Роберт Ладлэм

Мозаика Парсифаля

Долорес и Чарльзу Ридачу. Двум самым замечательным людям из всех, кого я когда-либо встречал. От благодарного брата.

Будьте здоровы!

«The Parsifal Mosaic» 1982, перевод Г. Косова

Книга первая

Глава 1

Холодный свет луны, льющийся с ночного неба, отражался в волнах прибоя. Отдельные валы, достигая прибрежных скал, взрывались при ударе о них и повисали белым облаком брызг. Этот крошечный, зажатый со всех сторон высокими отвесными скалами отрезок побережья Коста-Брава стал местом казни. Или должен был стать им.

Наконец он увидел ее. Женщина бежала в последней отчаянной попытке спасти свою жизнь. Сквозь шум моря и удары прибоя до него долетел истерический крик:

— Pro Boha Ziwtto! Со to Delas! Prestan! Proc! Proc![1]

Светлые волосы жертвы развевались на бегу и серебрились в лучах луны, а силуэт был хорошо заметен в отсвете яркого прожекторного пятна, бегущего ярдах в пятидесяти позади нее. Женщина упала, и в то же мгновение луч прожектора схватил лежащую. Стаккато автоматной очереди разорвало ночь. Пули вздымали фонтанчики песка и вырывали клочья травы вокруг упавшей. Ей оставалось жить несколько секунд.

Его любовь должна умереть.

* * *

Они находились на высоком холме. Где-то внизу катера разрезали поверхность реки, оставляя за собой разбегающийся след. Струйки дыма из заводских труб в долине растекались в послеполуденном воздухе, делая невидимыми отдаленные горы. Майкл уже не верил в то, что ветер когда-нибудь разгонит эти искусственные облака и вновь откроется вид на хребет. Его голова покоилась на коленях Дженны, а вытянутые длинные ноги почти касались плетеной корзины, в которую она сложила сандвичи и охлажденное вино. Дженна сидела на траве, прислонившись спинойк гладкому стволу березы. Она гладила его волосы. Затем пальцы женщины нежно пробежали по его лицу и коснулись губ.

— Михаил, милый, знаешь, о чем я думаю? Ни твидовые пиджаки и темные брюки, которые ты так любишь носить, нитвой прекрасный английский, который ты выучил в своем не менее прекрасном университете, никогда не сделают из Гавличека Хейвелока.

— Их предназначение вовсе не в этом. Первые являются своего рода униформой. А второй просто нужно было выучить как средство самозащиты. — Он улыбнулся и погладил ее руку. — В любом случае университет остался в далеком прошлом.

— Много всего осталось в прошлом. И именно здесь.

— Все ушло.

— Но тебе было так трудно, милый.

— Теперь это уже история. Главное, что я сумел выжить.

— Многие не сумели.

* * *

Блондинка приподнялась и перекатилась по песку направо, где виднелась поросль высокой травы. На несколько секунд ей удалось ускользнуть от цепкого луча прожектора. Оставаясь в темноте, стараясь использовать полосы травы как укрытие, она поползла к грунтовой дороге чуть выше пляжа.

Это ее не спасет, подумал высокий человек в черном свитере. Он стоял между двух деревьев выше дороги и выше того места, где творилась чудовищная жестокость. Не так давно ему же довелось смотреть на эту женщину сверху. Но тогда она не паниковала. В тот момент она была просто великолепна.

* * *

Он медленно и очень осторожно отодвинул плотную занавеску на окне неосвещенного кабинета. Прижавшись спиной к стене и чуть склонив голову в сторону окна, он видел, как она шла там, внизу, через залитый светом внутренний двор. Ее высокие каблуки выбивали по булыжнику барабанную дробь, эхом отражавшуюся от стен окружающих зданий. В тени стояли охранники — застывшие марионетки в мундирах советского образца. Повернув голову, они бросали оценивающие взгляды на женщину, уверенно шагавшую по направлению к металлическим воротам в центре стены, ограждающей каменный массив самого сердца тайной полиции Праги. Мысли, скрывающиеся за взглядами охранников, не вызывали никаких сомнений. Это не рядовая секретарша, задержавшаяся допоздна на службе. Это шествует привилегированная шлюха, которая выполняет любое пожелание комиссара на комиссарской кушетке в любое время дня и ночи.

Но за ней следили и другие глаза — глаза за гардинами в темных окнах. Секундная неуверенность в походке, едва заметное колебание, и тут же на вахту последует телефонный звонок с приказом задержать женщину. Конечно, следует избегать недоразумений в тех случаях, когда в них могут быть замешаны комиссары, но бдительность превыше всего, особенно, если возникает подозрение.

Она не проявила ни неуверенности, ни колебаний. Итак, она ухитрилась пронести... сумела вынести за охраняемые пределы! Им все-таки удалось сделать это! Внезапно он почувствовал боль в сердце и понял ее причину... Страх. Обыкновенный, ничем не прикрытый тошнотворный страх. Он все вспомнил — воспоминания в воспоминаниях. Сейчас, когда он смотрел на нее, перед его взором стояли руины разрушенного поселения, сцены массового истребления. Лидице. И ребенок — один из множества, — спешащий через дымящиеся груды развалин для того, чтобы скорее доставить донесение, ребенок с набитыми взрывчаткой карманами. Неуверенность, секундное колебание и конец. Уход в историю.

Она все-таки дошла до ворот. Эти раболепные марионетки-охранники могли ухмыляться сколько им заблагорассудится. Она была просто великолепна. Господи, как он ее любил.

* * *

Ей удалось доползти до обочины дороги. Ее ноги и руки отчаянно работают, пальцы царапают землю в попытке скрыться, выжить. Там уже нет спасительной травы, луч прожектора быстро нащупает несчастную. И конец наступит мгновенно.

Он наблюдал, пригасив все чувства, изгнав всякую боль — простая лакмусовая бумага в человеческом облике. Он впитывал в себя картину без каких бы то ни было внутренних комментариев... как профессионал. Он познал истину. Этот клочок берега на Коста-Брава свидетельство ее вины, ее преступлений. Женщина, которая истерически визжит там, внизу, убийца, агент известной своей гнусностью Военной контрразведки — самого отвратительного подразделения советского КГБ. Подразделения, которое сеет терроризм по всему миру. Это неопровержимая истина. Он все проверил лично. Связывался из Мадрида с Вашингтоном. Этой ночью оперативный сотрудник Военной контрразведки Дженна Каррас по приказу из Москвы должна была передать группе Баадера-Майнхоф список лиц, подлежащих к уничтожению. Место встречи — уединенный пляж под названием Монтебелло, к северу от городка Блейнс. Такова неопровержимая истина.

Открытие этой истины неизбежно вело к следующему императиву — императиву, прямо вытекающему из его профессии. Тот, кто предает живых и сеет смерть, должен умереть. Личность не имеет значения, совершенно не важно... Майкл Хейвелок принял решение и не изменит его. Он сам организовал финальный удар в смертельной западне для женщины, которая подарила ему счастья больше, чем кто-либо другой на земле. Его любимая оказалась убийцей. Разрешить ей жить дальше — означало бы вынесение смертного приговора сотням или даже тысячам других. Императив.

Москва не знала о том, что в Лэнгли удалось расшифровать коды Военной контрразведки. Он лично передал последнее сообщение на капер, болтающийся в море в полумиле от Коста-Брава. Сообщение гласило: «КГБ подтверждает: контакт скомпрометирован связью с ЦРУ. Список фальсифицирован. Контакт подлежит ликвидации». Код считался практически не поддающимся дешифровке; ликвидация оперативника была гарантирована.

Она поднялась во весь рост! Сейчас это произойдет! Через мгновение умрет женщина, которую он любил. Обнимая друг друга, они мечтали о будущем, о том, как проведут оставшиеся годы вместе, о детях, о покое, о грядущем счастье. Тогда он верил в это. Но мечтам не суждено было осуществиться.

* * *

Они лежали в постели, ее голова — на его груди. Светлые мягкие волосы прикрывали лицо. Он отвел локоны в сторону, взглянул ей в глаза и, рассмеявшись, сказал:

— Ты прячешься.

— Мне кажется, нам постоянно приходится прятаться, — грустно улыбнулась она. — В открытую мы можем встречаться лишь с теми, с кем должны. Все просчитывается. Все регламентировано. Мы обитаем в какой-то передвижной тюрьме.

— Так долго продолжаться не может. Это не будет тянуться вечно.

— Пожалуй, ты прав. В один прекрасный день они решат, что мы больше не нужны, или же просто не захотят иметь с нами дело. Как ты думаешь, они нас отпустят? Или мы исчезнем?

— Вашингтон — не Прага. И не Москва. Мы покинем нашу передвижную темницу. Я с золотыми часами в знак почетной отставки, а ты с тайной наградой, о которой будет упомянуто в документах.

— Ты уверен? Ведь нам так много известно. Пожалуй, даже чересчур много.

— Это и послужит нам самой лучшей защитой. Особенно то, что известно мне. Они постоянно станут задаваться вопросом — а не спрятал ли он где-нибудь свою информацию в письменном виде? Давайте заботиться о нем, беречь его, тепло относиться к нему... На самом деле такая ситуация вовсе не редкость. Мы тихо выйдем из игры.

— Все время приходится думать о защите, — произнесла она, разглаживая его брови. — Ты никак не можешь забыть те первые ужасные дни?

— Они ушли в историю. Я давно все выкинул из памяти.

— А что мы станем делать?

— Жить. Я тебя люблю.

— Как ты думаешь, у нас будут дети? Мы станем провожать их в школу, заботиться о них, когда надо — бранить. Мы будем водить их на хоккей.

— Футбол... или бейсбол... Только не хоккей. Надеюсь, что будем.

— А ты чем займешься, Михаил?

— Скорее всего, преподаванием в каком-нибудь колледже. У меня в комоде завалялась пара дипломов с отличием, так что я очень на это рассчитываю. Я знаю, что мы будем счастливы. Верю в это.

— Чему же ты станешь учить?

Он посмотрел на нее, нежно коснулся ее лица, перевел взгляд на замызганный потолок видавшего виды гостиничного номера и ответил:

— Истории. — Затем он обнял ее и привлек к себе...

* * *

Световой луч рассек темноту. Вот он упал на нее — птицу, спасающуюся от огня. Ослепительный свет, который нес ей вечную тьму. Прогремела автоматная очередь — террористы расстреливали террориста. Первые пули попали ей в позвоночник. Она откинулась назад, светлые волосы заструились по спине. Последовали три одиночных выстрела. Глаз снайпера был точен. Пули легли в десятку — шею и затылок, они бросили ее вперед лицом вниз, на небольшое возвышение из земли и песка. Пальцы царапали грунт; залитое кровью лицо было, по счастью, не видно. Последняя судорога, и все кончилось. Никаких движений.

Любовь умерла. Она унесла с собой какую-то часть его самого. Разве они не были частью единого целого? Он поступил так, как должен был поступить. На его месте она сделала бы то же самое. Каждый из них был прав по-своему, и за каждым в конечном итоге стояла чудовищная несправедливость. Он закрыл глаза, невольно ощутив всем своим существом страшную опустошенность.

* * *

— А ты, Михаил, чем займешься?

— Скорее всего преподаванием.

— Чему же ты станешь учить?

— Истории...

Теперь и это ушло в историю. Воспоминания приносят боль. Пусть все станет бездушной историей, так же как первые шаги, иногда вселявшие страх. Эти события перестали быть частью меня. Она тоже ушла из моей жизни, если, конечно, была там когда-нибудь с ее притворством. И все же я исполню обещанное, но отнюдь не ради нее, а ради самого себя. Со мной покончено. Я исчезну и начну все с начала. Уеду куда-нибудь и стану преподавать. Я постараюсь показать всю бесполезность усилий человека...

* * *

Услыхав голоса, он открыл глаза. Там, ниже, убийцы из группы Баадера-Майнхоф подошли к казненной. Она лежала, раскинув руки, обнимая землю на месте своей казни — месте, которое было избрано на основании требований геополитики. Неужели и в самом деле она была столь искусной лгуньей. Видимо, так, потому что он верил ей, даже когда смотрел ей в глаза.

Два палача склонились на трупом, чтобы унести недавно полное грации тело и предать огню или глубинам моря. Он не станет вмешиваться; объяснения придется давать позже, когда о всей смертельной комбинации станет известно. И будет извлечен еще один полезный урок. Напрасные усилия... вытекающие из требований геополитики.

Над пляжем неожиданно пронесся сильный порыв ветра. Ноги убийц вязли в песке под тяжестью мертвого тела. Один из них поднял руку в безуспешной попытке удержать на голове рыбацкое кепи с большим козырьком. Ветер сорвал головной убор и понес к дюне, образующей обочину дороги. Человек опустил ноги трупа и бросился спасать свою собственность. Когда убийца приблизился, Хейвелок смог лучше рассмотреть его. В нем было нечто необычное... Может быть, в лице? Нет, в волосах, вьющихся и темных, а от лба к затылку пролегала совершенно белая прядь, которую невозможно было не заметить. Он видел это лицо раньше и видел эту диссонирующую прядь. Но где? Так много хранится в памяти. Просмотренные когда-то досье, фотографии... контакты, информаторы и противники. Откуда этот человек? КГБ? Эта гнусная Военная? А может быть, он принадлежит к какой-то группировке, которая получает деньги из Москвы или специальных фондов резидентуры ЦРУ в Лиссабоне?

Не важно. Эти несущие смерть марионетки и в то же время беспомощные пешки в чужой игре теперь не интересуют ни Майкла Хейвелока, ни, если на то пошло, Михаила Гавличека. Утром он направит через посольство в Мадриде телеграмму в Вашингтон. С ним покончено, он отдал все, что имел. Если начальство пожелает извлечь из него все его познания, он позволит им сделать это. Готов даже лечь в госпиталь для этой цели. Плевать. Но после этого они уйдут из его жизни.

Все станет историей. Прошлое кончилось на забытом Богом пляже Монтебелло на побережье Коста-Брава.

Глава 2

Время приглушает боль лучше любого наркотика. По прошествии времени боль или проходит совсем, или к ней привыкают. Хейвелок прекрасно понимал это. В настоящий момент к нему относилось и то и другое. Боль еще не исчезла, но заметно притупилась; болезненные воспоминания на время уходили и возвращались, лишь когда память бередила еще не затянувшиеся раны. Странствия содействовали исцелению, правда, он уже давно не встречался с трудностями, которые приходится преодолевать обычному туристу.

— Как вы могли заметить, сэр, здесь напечатано: «Мероприятие может быть заменено без предварительного уведомления».

— Где?

— Вот здесь внизу.

— Слишком мелкий шрифт, я не могу разобрать.

— Зато я могу.

— Вы это просто вызубрили.

— Нет, знаю по опыту...

А длиннейшие очереди на паспортный контроль. Ожидание таможенного досмотра. Первое было невыносимо, второе нестерпимо. Эти мужчины и женщины из прошлого боролись со скукой, шлепая никому не нужной печатью или набрасываясь на багаж беззащитного путешественника.

Вне всякого сомнения, он был безнадежно испорчен как турист. В его прошлой жизни встречались свои сложности, свои опасности, но они не имели ничего общего с проблемами, которые на каждом углу подстерегают обычного путешественника. Правда, с другой стороны, в той, прошлой жизни, откуда бы он ни уезжал и куда бы ни прибывал, он оставался в передвижной тюрьме. Не в буквальном смысле этого слова, конечно. Надо было проводить встречи, вступать в контакты с агентами, платить информаторам. Зачастую это приходилось делать ночью, в таких местах, где нельзя было различить лиц ни его, ни их. Теперь все стало совсем не так. Уже без малого восемь недель он передвигается средь бела дня, вот как сейчас, когда он шествовал по направлению к офису «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Интересно, ждет ли его там телеграмма? Если ждет, то это означает начало. Начало чего-то нового, вполне определенного.

Служба. Работа. Забавно, как иногда в результате самых обычных действий возникают неожиданные повороты в судьбе. Прошло три месяца с той ночи на Коста-Брава и два месяца плюс пять дней с момента формального ухода с государственной службы. Он вернулся в Вашингтон из клиники в Вирджинии, где целых три недели специалисты выкачивали из него необходимые сведения. Напрасно старались. Он сам сказал бы им все. Сказал, что ему все безразлично. Что прошлое ушло в историю... Неизвестно только, поверили бы они? Ровно в четыре пополудни он вышел из дверей государственного департамента свободным, но по-прежнему безработным гражданином, без пенсии и с такими мизерными доходами, что их и назвать нельзя было этим словом. И тотчас же до него дошло, что ему предстоит искать себе работу. Причем такую, которая дала бы возможность пролить свет для других на те уроки, которые он извлек из своей, прошлой жизни. Но это позже. А сейчас он будет вести себя так, как ведут себя нормально функционирующие человеческие особи.

Он станет путешествовать и вновь посетит те места, где, по существу, так и не был... при свете дня. Он станет читать, перечитывать... и не шифровальные блокноты, оперативные донесения или досье, а те книги, которые не удалось прочитать после окончания университета.

Если он действительно намерен, кого-то в чем-то просвещать, ему самому заново придется выучить то, что он уже успел прочно забыть.

Но сейчас в четыре пополудни у него на уме была одна мысль — где бы вкусно поужинать. После двенадцатидневной обработки разнообразными химикалиями и пребывания на весьма скудной диете он всем существом жаждал чего-нибудь по-настоящему вкусного. Он уже был готов вернуться в гостиницу, чтобы принять душ и переодеться, как рядом остановилось такси, вынырнувшее из-за угла с Си-стрит. Сквозь затемненные окна машины нельзя было рассмотреть пассажиров, и он решил, что такси остановилось по его сигналу. Но только Майкл потянулся к ручке, как дверца распахнулась и на тротуар выскочил пассажир с «дипломатом» в руках. Явно опаздывая на деловую встречу, он растерянно хлопал по карманам пиджака в поисках бумажника. В первое мгновение ни Хейвелок, ни пассажир не узнали друг друга; первый был поглощен мечтами о ресторане, а второй хотел побыстрее рассчитаться сводителем.

— Хейвелок? — неожиданно произнес пассажир, поправляя на носу очки. — Неужели ты, Майкл?

— Харри? Харри Льюис?

— Ты угадал. Как поживаешь, Эм. Эйч.?

Льюис был одним из немногих, кто обращался к нему по инициалам. Так повелось еще с университетских времен — оба учились в Принстоне, и по окончании изредка продолжали встречаться, несмотря на то, что Майкл поступил на государственную службу, а Льюис остался на преподавательской работе. В настоящее время доктор наук Харри Льюис был деканом факультета политических наук в небольшом, но весьма престижном университете Новой Англии. Время от времени он наведывался в Вашингтон в качестве внештатного консультанта госдепа. Там они и встречались, если оказывались в столице одновременно.

— Превосходно. По-прежнему получаешь здесь свои суточные, Харри?

— Значительно реже, чем в прежние времена. Кто-то научил вас самостоятельно расшифровывать туманное арго, на котором составляют характеристики своих выпускников наиболее престижные университеты.

— Пронеси и помилуй. Значит, теперь вместо меня придет бородатый тип в джинсах с прилипшей к губе сигаретой из «травки».

Глаза за очками с бифокальными линзами выразили удивление. Профессор был потрясен.

— Кончай издеваться! Ты что — ушел со службы? А я-то думал, там пройдет вся твоя жизнь.

— Совсем напротив, Харри. Моя жизнь началась пять, может быть, семь минут тому назад, когда поставил последнюю подпись. Через пару часов мне предстоит прекрасный ужин, счет за который впервые за многие годы не будет оплачен из специальных правительственных фондов.

— Ну и чем же ты, Майкл, собираешься заняться?

— Никаких идей. Пока ничего не хочется делать.

Ученый муж помолчал, взял у таксиста сдачу и быстро произнес:

— Послушай, сейчас я опаздываю. Но я проведу в городе ночь. Поскольку я получаю суточные, позволь мне заплатить за ужин. Где ты остановился? У меня, кажется, возникла идея.

Никаких суточных, выплачиваемых правительством любой цивилизованной страны, не могло хватить на оплату их ужина. Но у Харри Льюиса действительно родилась прекрасная идея. Они когда-то были друзьями и теперь вернулись к старой дружбе. Хейвелоку было гораздо проще разговаривать с человеком, который имел хотя бы отдаленное представление о том, чем ему пришлось заниматься на правительственной службе. Общение с другими было просто невозможно. Трудно объяснить то, что объяснению не подлежит. Льюис же все понимал. Одно влекло за собой другое, и наконец наступил черед идее, родившейся у Харри.

— Ты никогда не думал о возвращении в университет?

— Как ты отнесешься к такому ответу: «Просто мечтал об этом»?

