечты и выторговывать себе что-то еще было бы просто преступлением.

— Зачем же, в таком случае, вообще вести переговоры? Чего ты добиваешься?

— Прежде всего, формально засвидетельствованного перечня таких наших требований, как строительство современных жилых зданий, школ, мощеных дорог и предоставления нам финансовых средств для производства первоначальных вложений в магазины и лавки, чтобы мы могли вести в своем поселке достойный человека образ жизни. Думаю, нам не помешало бы и такое новшество, как пара плавательных бассейнов. А разве плохо было бы устроить на Горе Орлиного Ока лыжную базу с подъемником и рестораном? Но это, конечно, уже из области коммерции. Высказал же данную идею Чарли: он любит кататься на лыжах.

— Как у него дела?

— Дорогой, когда-то я меняла ему подгузники и до сих пор не могу свыкнуться с мыслью о том, что он уже взрослый.

— Ха!..

— Он так похож на тебя! Быстро соображает, исключительно умен и вместе с тем весьма забавен...

— Я — очень серьезный служащий судебной системы, — ухмыльнулся Дивероу.

— Вы оба с ним ненормальные. Ваш психоз вызван чрезмерно быстрой реакцией, склонностью предаваться неприятным для вас воспоминаниям и упрошенным восприятием наисложнейших проблем.

— Мне не вполне ясно, о чем это ты.

— Он тоже не все в состоянии осознать. И тем не менее это так. Или ты забыл, что когда Хаукинз составил свое исковое заявление, то именно ему пришла в голову безумная мысль воспользоваться порочащим историю нашей юриспруденции прецедентом, известным как поп nomen amicus curiae? Об этом же факте все давно позабыли!

— Только не я. Это произошло в тысяча восемьсот двадцать седьмом году. Дело «Джексон против Бакли». Один у другого воровал свиней...

— Заткнись! — Дженни выпустила его руку и тотчас снова завладела ею.

— Чем собирается заняться Чарли, когда все останется позади?

— С моей подачи он станет официальным поверенным племени. И сможет еще в зимнее время года надзирать за лыжной базой.

— Но не будет ли это обременять его?

— Может, и будет, хотя я так не думаю. Но выхода нет: здесь должен быть кто-то, чтобы следить за выполнением взятых на себя Вашингтоном обязательств по вновь заключенному с нами соглашению. В делах подобного рода поверенный всегда должен быть рядом. Ведь когда строят твой дом, необходимо наблюдать, чтобы все шло по графику. И скажу еще: я добилась включения в соглашение пункта, предусматривающего строгие штрафные санкции в случае каких-либо отклонений от согласованного нами плана.

— Выходит, Чарли будет занят круглые сутки... Но что еще получила ты от Города Дураков, как Мак называет его? Кроме того, что ты уже перечислила?

— А вот что. Согласно не подлежащему пересмотру договору, гарантом соблюдения которого выступает казначейство, в течение ближайших двадцати лет наше племя будет получать ежегодно по два миллиона долларов, не считая инфляционных надбавок.

— Дженни, это же пустяк, черт побери! — воскликнул Сэм.

— Вовсе нет, дорогой. Если к окончанию действия этого договора мы не встанем на ноги, то, значит, мы и этих денег не заслуживаем. Мы не хотим для себя каких-то льгот, просто нам надо с чего-то начать. Зная моих уопотами, я уверена в том, что мы сумеем отчитаться перед вами, бледнолицыми, за каждую потраченную нами никелевую монетку. И еще, поверь мне на слово, через двадцать лет наш президент получит у них прозвище что-то вроде Солнечного Заката или Лунного Луча. Не зря же мы готовим зелье — этот самогон!

— А как насчет другого? — спросил Дивероу.

— Какого такого «другого»?

— Ну, насчет нас с тобой?

— А к месту ли сейчас заговаривать об этом?

— Ты считаешь, что я выбрал для этого неподходящее время?

— Вовсе нет, но мне страшно.

— Не бойся ничего: в случае чего я защищу тебя!

— От кого?