— Знаю, знаю, — поспешно сказал Льюис, он решил, что Хейвелок издевается. — Вы, ребята, как вас там называют, «призраки», что ли, или «шпики»... получаете от многонациональных корпораций предложения, сулящие большие деньжищи. Мне все известно. Но послушай, Эм. Эйч., ты же был одним из лучших на факультете. Твою диссертацию перепечатали по меньшей мере в дюжине университетов; ты даже вел свой семинар. Твои академические достижения в сочетании с годами, проведенными в госдепе — о них ты, как я понимаю, не можешь особо распространяться, — делают твою кандидатуру весьма привлекательной для нашего ректората. Мы не перестаем повторять: "Давайте искать побывавших в деле, теоретиков у нас больше, чем надо. Ты, Майкл, как раз то, что надо, будь я проклят! Конечно, деньги не Бог весть...

— Харри, ты не понял. Я сказал то, что хотел. Я давно подумываю о возвращении в университет.

Пришла очередь улыбаться Харри Льюису:

— В таком случае я даю ход нашей идее.

Наделю спустя Хейвелок прилетел в Бостон и оттуда на машине прибыл в пригород Конкорда, штат Нью-Гэмпшир, к увитым плющом кирпичным, стоявшим меж белых берез зданиям университета. Он провел четыре дня с Харри Льюисом и его женой, изучая окрестности, посещая лекции и семинары, встречаясь с профессурой и представителями администрации, чья поддержка, по мнению Харри, могла оказаться полезной. Как бы невзначай за чашкой кофе, за бокалом вина или во время ужина эти люди — мужчины и женщины — интересовались мнением Майкла по различным проблемам. Они внимательно приглядывались к нему и, видимо, склонялись к мнению, что этот человек является многообещающим кандидатом. Льюис прекрасно провел подготовительную работу.

На четвертый день во время ленча Харри торжественно объявил:

— Ты им понравился!

— Еще бы, — вступила жена, — он ведь чертовски обаятелен.

— Они, по правде говоря, страшно разволновались. Помнишь, Эм. Эйч., что я тогда говорил? Ты был в деле. Шестнадцать лет, проведенных в государственном департаменте, придают тебе особую ценность.

— И?..

— Через восемь недель состоится годичное собрание администрации и попечительского совета. Будут обсуждаться текущие потребности университета. Чушь собачья. Одним словом, тебе, я полагаю, предложат работу. Где я смогу тебя отыскать?

— Я намерен отправиться путешествовать. Позвоню через некоторое время.

Два дня назад он позвонил Харри из Лондона. Годичное собрание еще шло полным ходом, но Льюис с часа на час ожидал окончательного решения.

— Телеграфируй мне в офис «Америкэн экспресс» в Амстердаме. Огромное спасибо, Харри.

Он увидел, как недалеко от него распахнулись стеклянные двери «Америкэн экспресс», и из офиса компании вышла пара. Мужчина, с трудом удерживая две висевшие на плечах фотокамеры, считал банкноты. Хейвелок замедлил шаги, он не знал, стоит ли заходить в офис. В телеграмме, если она пришла, будет либо отказ, либо предложение работы. В случае отказа он просто продолжит свои скитания — мысль об этом доставляла даже некоторое удовольствие. Он научился ценить свою подвижную пассивность. Не надо было планировать дальнейшую деятельность, и это весьма устраивало Хейвелока. Как быть, если последует предложение работы? Насколько он готов к нему? Насколько готов к тому, чтобы принимать решения? Не те инстинктивные решения, которые принимают на оперативной работе, чтобы остаться в живых, а решения, налагающие определенные долгосрочные обязательства. Насколько он готов к выполнению новых обязательств? Куда ушли прежние? С глубоким вздохом он направился к стеклянным дверям.

* * *

«Имеется временный пост профессора по специальности Государственное управление на два года. После указанного срока в случае взаимной удовлетворенности возможен переход в статус ассоциированного профессора. Начальное жалованье — двадцать семь. Необходимо ответить в течение десяти дней. Не оставляй меня ждать, затаив дыхание. Всегда твой Харри».

Майкл свернул телеграмму и сунул в карман пиджака. Он не спешил к стойке, чтобы нацарапать ответ профессору Харри Льюису в Конкорд, Нью-Гэмпшир, США. Это пока потерпит. В настоящий момент Хейвелоку был важен сам факт, что он нужен, что перед ним открываются новые перспективы. Потребуется еще несколько дней, чтобы окончательно убедить себя в закономерности своего нового существования. Тогда он, вероятно, уже свыкнется с этой мыслью. Закономерность существования означает возможность принятия новых обязательств. Без внутреннего убеждения новая жизнь просто не состоится.

Он вышел на улицу, и вдохнул свежий воздух Амстердама, и ощутил наползавшую с канала влажную прохладу. Одинокое низкое облако набежало на клонящееся к закату солнце. Но уже через минуту багровое светило вновь возникло, пытаясь побороть своими последними лучами зарождающийся туман. Это напомнило Хейвелоку тот рассвет на испанском побережье, на Коста-Брава. Он оставался там всю ночь, до тех пор, пока из-за горизонта не выползло солнце, окрасив пурпуром туман над водой. Он сошел вниз по дюне к песку, земле и...

Не думай об этом. Все это осталось в прошлой жизни.

Два месяца и пять дней тому назад Харри Льюис по чистой случайности вылез из такси и принялся изменять мир для своего старинного друга. И вот теперь, спустя два месяца я пять дней, он, Майкл Хейвелок, должен либо принять, либо отвергнуть эти изменения. Он был уверен, что примет свой новый мир. Но ему все время чего-то не будет хватать. Изменения легче переносить, если их тяжесть можно разделить с кем-то. Но нет никого, кто принял бы на себя часть этого бремени и спросил: «Чему же ты станешь учить?»

* * *

Облаченный в черное официант наклонил бокал с пылающим коньяком и вылил содержимое в серебряный сосуд с сахаром — ингредиенты, необходимые для приготовления кофе по-ямайски. Глупейшее дело, перевод прекрасного напитка, но Харри Льюис настоял на этом во время того ужина в Вашингтоне. Сейчас Хейвелок захотел здесь, в Амстердаме, повторить весь ритуал.

«Спасибо, Харри», — произнес он про себя и поднял бокал в честь отсутствующего собеседника после того, как официант отошел. Так было все же лучше, полное одиночество переносилось гораздо легче. Он почувствовал чье-то приближение и одновременно заметил краем глаза двигавшуюся темную фигуру. Фигура в костюме весьма консервативного покроя из ткани в тонкую полоску прокладывала путь в неверном свете свечей к его кабинке. Хейвелок наклонил бокал, приподнял голову и увидел лицо. Он знал этого человека. Его звали Джордж и он был руководителем резидентуры ЦРУ в Амстердаме. И приходилось работать вместе, может быть, без особого взаимного удовольствия, но вполне удовлетворительно с профессиональной точки зрения.

— Прекрасный способ заявить о своем прибытии, — начал Джордж, поглядывая на сервировочный столик, оставленный официантом. — Можно присесть?

— Сделайте одолжение. Как дела?

— Бывали и получше, — ответил человек ЦРУ, перемещаясь вдоль дивана, чтобы сесть прямо напротив Хейвелока.

— Сочувствую. Хотите выпить?

— В зависимости от обстоятельств.

— Что вы имеете в виду?

— В зависимости от того, как долго я останусь с вами.

— Весьма таинственное заявление, — заметил Хейвелок, — а это означает, что вы и сейчас находитесь при исполнении служебных обязанностей.

— Никогда не подозревал, что наш рабочий день продолжается от и до.

— Я тоже. Но не я ли являюсь причиной вашего сегодняшнего бдения, Джордж?

— Не исключено, что в данный момент вы. Был весьма удивлен, узнав о том, что вы здесь. До меня дошли слухи о вашей отставке.

— Слухи верны.

— В таком случае с какой стати вы здесь?

— А почему бы и нет? Я путешествую, мне нравится Амстердам. Свое выходное пособие, я, можно сказать, трачу на посещение тех мест, которые мне редко доводилось увидеть днем.

— Сказать можно все, но это не значит, что сказанному следует верить.

— Поверьте, Джордж. Это чистая правда.

— А не дымовая завеса? — Он с упорным любопытством смотрел в глаза Майкла. — Ведь у меня есть возможность узнать истину, и вам это хорошо известно.

— Абсолютно никакой завесы. Я вышел из игры. Со мной кончено. И сейчас перед вами временно безработный. Это и только это вы узнаете, если решите начать проверку. Так что вряд ли стоит занимать канал связи с Лэнгли. Уверен, все коды, которыми я пользовался, изменены, все агенты и информаторы в Амстердаме извещены об изменении моего статуса. Я ушел с поля, Джордж. И тот, кто решится иметь со мной дело, сам рискует очень скоро остаться не у дел или, что вполне вероятно, вообще распроститься с жизнью и упокоиться в неизвестной могилке.

— На поверхности так все и выглядит, — согласился человек ЦРУ.

— И не только на поверхности. Не стоит копаться в глубинах, вы там ничего не найдете.

— Допустим, я вам поверил. Вы путешествуете, растрачивая выходное пособие, — чуть наклонившись вперед, он выдержал паузу. — Но скоро все кончится.

— Что именно?

— Выходное пособие.

— Неизбежно. Однако к этому времени я надеюсь подыскать себе прибыльное дело. По совести говоря, уже сегодня...

— К чему эти ожидания? Я мог бы вам помочь прямо сейчас.

— Нет, не можете, Джордж. Мне нечего вам продать.

— А я убежден в обратном. Ваш опыт, например. Гонорар за консультацию будет поступать из специальных фондов. Имя не упоминается, отчетов не представляется, одним словом, никаких следов...

— Если это проверка, то вы проводите ее отвратительно.

— Это не проверка. Я готов вам платить, чтобы казаться в глазах начальства более сильным работником, чем являюсь в действительности. Будь это проверка, я не сказал бы так.

— Все возможно, Джордж. Но я вам верю. Не такой вы идиот, чтобы проводить операцию столь неуклюже. Это была бы работа третьего сорта, поэтому я считаю, что вам действительно нужна моя помощь. Кому из нас интересно, чтобы центр приступил к тщательной проверке того, как расходуются специальные фонды?

— Возможно, я выступаю в более низкой весовой категории, чем вы, но третьесортной свою работу не назвал бы. Честно. Нам нужна помощь.

— Так-то оно лучше. Теперь вы взываете к моему эго. Значительно лучше.

— Только представьте, Майкл. Гаага забита агентами КГБ. Нам неизвестно, кого им удалось купить и как высоко залезть. НАТО нашпиговано ими и полностью скомпрометировано.

— Мы все скомпрометированы, Джордж, и я не могу вам помочь, потому что убежден — моя помощь ничего не изменит. Посмотрите на игровую доску. Мы пробиваемся на пятый квадрат, они тут же прыгают через нашу голову на седьмой. Мы покупаем себе проход на восьмую клетку, они блокируют нас на девятой. Никто не может добраться до десятой, чтобы победить в игре. Обе стороны с важным видом кивают головами, оценивая позицию, и начинают с первого квадрата. Одновременно раздаются стенания и подсчитывается число жертв с обеих сторон. Никто ни при каких обстоятельствах не желает признать того, что все новые усилия совершенно бесполезны и неспособны изменить состояния дел.

— Все ваши рассуждения стоят не больше, чем куча дерьма. Мы не можем позволить, чтобы нас «закопали».

— Можем, Джордж. Прекрасно можем. Нас «закопает» «...еще не рожденное и не зачатое поколение...» Может быть, оно окажется умнее нас. Я надеюсь и верю в это.

— Что вы несете, черт побери?!

— Я цитирую «Пурпурно-ядерное Евангелие кровавой бойни».

— Что?!

— История, Джордж, история. Давайте выпьем.

— Благодарю, я не буду, — бросил шеф местного ЦРУ, выбираясь из-за стола. — Да и вам, кажется, хватит, — добавил он после паузы.

— Еще нет.

— Валитесь к дьяволу, Хейвелок. — Сотрудник разведки повернулся было, чтобы отойти.

— Джордж.

— Что?

— А ведь вы дали маху, Джордж. Я как раз собирался сообщить, что произошло сегодня во второй половине дня, но вы не дали мне этого сделать.

— Что из того?

— Вы просто уже знали то, что я намеревался сообщить. Когда вы перехватили телеграмму? Около полудня?

— Идите к черту!

Майкл проследил, как представитель ЦРУ, пройдя через зал, приблизился к своему столику. Джордж ужинал в одиночестве, но Хейвелок знал, что руководитель резидентуры здесь не один. Через три минуты это полностью подтвердилось. Человек ЦРУ подписал счет — очень плохой стиль работы — и быстро пошел через арку в вестибюль. Спустя сорок пять секунд моложавый мужчина поднялся из-за стола справа и направился к выходу, ведя под руку ничего не понимающую спутницу. Еще через минуту из кабины слева появились два человека и отправились на выход. В зыбком свете свечей Хейвелок увидел, что на их тарелках осталось много еды — очень плохой стиль.

Итак, они следили за ним, установили наружное наблюдение, пошли даже на перехват телеграммы. С какой целью? Почему они не хотят оставить его в покое?

Так обстояли дела в Амстердаме.

* * *

Над Парижем сияло ослепительно яркое желтое полуденное солнце. Его лучи играли в волнах Сены и, отражаясь, освещали снизу пролет моста Понт-Руаяль. Хейвелок дошел до его середины. Отельчик, в котором Майкл остановился, был на рю Дю-Бак, всего в нескольких кварталах отсюда, и сейчас он направлялся туда из Лувра, избрав самый короткий путь. Он знал, насколько важно не отклоняться от маршрута и не дать понять наружному наблюдению, что оно замечено. В потоке машин лавировало такси, чтобы не потерять его из вида. Это тоже не ускользнуло от Майкла. Тот, кто руководил движением машины, отлично знал свое дело. Такси задержалось всего на несколько секунд на углу и сразу же устремилось в противоположном направлении. Это означало, что тот, кто наблюдал за ним, оказался в данный момент на кишащем пешеходами мосту. Если в задачу наблюдателя входит установление контакта, толпа всегда полезна, особенно на мостах. Люди останавливаются на мостах через Сену просто для того, чтобы с отсутствующим видом смотреть на воду. Они это делают уже на протяжении нескольких столетий. Таким образом можно незаметно вести беседу. Конечно, если целью является контакт, а не заурядная слежка.

Майкл облокотился на доходивший до уровня груди каменный парапет и зажег сигарету. Со стороны он казался просто зевакой, рассматривающим туристский катер, подходящий к пролету моста, и лениво помахивающим рукой его пассажирам. На самом же деле он весь был внимание. Притворно заслонившись ладонью от яркого солнца, он внимательно наблюдал за приближающейся справа высокой фигурой.

Он мог различить серую шляпу, пальто с бархатным воротником, сверкающие штиблеты из патентованной кожи. Вполне достаточно. Воплощение блеска и элегантности Парижа. Внимания этого человека добивались во всех салонах Европы. Это был Граве, по всеобщему мнению крупнейший знаток классического искусства в Париже и, таким образом, на всем континенте. Лишь те, кому положено, знали, что он торгует не только обширными познаниями в области изящных искусств.

Он остановился у парапета футах в семи от Хейвелока, поправил бархатный воротник пальто.

— Я вас сразу узнал. И иду за вами от Дю-Бернар. — Он говорил тихо, но очень отчетливо, так, чтобы можно было расслышать.

— Знаю. Чего вы хотите?

— Вопрос в том, чего хотите вы? Почему вы в Париже? Нам дали понять, что вы отошли от активной деятельности. А если честно, рекомендовали вас избегать.

— И немедленно сообщить, если я попытаюсь вступить в контакт, не так ли?

— Естественно.

— Но вы совершили обратное действие, подошли ко мне первым. Не кажется ли вам, что это не очень мудро?

— Небольшой риск иногда вполне оправдан, — ответил Граве. Он выпрямился, огляделся по сторонам и продолжил. — Мы давно знаем друг друга, Майкл. Ни за что не поверю, что вы явились в Париж с целью своего культурного возрождения.

— И я не поверил бы. Кто вам такое сказал?

— Вы провели в Лувре ровно двадцать семь минут. Слишком мало, чтобы насладиться искусством, слишком много для того, чтобы просто воспользоваться туалетом, но вполне достаточно для встречи с кем надо в темноватом и к тому же переполненном посетителями зале, скажем, в дальнем конце третьего этажа.

Хейвелок не смог удержаться от смеха:

— Послушайте, Граве...

— Пожалуйста, не смотрите в мою сторону. Продолжайте любоваться водой.

— Я был в мезонине, где хранится коллекция древнеримского искусства. Но там оказалась группа туристов из Прованса. Пришлось ретироваться.

— Меня всегда восхищала быстрота вашей реакции. И вот теперь весь этот шум: «Он отошел от активной работы! Избегайте его!»

— Но шум соответствует действительности.

— Не знаю, каким новым прикрытием вы решили воспользоваться, — быстро продолжал Граве, стряхивая пылинки с рукавов пальто, — но, судя по всему, вы находитесь в данный момент в весьма достойной компании. Вам известно, что я брокер, торгующий информацией по весьма широкому кругу вопросов, и чем достойнее мои клиенты, тем больше они мне нравятся.

— Извините, но я ничего не покупаю. Следуйте директиве и избегайте меня.

— Не глупите. Вы же пока не знаете, что я могу предложить. Невероятные события происходят в совершенно неожиданных местах. Союзники становятся врагами, враги — друзьями. Персидский залив полыхает пламенем, а вся Африка бродит по кругу, причем — в противоположных направлениях, между странами Варшавского Договора существуют противоречия, о которых вы даже не догадываетесь. Вашингтон же тем временем разрабатывает десятки стратегических комбинаций, приносящих лишь вред. Эти комбинации по своей тупости сравнимы лишь с идиотскими интригами Советов. Я могу без конца приводить примеры глупости обеих сторон. Не сбрасывайте меня со счетов, Майкл. Платите мне и вы еще выше взберетесь, по служебной лестнице.

— Зачем мне взбираться выше, если я выбрался из игры?

— Опять та же высокомерная глупость. Вы же сравнительно молодой человек, и вас просто так не отпустят.

— Они могут следить за мной, но удержать силой не способны. Единственно, чем мне пришлось пожертвовать уходя, так это пенсией.

— Примитивно, Майкл. Все знают, что у каждого из вас имеется банковский счет в удаленном, но вполне доступном месте — секретный специальный фонд, из которого вы оплачиваете услуги несуществующих агентов, покрываете расходы на несостоявшиеся поездки или на приобретение несуществующих документов. Уверен, что уже к тридцати пяти годам вы сумели обеспечить себе безбедную жизнь в отставке.

— Вы приукрашиваете как мои таланты, так и финансовое положение, — улыбнулся Хейвелок.

— Или вы, и это вероятнее всего, оставили весьма пространные записки, — продолжал француз, пропустив слова Майкла мимо ушей, — в которых излагаете некоторые секретные действия, или, если хотите, решения — проливающие свет на определенные события или характеризующие отдельные личности. И эти записки, без сомнения, вне досягаемости тех, кто в них больше всего заинтересован.

Хейвелок перестал улыбаться, но Граве продолжал гнуть свое:

— Разумеется, мы не можем рассматривать эти записки, как гарантию финансовой стабильности, но согласитесь — они повышают то, что называется «качеством жизни».

— Вы зря тратите время. Я действительно ушел с рынка. Если у вас есть по-настоящему Ценные сведения, вы получите за них просимую сумму. Вам известно, к кому следует обращаться.

— Эти вечно напуганные неудачники, люди второго сорта. Ни один из них не имеет прямого доступа к... ну, скажем, местам, где принимаются решения.

— Теперь и я лишен доступа.

— Не верю. Вы единственный человек в Европе, который говорит напрямую с Энтони Мэттиасом.

— Оставьте его в покое. Да будет вам известно, я не беседовал с ним уже несколько месяцев. — Хейвелок неожиданно выпрямился и взглянул на француза. — Давайте поймаем такси и поедем в посольство. Я знаю там кое-кого. Могу представить вас атташе, работающему по высшему классу; скажу, что у вас есть товар, который я не могу приобрести за неимением средств и интереса. Заметано?

— Вы же прекрасно знаете, что я не могу этого сделать! И умоляю... — Граве не успел высказать просьбу.

— Хорошо, хорошо. — Майкл повернулся к парапету и стал смотреть на воду. — В таком случае сообщите мне либо номер телефона, либо место для будущего контакта с нужным человеком. Я позвоню, и вы выслушаете мое предложение.

— Какую цель вы преследуете? К чему все эти шарады?

— Здесь нет никакой шарады. Как вы изволили заметить, мы давным-давно знаем друг друга. Я окажу вам услугу и тем самым, возможно, смогу убедить вас в своей искренности. Надеюсь, при случае вы сумеете убедить в ней и других. А может быть, сами проявите инициативу в этом направлении. Как вы относитесь к такому варианту?

Француз чуть перегнулся через парапет, слегка повернул голову и уставился на Хейвелока.

— Благодарю вас, Майкл, но я вынужден отказаться. Зная, на какие выходки способен сатана, я предпочитаю работать со знакомыми мне деятелями второго разбора и не водиться с новыми людьми, пусть даже самыми блестящими. Мне кажется, я вам верю. Продолжай вы работать, не стали бы передавать такой источник информации, даже первоклассному атташе. Я великолепно законспирирован, у меня безупречная репутация. Вам могли бы потребоваться мои услуги. Да, я верю вам.