— Ну, если понадобится вдруг... Собственно говоря, то, что я хочу сказать, очень просто. Как ты заметила, мы с Чарли имеем склонность сводить сложную ситуацию к простой, доступной пониманию каждого.

— О чем ты, черт возьми, Сэм?

— О сведении сложной ситуации к простой.

— И что все это значит, можно спросить?

— Я не хотел бы провести остаток своей жизни без тебя, и мне почему-то кажется, что примерно то же чувствуешь и ты.

— Признаю, в твоих словах содержится зерно правды, даже, пожалуй, больше, чем зерно. Но обстоятельства сильнее нас. Я служу в Сан-Франциско, ты — в Бостоне. Расклад не из удобных.

— Учитывая твои данные, Арон с радостью возьмет тебя к себе, и на такое жалованье, что ахнешь.

— А учитывая твои данные, Спрингтри, Бэсл энд Карпас из Сан-Франциско возьмут тебя в свои партнеры охотнее, чем мистер Пинкус примет меня на работу.

— Я никогда не смог бы покинуть Арона, ты это знаешь, а ты уже ушла из одной фирмы в Омахе... Теперь поняла, как можно свести сложную проблему к простой, когда сознаешь, что, не выдержав разлуки, мы оба отравимся газом?

— Ну, о себе я бы этого не сказала!

— А я о себе говорю! Итак, каково твое мнение?

— Я отказываюсь отвечать, поскольку каждое мое слово может быть обращено против меня же самой.

— Позволь в таком случае предложить тебе кое-что.

— Слушаю тебя.

— Мак подарил мне сохранившийся у него со Второй мировой войны медальон с эмблемой своей старой дивизии, той, с которой он совершил прорыв в районе Балже. Я всегда ношу его с собой на счастье. — Дивероу сунул руку в карман и вытащил из него крупную, но легкую эрзац-монету с выгравированным в центре ликом самого Маккензи Хаукинза. — Сейчас я кину ее. Если выйдет решка, ты возвращаешься в Сан-Франциско, обрекая обоих нас на невыносимые муки. Если же сверху окажется орел, ты отправляешься со мной в Бостон.

— Согласна!

— Медальон описал в воздухе круг и упал на дорогу.

— Силы небесные, это же Хаук!

Дженнифер хотела нагнуться, чтобы поднять медальон, но Сэм схватил ее за руки:

— Джени, тебе не следует наклоняться так!

— Как «так»?

— Ну... в общем, ты должна следить за собой, чтобы не сдвинуть позвоночник.

Дивероу поднял с земли эрзац-монету и, сжимая ее в правой руке, левой прижал девушку к себе.

— Сэм, к чему ты это?

— Первая обязанность мужа — заботиться о жене!

— Каким образом?

— Скажем, беречь ее позвоночник. — Дивероу покрутил медальон, а затем швырнул его на луг, расстилавшийся слева от них. — Мне не нужны больше амулеты. У меня есть ты, и это самая большая моя удача, о которой я мог только мечтать.

— А может, ты просто не хотел, чтобы я увидела другую сторону медальона? — прошептала Редуинг, нежно покусывая его ухо. — Хаук дал мне такой же в Хуксетте с его портретом... на обеих сторонах. И знай: если бы ты сказал «решка», я бы убила тебя!

— Распутница! — сладострастно молвил Сэм и осторожно, как шимпанзе, изучающий незнакомый плод, коснулся своими губами ее губ. — Найдется ли здесь такое местечко, где бы мы могли уединиться с тобой?

— Не сейчас, разбойник. Нас ждет Мак.

— Ему нет больше места в моей жизни.

— Хотелось бы верить в это, мой дорогой, но, будучи реалисткой, я лишь задаю себе правомочный вопрос: надолго ли вы разлучаетесь с ним?

Дорога сделала поворот, и они оказались у высоченного вигвама, крытого сверху донизу полиэтиленовыми имитациями звериных шкур, прибитых к каркасу из длинных жердей, образовавших внизу широкий круг. Из отверстия наверху ва лил дым.

— Он там, — произнес Дивероу. — Давай побыстрее распрощаемся с ним, ну, скажем, в такой, например, манере: «Рад нашему знакомству, но будет лучше, если мы с вами никогда не встретимся вновь!»