— Теперь моя жизнь станет легче. Не храните ваши убеждения в тайне.

— А как насчет ваших оппонентов из КГБ? Будут ли они убеждены в вашей искренности?

— Вне всякого сомнения. Их агенты, полагаю, послали донесение на площадь Дзержинского еще до того, как я поставил последнюю подпись на бумагах об отставке.

— А если они решат, что это какая-то комбинация?

— Тогда тем более у них будут все резоны оставить меня в покое. Какой же идиот станет заглатывать отравленную приманку.

— В их распоряжении будет химия. Ведь все вы пользуетесь химикатами.

— Ничего нового я не могу им сообщить. Они все знают. То, что мне известно, претерпело изменения. Меньше всего меня должны опасаться мои враги, что самое забавное в этой истории. Из-за нескольких имен, которые я мог бы назвать, не стоит заваривать кашу. Тем более что не исключено возмездие.

— Но вы нанесли противнику существенный урон. Как насчет их уязвленного самолюбия? Жажда мщения, как вам известно, чувство вполне естественное.

— В данном случае максима не применима. В части нанесенного урона мы равны. И опять же отмщение не принесет им практической пользы. Никто не станет убивать без цели и причины. Никто не примет на себя ответственность за возможные последствия. Звучит нелепо? Не так ли? Почти в духе викторианских времен. Поймите, мы полностью выходим из игры, когда перестаем работать. В этом, Граве, ирония нашей жизни и ее, если хотите, конечная бесполезность. Когда мы выходим из игры, нам становится безразлично. И нет причин кого-то ненавидеть. Тем более убивать.

— Прекрасно сказано, мой друг. Вы, видимо, неоднократно размышляли над этими проблемами.

— С недавнего времени у меня появилась масса свободного времени.

— Есть люди, очень заинтересованные в ваших наблюдениях и выводах, в той роли, которую вы играли в жизни — я имею в виду в вашей прошлой жизни. И тут нет ничего удивительного. Эти люди поражены депрессивно-маниакальным психозом. Угрюмые, а через секунду сияющие; готовые на любое насилие, а через минуту распевающие псалмы о земных бедствиях и печалях. У них частенько проявляются параноидальные черты: я нахожу их в некоторых мрачных аспектах искусства классицизма. Вижу секущие диагонали полотен Делакруа в психике многонациональных государств. В психике столь активной и столь противоречивой. Такой исполненной подозрений... такой советской.

Хейвелок затаил дыхание. Теперь он с изумлением взирал на Граве.

— Почему вы так поступаете?

— В этом нет большой беды. Не знаю, что бы я доложил им, если бы пришел к другому выводу. Но теперь, когда я вам поверил, я скажу, что подверг вас испытанию.

— Значит, Москва полагает, что я все еще в игре?

— Я выскажу им свое суждение — вы больше не работаете. Другой вопрос, как воспримут они мой вывод.

— Почему бы им не поверить, — произнес Хейвелок, не отрывая глаз от воды.

— Ничего не знаю. Мне будет вас очень не хватать, Майкл. Вы при всех обстоятельствах вели себя как цивилизованный человек. Кроме того, вы не американец по рождению, не так ли? А европеец.

— Я американец, — спокойно ответил Хейвелок, — истинный американец.

— Во всяком случае, вы много сделали для Америки. Итак, если вы передумаете или за вас передумают, разыщите меня. Мы всегда найдем общий язык.

— Вряд ли такое произойдет, но тем не менее благодарю.

— Очень рад, что не услышал прямого отказа.

— Стараюсь быть вежливым.

— Цивилизованным. До свидания, Михаил. Предпочитаю имя, которое вы получили при рождении.

Хейвелок, слегка повернув голову, краем глаза наблюдал, как Граве хорошо отрепетированной изящной походкой направился к выходу с моста. Элегантный француз не позволит, чтобы его подвергли изнуряющему допросу люди, которых он глубоко презирает. Очевидно, ему очень хорошо заплатили. Но с какой стати? В Амстердаме было ЦРУ. ЦРУ не поверило ему. КГБ оказался в Париже, но и КГБ не поверил. Почему?

Так обстояли дела в Париже. На что еще они пойдут, чтобы и дальше держать его под микроскопом?

* * *

«Дельфийский оракул» принадлежит к числу небольших афинских гостиниц, где вам не дают забыть о том, что вы обретаетесь в Греции. Номера здесь окрашены в белый, ослепительно белый и невозможно белый цвета. Взгляд постояльца, видимо, должен отдыхать на крикливо-ярких, писанных маслом полотнах. Набивший руку на копировании открыток художник изобразил на вставленных в пластиковые рамки картинках все приметы античного мира: храмы, форумы и, конечно, оракулов. Узкие двустворчатые двери в номере вели на миниатюрный балкончик, где умещались два крошечных стула и лилипутский столик. Здесь гости могли наслаждаться по утрам своим черным кофе. В просторном вестибюле и кабинах лифта не было спасения от народной музыки — в оркестрах явно преобладали струнные инструменты и медные тарелки.

Хейвелок вышел из лифта вместе со смуглой женщиной. Когда двери закрылись, музыка исчезла и оба с облегчением вздохнули.

— Зорба решил передохнуть, — сказал Майкл, указав налево, где находился его номер.

— Остальной мир, наверное, считает нас психами, — рассмеялась женщина. Она поправила темные волосы, одернула длинное белое платье, великолепно оттенявшее ее оливкового цвета кожу, подчеркивавшее пышность бюста и изящество талии. Женщина говорила по-английски с сильным акцентом, культивируемым на средиземноморских островах, ставших местом отдыха богачей региона. Это была дорогая куртизанка, чьими услугами пользовались принцы коммерции и их наследники — по сути дела проститутка с добрым веселым нравом, неглупая, готовая рассмеяться на хорошую шутку, понимающая, что на ее занятие природа отпустила ей не так уж много времени.

— Вы спасли меня, — сказала она по пути к номеру, сжимая руку Хейвелока.

— Я вас похитил.

— Термины, которые частенько взаимозаменяются, — произнесла женщина и вновь рассмеялась.

На самом деле имело место и то, и другое. Майкл случайно наткнулся на человека, с которым вместе работал в этом секторе пять лет тому назад. Бывший коллега устраивал ужин в кафе неподалеку от «Дельфийского оракула». Хейвелок принял приглашение. Женщина оказалась там же в сопровождении бизнесмена чрезвычайно грубой наружности и вдобавок значительно старше себя. Алкоголь сделал свое дело. Хейвелок и женщина сидели рядом, соприкасаясь бедрами и руками. Они обменялись взглядами — сравнение совершенно очевидно оказалось в его пользу. Вскоре Майклу и куртизанке с островов удалось тихонько улизнуть.

— Боюсь, завтра мне предстоит трудная встреча с грозным обитателем Афин, — сказал Хейвелок, открыв дверь номера и пропуская даму вперед.

— Вот еще глупости, — запротестовала та. — Этот тип совсем не джентльмен. Он из Эпидаруса, а в Эпидарусе джентльмены не водятся. Старый козел из деревенских, разбогатевших за счет других. Одно из самых отвратительных наследии режима.

— Отсюда мораль, — проговорил Майкл, направляясь к бару, где была припрятана бутылка первоклассного шотландского виски и стояли стаканы, — пребывая в Афинах — сторонись эпидарцев.

Он разлил виски по стаканам.

— Вам часто приходилось бывать в Афинах?

— Несколько раз.

— Что вы делали? Какая у вас работа?

— Что-то покупал... что-то продавал.

Хейвелок повернулся и, неся стаканы, увидел то, что и ожидал увидеть, хотя не так скоро. Женщина сняла тонкую шелковую накидку, бросила на стул и принялась расстегивать пуговицы на платье, призывно обнажив свои пышные груди.

— Вы не купите меня на ночь, — сказала она, принимая стакан свободной рукой. — Я добровольно последовала за вами, любимый Майкл Хейвелок. Я правильно произнесла ваше имя?

— Даже очень мило.

Она приблизилась, коснулась своим стаканом его стакана. Затем подошла вплотную и провела пальцами по его губам, по щеке, затем обняла за шею и привлекла к себе. Они слились в поцелуе. Ее чуть приоткрытые пухлые губки и язычок заставили Хейвелока потерять голову. Прильнув к нему, она взяла его левую руку и прижала к обнаженной груди. Затем чуть откинулась и прошептала:

— Где здесь ванна? Мне надо... переодеться.

— Там.

— Почему бы и вам не надеть что-нибудь полегче? Встретимся в постели. Вы такой... такой милый, я так вас хочу.

Захватив со стула свою накидку, она — воплощенная чувственность — прошла мимо кровати в ванную, но прежде чем закрыть дверь, обернулась и послала ему через плечо взгляд, полный любви, быть может, фальшивой, но все равно возбуждающей. Классная проститутка готова была продемонстрировать все, что умеет, и он с нетерпением ждал.

Майкл быстро разоблачился до трусов, захватил в постель виски и, отбросив покрывало и одеяло, нырнул под простыню. Но только он потянулся за сигаретой, как услышал низкий мужской голос:

— Добрый вечер, дружище.

Хейвелок мгновенно развернулся, инстинктивно нашаривая под подушкой Оружие, которого там, разумеется, не было. В дверях ванной комнаты стоял лысоватый мужчина, знакомый Майклу по десяткам фотографий на протяжении многих, многих лет. Это был человек Москвы, один из самых влиятельных работников КГБ. В руке он держал автоматический пистолет. Раздался щелчок. Ударник встал на боевой взвод.

Глава 3

— Теперь можете идти, — сказал русский спрятавшейся за ним женщине.

Та проскользнула мимо него, бросила взгляд на Хейвелока и, пробежав через комнату, скрылась за дверью.

— Вы Ростов, Петр Ростов. Начальник Управления внешней стратегии. КГБ. Москва.

— Ваша внешность и имя мне тоже известны, так же как и ваше личное дело.

— К чему все эти сложности, «дружище». — Слово «дружище» Хейвелок произнес ледяным тоном, никак не вязавшимся с его значением. Он покрутил головой, пытаясь разогнать туман от смеси туземных напитков с виски. — Вам следовало просто остановить меня на улице и пригласить на выпивку. Вы узнали бы ровно столько, сколько узнаете сейчас. В сведениях, поверьте, не было бы ничего ценного. Конечно, если вы здесь не для того, чтобы прикончить меня.

— Никаких жестокостей, Гавличек.

— Хейвелок.

— Сын Гавличека.

— Я был бы весьма благодарен, если бы вы перестали напоминать мне об этом.

— Пистолет у меня, а не у вас. Поэтому решать буду я. — Ростов снял оружие с боевого взвода, но ствол по-прежнему был направлен в голову Майкла. Впрочем, ваше далекое прошлое не интересует меня. Меня или, если хотите, нас заботит ваша недавняя деятельность.

— Из этого следует, что ваши агенты зря получают деньги.

— Они присылают сообщения удручающе часто, хотя бы для того, чтобы оправдать свое существование. Но насколько их информация соответствует истине?

— Если в ней говорилось обо мне в том смысле, что все кончено, то она вполне достоверна.

— "Кончено"? Какое неудачное слово, в нем звучит безнадежность. Впрочем, его можно толковать по-разному. Кончено с чем? С одной операцией для того, чтобы приступить к следующей?

— Кончено со всем тем, что может вас интересовать.

— Значит, вы вне сферы наших интересов? — переспросил сотрудник КГБ. Он вышел из дверного проема и прислонился к стене. Ствол пистолета теперь был направлен Хейвелоку в горло. — Следовательно, ваше правительство не использует вас ни в каком официальном качестве? Трудно поверить. Боюсь, это был страшный удар для вашего дражайшего друга Энтони Мэттиаса?

Майкл внимательно посмотрел в глаза кагэбисту и перевел взгляд на пистолет в его руке.

— Совсем недавно один француз тоже упоминал Мэттиаса. И я сказал ему все то, что повторяю сейчас, хотя не вижу в этом никакого смысла. Ведь вы заплатили ему за то, что он упомянул Мэттиаса, не так ли?

— Граве? Да он же нас презирает. Этот француз ухитряется вести себя прилично, лишь когда бродит по музеям Кремля или изучает залы Эрмитажа в Ленинграде. Он способен сказать нам все, что угодно.

— Зачем же вы его использовали?

— Дело в том, что вы ему симпатичны. А в этом случае куда легче отделить правду от лжи.

— Следовательно, вы ему поверили.

— У нас просто не было выбора. Видимо, вы сумели его убедить. Как отнесся государственный секретарь, такой блестящий человек, такой харизматический тип, к отставке своего любимого выученика?

— Не имею ни малейшего представления, но полагаю, что с пониманием. Я уже говорил Граве и сейчас повторяю. Мэттиаса я не видел уже несколько месяцев. У него и так хватает проблем. Зачем же он станет заниматься еще и моими, своего бывшего ученика?

— О, вы были для него не только учеником, а гораздо больше. Вы в Праге встречались домами. Вы стали тем, что вы есть...

— Был...

— ...благодаря Энтони Мэттиасу, — закончил русский, не обращая внимания на возражения Майкла.

— Все это случилось давным-давно.

Ростов помолчал и, слегка опустив ствол пистолета, произнес:

— Прекрасно, оставим прошлое в покое. Поговорим о настоящем. Конечно, незаменимых людей нет, но вы кадр чрезвычайно ценный. Опытный, весьма продуктивный.

— Ценность личности и ее продуктивность неизбежное следствие обязательств, взятых на себя самой личностью. У меня больше нет никаких обязательств. Скажем так, я их утратил.

— Не явствует ли из ваших слов, что вас можно совратить, — кагэбист еще ниже опустил ствол, — и заставить взять на себя новые обязательства?

— Вы сами прекрасно знаете ответ. Не говоря уже об отвращении, которое я испытываю к вашей конторе последние пару десятков лет, следует также учесть, что мы внедрили одного-двух агентов на площадь Дзержинского. Я не хотел бы, чтобы против моего имени стояла пометка: «не подлежит исправлению».

— Какое лицемерное словообразование. В нем как бы кроется сочувствие ваших палачей.

— Звучит именно так.

— Некрасиво, — заметил Ростов, выдвинув чуть вперед руку с пистолетом. — У вас нет лингвистических проблем такого рода. Предателя называют предателем. А знаете, я ведь могу вас увезти?

— Ну, это совсем не просто. — Майкл не двигался, в упор глядя на русского. — В гостинице, как вам известно, есть лифты и коридоры. Надо пройти вестибюль, затем перейти через улицу. Риск слишком велик. И если вы проиграете, то можете потерять все. Мне же терять нечего, разве что камеру на Лубянке.

— Не камеру, а комнату. Мы не варвары.

— Простите. Комнату. Подобные есть и у нас в Вирджинии. Они предназначены для таких, как вы. Но все это напрасная трата денег. Когда люди нашей профессии выходят из дела живыми, на службе многое приходится менять. В распоряжении химиков есть весьма действенные средства.

— Но тайные агенты тем не менее все еще действуют.

— Я знаю о них не больше, чем знали вы, находясь на оперативной работе. Правила одинаковые, и все из-за тех же комнат, и в результате достижений химической науки. Нам известны лишь текущие коды, пароли, используемые при встречах. То, что я знал, теперь и гроша ломаного не стоит.

— Итак, вы со всей искренностью утверждаете, что человек с вашим опытом не представляет для нас никакой ценности?

— Этого я не говорил, — ответил Хейвелок. — Просто игра не стоит свеч. Возможный эффект не оправдывает риска. Есть и еще один фактор. Года два назад вам удалось добиться некоторого успеха. Мы вывезли вашего человека, который вышел из игры и решил заняться крестьянским трудом неподалеку от города Грязева. Мы вытащили его через Ригу в Финляндию и оттуда воздушным путем переправили в «комнату» в Вирджинию, в Фейрфакс. Его накачали всем, чем только можно, начиная от скополомина и кончая тройной дозой амитала. Нам удалось многое узнать. Пришлось менять стратегические приоритеты, перестраивать структуры оперативных групп. Текущая деятельность пошла прахом. И вдруг выясняется, что вся его информация сплошная ложь. Его мозг был запрограммирован как компьютер. Мы потеряли ценные кадры, зря потратили время и деньги. Допустим, вы доставляете меня на Лубянку. Честно говоря, не думаю, что вы так поступите. Ведь вам придется ломать голову, размышляя, не являюсь ли я нашим ответом на ваш прошлый упрек.

— В этом случае вы не стали бы упоминать о такой возможности, — ответил Ростов, убирая протянутую руку, но не опуская пистолета.

— Неужели? А по-моему, совсем наоборот, мне кажется, напротив, что мои слова могут служить прекрасным прикрытием. Вы до конца не можете быть ни в чем уверены, не так ли? Кстати, нам удалось открыть сыворотку, о которой мне известно лишь то, что если ее ввести в основание черепа, программирование стирается. Блокируется или, может быть, нейтрализуется? Что бы это ни означало для непросвещенных вроде меня. Теперь мы способны во всем разобраться, если кто-то окажется в наших руках.

— Ваше признание меня изумляет.

— Но почему? Может быть, мне поручено вам это сообщить, чтобы ни ваше, ни мое руководство впредь не занималось такими делами. С другой стороны, мои слова могут оказаться дезинформацией и такой сыворотки не существует, хотя сам я могу быть уверен в обратном. Опять же не исключено, что все это я выдумал ради спасения собственной шкуры. Существует масса вариантов.

— Достаточно, — сказал улыбаясь русский. — Вы действительно вне игры. Ваши логические рассуждения весьма забавны и говорят в вашу пользу. Можете отправляться на ферму неподалеку от вашего Грязева.

— Об этом я вам и твержу. Ведь я не стою возможного риска, не так ли?

— Сейчас узнаем. — Ростов неожиданно перехватил, пистолет за ствол и бросил Хейвелоку в постель. Тот поймал оружие на лету.

— И что, по-вашему, я должен делать с этой штуковиной?

— А что бы вы хотели с ней сделать?

— Ничего. Особенно, если предположить, что первые три пули не пули, а резиновые капсулы, наполненные краской, и я всего лишь запачкаю вашу одежду. — Хейвелок нажал на кнопку, и обойма выпала на постель. — В любом случае это очень плохая проверка. Допустим даже, что боек сработает. На выстрел сюда ворвутся ваши подручные, и я отправлюсь следом за вами на небеса.

— Если даже боек сработает, сюда никто не ворвется, чтобы отправить вас на тот свет. Увы, почти все служащие отеля на стороне Вашингтона, и не такой я дурак, чтобы показывать им своих людей. Думаю, вам это известно, и вы не случайно остановились в «Оракуле».

— Чего же вы в конце концов добиваетесь?

— По правде говоря, сам толком не знаю. Может быть, надеялся что-то увидеть в ваших глазах... когда находишься под прицелом врага и неожиданно в руки попадает оружие, тотчас срабатывает инстинкт, возникает желание уничтожить врага... И тогда скрыть ненависть невозможно, она прочитывается во взгляде.

— И что же было в моем взгляде?

— Абсолютное безразличие. Даже скука, если хотите.

— Не убежден, что вы правы, но как бы то ни было, восхищен вашей храбростью. О себе я бы этого не сказал. И что, боек действительно работает?

— Конечно.

— Никаких резиновых капсул?

Русский отрицательно покачал головой с таким видом, словно получал от разговора огромное удовольствие.

— Просто нет зарядов. Точнее, из гильз изъят порох. — С этими словами Ростов закатал левый рукав пальто. От запястья до локтя шел тонкий ствол, выстрел, очевидно, происходил при сгибе руки. — Заряжено согласно вашей терминологии «наркотическими стрелами». Вы мирно проспите большую часть завтрашнего дня, после чего врач заявит, что ваш странный приступ необходимо исследовать в стационаре. Мы вывезли бы вас из гостиницы, доставили в Салоники и оттуда через Дарданеллы в Севастополь. — Русский отстегнул ремешок и извлек из рукава свое оружие.

Хейвелок в изумлении уставился на сотрудника КГБ.

— Значит, вы действительно могли похитить меня?

— Трудно сказать. Мог попытаться. Вы моложе, сильнее меня. Промахнись я, вы легко свернули бы мне шею. И все же шансы на успех были немалые.

— Стопроцентные. Не понимаю, почему вы ими не воспользовались?

— Да потому, что вы не нужны нам, как вы сами сказали. А риск был слишком велик. Но не тот, о котором вы твердили, а совсем другой. Мне необходимо было знать правду, и я ее узнал: вы больше не находитесь на службе у своего правительства.

— О каком риске вы говорите?

— Характер его нам неизвестен, но он действительно существует. В нашем с вами бизнесе все непонятное таит в себе угрозу. Впрочем, это вы и без меня знаете. Хорошо, — сказал кагэбист после некоторого колебания. Он подошел к балконной двери неизвестно зачем, чуть приоткрыл ее и тут же снова закрыл. Приблизившись к Хейвелоку, он продолжил: — Да будет вам известно, что я здесь не по приказу с площади Дзержинского, более того, даже не с ее благословения. Честно говоря, мое престарелое руководство из КГБ уверено, что я отправился в Афины совсем по иным делам. Можете верить или не верить, как вам угодно.