— Это несколько грубовато, Сэм. Ты только подумай, как много сделал он для моего народа!

— Дженни, для него это все игра, неужели ты не понимаешь?

— В таком случае игра эта очень хорошая, дорогой, разве ты не видишь этого сам?

— Не знаю. Он всегда сбивает меня с толку...

— Это не главное, — заметила Редуинг. — Он выходит... Боже милостивый, взгляни на него!

Сэм не верил своим глазам. Генерал Маккензи Лохинвар Хаукинз, он же — уопотами Повелитель Грома, не имел ничего общего ни с одной из прежних своих ипостасей, к которым они привыкли. Мак никогда не походил на военного и еще того менее — на царственного величавого индейца. В его манерах появилась небрежность, а в облике — обыденность, что лишь придавало созданному им новому образу особую убедительность. Желтый берет только отчасти прикрывал коротко подстриженные, топорщащиеся волосы, под резко очерченным носом виднелась полоска тонких черных усиков, на розовой шелковой рубашке выделялся пурпурный галстук, вполне соответствовавший цветом своим плотно обтягивавшим ноги ярко-красным брюкам, отвороты которых ниспадали на пару белых туфель «гуччи». А в руке он держал чемодан — понятно, от Луиса Виттона.

— Мак, черт возьми, кого ты изображаешь на этот раз? — завопил Дивероу.

— А, вот и вы! — сказал Хаук, оставляя вопрос без ответа. — Я уже боялся, что так и уеду, не попрощавшись с вами. Я ведь очень спешу.

— Спешите? Но куда? — спросила Дженнифер.

— Мак, кто ты все же теперь?

— Макинтош Куортермейн, — проговорил Хаук с туповатым видом, — ветеран шотландского гренадерского полка. Это идея Джин-Джин.

— Что?!

— Я отправляюсь в Голливуд, — пробормотал Хаукинз, — в качестве продюсера и технического директора Гринберга.

— Гринберга? Вы снимаете с ним фильм?

— В мои функции входит присматривать за Мэнни, чтобы он не очень-то расточительствовал... Имеются и еще кое-какие задачи: в Голливуде черт знает что творится, сами понимаете. Он нуждается в новаторах с холодной, четко мыслящей головой... Какое дивное зрелище представляете вы собой, пара любящих сердец! Но, увы, я должен бежать. У меня назначена встреча с новым моим адъютантом... я хотел сказать, ассистентом... полковником Романом Забриски, бывшим советским киноактером, снимавшимся в военных фильмах. Он ждет меня в аэропорту. Наш самолет направляется на побережье.

— Это вы о Романе Зет? — изумилась Редуинг.

— А что случилось с Сайрусом? — поинтересовался Сэм.

— Он где-то на юге Франции, налаживает сигнальную систему в одном из шато Фрейзера, подвергнувшемуся недавно ограблению.

— Мне казалось, что он хотел вернуться в лабораторию.

— С его судимостью это не так-то просто... Правда, Кук-сон покупает химический завод... Я так рад, что вы, дорогие мои, пришли навестить меня, но, к сожалению, у меня нет ни минуты свободного времени. Целую вас! Если когда-нибудь надумаете попробовать свои силы в киноискусстве, вы знаете, где меня найти.

Пораженная услышанным, Редуинг позволила Хауку обнять себя.

— А ты, лейтенант, — продолжал Маккензи, опуская руки на плечи Дивероу, — лучшая юридическая башка на всей планете, если не считать, может быть, командира Пинкуса и вот этой маленькой леди.

— Мак! — закричал Сэм. — Разве ты не видишь? Мы начинаем новую жизнь, и в ней для Лос-Анджелеса не будет места.

— Неправда, сынок! Мы возродим прежние счастливые дни! — Хаук поднял свой чемодан от Луиса Виттона. — Чао, детки! — С этими словами, с трудом сдерживая слезы, он повернулся и зашагал торопливо по грунтовой дороге навстречу новым своим заботам.

— Я почему-то подумал, что однажды, где-нибудь в Бостоне, зазвонит телефон, и я услышу голос Макинтоша Куортермейна, — сказал Сэм Дивероу, обвивая рукой талию Дженнифер.

А фигура Хаука между тем становилась все меньше и меньше.

— Это было бы только естественно, милый мой, — ответила девушка. — Иного мы с тобой и не хотели.

Примечания

1

Колорадо — река, протекающая по территории США Мексики.

2

Скво — у североамериканских индейцев — женщина, жена.

3

Нью-Бедфорд — портовый город на севере США, на берегу Атлантического океана.

4

Ахав — упоминаемый в Библии царь Израиля, возлюбленный супруг Иезавель.

5

Могауки — североамериканские индейцы, входящие в ирокезскую группу племен.

6

Генрих V (1387 — 1422) — английский король из династии Ланкастеров. Во время Столетней войны нанес французам поражение при Азенкуре (1415 г.) и вскоре захватил север Франции с Парижем.

7

Аннаполис — военно-морская база США в Чесапикском заливе.

8

Чиппева — североамериканские индейцы из племени оджибве, проживающие в резервациях США и Канады.

9

Ливенворс — городок в штате Канзас, где расположена крупная федеральная тюрьма.

10

Не называем друзей-заседателей (лат.).

11

Как явствует из последующего текста, имеется в виду Кейп-Код — полуостров на северо-востоке американского штата Массачусетс.

12

Положение обязывает (лат.).

13

Лиможский — здесь: изготовленный во французском городе Лимож, славящемся художественными изделиями из меди с росписью непрозрачной эмалью.

14

Ваше здоровье (фр.).

15

Имеется в виду произошедшее 26 августа 1346 года, во время Столетней войны, сражение под французским селением Креси (Креси-ан-Понтье), в результате которого войска английского короля Эдуарда III благодаря действиям лучников разгромили армию французского короля Филиппа VI.

16

Существующее положение.

17

Запретный город — внутренняя часть Пекина с императорским дворцом, куда когда-то был запрещен доступ простым людям под страхом смертной казни.

18

Йом-киппурская воина — четвертая по счету арабо-израильская война, названная так потому, что началом ее послужило нападение на Израиль египетских и сирийских войск в октябре 1973 года, в день иудейского праздника Йом-киппур.

19

Генрих VIII (1491 — 1547) — английский король с 1509 года, из династии Тюдоров. При нем в 1536 и 1539 годах была экспроприирована собственность монастырей.

20

Кьянти — легкое итальянское вино.

21

Гувервилл — имеется в виду резиденция ФБР.

22

Под любителями ермолок подразумеваются евреи.

23

Джеронимо (ок. 1834 — 1909) — вождь индейского племени апачей.

24

«Лига плюща» — объединение спортивных команд высших учебных заведений северо-восточных штатов США.

25

Ануй Жан (род. 1910) — французский драматург.

26

Ничего нет (фр.).

27

Квазары — космические объекты, особо удаленные от солнечной системы.

28

Шаббат — суббота; праздничный день у иудеев.

29

Прекрасный пастырь (англ.).

30

Товарищество с ограниченной ответственностью — компания, несущая материальную ответственность лишь в пределах имеющегося в ее собственности капитала.

31

Паттон Джордж Смит (1885 — 1945) — американский генерал.

32

Начальные буквы от «Маккензи Хаукинз».

33

Шенандоа — приток реки Потомок, протекает по территории Вирджинии.

34

Роммель Эрвин (1891 — 1944) — генерал-фельдмаршал. Командовал немецкими войсками в Северной Африке во время Второй мировой войны.

35

Aфpикaнcкий корпус — подразделение английских сил в Северной Африке.

36

Игра слов: «голд» по-английски — золото.

37

Рано состарившийся ребенок (ит.).

38

Проклятая семья (ит.).

39

Глупые солдаты (исп.).

40

Дурашливый приятель (исп.).

41

Преторианцы — телохранители древнеримских императоров.

42

Вечерком (фр.).

43

Понятно? (исп.)

44

Вполне! (исп.)

45

Дурачество (исп.).

46

Фашисты! (исп.)

47

Дос — два (исп.).

48

Уно — один (исп.).