— А чем вы это докажете? Ведь кто-то должен был знать правду. Вы, ребята, никогда не выступаете соло.

— Да, знали двое. Мой близкий сотрудник в Москве и еще один преданный друг — мой тайный агент — в Вашингтоне.

— Вы хотите сказать в Лэнгли?

Русский отрицательно покачал головой и почти нежно произнес:

— В Белом доме.

— Весьма впечатляюще. Итак, два важных чина КГБ и советский шпион, угнездившийся в двух шагах от Овального кабинета, решили поговорить со мной, но похищать меня не желают. Они могли бы доставить меня в Севастополь и оттуда в комнату на Лубянке, где разговор мог бы оказаться гораздо продуктивнее, но не хотят так поступать. Вместо этого их представителе — человек, которого я знаю лишь по его репутации и фотографиям, — заявляет, что существует некая опасность, связанная со мной. Он не может определить существо угрозы, но уверен, что таковая имеется. Мне предоставлено право выбора — говорить на эту тему, то есть высказаться по вопросу, о котором у меня нет ни малейшего представления, или промолчать... Я правильно излагаю?

— Вы обладаете столь характерной для славян способностью сразу ухватить суть дела.

— Не нахожу здесь никакой связи с талантами моих предков. Обычный здравый смысл. Вы говорили, я внимательно слушал и изложил кратко то, что вы сказали или собирались сказать. Элементарная логика.

Ростов отошел от балконной двери и задумчиво произнес:

— Боюсь, во всем этом деле нет и намека на логику, фактор фундаментальный.

— А теперь мы побеседуем о другом, не так ли?

— Да.

— О чем же именно?

— О Коста-Брава.

Хейвелок промолчал, в глазах его можно было прочесть с трудом скрываемую ярость.

— Продолжайте.

— Эта женщина... Ведь вы из-за нее вышли в отставку?

— Разговор закончен, — бросил Хейвелок. — Убирайтесь отсюда!

— Прошу вас. — Русский молитвенно поднял руки. — Вы должны меня выслушать.

— Не думаю. Вы не скажете ничего, что могло бы хоть как-то меня заинтересовать. Военную можно поздравить с блестяще проведенной операцией. Она выиграла. Женщина тоже переиграла нас, но затем проиграла все. Дело закрыто, говорить больше не о чем.

— Нет есть.

— Только не со мной.

— В ВКР работают маньяки, — спокойно, но настойчиво произнес русский. — Вы это и без меня знаете. Мы с вами — противники и даже не пытаемся прикидываться друзьями. Но мы играем по определенным правилам, мы — не бешеные псы. Где-то в глубине души мы даже испытываем взаимное уважение. Возможно, оно зиждется на страхе, но не обязательно на нем одном. Проявите это уважение сейчас ко мне, дружище.

Они встретились взглядом, изучая друг друга. Хейвелок кивнул:

— Я знаю о вас из досье, так же как и вы обо мне. Вы не участвовали в том деле.

— Каждая новая смерть — все равно смерть, конец человеческой жизни. Смерть же без надобности, просто спровоцированная — отвратительна вдвойне. И к тому же весьма опасна, так как может с десятикратной силой обрушиться на тех, кто ее организовал.

— Скажите это все Военной. С их точки зрения, устранение было не напрасной, напротив — совершенно необходимой мерой.

— Мясники! — выпалил гортанным голосом Ростов. — Им нельзя ничего сказать. Они наследники старого ОГПУ с его бойнями, порождение маниакального убийцы Ягоды. Они по уши увязли в своих параноических галлюцинациях, уходящих корнями в те времена, когда Ягода истреблял самых уравновешенных и разумных. Им не хватало фанатизма, и он ненавидел их, считая это предательством дела революции. Вы знаете, что такое ВКР?

— Знаю достаточно хорошо, чтобы держаться подальше в надежде, что вы сумеете призвать ее к порядку.

— Хотел бы надеяться на это. Представьте, что было бы, стань банда ваших тупых сверхпатриотов крайне правого толка отдельным подразделением Центрального разведывательного управления. Именно так обстоит дело с ВКР.

— У нас все же иногда возникают противовесы, есть сдерживающие факторы. Если бы подобное подразделение появилось (а я не исключаю такой возможности), его держали бы под контролем и открыто критиковали. Тщательно изучали бы его деятельность, а финансирование регулировали. В конечном итоге банду прихлопнули бы.

— Не скажите, у вас были проколы. Все эти комитеты по расследованию антиамериканской деятельности, разные маккарти, хьюстонские планы, чистки так называемой «безответственной прессы». Рушились карьеры, растаптывались судьбы. Бремя грехов лежит и на вас.

— Все это быстро кончалось. У нас нет ни ГУЛАГА, ни программ «реабилитации», разработанных на Лубянке. А «безответственная» пресса время от времени демонстрирует примеры высочайшей ответственности.

— Тогда скажем так: и вы, и мы не безгрешны. Но мы значительно моложе. А в юности кто не ошибается?

— Но с операцией ВКР под кодовым названием «Памятливые» ничто не может сравниться в нашей стране. Подобной гнусности не потерпел бы ни один Конгресс, ни один президент.

— Вот еще пример параноической фантазии! — воскликнул сотрудник КГБ. — Операция «Памятливые путешественники», предпринятая несколько десятков лет тому назад и давно себя дискредитировавшая! Вы же не верите, что она до сих пор работает?

— Верю гораздо меньше, чем ваша Военная, но больше, чем вы, если, конечно, вы искренни.

— Оставьте, Хейвелок! Русские младенцы, отправленные в США на воспитание к убежденным и, вне сомнения, маразматикам марксистам в надежде на то, что в будущем они станут советскими агентами. Безумие! Но ваш-то разум где? Психологически несостоятельная идея с возможными катастрофическими последствиями. Подавляющее большинство детей падут под ударами джинсов, рока и спортивных автомобилей. Надо быть идиотами, чтобы пойти на такую операцию!

— Теперь вы говорите неправду. «Памятливые» существуют, мы оба это знаем.

— Важно количество, — пожал плечами Ростов. — И потенциальная ценность. Сколько их осталось? Пятьдесят, сто, самое большее — двести. Несчастные создания, занимающиеся конспирацией на любительском уровне. Они болтаются в нескольких городах, собираются по подвалам, несут чушь. Они не уверены в себе, в своей полезности и ставят под сомнение целесообразность всей своей деятельности. Поверьте, так называемые «путешественники» практически не пользуются у нас доверием.

— Но вы их почему-то не отзываете.

— А куда мы можем их отозвать? Лишь немногие из них способны объясниться по-русски. Моральная обуза. Что ж, подождем, пока они сами по себе не исчезнут, игнорируя их информацию и убеждая этих несчастных в том, что якобы ценим их преданность.

— Военная не игнорирует этих людей.

— Я же сказал вам. Военная контрразведка обитает в мире галлюцинаций.

— Интересно, верите ли вы сами в то, что говорите? — спросил Майкл, внимательно изучая собеседника. — Вовсе не все семьи, в которых росли дети, состояли из сенильных типов, не все «путешественники» работают на любительском уровне.

— Возможно, «памятливые» и предпринимают или предпринимали в недавнем прошлом какие-то действия, но мне об этом ничего не известно, — твердо заявил Ростов.

— Допустим, так оно и есть. Как прореагируют на это в Москве?

Русский довольно долго молчал, оставаясь неподвижным. А когда заговорил, голос его звучал глухо.

— Военная — чудовищно секретное учреждение, — произнес он в раздумье. — Но если вы правы, как-то все же прореагируют.

— Тогда, если желаете, я дам вам информацию к размышлению. Считайте ее прощальным подарком отставного противника.

— Мне не нужны дары такого рода, — холодно сказал Ростов. — В них будет доброй воли не больше, чем в вашем пребывании в Афинах.

— Коль скоро вы отказываетесь от помощи, отправляйтесь в Москву и ведите битву самостоятельно. Инфраструктура вашей организации меня больше не интересует. Я полагаю, пора расстаться, если, конечно, вы не извлечете из рукава еще одну разновидность оружия, которое годится скорее для комиксов.

— Все мы в Москве пешки в одной игре... Как вы сказали? Инфраструктура? Раздельные службы, слитые в единое целое, именуемое КГБ. Все остальное производное. Если даже сотрудник — будь то мужчина или женщина, безразлично — тяготеет к Военной или успел блестяще зарекомендовать себя в ней, он все равно принадлежит КГБ. Как минимум на него где-то в недрах площади Дзержинского заведено досье. С завербованными иностранцами, как вам должно быть известно, это тем более необходимо. В целях внутренней безопасности, разумеется.

Хейвелок переместился на край кровати. Теперь в глазах его был не только гнев, но и недоумение.

— Если хотите что-то сказать, выкладывайте быстрее! От вас, дружище, что-то дурно запахло.

— Это наше общее свойство, Михаил Гавличек. Обоняние не адаптируется к вони, не так ли? Напротив, становится особо чувствительным ко всему смердящему — как у животных.

— Да говорите же!

— В документах КГБ Дженна Каррас не значится.

Хейвелок бросил взгляд на русского, неожиданно вскочил с постели и швырнул вверх простыню, чтобы закрыть тому поле зрения. Затем кинулся вперед и буквально вдавил противника в стену рядом с балконной дверью. Повернув его кисть по часовой стрелке и захватив левой рукой шею, Майкл ткнул Ростова головой в дешевую картину.

— Я могу вас убить, — просипел он, задыхаясь, прижав подбородок к лысому черепу русского. — Вы сказали, что я способен свернуть вам шею. Так вот, я готов это сделать.

— Способны, конечно, — давясь, согласился Ростов. — Но тогда и вам крышка. Либо здесь, в номере, либо на улице.

— Но как я понял, с вами никого нет!

— Чушь. В отеле трое. Двое, переодетых официантами, в зале у лифтов и один на лестничной площадке. В Афинах вас ничто и никто не спасет, Хейвелок. Мои люди снаружи заблокировали все выходы. Они получили четкие инструкции. Я должен появиться из определенной двери в указанное время. Любое отклонение повлечет за собой вашу смерть. Номер будет взят штурмом. Кордон вокруг гостиницы непроницаем. Я не идиот.

— Может быть, не идиот, но животное, как вы сами сказали. — Ослабив захват, Майкл провел русского через комнату к дверям. — Отправляйтесь в Москву и скажите, что крючок заметен, а наживка давно протухла. Я не заглотну ее, дружище. Прочь отсюда!

— Никакой наживки, — запротестовал Ростов, стараясь восстановить равновесие и растирая горло. — Вы сами привели аргумент — вы не можете рассказать нам ничего такого, что оправдывало бы риск и возможные репрессии. Разве не вы говорили, что ни в чем нельзя быть уверенным? Вы действительно вышли из игры. Я возвращаю вам все ваши доводы. Вы можете заманить нас в десятки ловушек, кстати, о такой возможности мы и сами догадывались. Вы сообщите нам давно устаревшую информацию, а мы, дураки, начнем действовать на ее основании. Узнаем о жизненно важных стратегических планах, которые Вашингтон изменил, не сообщив вам. В ходе работы расшифруем своих людей. Да подавитесь вы своими блестящими рассуждениями о логике!

Хейвелок, тяжело дыша, смотрел на советского офицера. Гнев, смешанный с изумлением, многократно усиливал эмоциональное напряжение, в котором так долго пребывал Майкл. Нет, он не вынесет, если на Коста-Брава была совершена ошибка! Перебежчик из группы Баадера-Майнхоф привел неопровержимые доказательства. Вся информация пошла в Мадрид, ее просмотрели, пронюхали со всех сторон. Сомнению подвергалась каждая запятая. Ничего не было обнаружено, в то же время там было все. Даже Энтони Мэттиас, друг, ментор, человек, заменивший ему отца, и тот потребовал детальной перепроверки. Он ее получил. Все подтвердилось.

— Я видел ее там собственными глазами! Они разрешили мне присутствовать при расстреле.

— Они? Кто такие эти таинственные «они»?

— Вам это известно не хуже, чем мне. Люди, подобные вам! Разработчики стратегии. Вы плохо рылись в досье КГБ!

Русский медленно вращал головой, массируя горло. Потом наконец тихо произнес:

— Я не исключаю такой возможности. ВКР с маниакальным упорством пытается хранить свои секреты. Однако прямо скажу, вероятность ошибки чрезвычайно мала. Мы сами были потрясены. Опытного агента подставляют под пули террористов свои же люди, которые тут же начинают обвинять в этом КГБ, заявляя, что агент работал на него. В результате всех манипуляций нейтрализован постоянный спутник женщины, ее любовник — человек большого таланта, владеющий многими языками, к тому же прекрасно законспирированный. Не в силах справиться с разочарованием и чувством отвращения, он подает в отставку. Мы изумлены и начинаем рыться во всех досье, включая сверхсекретные. Ни в одном из них она не упоминается. Дженна Каррас никогда не была связана с нашей организацией.

Ростов замолчал, выжидая. Взгляд его был напряжен. Майкл Хейвелок таил в себе опасность, как готовая к прыжку пантера. После паузы русский продолжал:

— Конечно, нас очень устраивает ваше самоустранение. Но мы продолжаем задаваться вопросом: почему так случилось? В чем здесь хитрость? Кто оказался в выигрыше? На первый взгляд мы. Но опять-таки почему?

— Спросите в ВКР, — выкрикнул Хейвелок. — Возможно, они на это не рассчитывали, но я вышел в отставку. Получите меня в качестве бесплатного приложения! Поинтересуйтесь у них!

— Мы сделали это, — ответил русский. — Начальник отдела, не такой безумец, как все остальные, и потому способный сотрудничать с людьми более высокими по званию, сказал нам, что впервые слышит о женщине по фамилии Каррас и ему не известны подробности событий на Коста-Брава. Поскольку оперативные сотрудники на местах не задавали вопросов, он пришел к выводу — вопросы вообще не следует задавать. Он был удовлетворен благоприятным для нас исходом операции: два противника ликвидированы — один застрелен, второй выведен из игры. Военная решила присвоить лавры себе.

— Почему бы и нет? Женщину принесли в жертву, чтобы покончить со мной. Ликвидация своего с определенной целью. Собственно, ваш человек из ВКР так и сказал, он во всем признался.

— Ни в чем он не признался, а говорил нечто совершенно противоположное. Он был напутан, и только мой ранг заставил его пойти на откровенность.

— Продолжайте.

— Я слушал его внимательно, как вы меня минуту назад. И он сказал, что не имел ни малейшего понятия о том, что произошло и кто за этим стоит.

— Он лично мог и не знать, — гневно возразил Хейвелок. — Но оперативники на месте знали. Она знала!

— Ваше допущение не выдерживает критики. Его отдел отвечает за все операции в секторе юго-западного Средиземноморья, что включает и Коста-Брава. Любая срочная встреча — особенно связанная с Баадером-Майнхоф — не может состояться без его санкции. — Ростов помолчал и после короткой паузы добавил: — В нормальных обстоятельствах.

— Значит, вы убеждены в непогрешимости своих выводов? — спросил Майкл.

— Я оставляю за собой самое минимальное право на ошибку. Но вероятность ее чрезвычайно мала.

— С возможностью ошибки я согласен! — прокричал Хейвелок. Его вдруг обеспокоила ничем не оправданная эмоциональность собственного поведения.

— Вы вправе так думать. Попросту говоря, у вас нет выбора.

— Не секрет, что ВКР часто получает приказы из центра, где генерируется политика — непосредственно из Кремля. Если вы говорите правду, то все прошло мимо вас.

— Такая ситуация могла бы повергнуть меня в ужас, но, при всем уважении к вашим профессиональным достоинствам, дружище, не думаю, что политические лидеры в Кремле озабочены проблемами людей, подобных нам с вами. Их занимают вопросы более серьезные — глобального характера, и не говоря уже о том, что опыта в проведении такого рода операций у них — никакого.

— Они ведут дела с группой Баадера-Майнхоф, с ПЛО, с «красными бригадами» и с десятками разнообразных «красных армий», которые сеют террор по всему миру! И это вы называете политикой!?

— Только для маньяков.

— Именно о них мы и говорим. Маньяки! — Майкл умолк, ему в голову пришла простая мысль. — Мы расшифровали коды ВКР, они были подлинными: я видел слишком много вариаций, чтобы не суметь этого определить. Я лично вышел на связь. Она ответила. И я же направил последнюю шифровку людям на катере. Они тоже ответили. Вы можете это объяснить?

— Не могу.

— В таком случае убирайтесь!

Дверь закрылась. На минуту Хейвелок застыл. Перед его мысленным взором стояли глаза русского. В них была искренность. За многие годы Майкл научился читать по глазам, особенно по глазам врагов. Ростов не лгал. Он верил в то, о чем говорил. Это означало одно — влиятельный шеф Стратегического отдела КГБ сам являлся объектом манипуляций. Петр Ростов был просто марионеткой. Опытный сотрудник разведки был послан с информацией, которой, по его мнению, не располагало его руководство, с целью перевербовать вражеского агента, заставить его служить Советам. Чем выше ранг сотрудника, тем больше шансов на то, что ему поверят, особенно, если он сам убежден в достоверности своей информации.

Хейвелок подошел к прикроватной тумбочке, где полчаса назад оставил виски. Он залпом осушил стакан и, взглянув на постель, улыбнулся про себя. Не таким получился вечер, как он ожидал еще тридцать минут назад. Проститутка показала класс, но не в том деле, на которое он рассчитывал. Чувственная куртизанка с островов, где развлекались богачи, прекрасно сыграла свою роль в прекрасно поставленном спектакле. Когда же кончатся эти спектакли-ловушки? Амстердам, Париж, теперь Афины.

Пожалуй, они не остановятся, пока не остановится он сам. Пока будет ездить. Потенциальные ловцы не прекратят слежки и наблюдения, дожидаясь, когда наконец он совершит воображаемое преступление. Его путешествия давали пищу их подозрениям. Кто привык ездить по приказу, не станет праздно шататься по свету. Значит, теперь он выполняет другие приказы.

Пора переходить на оседлый образ жизни. Его одиссея в поисках самого себя подходит к концу: надо послать ответную телеграмму, принять на себя новые обязательства. Начать все сначала. Почти забытый друг вновь становится другом и предлагает новую жизнь, где не останется места для прошлого, где он наконец сможет пустить корни, завязать новые отношения, заняться преподаванием...

— Чему же ты станешь учить, Михаил?

— Оставь меня в покое! Ты перестала быть частью меня — да и никогда не была ею!

* * *

Утром он отправит телеграмму Харри Льюису, затем арендует машину и направится на северо-запад, чтобы успеть на паром, идущий к порту Керкира на Ионическом море. Оттуда на теплоходе он доберется до Бриндизи в Италии. Однажды ему довелось проделать этот маршрут под Бог знает каким именем и с давно забытой целью. Теперь он проделает этот путь под своим собственным именем — Майкл Хейвелок, профессор по вопросам государственного управления. В Бриндизи он сядет на поезд и кружным путем доберется до Рима, города, который всегда доставлял ему радость. Он задержится там на одну-две недели — это станет последним пунктом его одиссеи, местом, где он навеки распрощается с мыслями о прошлой жизни.

Так много предстоит сделать в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир, США. Меньше чем через три месяца он примет на себя обязанности временного профессора. До этого предстоит решить массу проблем: набросать конспекты лекций под руководством опытных коллег, составить программу курса, получить на нее одобрение, определить, в какой области его опыт мог бы принести наибольшую пользу. Возможно, удастся недолго побыть у Мэттиаса, у него всегда уйма прекрасных идей. Антон, при всей своей занятости, обязательно выкроит время, потому что больше других будет рад за него. Его бывший студент вернулся в университет. Ведь там все и началось.

Да, сделать надо будет очень много. Прежде всего найти жилье. Приобрести кастрюли и сковороды, книги, стул, чтобы сидеть, кровать, чтобы спать, прочую мебель. Таких проблем ему раньше не приходилось решать. И теперь, думая о самых простых вещах, он волновался все больше и больше.

Хейвелок достал из бара бутылку, налил себе виски. Поглядел на свое отражение в зеркале и ни с того ни с сего едва слышно произнес: «Дружище». Затем посмотрел самому себе в глаза и в отчаянии так ударил стаканом о бар, что стекло разлетелось на мелкие кусочки и по руке заструилась кровь. Глаза не могут лгать их владельцу. Что же он видел там, на Коста-Брава? Правду или ложь?

— Прекрати! — Майкл так и не понял: прозвучал этот вопль в душе или вырвался наружу.

Доктор Харри Льюис сидел за письменным столом в своем уставленном книжными шкафами кабинете, с телеграммой в руке, и ждал, что скажет жена.

— Увидимся позже, дорогой, — долетел наконец ее голос из зала, за которым находился кабинет. Хлопнула входная дверь. Жена ушла.

Льюис поднял телефонную трубку, набрал 202 — код Вашингтона, и затем семизначный номер, который хранил в памяти, не доверяя его бумаге. Звонок этот не включался и в телефонный счет, электронные приборы позволяли обходить компьютер телефонной компании.

— Да, — произнес мужской голос на другом конце провода.

— Березка, — сказал Гарри.

— Говорите, Березка. Включаю запись.

— Он согласен. Телеграмма из Афин.

— Есть ли изменения в сроках?

— Нет.

— Мы установим наблюдение за аэропортами. Благодарю вас. Березка.

* * *

Стоило Хейвелоку прибыть в Рим, как у него пропала всякая охота там задержаться. Это был уже не тот город. Вокруг шли забастовки. Хаос усиливался бурным итальянским темпераментом, прорывавшимся на каждом углу, в каждом пикете, в парках и у фонтанов. Недоставленная почта валялась на ливневых решетках, уродуя и без того грязные, неубранные улицы. Такси стали редкостью, практически совсем исчезли. Один за другим закрывались рестораны. Из-за сокращения поставок продуктов. Полицейские, получив свою порцию оскорблений, прекратили работу, внеся тем самым посильный вклад в безумный хаос уличного движения Вечного города. Телефоны работали из рук вон плохо, так как входили в государственную службу связи. Дозвониться куда-либо было практически невозможно. В городе царила истерия, которая усугублялась недавно принятой жесткой декреталией Папы (этого иностранца — поляка!), которая шла вразрез с прогрессивными шагами Второго ватиканского конгресса. На следующий день своего пребывания в городе Майкл вышел из пансиона на виа Дуй Мачелли и, почти два часа прошагав пешком, добрался до виа Фламиниа, в тщетной надежде на то, что его любимый ресторан открыт. Хейвелоку не хватило всех запасов терпения, чтобы поймать такси, которое доставило бы его к подножию лестницы на площади Испании.

Дойдя до северного конца виа Винито, Майкл нырнул в боковую улочку, чтобы избежать горластой карнавальной толпы на этой торговой магистрали. И здесь в освещенной витрине увидел плакат туристского агентства, рекламирующий прелести Венеции.

А почему бы и нет, черт побери! Желание пассивно плыть по течению неожиданно изменило его планы. Он посмотрел на часы. Всего-навсего восемь тридцать — но на самолет он все равно не успеет. Если память ему не изменяет, поезда уходят из Рима до полуночи. Почему бы не отправиться по железной дороге. Предыдущее неторопливое путешествие кружным путем из Бриндизи доставило ему неописуемое наслаждение. Он проехал по краю, не менявшемуся на протяжении столетий. На то, чтобы уложить единственный чемодан, потребуется всего несколько минут. Путь до вокзала займет минут двадцать. Деньги позволят удобно устроиться в дороге. Если не удастся получить отдельное купе, он может вернуться на виа Дуй Мачелли. Там заплачено за неделю вперед.

Через сорок пять минут Хейвелок миновал массивный портал железнодорожного вокзала Остиа, возведенного Муссолини в безмятежные дни рева труб, дроби барабанов и грохота Марширующих сапог. В те дни, когда поезда ходили точно по расписанию.

Нельзя сказать, чтобы Хейвелок свободно владел итальянским, но читать на этом языке умел достаточно хорошо.

— Биглиетто пек Венезиа. Рима классе[2].

Пока ему везло: очередь в кассу оказалась короткой, а знаменитый экспресс «Венециа Ферровиа» отправлялся через восемь минут, и "если синьор согласен заплатить чуть больше, он получит совершенно изолированное купе со всеми удобствами. Синьор согласился, и кассир поставил штамп на билет с затейливым орнаментом. Он сообщил Хейвелоку, что «Ферровиа» отправляется с «Бинарио трен-таси»[3], с огромной двойной платформы, расположенной на расстоянии нескольких футбольных полей от кассы, и при этом добавил:

— Поторопитесь, синьор! Не теряйте времени! Поторопитесь! Майкл поспешно присоединился к торопящейся части человечества и начал как мог быстро пробираться сквозь плотную массу людей к пути номер тридцать шесть. Как обычно, он помнил это из прошлого, гигантское помещение вокзала было забито людьми. Крикливые отъезжающие и вопящие прибывающие пассажиры сталкивались, образуя завихрения в двух противоположных потоках. В грозном реве толпы вдруг можно было услышать отдельные яркие эпитеты — носильщики тоже, очевидно, бастовали. Потребовалось пять лихорадочных минут, чтобы пробиться через гигантскую каменную арку и выбраться на нужную платформу, по обеим сторонам которой находились пути. На платформе царил хаос еще больший (хотя это казалось невозможным), чем в здании вокзала. С севера прибыл переполненный поезд как раз в то время, когда готовился к отправлению экспресс на Венецию. Электрокары с багажом врезались в орды загружающихся и Разгружающихся пассажиров. Это было истинное столпотворение — сцена из дантова ада, причем из самых нижних его кругов.

Вдруг на противоположной стороне платформы сквозь мельтешащую толпу Хейвелок увидел женщину. Поля мягкой шляпы затеняли ее лицо. Она сошла с прибывшего поезда и, стоя вполоборота, разговаривала с проводником. Эту стрижку, этот цвет волос, эту форму шеи Майкл уже видел. Плащ, шарф, шляпа — те же, что носила она. Но такие видения бывали у него и раньше и, к сожалению, чересчур часто. К сожалению.

Женщина повернулась к нему лицом. Острая боль ударила Хейвелока по глазам, пронизала виски, скользнула вниз и словно скальпелем рассекла грудь. Лицо, то появляющееся в просветах толпы, то вновь исчезающее, не было очередной галлюцинацией. Это она!

Они встретились взглядом. Ее глаза в ужасе расширились, лицо превратилось в неподвижную маску. Резко отвернувшись, она поспешно нырнула в толпу.

Майкл зажмурился на секунду, пытаясь избавиться от боли, от шока и дрожи, которая, неожиданно охватив его, мешала двигаться. Он бросил чемодан. Надо мчаться, бежать, догнать этот оживший труп с Коста-Брава! Итак, она жива! Женщина, которую он любил! Призрак, предавший их любовь и поплатившийся за это жизнью!

Он помчался как безумный, без оглядки, расталкивая людей, выкрикивая ее имя, приказывая ей остановиться, требуя, чтобы толпа задержала беглянку. Он пробежал платформу, пробился через каменную арку, не замечая возмущенно кричащих пассажиров, которых он поверг наземь на своем пути, не обращая внимания на тычки и удары, отбрасывая в сторону руки, цепляющиеся за него и разрывающие на нем одежду.

Все напрасно. Ему так и не удалось увидеть ее вторично в вокзальной толпе.

Глава 4

Появление Дженны Каррас, словно страшный удар грома, снова отбросило Майкла в мир теней, который он совсем недавно покинул. Она жива! Надо двигаться, если он хочет ее найти. Майкл как слепой продирался сквозь толпу, отбрасывая прочь преграждающие путь, жестикулирующие руки, отталкивая чьи-то протестующие плечи. Вначале первый выход, за ним — второй, затем — третий, четвертый. Он останавливался, чтобы обратиться к тем немногим полицейским, которые попадались на пути. Откуда-то из глубин сознании выплывали жалкие обрывки итальянского словаря. Он кричал, пытаясь обрисовать ее внешность, заканчивая каждую ломаную фразу словом «Соккорсо»[4] и получая в ответ пожатие плечами, сопровождаемое неодобрительным взглядом.

Майкл продолжал бежать. Лестница — двери — лифт. Он сунул 2000 лир женщине, которая шла в дамский туалет, 5000 какому-то рабочему. Он умолял, сам не зная о чем, трех железнодорожных кондукторов с сумками в руках.

Все безуспешно. Ее нигде не было.

Хейвелок прислонился к мусорной урне, по лицу и шее катились крупные капли пота, оцарапанные руки кровоточили. Какое-то время он с трудом сдерживал рвоту. Он был на грани истерики. Надо взять себя в руки.

Для этого был лишь один способ — не прекращать движения, постепенно замедляя его скорость. Заставить молот в груди стучать не так часто, вернуть к жизни хотя бы часть разума, чтобы обрести способность думать. Майкл вспомнил о своем чемодане. Вероятность того, что он все еще на месте, ничтожна. Но поиски — это действие, возможность двигаться. Хейвелок снова стал пробираться сквозь толпу. Теперь уже в обратном направлении; Никаких чувств, кроме боли, он не испытывал. Люди по-прежнему орали и жестикулировали. Ему казалось, что он попал в темный туннель, где вихрем кружатся тени, совершенно не представлял себе, как долго пробирался через арку к практически пустой теперь платформе, потому вместе с остальными утратил и чувство времени. Экспресс на Венецию давно ушел, а поезд, пришедший с севера, кишел уборщиками. Тот самый поезд, который привез Дженну Каррас.

Чемодан, как ни странно, сохранился, хотя был основательно помят, с разорванными ремнями, вылезавшими по краям вещами. Он оказался зажатым в узком пространстве между краем платформы и грязной стенкой третьего вагона. Хейвелок встал на колени и принялся вытаскивать его, поднимая попеременно то одну, то другую сторону и слушая, как скрипит кожа при трении о неровный борт вагона и платформу. В какой-то момент он потерял равновесие и упал на бетон, но удержал ненавистный предмет за надорванную ручку. К нему приближался человек в комбинезоне с метлой в руках. Майкл неловко поднялся на ноги, человек с метлой остановился рядом. Его взгляд выражал одновременно удивление и презрение. Уборщик явно решил, что перед ним пьяница.

Ручка чемодана с одного конца лопнула, а сам чемодан уперся углом в бетон платформы. Хейвелок приподнял его и, обеими руками прижимая к себе, поплелся к вокзалу. Со стороны он походил на человека в глубоком трансе и понимал это.

Хейвелок так и не узнал, через сколько минут и через какой выход покинул вокзал и как оказался на улице с чемоданом у груди. Он брел нетвердой походкой мимо освещенных витрин, осознавая, что все смотрят на его изорванную одежду и полураскрытый чемодан, из которого вываливается содержимое. Окончательно туман, окутавший Майкла, рассеялся лишь в холодном вечернем воздухе. Сознание постепенно прояснялось. Он уже стал думать о том, что надо умыться, переодеться, закурить, приобрести новый чемодан.

«Все для путешественников». Красные неоновые буквы отражались в широкой витрине, уставленной дорожными аксессуарами. Это был один из магазинов вблизи вокзала Остиа, которые обслуживали богатых иностранцев и итальянцев, привыкших потакать собственным прихотям. Предметы обихода здесь превращались в предметы роскоши, простой металл и пластик были заменены в них серебром или полированной бронзой.

Хейвелок мгновение постоял у входа, держась за чемодан, как за обломок реи в море после кораблекрушения. Затем с глубоким вздохом открыл дверь и шагнул за порог. По счастью, близилось время закрытия и в магазине не оказалось покупателей.

Из-за центрального прилавка вышел встревоженный хозяин и после короткого колебания быстро отступил с явным намерением скрыться совсем. Хейвелок поспешно заговорил на своем плохом итальянском.

— Я попал в толпу сумасшедших на платформе. Я упал. Я хочу купить некоторые вещи... Я должен скоро быть в «Хасслере». Меня там ждут.

При упоминании самого дорогого римского отеля лицо владельца приняло участливое, почти братское выражение.

— Скоты! — воскликнул он и, воздев руки к небесам, продолжил по-английски. — Как это совершенно ужасно для вас, синьор! Я здесь для того, чтобы вам помочь...

— Мне нужен чемодан из мягкой, очень хорошей кожи. Надеюсь, у вас сыщется такой?

— Натуралменте[5].

— Я понимаю, что слишком назойлив, но не мог бы я где-нибудь умыться. Мне не хотелось бы приветствовать Контесса[6] в столь плачевном виде.

— Пожалуйста, пройдите сюда, синьор. Миллион извинений! Я говорю от имени всего Рима! Сюда, пожалуйста...

Умываясь и переодеваясь в комнате за торговым залом, Майкл сосредоточенно припоминал все обстоятельства своих предыдущих коротких посещений Рима вместе с Дженной Каррас. Они были здесь дважды. В первый раз проездом, задержавшись всего на ночь. Следующий визит продолжался дольше: три или четыре дня, если ему память не изменяет. Визит был деловой. Они ждали указаний из Вашингтона, путешествуя под видом югославской четы. Проехав через балканские страны, они должны были собрать информацию о неожиданном укреплении пограничной полосы. В Риме находился офицер военной разведки, через которого Хейвелок осуществлял связь с Вашингтоном. Человек весьма заметный. Он числился атташе и был единственным негром (во всем штате) в посольстве.

Их первая встреча прошла не без юмора — черного юмора, если можно так выразиться. Она должна была состояться в малоизвестном ресторанчике к западу от Палатина. Майкл и Дженна стояли среди толпящихся у стойки бара посетителей, предпочитая, чтобы связной самостоятельно выбрал столик. Они не обратили внимания на рослого черного солдата справа от них, заказавшего себе водку с мартини. Через несколько минут солдат улыбнулся и произнес с ярко выраженным акцентом южных штатов:

— Я тут, масса Хейвелок. Присядем, что ли?

Его звали Лоренс Браун. Подполковник Лоренс Б.Браун — за инициалом "Б" скрывалась его подлинная фамилия, Бейлор.

В тот же вечер, выпивая после ужина, подполковник рассказал им о происхождении своего служебного псевдонима.

— Да поможет мне Бог. Эти парни из «Джи-2» решили, что фамилия Браун вызывает в моем случае «конкретные ассоциации» — они так это называют, что, по их мнению, должно положительно сказываться на деле. Как бы то ни было — я рад, что не называюсь их стараниями атташе «Черный кофе».

Итак, он мог бы поговорить с Вендором... если, конечно, Бейлор согласится на разговор. Где лучше провести встречу? Во всяком случае, не вблизи посольства. Правительству Соединенных Штатов придется дать своему отставному агенту ответы на многие страшные загадки.

Потребовалось по меньшей мере двадцать минут, чтобы дозвониться из магазина до коммутатора посольства — хозяин тем временем переложил все его вещи в новый и при этом возмутительно дорогой чемодан. Оказалось, что старший атташе Браун в настоящее время находится на приеме на первом этаже.

— Сообщите ему, что дело не терпит отлагательства, — сказал Майкл. — Моя фамилия... Бейлор.

Лоренс Бейлор с большой неохотой выслушал Хейвелока и уже был готов отказаться. Если отставной разведчик желает что-то сообщить, то лучше всего обратиться непосредственно в посольство. Для этого имеется масса оснований.

— А если я вам скажу, что пару часов назад перестал быть отставником и вернулся на службу? Правда, теперь я не числюсь в чьих-либо платежных ведомостях, но тем не менее снова в деле. Полагаю, подполковник, от этой информации вы так просто не отмахнетесь?

— На виа Панкрацио есть кафе «Ла Риота дел Павоне», вы его знаете?

— Найду.

— Через сорок пять минут.

— Я буду вас ждать.

Хейвелок видел, сидя за столиком в самом темном углу кафе, как армейский офицер, заказав в баре графин вина, направился к нему через едва освещенный зал. Лицо Бейлора, цвета черного дерева, было напряжено, он чувствовал себя явно неловко. Старший атташе подошел к столу, но руки Майклу не подал. Усевшись напротив, он тяжело вздохнул и попытался изобразить улыбку. Улыбка получилась довольно мрачной.

— Рад встрече, — как-то вяло произнес он.

— Благодарю.

— Если ваша информация нас не заинтересует, я окажусь в очень скверном положении, приятель. Надеюсь, вы это понимаете?

— Я сообщу вам такое, что лишит вас сна и заставит пошевелить мозгами, — сказал Хейвелок, невольно переходя на шепот. Чтобы унять охватившую его дрожь, он сильно сжал запястье. — Это — настоящая мина!

Подполковник внимательно посмотрел на лицо Хейвелока, перевел взгляд на его руки.

— Вы едва держитесь. Что произошло?

— Она жива. Я видел ее!

Бейлор остался неподвижен. Его взгляд обшаривал лицо Майкла. От подполковника не ускользнули свежие царапины и следы ушибов. Было заметно, что он пытается установить связь между какими-то событиями.

— Вы имеете в виду Коста-Брава? — спросил он наконец.

— Вы, черт побери, знаете не хуже меня, что я имею в виду! — взорвался Майкл. — О моей неожиданной отставке и событиях, с ней связанных, было мгновенно сообщено во все наши резидентуры и в самые заштатные точки. Вы задали свой дурацкий вопрос только потому, что вас предупредили из Вашингтона: «Бойтесь таланта в изгнании. Он готов сделать все, что угодно, сказать все, что угодно, желая свести счеты».

— Что же, и такое случается.

— Но не со мной. Я не собираюсь с кем бы то ни было сводить счеты, потому что не играю больше в команде и веду себя рационально. Я видел то, что видел. И она увидела меня! Она меня узнала! Она скрылась!

— Эмоциональный стресс — ближайший родственник истерии, — спокойно произнес подполковник. — В таком состоянии человек способен увидеть все, что угодно, чего не существует в действительности. А вам пришлось пережить потрясение.

— В прошлом. К настоящему это не имеет никакого отношения. Я вышел из игры сознательно и полностью смирился с этим фактом.

— Бросьте, приятель, — стоял на своем подполковник. — Невозможно так запросто перечеркнуть шестнадцать лет активного участия в этой деятельности.

— Для меня возможно.

— Вам приходилось бывать вместе с ней в Риме. Пробудились воспоминания. Произошла аберрация. Такое, как я уже сказал, случается.

— Ошибаетесь. Никаких воспоминаний, никакой аберрации. Я собственными глазами ви...

— Вы не случайно позвонили мне, — резко прервал Майкла Бейлор. — Мы провели втроем несколько вечеров. Выпивали, смеялись. У вас возникли ассоциации и вы разыскали меня.

— А кого же, если не вас? Мое прикрытие имело высшую степень секретности. Вы служили моим единственным контактом в Риме! Это сейчас я могу прийти в посольство. В то время подобное исключалось.

— Ну так пошли туда, — поспешно сказал подполковник.

— Ни за что! Кроме всего прочего, в этом нет смысла. В моем деле играете роль лишь вы. Вы были моим связным с Вашингтоном семь месяцев тому назад, и должны направить сейчас по известному адресу тем же людям срочное и чрезвычайно важное сообщение. Должны передать им мои слова и рассказать о том, что я видел. Иного выхода у вас нет.

— Но у меня есть право на собственное мнение. Я объясню, что бывший талант находится в состоянии сильного душевного волнения.

— Прекрасно! Великолепно! Добавьте к своему сообщению следующее. Пять дней тому назад в Афинах я едва не убил известного и вам, и мне сотрудника КГБ. Он заявил, что Советский Союз никак не причастен к событиям на Коста-Брава. Что в них не замешан ни КГБ, ни тем более ВКР. Не убил я этого типа потому лишь, что счел его слепым исполнителем чужой воли — он верил во все, что утверждал. Через него я послал сигнал в Москву, мол, крючок слишком заметен, а наживка давно протухла.

— В свете ваших заслуг, вы проявили по отношению к нему поразительное великодушие.

— О, совсем нет. Великодушие проявил он. Понимаете, у него был великолепный шанс меня похитить. По пути на площадь Дзержинского я мог оказаться в Севастополе, не догадываясь при этом, что покинул Афины.

— Он что, всемогущ? У него такие возможности?

— Да, он настолько влиятелен, что даже пытался принизить собственное значение в моих глазах. И все же оставил меня в покое. Билет на Дарданеллы был аннулирован.

— Но почему?

— Чекист решил, что я подсадная утка. Ирония судьбы, не так ли? В общем, я не попал в «комнату» на Лубянку. Меня отвергли. Вместо этого он решил послать свой сигнал в Вашингтон. Площадь Дзержинского не захотела меня. — После паузы Хейвелок добавил: — А теперь и это.

Подполковник в задумчивости прикрыл глаза, вращая между ладоней стоявший перед ним на столе стакан.

— Конечно, у меня нет такого богатого опыта, как у вас, но допустим, вы в самом деле видели то, о чем говорите.

— Видел. Согласитесь с этим.

— Согласиться не могу, а всего лишь допускаю возможность. Это могло быть простой приманкой. Вы у них под колпаком, им известны ваши планы, ваш маршрут. С помощью компьютера они находят более или менее похожую женщину; легкая пластическая операция — и вот вам двойник, которого можно принять за объект даже с близкого расстояния. «Бойтесь таланта в изгнании». Ведь не знаешь, когда именно ему заблагорассудится «свести счеты». Особенно, если заставить его поволноваться и слегка подтолкнуть в нужном направлении.

— Но я все прочитал в ее глазах! Не верите, тогда я приведу другие доводы, которые сведут на нет все ваши рассуждения. Мои аргументы можете проверить. Еще два часа назад я не знал, что окажусь на вокзале. За десять минут до того, как увидел ее, даже не представлял, что попаду именно на эту платформу. Такое невозможно было предвидеть. В Рим я приехал вчера, снял комнату в пансионате на Дуй Мачелли и заплатил вперед за неделю. Вечером, в восемь тридцать, увидел в витрине рекламный плакат и решил посетить Венецию. Никто об этом не знал. — Майкл извлек из кармана билет и положил перед Лоренсом Вендором. — Поезд должен был отойти в девять тридцать пять. Время приобретения билета обозначено на штампе. Читайте.