49

Амигос — друзья (исп.).

50

Рустер — петух (англ.).

51

Развлечение (исп.).

52

Отвратительный (исп.).

53

Голые, сеньор! (исп.)

54

Женщины (исп.).

55

Мужчины (исп.).

56

Командир (исп.).

57

Великий генерал (исп.).

58

Прекрасный солдат (исп.).

59

В поместье Уинстона Черчилля.

60

Деньги (исп.).

61

Джеймс Стюарт (род. 1928) — известный американский музыкант.

62

Эдисон Томас (1847 — 1931) — американский изобретатель и предприниматель.

63

Годзилла — фантастическое чудище, персонаж японских мультфильмов.

64

Испытание для детей (ит.).

65

Ясно? (ит.)

66

Безумие (ит.).

67

Энчилада — острое мексиканское блюдо.

68

Оpeгaнo — растение, родственное мяте.

69

Водяной щитомордник — один из видов ядовитых мокасиновых змей, или щитомордников, обитает в южной части Северной Америки.

70

«Ред» — по-английски «красный». Здесь — игра слов: «Ред» — и первый слог фамилии девушки, и слово «красный», как намек на ее принадлежность к индейцам, или краснокожим.

71

Мун, Фарак-хан, Фолвелл — руководители и сторонники различных религиозных сект.

72

Механизм (исп.).

73

Геттисбергская декларация — обращение президента Авраама Линкольна в связи с победой в битве с конфедератами под Геттисбергом (Пенсильвания) в 1861 г.

74

Гериатрия — лечение отклонении, вызванных пожилым возрастом.

75

Макартур Дуглас (1880-1964) — американский генерал, возглавивший разгром Японии во Второй мировой войне, позднее претендовал на высокое политическое положение в США.

76

Здесь: уже видели (фр.).

77

До свиданья, мои сердечный враг (фр).

78

Бернини Лоренцо (1598 — 1680) — итальянский архитектор и скульптор.

79

Кларенс Дарроу — знаменитый американский юрист, участник «Обезьяньего процесса».

80

Тропопауза — переходный слои между тропосферой и стратосферой.

81

Эскадрилья «Рек» (англ.).

82

Эмфаза — в поэтике и риторике — напряжение речи, усиление ее эмоциональной выразительности.

83

Эбеновое дерево — ценная черная древесина, которую дают некоторые виды деревьев семейства эбеновых.

84

Образ действия (лат.).

85

Дефективный человек (исп.).

86

Донегол — горы в Ирландии.

87

Имеются в виду внутриполитические скандалы в США, вызвавшие отставку президента Никсона и поражение на выборах президента Картера.

88

Иpaн-кoнтpac — разразившийся в США скандал в связи с тайной операцией, осуществленной американским руководством против Ирана.

89

Килларни — город на юго-западе Ирландии.

90

Отправляемся! Поехали! Быстрее! (исп.)

91

Казнить! (ит.)

92

Мик — прозвище ирландцев.

93

Айк — генерал Дуайт Эйзенхауэр.

94

Дефективный.

95

Здесь: удар (исп.).

96

Намек на название первого корабля, доставившего переселенцев из Англии в Америку, «Мэйфлауэр».

97

Черт возьми! (исп.)

98

Матерь Божья! (исп.)

99

Убийца! (исп.)

100

Убийца! (исп.)

101

Преступник! (исп.)

102

Вызовите полицию! (исп.)

103

Анна Стюарт (1665 — 1714) — английская королева.

104

Холмс Оливер Уэнделл (1809 — 1894) — американский писатель.

105

Джерси-Сити — город на северо-востоке США, пригород Нью-Йорка.

106

Тестостерон — эндокринный препарат для половой системы.

107

Сансет — Заход Солнца (англ.).

108

Покахонтас, она же Ребекка Рольф (15959 — 1617), — дочь вождя индейского племени паухатана, по преданию, спасшая от казни капитана Джона Смита.

109

В переводе с английского — Лягушачья Рожица.

110

Арнольд Бенедикт (1741 — 1801) — американский генерал, оказавшийся предателем.