— Двадцать один час двадцать семь минут, — произнес Бейлор. — Двадцать семь минут десятого. Всего восемь минут до отхода поезда.

— Все можно проверить. А теперь взгляните на меня и скажите, похож ли я на человека, который лжет? Как можно было устроить ловушку при таком раскладе времени, а также с учетом того, что она сошла с недавно прибывшего поезда!

— Не могу. Но если она...

— За секунду до того, как скрыться, она разговаривала с проводником. Я уверен, что смогу разыскать его.

Бейлор опять помолчал, внимательно рассматривая Хейвелока. Затем мягко сказал:

— Не беспокойтесь, я пошлю сообщение. — И после паузы добавил: — Со своими соображениями в вашу пользу. Вы не лжете, что бы вы там ни видели. Где я смогу вас найти?

— Я сам вас отыщу.

— К чему эти сложности?

— Я помню, что сказал мне Ростов в Афинах.

— Ростов? Петр Ростов? — Глаза подполковника округлились. — Пожалуй, он самый могущественный на площади Дзержинского.

— Есть более могущественные.

— Черт с ними. Что сказал Ростов?

— Что обоняние у нас специфическое и не развито до конца. Что мы ощущаем лишь запах разложения, гнили. Как представители животного мира.

— Слишком абстрактно, — раздраженно заметил Бейлор.

— Вы полагаете? А по-моему, как раз наоборот, его слова полны смысла. Будь я проклят, если ловушка на Коста-Брава не состряпана в Вашингтоне. Все улики родились в мозговом центре в стерильно-белом кабинете на последнем этаже здания государственного департамента.

— Но насколько мне известно, операцию проводили лично вы.

— Да, последнюю фазу. Я на этом настаивал.

— Следовательно, вы...

— Я действовал, исходя из предоставленных мне данных. И теперь желаю знать, почему они были мне предоставлены. Почему я увидел то, что увидел сегодня вечером?

— Если вы что-то видели...

— Она жива. И я хочу знать почему! Каким образом!

— Я все же не до конца понимаю.

— Коста-Брава предназначалась мне. Кто-то очень хотел, чтобы я ушел. Нет, не умер, а просто оставил бы дела. Спокойненько устранился и тем самым был бы избавлен от искушений, которые частенько возникают у людей моего склада.

— Искушения свести счеты? — спросил подполковник. — Я не думал, что у вас комплекс Снеппа[7].

— Я получил за время работы свою долю потрясений, и у меня, естественно, возникло множество вопросов. Кто-то пожелал похоронить все мои вопросы, и она с этим согласилась. Почему?

— У меня есть два предположения, которые я вовсе не хотел бы выдавать за истину. Допустим, вы не желаете перетерпеть ради национальных интересов несколько потрясений, — как вы понимаете, это всего лишь гипотетическое допущение, да и то в его крайней форме — имеются ведь и иные методы... устранить вопросы.

— Закопать меня? Ликвидировать?

— Я же не сказал, что обязательно убить. Вы живете не за железным занавесом. — Подполковник помолчал и добавил: — А с другой стороны, почему бы и не ликвидировать?

— Да по той простой причине, по которой не становятся жертвами странных несчастных случаев иные похожие на меня. Тех несчастных случаев, после которых специально подобранные патологоанатомы указывают какую-нибудь другую причину смерти. Система защиты встроена в самое существо нашей работы. Она называется синдромом Нюрнбергским. Потрясения, которые мы испытали, накопившиеся вопросы, как бы глубоко они ни были захоронены, могут всплыть на поверхность. Какой-нибудь безымянный адвокат, «в случае подозрений, связанных...» и т.д., извлечет запечатанный конверт из сейфа.

— Господи, и это говорите вы? Неужели дело зашло настолько далеко?

— Как ни странно, но ничего подобного я не делал. Даже не думал всерьез о такой возможности. Сейчас я просто зол. Все остальное было высказано как предположение.

— Боже, ребята, в каком же мире вам приходится жить!..

— В том же, что и вам. Только мы остаемся в нем немного дольше и зарываемся чуть глубже. И именно в силу этого я не скажу, где вы можете меня найти. Я почуял тошнотворную вонь с Потомака. — Хейвелок склонился к собеседнику и говорил низким хриплым голосом, вновь перейдя почти на шепот. — Я хорошо знаю эту девушку. Сделать то, что она сделала, ей наверняка пришлось под сильнейшим нажимом. По отношению к ней совершена какая-то гнусность. Я хочу знать — какая именно и почему.

— Предположим, — начал неторопливо Бейлор, — предположим, вы правы, хотя лично я этого не допускаю. Вы уверены, что вам все расскажут?

— Все произошло так неожиданно, — сказал Майкл, откинувшись на спинку стула. Его тело было напряжено. Говорил он таким голосом, словно пересказывал в полудреме страшный сон. — Был вторник, и мы находились в Барселоне. Мы провели там целую неделю, Вашингтон предупредил нас, что в этом секторе ожидаются какие-то события. Из Мадрида поступило сообщение о том, что курьером доставлено сверхсекретное сообщение под грифом четыре ноля. Содержание сообщения предназначалось только для одних глаз — моих, если быть точным. Мадрид не мог переслать сообщение дальше — там нет фельдъегерской службы с достаточной степенью допуска к секретным документам. Мне пришлось лететь в Мадрид в среду утром. В посольстве я расписался за проклятый стальной контейнер и открыл его в помещении, охраняемом тремя морскими пехотинцами. Там были собраны доказательства того, что она натворила: информация, которую она передавала — эти сведения она могла получить только от меня. Там же был и план операции по уничтожению. Я мог, если пожелаю, контролировать ее проведение. И я пожелал. Они прекрасно знали, что это единственный способ заставить меня поверить. В пятницу я вернулся в Барселону, а в субботу все было кончено... и я поверил. Всего пять дней и неприступные стены рухнули. Там не было звука иерихонских труб. Пятно прожектора, крики и отвратительный треск выстрелов, приглушенные шумом прибоя. Всего пять дней... так неожиданно, так быстро — как финальное крещендо. Впрочем, это был единственный способ провести операцию.

— Но вы не ответили на мой вопрос, — негромким голосом прервал его Бейлор. — Почему вы решили, что они должны вам все рассказать? Хейвелок бросил взгляд на подполковника и ответил:

— Да потому что они сейчас в панике. Дело дошло до вопроса «почему». Вопросы, потрясения... что из них окажется тем самым.

— Чем именно?

— Решение убрать меня не вызревало постепенно, подполковник. Его породило нечто совершенно неожиданное. Никого не удаляют со службы так, как меня, если увольнение является результатом постепенно накапливающихся проблем. Талант всегда представляет большую ценность. Опытный, талантливый оперативник ценен вдвойне — ему сложно подыскать равноценную замену. Проблемы пытаются устранить путем взаимных объяснений и в конце концов приходят к соглашению.

Словом, исполняют все возможности, чтобы предотвратить уход талантливого сотрудника. Меня же не удерживали.

— Не могли бы вы высказываться более конкретно, — раздраженно сказал офицер.

— Если бы мог... Видимо, имеется нечто такое, что мне известно, или по крайней мере они так считают. Они боятся, что я это доверил бумаге, и что эта запись может оказаться бомбой замедленного действия.

— И вы знаете, какого рода эта информация? — спросил Бейлор. В его тоне чувствовался профессиональный интерес.

— Нет, но обязательно узнаю, — ответил Хейвелок, неожиданно отодвинувшись вместе со стулом и собираясь уйти. — Вы можете им это передать. И еще скажите, что я разыщу ее. Это будет нелегко, потому что она теперь не с ними. Она скрылась, ушла в подполье. Я прочитал все в ее глазах. Но я ее найду...

— Может быть... — начал поспешно Бейлор, — может быть, если все, что вы сказали, окажется правдой, они захотят вам помочь?

— Это было бы лучше для них самих, — ответил Майкл, поднимаясь со стула и глядя сверху вниз на своего бывшего связного. — Я воспользуюсь любой помощью, которую смогу получить. А вы тем временем изложите им всю историю «со ссылкой на источник», как любит говорить один мой старый агент. В противном случае я сам заговорю. Когда и где — вы не узнаете, но заговорю в полный голос, и прямо, без обиняков. И одно из моих слов окажется той самой бомбой замедленного действия, о которой мы уже упоминали.

— Только не натворите глупостей!

— Не стоит меня недооценивать — не натворю. Но поступить так с нами, с ней и со мной, просто нечестно, подполковник. Я вновь в игре, но теперь соло. Я свяжусь с вами.

Хейвелок повернулся, быстро вышел из кафе и очутился на виа Панкрацио.

* * *

Дойдя до виа Гальвани, Майкл пошел в сторону вокзала, где в автоматической камере хранения лежал его новый чемодан. И смешно, и грустно, неожиданно подумал Хейвелок. Ведь именно чемодан в автоматической камере хранения аэропорта Барселоны явился причиной приговора, вынесенного Дженне Каррас. Перебежчик из группы Баадера-Майнхоф — в обмен на тихую отмену смертного приговора, вынесенного ему in absenta[8], вывел их на чемодан в аэропорте. Немецкий террорист сообщил в Мадриде, что фрейлейн Каррас в легко доступном месте имеет тайник, через который получает свежие инструкции. Это был типичный прием Военной контрразведки, у которой с остальным КГБ сложились довольно странные отношения. Таинственное и склонное к силовым действиям разведывательное ведомство позволяло своим глубоко законспирированным агентам, задействованным в особенно важных операциях, иметь такие тайники, если возникла необходимость срочно получить новые инструкции из Москвы, а иной связи и не было. Секретность иногда принимает извращенные формы, однако никто не осмеливается высказывать сомнения и задавать лишние вопросы. В том числе и он сам.

Кто-то входил с ней в контакт, передавал ключи, указывал местонахождение тайника. Комната, ячейка в камере хранения, иногда сейф в банке. Там хранился материал, в котором ставились новые задачи, возникающие по мере развития операции.

За два дня до того, как Майкл улетел в Мадрид, к ней подошел мужчина. Дело было в кафе на площади Изабель. Мужчина был пьян. Он пожал ей руку, расцеловал ее. Через три дня Майкл обнаружил в ее сумочке ключ. На следующий день ее не стало.

Да, там был ключ. Но кому он принадлежал? Он видел фотокопии заключений, сделанных в Лэнгли по каждому из предметов, обнаруженных в чемодане. Но кому принадлежал сам чемодан? Если не ей, то каким образом на его внутренней поверхности оказались отпечатки ее пальцев? И если это были действительно ее отпечатки, то как она могла допустить, чтобы они появились?

Что они сделали с ней? Что они сделали с той блондинкой на Коста-Брава, которая кричала по-чешски, и чья спина, шея и затылок были изрешечены пулями? Что за существа превращают людей в марионеток, дергают за ниточки, а потом спокойно уничтожают, словно манекены в фильмах ужасов. Та женщина была мертва — ему довелось видеть слишком много смертей, чтобы ошибиться. Здесь нет шарады, как выразился бы элегантный месье Граве.

И все же шарада была. Все, все до единого оказались марионетками. Но на какой сцене и для кого они дают свое представление?

Хейвелок зашагал быстрее; уже показалась виа Делла Мамората, от массивного здания вокзала его отделяло всего несколько кварталов. Он начнет свои поиски там. По крайней мере, у него появилась идея. Ближайшие полчаса должны показать, имеется ли в ней рациональное зерно.

Он подошел к залитому ярким светом газетному киоску, где пестрые вечерние выпуски соперничали со сверкающими обложками журналов. Белоснежные улыбки и непомерно большие груди противостояли изуродованным телам, живописным подробностям изнасилований и деталям увечий, стараясь привлечь внимание прохожих. Вдруг он увидел известное многим лицо, оно смотрело на него с обложки интернационального издания журнала «Тайм». За роговой оправой очков поблескивали полные интеллекта глаза — как будто холодные, но неожиданно приобретающие теплоту, если вглядеться в них повнимательнее. Сам взгляд, вероятно, смягчало глубокое понимание всего происходящего на земле. Да, это был он, с его выпиравшими скулами, орлиным носом и полными губами так часто высказывающими экстраординарные мысли.

Под фотографией простые слова: «Человек на все сезоны и для всех людей».

Нет необходимости называть имя или титул этого человека. Весь мир знал государственного секретаря США, не раз слушал его спокойный голос, его возвышенные речи и принимал их. Этот человек действительно служил всем, он пересекал границы, преодолевал языковые барьеры и националистическое безумие. Многие считали — и Майкл был среди них — мир или будет прислушиваться к Энтони Мэттиасу, или отправится в преисподнюю, охваченный пламенем грибовидного облака.

Энтони Мэттиас. Друг и ментор, заменивший ему отца. Но в деле, связанном с Коста-Брава, и он оказался марионеткой.

Бросив несколько лир на прилавок и взяв журнал, Хейвелок с необыкновенной ясностью вспомнил написанную от руки записку, которая по настоянию Мэттиаса была включена в число сверхсекретных документов, полученных им в Мадриде. Из нескольких коротких бесед, которые состоялись между ними в Джорджтауне, Мэттиас понял, какие глубокие чувства Майкл испытывает к женщине, приданной ему в помощь восемь месяцев тому назад. Энтони догадался, что он готов успокоиться и наконец обрести покой, которого был так долго лишен. Государственный деятель мягко посмеивался над возникшей ситуацией. Он сказал, что все традиции славян и утверждения современной литературы почили прахом — чех, которому перевалило за сорок да еще вдобавок занимающийся столь экзотическим делом, готов ограничить свое внимание единственной женщиной.

Но в записке Мэттиаса такой легкости не было вовсе.

"Мой милый сын,

Содержащиеся здесь документы разрывают мне сердце так же, как и тебе. Ты, в юном возрасте перенесший столько страданий, а затем успешно и беззаветно служивший усыновившей нас стране, вновь должен испытать боль. Я потребовал и получил подтверждение подлинности всего обнаруженного. Ты имеешь полное право устраниться от проведения операции, если желаешь. Имеющиеся среди документов рекомендации тебя ни к чему не обязывают. Все, что могла потребовать от тебя страна, даже больше того, ты отдал. Надеюсь, гнев, о котором мы говорили много лет тому назад, ярость, которая привела тебя на твою ужасную стезю, утихли, и ты можешь вернуться в другой мир, где так нужен твой светлый ум. Я молю Бога об этом.

Любящий тебя Антон М.".

Хейвелок заставил себя отбросить прочь эти воспоминания: они только обостряли невероятность ситуации. Проверка все подтвердила. Он открыл журнал, прочел статью о Мэттиасе. В ней не содержалось ничего нового. В основном — перечень его достижений в области переговоров по разоружению. Статья заканчивалась информацией о том, что государственный секретарь проводит давно заслуженный отпуск в неизвестном месте. Майкл улыбнулся. Он знал это место. Маленькая хижина в долине Шенандоа. Не исключено, что еще до исхода ночи ему придется использовать с десяток кодов, чтобы связаться с этой горной хижиной. Но прежде необходимо выяснить, что же собственно произошло. Эти события прямо касались и самого Мэттиаса.

Толпа под огромными сводами вокзала Остиа значительно поредела. Последние поезда из Рима либо уже ушли, либо вот-вот должны были отойти. Хейвелок извлек из ячейки чемодан и осмотрелся в поисках указателя, тот должен был быть где-то неподалеку. Вполне возможно, что он зря тратит время. Но вряд ли. По крайней мере есть с чего начать. Майкл вспомнил: в кафе на виа Панкрацио он сказал атташе:

«За несколько секунд до того, как исчезнуть, она разговаривала с проводником. Я уверен, что смогу его разыскать».

Человек, желающий скрыться, наверняка не заводит светской беседы с проводниками ради собственного удовольствия. Его голова забита совсем другими мыслями. В каждом городе есть районы, где любой человек, будь то мужчина или женщина, могут без труда скрыться. Там почете только наличные, их обитатели умеют держать язык за зубам а в регистрационных книгах гостиниц редко найдешь подлинное имя постояльца. Дженна Каррас знала названия этих районов, даже отдельных улиц, но самого Рима не знала. Из-за хаоса, царившего в городе в связи с забастовкой, она наверняка вынуждена была обратиться к кому-то, кто направил бы ее в нужное место.

Стрелка указателя на стене была направлена в сторону административного комплекса «Amministratore della Stazione»[9].

Более получаса пришлось убеждать ночного дежурного в срочности дела, доказывая, что положительное решение вопроса в его и проводника финансовых интересах. Наконец он получил адрес человека, обслуживающего вагоны номер три, четыре и пять в поезде, прибывшем на тридцать седьмой путь в восемь часов тридцать пять минут. Поскольку железные дороги входили в государственную собственность, к личному делу служащих были приложены фотографии. И он сразу узнал проводника, с которым разговаривала Дженна Каррас. В деле, среди прочих многочисленных его достоинств, указывалось свободное владение английским языком.

По полуразрушенным ступеням Майкл взобрался на пятый этаж многоквартирного дома, отыскал на дверях фамилию Масколо и постучал. На проводнике, с лицом свекольного цвета, были необычной ширины брюки, которые держались на животе с помощью подтяжек. От него разило дешевым вином, а глаза утратили способность концентрироваться на чем-либо. Хейвелок извлек из кармана банкноту достоинством в 10000 лир.

— Разве могу я запомнить одного пассажира, если их тысячи? — спросил чуть ли не возмущенно хозяин, усаживаясь за кухонный стол напротив Хейвелока.

— Убежден, что можете, — сказал Майкл, извлекая еще одну купюру. — Подумайте хорошенько. Она, видимо, выходила одной из последних, из тех, с кем разговаривали. Стройная, среднего роста, в шляпе с широкими полями. Вы беседовали с ней, стоя в дверях вагона.

— Si! Naturalmente. Une bella Ragazza![10] Очень красивая! — Кондуктор сгреб деньги, выпил вина и, рыгнув, продолжил: — Она спрашивала, где можно сделать пересадку на поезд, до Чивитавеккия.

— Чивитавеккия? Город к северу от Рима?

— Si. Порт на Тирренском море.

— Вы ей сказали?

— От Рима до Чивитавеккия поезда ходят редко, синьор, а вечером их вообще нет. Туда доставляются грузы, а не пассажиры.

— Что же вы ей сказали?

— То же, что и вам, синьор. Поскольку на ней была сравнительно дорогая одежда, я посоветовал ей взять такси, если, конечно, его удастся найти. В Риме сейчас творится безобразие!

Хейвелок кивком поблагодарил хозяина, положил на стол еще один банковский билет и направился к дверям. Он взглянул на часы — двадцать минут второго. Чивитавеккия. Порт на Тирренском море. Суда уходят туда ежедневно, как правило, ранним утром. На рассвете.

У него остается примерно три часа на то, чтобы доехать до Чивитавеккия, пробраться в порт, найти нужный причал и судно и, наконец, отыскать незарегистрированного пассажира.

Глава 5

Он выскочил из мраморного вестибюля отеля на Бернини-Серкл и, не разбирая дороги, помчался по кривым улочкам, ведущим к виа Винито. Служащий в регистратуре отеля не смог ему помочь, но вовсе не потому, что не прилагал усилий. Подстегнутый внушительной пачкой банкнот, он отчаянно давил на кнопку вызова коммутатора и поспешно выкрикивал нужные номера сонной телеграфистке. Возможности ночного дежурного оказались весьма ограниченными, и он не сумел организовать аренду автомобиля.

Хейвелок остановился на секунду перевести дух и сообразить, что делать дальше. На виа Винито еще светились огни нескольких кафе. Подъезд отеля «Эксельсиор» был ярко иллюминирован. Должен же кто-то помочь, ему необходимо добраться до Чивитавеккия! Он обязан ее найти! Он не смеет потерять эту женщину еще раз! Он отыщет ее, прижмет к себе, расскажет, как гнусно обошлись с ними. Он станет повторять это снова и снова, до тех пор, пока она не прочтет в его глазах истину, не услышит в его голосе искренность, пока не ощутит всю глубину его любви и не поймет, что в нем постоянно живет неистребимое чувство вины за то, что он расстрелял свою любовь.

Хейвелок продолжил свой бег. Он влетел в «Эксельсиор», однако ночной дежурный встретил его весьма холодно, похоже, его совсем не интересовали деньги.

— Вы должны мне помочь!

— Но вы даже не наш гость, синьор, — ответил клерк, скосив глаза налево.

Хейвелок незаметно проследил за направлением его взгляда. На противоположной стороне вестибюля два полицейских внимательно следили за происходящим у стойки дежурного. Затем посовещались. Вне всякого сомнения, ночной дежурный «Эксельсиор» на крючке у властей. Причем наблюдение велось совершенно открыто. На этой всемирно известной улице подвизались торговцы белым порошком, таблетками и шприцами. Один из людей, облаченных в униформу, сделал шаг вперед. Хейвелок повернулся, быстро направился к дверям и вновь пустился бежать по пустынной улице по направлению к ближайшему световому оазису.

Усталый метрдотель «Кафе де Пари» заявил ночному посетителю, что у того «поехала крыша». Кто согласится сдать незнакомцу машину в аренду, особенно в такой час? И американец — владелец третьеразрядного салуна велел ему «валить подальше».

Вновь кривые улочки, вновь пот, бегущий ручьем по лбу, катящийся по щекам. «Хасслер — Вилла Медичи»! Он вспомнил об этом элегантном отеле в магазине около вокзала, когда покупал чемодан.

Ночной консьерж в «Хасслере» давно привык к причудам богатых постояльцев. Без всяких проблем удалось договориться о том, что в распоряжение Майкла будет предоставлен «фиат», принадлежащий одному из служащих. Цена за услугу оказалась космической, зато в качестве бесплатного приложения Хейвелок получил карту Рима и его окрестностей, на которой красным цветом был обозначен кратчайший путь до Чивитавеккия.

В три пятнадцать утра он прибыл в этот портовый город и в три сорок пять уже разъезжал у гавани, изучая ее расположение и подыскивая, где бы лучше всего запарковать машину.

Чивитавеккия мало чем отличалась от остальных портов мира, где всю ночь не гаснут огни, заливая причалы ярким светом, и жизнь бьет ключом, ни на миг не замирая. Где докеры и матросы медленно двигаются группами, словно автоматы. Где сталкиваются с машинами и натыкаются друг на друга. Груз идет в трюмы, а огромные паровые котлы устаревшие машины крупных судов готовятся к выходу в открытое море. Сквозь туман, окутавший узкие припортовые улочки, пунктиром пробивается свет фонарей; здесь располагаются многочисленные кафе и закусочные — прибежища моряков, где подается самое отвратительное виски, а один вид пищи вызывает тошноту.

Ванты и мачты судов, стоявших на небольших причалах в северной и южной части порта образовали причудливый орнамент на фоне луны. Заросшие грязью пирсы служили прибежищем для траулеров и рыбацких катеров. Эти суда не удалялись от берега больше, чем на сорок километров. Многоопытные капитаны, усвоившие столетние традиции, вели их в места, обещавшие богатый улов. Жизнь на этих причалах начиналась лишь в предрассветные часы, когда в юго-восточной части горизонта появлялась бело-желтая полоска, медленно, дюйм за дюймом, выталкивая, вверх ночную черноту неба. Только в это время на дощатых настилах появлялись заспанные, зевающие, с мутным взглядом люди. Они лениво брели к своим суденышкам с замызганными бортами, навстречу бесконечно длинному, слепящему дню. Дженна Каррас не могла находиться здесь. Ее следовало искать где-то в районе центральных причалов, откуда морские бродяги, знакомые с лоциями и бурями, уходили в другие моря, чужие далекие страны.

Она наверняка находилась в той части порта, где клубы накатывающего со стороны моря тумана сталкивались с потоками света, где не смолкал шум ночного труда многих людей. Она не должна попадаться на глаза контролерам, которым государство и судоходные компании платят за то, чтобы они задерживали контрабанду любого рода — будь то товары или люди. Лишь после того, как инспектор проверит судовые документы и подпишет бумагу, которая даст указанному судну законное право на выход в море, Дженна Каррас появится из тени на причале и ее быстро проведут на готовое к отходу судно. К этому моменту контролеры и инспектора покинут пирс с чувством выполненного долга.

Итак, какой же причал? Какой пароход? Где ты, Дженна?

В порту находилось три среднетоннажных грузовых судна. Они стояли одно за другим, занимая три из четырех главных причалов. У четвертого приютились две небольшие посудины, принадлежавшие к классу самоходных барж — балкеров. Баржи стояли под погрузкой — к их открытым люкам тянулись ленточные транспортеры и гибкие, большего диаметра шланги. Она бесспорно поднимется на борт одного из больших судов. В первую очередь необходимо выяснить время отхода каждого из них.

Он оставил свой «фиат» на боковой улице, которая пересекалась с шоссе вдоль линии причалов. Затем пересек широкую полосу дороги, увернувшись от нескольких фургонов и грузовиков, и направился к первому — слева — причалу. Ворота причала охранялись облаченным в униформу, но цивильным стражем. Впрочем, цивилизованности ему явно не хватало. Это был крайне неприятный тип, враждебность которого возрастала по мере того, как он напрягался изо всех сил, пытаясь понять далекий от совершенства итальянский язык Майкла.

— Зачем вам это знать? — Охранник загородил собой дверь сторожки. — Какое вам до этого дело?

— Я пытаюсь найти человека, который, по-видимому, заплатил за билет, — выговорил Майкл в слабой надежде на то, что употребленные им слова правильно выражают его мысль.

— Passaggio? Biglietto? Какой дурак станет покупать билет на португальское корыто?

Хейвелок почувствовал, что для него открываются некоторые возможности. Он оглянулся по сторонам, наклонился к стражу и прошептал:

— Значит, это то судно, что я ищу. Умоляю вас извинить меня за слабое владение вашим языком, хотя понимаю, что это непростительно. Я сотрудник посольства Португалии в Риме. Своего рода... инспектор, так же как и вы. Нам сообщили о возможных нарушениях, связанных именно с данным судном. О той неоценимой помощи, которую вы оказали, несомненно будет доложено вашему руководству.

Низкое служебное положение не обязательно сказывается на человеческом эго. Только что враждебно настроенный охранник стал благожелательным, добродушным партнером и отошел от двери, пропуская важного иностранца.

— Прошу прощения, синьор! Я не сразу понял. Мы, чей долг наблюдать за этими притонами коррупции, обязаны помогать друг другу, не так ли? Я был бы весьма рад, если бы вы замолвили за меня словечко моим начальникам — разумеется, в Риме.

— Само собой, не здесь.

— Да, да — не здесь. Здесь одни негодяи. Входите, входите. На улице сейчас холодно.

«Мигуэль Кристобаль» должен был отойти в пять утра. Капитан, по имени Алиандро, находился в ходовой рубке «Кристобаля» вот уже двенадцать лет и, как утверждают, знал все острова и мели западного Средиземноморья.

Еще два сухогруза были зарегистрированы в Италии. Охрана этих причалов оказалась более доброжелательной и вполне готовой к сотрудничеству. Стражники охотно ответили на вопросы, которые задавал столь странно говорящий по-итальянски иностранец. Интересовавшие его сведения можно было узнать из любой газеты в рубрике «Портовая информация — Чивитавеккия». Вырванные из газеты, эти листы обычно крепились к стенам многочисленных кафе, жавшихся поближе к докам, и служили незаменимым подспорьем напившимся матросам, которые забывали время отхода.

Сухогруз «Остров Эльба» отходил в пять тридцать, а «Санта Тереза» — чуть позже, в пять пятьдесят утра.

Хейвелок поспешно отошел от ворот третьего пирса и взглянул на часы. Восемь минут пятого. В его распоряжении крайне мало времени.

Дженна! Где же ты?!

Неожиданно ударил колокол. Резкий вибрирующий звук должен был заглушить крики людей и шум машин на причале. Хейвелок обернулся в тревоге. Охранник вошел в застекленную будку, служившую сторожкой, и поднял телефонную трубку. Видимо, кто-то на другом конце провода отдавал приказы, подлежащие неукоснительному выполнению, потому что охранник, слушая, все время кивал головой.

Телефоны и часовые на пропускных пунктах для Майкла всегда служили источником беспокойства. И сейчас он просто не знал, что делать: оставаться на месте или скрыться. Его сомнения разрешились мгновенно. Охранник повесил трубку, высунул голову из дверей и закричал:

— Эй! Хотите узнать еще кое-что об этом вонючем корыте? «Тереза» не уходит. И не отойдет до тех пор, покуда сюда не прибудут из Турина шесть потерявшихся грузовиков. А это не раньше, чем через восемь часов. Профсоюзы, я вам скажу, заставят этих гадов раскошелиться! Ну и надерется же к тому времени команда! Все они — дерьмо!

О «Терезе», по крайней мере в ближайшее время, можно не беспокоиться. Все внимание теперь надо сконцентрировать на «Эльбе» и «Кристобале», а на это остаются считанные минуты. Надо действовать решительно. На всякие тонкости, поиски лучших ходов — на то, чтобы двигаться по кругу, добывая информацию с оглядкой, у избранных людей, времени нет. Придется пустить в ход деньги, а если потребуется, и силу.

Хейвелок подошел ко второму причалу, где отшвартовался «Остров Эльба». Усталому охраннику он сказал, что хотел бы поговорить с членами экипажа, которые в данный момент находятся на берегу, дожидаясь отплытия судна. Не мог бы уважаемый страж — последовало рукопожатие, и в ладонь государственного служащего перекочевало несколько тысяч лир — не мог бы уважаемый страж назвать те кафе, которые облюбовала команда «Эльбы»?

— Они все держатся друг друга, синьор. На тот случай, если завяжется драка, матросы хотят, чтобы рядом были свои, пусть даже те, которых они ненавидят, находясь на борту. Посмотрите в «Тритоне» или в «Морской карете». Виски дешевле в первом, но зато от жратвы блевать хочется. Так что лучше всего загляните сначала в «Карету».

Настроенный когда-то враждебно охранник «Кристобаля» был теперь само дружелюбие. Он страстно желал помочь.

— На виа Маджио есть кафе. Говорят, там из рук в руки переходят всякие подозрительные вещицы.

— И там я смогу найти людей с «Кристобаля»?

— Кое-кого сможете. Португальцы не очень-то общительны. Им никто не доверяет. Это, конечно, не относится к вам, синьор! Я имею в виду отбросы моря. Ни в коем случае не вас, да простит меня Господь!

— Как называется кафе?

— "Тритон".

Потребовалось менее десяти минут на то, чтобы разделаться с «Тритоном». Майкл прошел через тяжелые двери под грубо выполненным барельефом, с изображением какого-то голого существа — получеловека, полурыбы — и оказался в хрипящем убожестве припортового бара. Одни сидели за столиками и что-то горланили, другие бесцельно слонялись по залу, а некоторые — и таких было немало — расслабленно лежали на столах, положив голову на согнутые руки в лужах алкоголя.

Хейвелок отыскал глазами самого пожилого бармена и обратился к нему:

— Здесь есть кто-нибудь с «Кристобаля»?

— С португальца?

— Да.

— Несколько человек... вон там, мне кажется.

Майкл рассмотрел сквозь дым и снующие туда-сюда фигуры столик в отдаленном конце зала, где сидело четверо.

— А как насчет матросов с «Эльбы»? — спросил он, повернувшись к бармену.

— Дерьмо! — в сердцах ответил тот. — Свиньи! Пусть только заявятся, я выкину их вон! Скоты!

— Да, видимо, они настоящее сокровище, — заметил Хейвелок, оглядывая клиентуру «Тритона». У Майкла кадык задрожал, когда он представил себе Дженну среди этих типов.

— Если хотите познакомиться с командой «Эльбы» — отправляйтесь в «Пингвин», его владельцам на все плевать.

Майкл достала банкноту в 10000 лир, положил на стойку перед барменом и спросил:

— Вы говорите по-португальски, так, чтобы вас смогли понять?

— Если хочешь заработать здесь на жизнь, надо уметь объясняться по крайней мере на полудюжине разных языков. — Бармен опустил деньги в карман фартука и добавил: — Вне всякого сомнения они говорят по-итальянски и боюсь, что лучше вас, синьор. Давайте лучше говорить по-английски. Так что вы от меня хотите?

— Вон там я вижу свободный столик. — Майкл кивком головы указал на дальний угол кафе. Сменив итальянский на английский, он испытал огромное облегчение. — Сейчас я займу там место. Вы отправитесь к тем людям и скажете, что я хочу с ними поговорить. Пусть по одному подходят ко мне. Если заметите, что кто-то из них меня не понимает или делает вид, что не понимает, выступите в качестве переводчика.

— Переводчика?

— Да.

— Хорошо.

Один за другим четыре португальских моряка подошли к столу, не скрывая своего любопытства. Двое говорили по-итальянски, один — по-английски. И лишь единственный, нуждался в услугах переводчика. Каждому из четырех Майкл говорил одно и то же.

— Я ищу женщину. Ничего особенного, ничего серьезного. Просто сердечные дела. Очень вздорная баба. Ведь каждый из нас встречал таких, не так ли? Но сейчас она явно хватила через край, и я беспокоюсь как бы ей самой не стало плохо. Мне сказали, что у нее на «Кристобале» есть друг. Поэтому она могла появиться на пирсе, задавать вопросы, пытаться проникнуть на судно. Очень привлекательная женщина, среднего роста, блондинка. Одета, скорее всего, в плащ, на голове широкополая шляпа. Не заметили ли вы такую? Если припомните, в вашем кармане окажется значительно больше лир, чем сейчас.

Каждый матрос, выслушав Майкла и получив пять тысяч лир, возвращался к своим товарищам. Каждому Хейвелок говорил:

— Все, что вы мне сообщите, останется между нами. Если кто-то заинтересуется темой беседы, повторите то, что я говорю: я ищу сексуальной связи с мужчиной, но не хочу иметь дело с сукиными сынами, которые опасаются оставить свои документы на время сеанса в регистратуре отеля.

Когда отошел третий моряк, бармен уверенно заявил:

— Этот малый всегда готов оставить документы в отеле.

— Ну, значит, он вовсе не мой тип.

— Это хорошо.

— Все равно — благодарю за информацию.

— Не стоит благодарности.

Ничего. Похожей женщины не видели и о ней не слыхали у пирса, где был отшвартован «Кристобаль». Четыре португальских матроса вернулись к своей выпивке.

Хейвелок еще раз поблагодарил мало что понимающего бармена и, сунув еще одну банкноту в карман его фартука, спросил:

— Как пройти в «Пингвин»?

— Хотите увидеть людей с «Эльбы»?

— Именно.

— Я пойду с вами, — сказал бармен, снимая фартук и перекладывая деньги в карман брюк.

— Зачем?

— Похоже, вы порядочный человек. Порядочный, но глупый. Вы ввалитесь в «Пингвин», начнете задавать вопросы и раздавать деньги. Попадется один единственный матрос с длинным ножом — и вам достаточно.

— Я способен постоять за себя.

— Вы не просто глупый, вы очень глупый. Я хозяин «Тритона», и меня очень уважают в «Пингвине». Со мной вы будете в большей безопасности. Вы слишком торопитесь расшвыривать деньги.

— Я просто спешу.

— Тогда поторопимся! Здесь теперь очень скверно по утрам, синьор. Не то, что в прошлые времена, когда люди довольствовались тем, что им давали. Теперь им хочется отхватить все. Вы это сразу почувствуете. Негодяям бывает комфортно, лишь когда они упьются до потери сознания. Пошли!

Кафе, расположившееся на расстоянии пяти кварталов от «Тритона», возродило в памяти ту жизнь, с которой Майкл, казалось бы, уже покончил. Ему не раз приходилось бывать в подобных местах. Именно в помойке человек забывает себя. Если в «Тритоне» собирался мусор человечества, то в «Пингвине» первоклассной клиентурой считались самые грязные отбросы общества. Клубы табачного дыма были здесь еще гуще, шум — еще громче. Посетители не бродили, пошатываясь, а просто спотыкались, цепляясь ногами за все предметы, а то и просто так, исполненные жестокости. Эти нелюди находили удовольствие в том, чтобы унизить того, кто послабее, кого они считали недостаточно храбрым.

Это единственное, на что эти подонки были способны. Они непрерывно боролись с призраками, порожденными тайными ужасами, гнездившимися в их душах.

Владельца «Тритона» с готовностью приветствовал его коллега. Внешним видом хозяин «Пингвина» ничем не отличался от своего заведения. Беззубый, с покрытыми густой шестью руками, похожими на два окорока. Ростом он был пониже владельца «Тритона», но силой мог сравниться с диким кабаном, готовым при малейшем поводе взорваться яростью.

Короткие приветствия, которыми обменялись владельцы кафе, были простой данью вежливости, но в тоне хозяина «Пингвина», как и говорил человек из «Тритона», слышались нотки почтения. Все удалось устроить без особых трудов, не вдаваясь в подробности.

— Американец ищет женщину. Это их дело, и нас оно не касается, — сказал владелец «Тритона». — Вполне вероятно, что она намерена отплыть на «Эльбе», и кто-то из здешней рвани знает об этом или видел ее. Американец готов заплатить.

— Тогда ему лучше поторопиться, — ответил угрюмый кабан. — «Духи» примерно с час тому назад ушли, думаю, что они уже ссут кровью у своих котлов. С минуту на минуту должен явиться второй помощник и увести палубную банду.

— Сколько их осталось?

— Восемь, может быть, десять. Я лиры считаю, а не морды.

— Пусть один из ваших людей незаметно обойдет столики и поспрашивает, а когда найдет всех — скажет мне. Освободите столик для моего гостя. Я буду подводить их по одному.

Матросы с «Эльбы», в различной степени ступора, неохотно подтягивались к столику, усаживались и выслушивали Хейвелока, итальянский которого заметно улучшался по мере того, как повторялись вопросы. Майкл внимательно вглядывался в лицо каждого, в его глаза, изучая реакцию, стараясь уловить намек на понимание и не пропустить движение зрачков, указывающее на ложь. У шестого матроса неожиданно дернулись губы, в голосе проскользнуло напряжение, не связанное с парами алкоголя, а в мутных глазах мелькнуло инстинктивное желание побыстрее прекратить разговор. Этот человек наверняка что-то знал.

— Вы видели ее, не так ли, — произнес по-английски Майкл, теряя над собой контроль.

— По-итальянски, пожалуйста, — вмешался владелец «Тритона».

— Прошу прощения. — Хейвелок по-итальянски повторил свой вопрос, звучавший скорее как обвинение.

Моряк ответил пожатием плеч и, переменив позу, хотел было встать. Майкл мгновенно вытянул руку и крепко сжал запястье матроса. Последовала злобная реакция. Покрытые склеротическими жилками глаза еще сильнее налились кровью, губы приоткрылись, как у хищного пса, обнажив ощерившиеся, покрытые желтыми никотиновыми пятнами неровные зубы. Нет сомнения, сейчас он поднимется и, пьяно пошатнувшись, ринется в атаку.

— Успокойся! — приказал владелец «Тритона» и быстро, не глядя на Хейвелока, заговорил по-английски. — Покажите ему деньги! Скорее! Эта свинья схватит вас за горло, и вся свора как по сигналу бросится на нас. Нам ничего не удастся узнать. Вы правы. Он видел ее.

Хейвелок отпустил руку моряка и извлек из кармана толстую пачку удивительно маленьких по размеру банкнот. Он отделил две бумажки и положил перед матросом на стол. Сорок тысяч лир. Дневной заработок в море.

— Как видите, — начал он по-итальянски, — это у меня не последние деньги. Вы их получите, но только по моей воле. Взять лиры просто так вы не сможете. С другой стороны, вы вправе уйти, ничего не сказав. — Майкл откинулся на спинку стула, враждебно глядя на моряка. — Но у меня есть возможность причинить вам серьезные неприятности, и я намерен это сделать.

— Каким образом? — Матрос был вне себя от злости. Его взгляд метался между Хейвелоком и владельцем «Тритона». Последний сидел неподвижно, но напряженная поза показывала, что в тактике Майкла он усматривает опасность.

— Каким образом? — Майкл наклонился вперед и придвинул к себе две банкноты словно две карты при игре в банкира. — Я поднимусь на «Эльбу», отыщу там капитана. Ему не понравится то, что я скажу о вас.

— Che cosa?[11] Что... Что вы сможете сказать обо мне такого, чтобы капитан захотел слушать? — Моряк неожиданно заговорил по-английски.

Затем повернулся к хозяину «Тритона». — Может быть, эта свинья уже держит тебя за горло, старик? Тогда я отлично сам справлюсь и с тобой, и с этим богатым americano. Помощи мне не нужно. — Матрос расстегнул молнию на своей куртке из грубого сукна. Из ножен, прикрепленных к поясному ремню, торчала рукоятка ножа. Под влиянием выпитого виски голова моряка дернулась. Еще мгновение, и он переступит тончайшую линию... завяжется схватка.

Совершенно неожиданно Хейвелок откинулся на спинку стула и весело рассмеялся. Причем совершенно искренне. Без всякого намека на враждебность, без малейшего вызова. Это сбило моряка с толку.

— Bene, — произнес Майкл, отделив от пачки еще две пятитысячные бумажки. — Я всего лишь хотел убедиться, как обстоят у вас дела с характером, приятель. Теперь вижу, что вы крепкий орешек. Отлично! Слабак не понимает того, что видит. Из страха или из жадности, когда перед ним куча денег, начинает что-то выдумывать. Хейвелок снова стиснул запястье моряка, заставив того открыть ладонь. Это был сильный, но дружелюбный захват. — Вот пятьдесят тысяч лир. — Майкл шлепнул бумажки в открытую ладонь. — У вас нет причин для ссоры. Так где же вы ее видели?

Столь резкие перемены настроения окончательно обескуражили матроса. Ему очень не хотелось отказываться от схватки, но комбинация и денег, дружелюбного смеха и захваченной руки вынудила его отступить.