111

Иглу — зимнее, с куполообразным сводом жилище канадских эскимосов, сложенное из ледяных плит.

112

Исполнение (ит.).

113

Почему? Кем? (ит.)

114

Тобой (ит.).

115

Мной? (ит.)

116

Во благо (лат.).

117

Пошли! (исп.)

118

Тухес — зад.

119

Джордж Армстронг Кастер (1839 — 1876) — американский генерал, убит индейцами в битве при Литл-Биг-Хорн.

120

Сброд (ит.).

121

Советник (ит.).

122

«Пармезан» — сорт сыра из Пармы (Италия).

123

Естественно, дурень... (ит.)

124

Драй-Тортугас — архипелаг из десяти небольших островов в Мексиканском заливе, неподалеку от полуострова Флорида.

125

Терпимость (ит.).

126

Либидо — половое влечение.

127

Штрудель — слоеный пирог.

128

Четвертый рейх" — условное название фашиствующих сил в Германии.

129

Естественно.

130

Германия превыше всего! (нем.)

131

Эм, Зет и Эйч — английское название букв М, Z, и H.

132

Да! (нем.)

133

Брат (нем.).

134

Боже мой! (нем.)

135

Черным негром.

136

Мой малыш (нем.).

137

Вы не очень-то хорошо говорите по-немецки! (нем.)

138

Бейдзин — Пекин.

139

Стаккато — отрывисто; отрывистое воспроизведение музыкального звука или звуков.

140

Окефеноки-Свомп — местность в Швеции.

141

Камень Бларни — камень в замке Бларни, около ирландского города Корк, который, по поверью, каждого, кто поцелует его, наделяет даром красноречия.

142

Латук — травянистое растение, отдельные виды которого используются для приготовления салата и в медицине.

143

Маса — обращение негров-рабов к своему хозяину.

144

Это — доверительно... Ясно вам? (исп.)

145

Румынский цыган (исп.).

146

Принципал — глава, хозяин.

147

Весьма рад, мадемуазель (фр.)

148

Монтгомери Бернард Лоу (1887 — 1976) — английский фельдмаршал, командовавший английской армией в Северной Африке.

149

Тобрук — порт в Ливии, выдержавший, осаду немецко-итальянских сил.

150

Элизиум — в греческой мифологии обитель блаженных, загробный мир для праведников; именуется также и Елисейскими полями.

151

Эль-Аламейн — место решающей битвы в Северной Африке, в результате которой немецко-итальянские войска потерпели поражение от английской армии (1942).

152

Бенгази — порт в Ливии, захваченный в 1942 году английскими войсками.

153

Фруассар Жан (ок. 1337 — после 1404) — французский хронист и поэт.

154

Холиншед Рафаэль (? — 1580) — английский хронист.

155

Тизи-Узу — город на севере Алжира.

156

Мешуга — сумасшедший (идиш).

157

Добро пожаловать (швед.).

158

Речь идет о том, что в случае захвата в плен они не будут считаться военнопленными и поэтому на них не станут распространяться международные конвенции о защите военнопленных.

159

Кататония — психическое расстройство с преобладанием неподвижности.

160

Феспид — греческий поэт, считается родоначальником драмы.

161

Ларри и Вив — английские актеры Лоуренс Оливье и Вивиен Ли.

162

Гук — презрительное прозвище американцев, данное азиатами, главным образом вьетнамцами.

163

Беллофонте Гарри — исполнитель ямайских народных песен.

164

Буквальный перевод этого слова — «красная птица» (англ.).

165

Сайпан — остров в группе Марианских островов, освобожден от японцев американскими войсками в июне — июле 1944 года.

166

«Большие ожидания», «Николас Никлби» — романы английского писателя Чарльза Диккенса.

167

Пеш — персик (фр.)

168

Оффшорные компании — компании, зарегистрированные в зонах (чаще всего — за рубежом) с льготным налоговым режимом; холдинговые компании — компании, владеющие контрольными пакетами акции других компаний.

169

Мистер Коки — букв.: мистер Нахал.

170

Шекель — денежная единица в Израиле.

171

Ликуд — блок правящих политических партии Израиля, образованный в 1973 году.

172

Моссад — служба внешней разведки Израиля.

173

Баккара — азартная карточная игра.

174

Мидас — царь Греции (738 — 696 гг. до н. э.). Согласно мифу, мог превращать в золото все, к чему прикасался.

175

Котильон — бальный танец французского происхождения.

176

Норт Оливер — американский проповедник.

177

Рубе — город в Северной Франции, у границы с Бельгией.

178

Имя «Маккензи Хаукинз» насчитывает в английском написании шестнадцать букв.

179

Имеется в виду Пентагон.

180

Галатея — в греческой мифологии статуя, оживленная Афродитой.

181

Касба — один из районов города Алжир, в колониальный период — «туземная» часть этого населенного пункта.

182

Мире Италии.

183

Автор явно подтрунивает над старым воякой, путающим имена Буонаротти Микеланджело и Леонардо да Винчи.

184

Начало фразы «Vox populi — vox dei» — «Глас народа — глас Божий» (лат.).

185

Морфей — в древнегреческой мифологии бог сна и сновидении.

186

Понимаете по-итальянски? (ит.)

187

Немного! (ит.)

188

Фингер — палец (нем.).

189

Безумие, безумие, безумие (ит.).

190

Гай Берджесс — английский дипломат, перебежавший в СССР в 1951 году.

191

Брисбен — портовый город в Австралии, административный центр штата Квинсленд.

192

Иессей — согласно Библии, отец Давида, правителя Израильско-Иудейского государства в конце XI века — ок. 950 г. до н. э.

193

Послевоенные фильмы и игравшие в них киноактеры, получившие большую известность.

194

Подражатель (ит.).

195

Бухта — здесь: круг сложенного чего-либо (каната, веревки) витком.

196

Планшир — брус, проходящий по верхнему краю борта.

197

Оксфордская рубашка — рубашка из сетчатой ткани.

198

Забавные люди (лат.).

199

Тьерра-дель-Фуэго — группа островов у берегов Южной Америки, отделены от материка Магеллановым проливом.

200

Управление (ит.).

201

Джеймс Хоффа — деятель профсоюзного движения.

202

Сонни Тафте — американская танцовщица.

203

Акрон — город на севере США.

204

Имеется в виду соглашение, заключенное в Мюнхене в сентябре 1938 года (у автора ошибочно указан 1939 год), премьер-министром Великобритании Н. Чемберленом, премьер-министром Франции Э. Даладье, А. Гитлером и Б. Муссолини. Соглашением предусматривалось отторжение от Чехословакии и передача Германии Судетской области, а также удовлетворение территориальных притязаний к Чехословакии со стороны правительств Венгрии и Польши. Заключение его предопределило захват Германией всей Чехословакии (в 1939 году) и способствовало развязыванию Второй мировой войны.

205

Барбекю — здесь: празднество, во время которого туши жарятся целиком.

206

Равель Морис (1875 — 1937) — французский композитор.

207

Сибелиус Ян (1865 — 1957) — финский композитор.

208

Табаско — спиртной напиток, настоянный на стручковом перце.

209

Плато Озарк — плоскогорье в США, на территории штатов Миссури, Арканзас и Оклахома.

210

Претор — здесь: представитель высшей судебной власти.

211

Иеху — слово, созданное Свифтом; в Америке им обозначают деревенщину, мужлана.

212

Панч и Джуди — персонажи английского народного кукольного театра.

213

Окичоби — озеро в США, на полуострове Флорида.

214

Пacaдeнa — город на Юго-Западе США, пригород Лос-Анджелеса.

215

Битва при Балже — под этим названием вошло в историю сражение с немецкими войсками, вторгшимися в результате предпринятого 16 декабря 1944 года контрнаступления на территорию на севере и востоке Бельгии, занятую до этого нашими союзниками по антигитлеровской коалиции.

216

Редакция нашей газеты не разделяет бесчувственной позиции «Дейли ньюс», использующей в своих заголовках унизительный этнический эпитет, как было это вчера. Мы — не краснокожие дикари! (ит.)

Content

Роберт Ладлэм
Дорога в Омаху

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Примечания