— Вы собираетесь... пойти к моему капитану? — спросил он, отведя взгляд.

— С какой стати? Вы же сами мне только что сказали — наши дела его не касаются. Зачем втаскивать в них старика? Пусть он сам зарабатывает свои деньги. Итак, где вы ее видели?

— На улице.

— Блондинка, красивая... шляпа с большими полями! Где именно? С кем она была? Капитаном, помощником, каким-нибудь официальным лицом?

— Не у «Эльбы». У торговца, который отшвартован рядом.

— Там их всего два: «Кристобаль» и «Тереза». Так у какого из них? Моряк обвел глазами кафе. Его голова поникла, глаза не могли сфокусироваться на одной точке.

— Она разговаривала с двумя мужчинами... один из них a capitano.

— Какого судна?

— A destra, — прошептал моряк, вытирая губы тыльной стороной руки.

— Справа? — поспешно переспросил Майкл. — «Санта Тереза»?

Моряк потер подбородок и часто заморгал, он явно чего-то боялся Его взгляд неожиданно зафиксировался на каком-то объекте слева от стола. Он пожал плечами и отодвинул стул, комкая в ладони деньги.

— Не знаю. Ничего. Капитанская проститутка.

— Итальянский сухогруз? «Санта Тереза»? — не отставал Хейвелок.

Моряк поднялся. Его лицо приобрело белый цвет.

— Да... нет! Кажется, справа... а может, слева. — Теперь его взгляд был направлен в противоположный конец зала. Майкл незаметно покосился в ту же сторону. Три человека за столиком у стены внимательно наблюдали за матросом с «Эльбы».

— Il capitano. Un marinaio superiore! Il migliore![12] — хрипло выкрикнул моряк. — Больше я ничего не знаю, синьор! — Он, пошатываясь, направился к дверям, проталкиваясь через толпу, сгрудившуюся у стойки бара.

— Вы вели опасную игру, — заметил хозяин «Тритона». — Все могло повернуться и по-другому.

— Когда имеешь дело с мулом — пьяным или трезвым, не важно, — ничто не действует лучше кнута и пряника, — сказал Хейвелок. Он все еще искоса поглядывал в сторону людей за столиком у стены, стараясь ни на секунду не терять их из вида.

— Все могло кончиться кровью и дыркой в вашем животе, и вам ничего не удалось бы узнать.

— Но я все же кое-что узнал.

— Прямо скажем, немного. Судно справа, слева. Так какое же из них?

— Сначала он сказал — справа.

— Это как смотреть. Со стороны пирса или в противоположном направлении.

— Очевидно, непосредственно с того места, которое он занимал. Значит, справа. «Санта Тереза». Итак, она должна взойти на борт итальянца. У меня достаточно времени для того, чтобы найти ее, прежде чем она получит сигнал идти на судно. Женщина наверняка находится где-то в доках, в пределах досягаемости.

— Я не уверен, — сказал владелец «Тритона», покачивая головой. — Наш мул заявил вполне определенно: капитан был «un marinaio superiore». «Il migliore». Что значит — самый лучший, великий моряк. Капитан же «Терезы» — усталый, битый жизнью торговец. Он никогда не ходит дальше Марселя.

— Что за люди расположились за столиком у стены? — спросил Майкл. Его голос был едва слышен за гвалтом зала. — Не поворачивайте голову, просто скосите глаза. Кто они?

— Я не знаю их имен.

— Так все же, кто они?

— Итальянцы, — произнес хозяин «Тритона» упавшим голосом.

— Итак, «Санта Тереза», — сказал Хейвелок, отсчитав несколько банкнот и спрятав пачку в карман. — Вы мне очень помогли, — продолжил он, — вот это — хозяину «Пингвина», а остальное — вам.

— Grazie.

— Prego.

— Я провожу вас до конца улицы, ведущей к порту. Мне все же не очень нравится ваша идея. Мы не знаем, говорила она с капитаном «Терезы» или с кем-то другим. Что-то здесь не сходится.

— Теория вероятности утверждает противное. Это — «Тереза». Пошли. Узкая улочка казалась очень тихой после громогласного рева кафе. Ничем не прикрытые электрические лампы над дверями домов слабо светились в ореоле тумана, а отполированные столетиями булыжники мостовой скрадывали звук шагов. Впереди, не очень далеко, в сиянии фонарей вдоль линии причалов бежало шоссе. Боковая улица, по которой они шли, из-за темноты казалась туннелем. Хейвелок напрягал слух и зрение, стараясь не пропустить таящейся в тени опасности.

— Тихо! — Прошептал итальянец. — Кто-то прячется в нише дверей слева. Вы вооружены?

— Нет. У меня просто не было времени...

— Тогда — быстро! — Владелец «Тритона» неожиданно бросился бежать. Он промчался мимо подъезда, из тени которого возникла фигура человека с вытянутыми вперед руками. Он явно пытался перехватить бегущего. Но в руках у него не было ни револьвера, ни ножа и вообще никакого оружия.

Хейвелок несколькими огромными скачками приблизился к противнику, но, чуть не дойдя до него, повернулся и нырнул в тень домов на противоположной стороне улицы. Человек бросился за ним. Майкл еще раз развернулся, и его правая нога врезалась в пах врага. Захватив лацканы пиджака противника и удерживая его в вертикальном положении, Хейвелок развернулся в третий раз и с силой воткнул лицо неизвестного в стену дома. Человек упал. Хейвелок нырнул следом, придавил левым коленом живот поверженного врага, а правой рукой, как клешней, вцепился в лицо, нажав пальцами на глаза.

— Deterse! Favor! Se Deus quizer! — прохрипел человек, схватившись за живот.

Майкл ничего не понял, кроме того, что говорил он по-португальски, это был человек из экипажа «Кристобаля». Майкл поднял его и прижал к едва освещенной стене, сразу узнав того самого матроса, который за столом в «Тритоне» произнес несколько слов по-английски.

— Если ты собирался совершить ограбление, приятель, то это была попытка с негодными средствами.

— Нет, синьор. Я хотел всего лишь поговорить, но без свидетелей. Вы мне заплатите, и я вам много расскажу. Только бы меня не увидели вместе с вами.

— Говори!

— Заплатите!

Хейвелок предплечьем придавил горло моряка, прижав его затылком к мостовой, запустил свободную руку в карман и извлек деньги. Упершись коленом в грудь матроса и освободив таким образом вторую руку, он вытянул из пачки две бумажки.

— Теперь говори!

— Мои слова стоят больше. Значительно больше. Вы сами увидите это, синьор.

— Если соврешь, я и эти заберу назад. Тридцать тысяч, не больше. Продолжай!

— Женщина поднимется на борт «Кристобаля» за семь минут до отхода. Все уже договорено. Она появится из восточных дверей пакгауза. Сейчас ее охраняют, вам да нее не добраться. Но потом ей придется прошагать сорок метров от склада до трапа.

Майкл отпустил матроса и, добавив к трем, зажатым в ладони моряка бумажкам еще одну, скомандовал:

— Убирайся, я тебя не видел.

— Поклянитесь, что никому не скажете, синьор, — умоляюще выдавил моряк, едва держась на ногах.

— Клянусь. А теперь проваливай!

В конце улицы вдруг послышались голоса, и из полосы света возникли люди.

— Americano! Americano! — раздался призыв хозяина «Тритона», он возвратился с подмогой. Португалец попытался скрыться, но прибывшие на помощь скрутили матроса.

— Отпустите его! Отпустите немедленно! — проревел Хейвелок. — Все в порядке!

Через минуту он уже объяснял своему приятелю — хозяину «Тритона»:

— Это не «Тереза», а «Кристобаль».

— А, так вот, значит, что не сходилось! — воскликнул итальянец. — Опытный капитан. Великий моряк. Ответ был почти в наших руках, но я прошел мимо него. Алиандро. Хуан Алиандро. Лучший капитан на всем Средиземном море. Он может провести свое судно у самого опасного побережья, разгрузиться, несмотря на скалы и мели, там, где пожелает и где нет лишних глаз. Вы нашли свою женщину, синьор.

* * *

Он скорчился в тени портального крана. Конструкция механизма открывала ему линию обзора в обе стороны, позволяя в то же время самому оставаться незамеченным. Весь груз уже был укрыт в трюмах, группы докеров, сквернословя, разбредались по близлежащим кабакам. Грузчики поодиночке перебегали через шоссе и скрывались в темных боковых улочках. На пирсе оставалось всего четыре человека — команда, обеспечивающая отход судна. Эти люди были едва заметны. Они замерли неподвижно рядом с огромными кнехтами[13], по два человека у кормовых и носовых швартовых.

Ярдах в ста позади него находились ворота. Раболепный охранник сидел в своей застекленной будке, он казался сероватым силуэтом в клубах предрассветного тумана. Слева и чуть впереди, футах в восьмидесяти от крана, если смотреть по диагонали, находился потертый, побитый многими ветрами трап, ведущий на бак «Кристобаля». Трап был последним звеном, связывающим судно с берегом. Его уберут за несколько секунд до того, как мощные перлини[14] будут сброшены с кнехтов, отпуская гиганта в открытое море.

Справа, не больше чем в шестидесяти футах от крана, Хейвелок увидел дверь, ведущую в контору портового пакгауза. Она была заперта, огни в здании потушены. За этой дверью находилась Дженна Каррас, женщина, чью любовь предали. И она сама вместе с другими принимала участие в этом предательстве. Никто не сможет объяснить Хейвелоку причины этого. Только она сама.

Ей придется преодолеть чуть больше ста сорока футов для того, чтобы исчезнуть. Исчезнуть вновь. Но на сей раз не в смерти, а в тайне.

Майкл взглянул на часы. Четыре пятьдесят две и секундная стрелка заканчивает обегать очередной круг — семь минут до того, как «Кристобаль» издаст басовитый сигнал, за которым последуют более высокие резкие свистки, предупреждающие все суда о том, что гигант покидает безопасную гавань. Таковы требования ныне действующих морских законов. Наверху, на палубе, ближе к середине судна беспорядочно двигались несколько человек. Их путь можно было проследить по огонькам сигарет. Заняты были лишь те матросы, что стояли у лебедок, убирающих швартовы, и те, кто готовился к подъему трапа. Всем другим оставалось лишь курить, пить кофе и надеяться, что их мозги прояснятся после перепоя без чрезмерной головной боли. Из утробы могучего корпуса доносился приглушенный рев турбин. Все говорило о том, что скоро раздастся команда, и гигантские лопасти винтов начнут неторопливо вращаться. Темные, покрытые масляными пятнами волны лениво накатывались на корму «Кристобаля».

Дверь пакгауза открылась. Сердце у Хейвелока неудержимо забилось, разрывая грудь, боль в глазах казалась невыносимой. Ничего, он выдержит, осталось всего несколько секунд. Как только Дженна достигнет середины пирса и окажется в поле зрения охранника, который в случае необходимости сможет поднять тревогу, он перехватит ее. Только в этот момент, ни секундой раньше.

Вот она уже там. Пора!

Майкл выскочил из своего укрытия и помчался вперед, даже не пытаясь приглушить шум шагов. Только бы успеть!

— Дженна! Ради всего святого! Дженна!

Он схватил ее за плечи. Женщина в ужасе обернулась.

У Майкла перехватило дыхание. На него смотрела маска старухи. Не лицо, а отвратительная морда, обезображенная оспой рожа портовой шлюхи. Глаза этого создания должны были принадлежать не человеку, а грызуну, крысе. Большие темные дыры, обведенные дешевой тушью. Ярко-красные губы растрескались, выщербленные мелкие зубы были покрыты никотиновыми пятнами.

— Кто вы? — Выкрикнул Майкл, и это был вопль безумца. — Лгунья! Лгунья! Почему здесь ты?! А где она?! Лгунья!

Его мозг наполнился туманом, но не туманом с моря. Это был туман, потоки которого сталкивались, переплетались, носились клубами, лишая его разума. Майкл увидел, как пальцы его превращаются в когтистую лапу. «Уничтожить крысу!» «Истребить самозванку!» «Убить! Убить!»

До отдаленных уголков его потрясенного горным обвалом сознания донеслись какие-то иные выкрики, иные вопли, иные команды. Он ничего не понимал. Исчезли начало и конец, оставалась лишь дикая ревущая ярость.

Он чувствовал удары, но не ощущал боли. Вокруг него были люди. Затем он очутился под ними. Его молотили кулаки и тяжелые ботинки.

Затем пришла тьма. Наступило безмолвие.

Из окна второго этажа пакгауза над пирсом за происходившим наблюдала женщина. Она тяжело дышала, прижав пальцы к губам. Из карих глаз по щекам катились слезы. Дженна Каррас машинально отняла руку от лица и прижала ладонь к светлым волосам на виске, выбившимся из-под широких полей шляпы.

— Почему ты так поступил, Михаил? — прошептала она. — Почему хочешь меня убить?

Глава 6

Он открыл глаза. Вокруг него витал тошнотворный дух дешевого виски, шея и грудь были мокры, рубашка, пиджак и брюки насквозь пропитались алкоголем. Перед его взором лежала темнота — все оттенки от серого до черного. Лишь в отдельных местах ее протыкали светлые танцующие точки далеких фонарей, за которыми была еще более глухая тьма. Все тело ныло, но в основном боль сконцентрировалась в животе и растекалась оттуда в шею и голову. Ему казалось, что голова распухла и онемела. Его избили до потери сознания отволокли к правому дальнему краю пирса, за пакгауз, где и оставили валяться, пока он не придет в себя. Или, скорее всего, с таким расчетом, что после побоев он не сориентируется и свалится в воду навстречу верной гибели.

Однако его не убили сразу, и это о чем-то говорило. Медленно, очень медленно он дотянулся правой рукой до левого запястья — часы оказались на месте. С трудом вытянув ноги, он залез в карман, деньги были целы. Итак, его не ограбили, это уже говорило о многом.

В течение вечера ему пришлось переговорить с десятками людей, а свидетелей этих странных бесед было и того больше. Все эти обитатели порта невольно оказались его спасителями. Убийство остается убийством. И что бы ни говорил хозяин «Тритона», «тихий нож» так просто не уйдет, обязательно начнется расследование. Не пройдет незамеченным нападение и ограбление, если его жертвой оказался богатый иностранец. Никто не хочет, чтобы на пирсах задавали чересчур много вопросов. Поэтому чьи-то холодные головы распорядились бросить его на пирсе в том виде, в котором он оказался. Это в свою очередь означало, что выполнялись распоряжения, поступившие откуда-то сверху. Иначе Майкл чего-нибудь да не досчитался бы — в лучшем случае часов или нескольких тысяч лир — порт есть порт.

Но ничего не взяли. А это говорило о том, что любопытный и вдрызг пьяный богатый иностранец в припадке слепой ярости напал на проходившую по причалу светловолосую портовую проститутку. Находящиеся поблизости мужчины пришли ей на помощь и никаких расследований не предвидится, раз собственность богатого американца в целости и сохранности, чего нельзя сказать о нем самом.

Все подстроено. Профессионально организованная ловушка, охотники поставили капкан и взвели его пружину. Все события ночи и утра развивались по написанному ими сценарию! Он перекатился чуть влево. Линия горизонта на юго-востоке полыхала заревом еще невидимого солнца. Наступил рассвет. «Кристобаль» был одним из десятков крошечных силуэтов далеко-далеко в море.

Хейвелок медленно приподнялся на колени, с трудом отжавшись руками от влажной поверхности пирса. Оказавшись на ногах, он повернулся — вновь крайне медленно — и ощупал себя. Каждое прикосновение вызывало боль. Майкл проверил колени и лодыжки, повел плечами, откинул назад голову, прогнулся. Переломов не оказалось, отдельные детали остались целыми, хотя вся машина была настолько помята, что Майкл не знал, способна ли она повиноваться быстрым командам. Оставалась, правда, слабая надежда, что команды отдавать не придется.

Охранник. Являлся ли этот честолюбивый государственный служащий частью разыгранного действа? Не получил ли он указания встретить иностранца вначале враждебно, чтобы затем сменить враждебность на подобострастие и тем самым потуже затянуть петлю? Это был хороший ход, и его следовало предвидеть. Ведь два других охранника не создали ему никаких трудностей. Они весьма охотно удовлетворили его любопытство, а тот, что был у пирса «Терезы», даже сообщил, что отход «Терезы» откладывается.

А как хозяин «Тритона»? Матрос с «Кристобаля» в темной узкой улочке? Участвовали ли они в заговоре? Не привела ли цепь случайных совпадений, возникавших, однако, в соответствии с какой-то внутренней неумолимой логикой, к ожидавшим на пирсе горилам? Но каким образом они могли там оказаться? Всего четыре часа тому назад Чивитавеккия была забытой Богом точкой на карте, которая не имела для Хейвелока абсолютно никакого значения. У него не было ни малейшей причины отправиться в Чивитавеккия, никто заранее не мог предупредить о его появлении здесь. И все же это случилось. Не стоит задаваться вопросом, каким образом и почему. Факт остается фактом. И без того накопилось чересчур много вещей, выходящих за пределы понимания. В раскинувшейся перед ним мозаике не хватало стольких элементов, что это буквально сводило с ума.

«Неясность нашей с вами профессии — сигнал опасности». Петр Ростов. Афины.

В предрассветном тумане ему подсунули подсадную утку, чтобы выманить его из укрытия и принудить к действию. Но почему? Какого действия от него ожидали? Он и без того всем сообщал о своих намерениях. Так что же они хотели прояснить, что узнать? Может быть, она хотела его убить? И вся операция на Коста-Брава была проведена именно с этой целью?

Дженна, зачем ты это делаешь? Что с тобой произошло? Что с нами произошло?

Майкл двинулся неуверенной походкой, ежесекундно останавливаясь для того, чтобы восстановить равновесие и дать отдых ногам. Дотащившись до пакгауза, он проковылял вдоль стены, черных проемов окон и широких въездных ворот до угла здания. Далее перед ним открывался безлюдный пирс. Яркие лампы портовых фонарей заливали его потоком света, в котором причудливо клубился утренний морской туман. Хейвелок осторожно выглянул из-за угла и до боли в глазах принялся вглядываться в застекленную сторожевую будку. Как и раньше, фигура за окном была трудноразличима, но охранник определенно находился внутри. Майкл отчетливо видел неподвижный огонек его сигареты.

Огонек двинулся вправо. Охранник открыл дверь будки. К нему сквозь туман направлялся человек среднего роста в пальто и шляпе. Поля шляпы были загнуты так, как их загибают щеголи с виа Винито. Его одежда явно не вязалась с обстановкой корта, она была бы уместна лишь на городских улицах. Человек подошел к сторожке, остановился у дверей и вступил в разговор с охранником. Они оба повернулись и принялись вглядываться в тот конец пирса, где только что находился Майкл. Охранник жестикулировал, указывая руками в сторону пакгауза. Майкл понял, что речь идет о нем. Мужчина кивнул, повернулся и поднял вверх обе руки. Через мгновение, повинуясь его приказу, появились двое — крупные, массивные, чья одежда гораздо больше соответствовала портовой обстановке, и направились к пакгаузу.

Хейвелок поспешно убрал голову. Теперь к физической боли примешивалось горькое осознание бесполезности всех предпринятых им действий, чувство собственного бессилия. Он ничего не сможет противопоставить этим двум — безоружный и едва шевеливший руками и ногами.

Где же Дженна? Поднялась на борт «Кристобаля», после того как сработал отвлекающий маневр? Это казалось личным. Но так ли обстояло дело в действительности? Возня на пирсе неизбежно должна была привлечь внимание к судну, и вызвать интерес со стороны честолюбивых или чем-то недовольных представителей власти. «Кристобаль» тоже послужил в качестве приманки. На самом деле Дженна ушла на другом судне!

Майкл оторвался от стены и захромал к краю причала. Протер глаза, пытаясь хоть что-то рассмотреть за наплывшими клочьями густого тумана. От резкой боли в животе он судорожно глотнул воздуха. «Эльба» ушла. Его заманили на другой пирс и обездвижили. За это время Дженна, видимо, успела подняться на борт судна. Интересно, такой ли классный мореход шкипер «Эльбы», как капитан «Кристобаля»? Сумеет ли он подвести свое громоздкое судно достаточно близко к неохраняемому побережью и выгрузить на крошечной шлюпке контрабандный груз? Захочет ли сделать это?

Ответ знал лишь один человек, человек в пальто и шляпе с загнутыми полями, человек в одежде, которую не носят те, кому приходится водить автопогрузчик или стоять у лебедки, — человек, который умеет одно: продавать и покупать. Этот человек должен знать все, потому что именно он обеспечивал отправку Дженны.

Хейвелок добрел обратно до угла пакгауза. Необходимо во что бы то ни стало добраться до этого типа в шляпе и изыскать способ для нейтрализации двух приближавшихся горилл.

Будь у него оружие, хоть какое-нибудь... Он огляделся. Темнота начала понемногу отступать. Ничего. Ни доски, ни планки от сломанного ящика.

Вода. Все не так просто, но он справится. Надо незамеченным доковылять до края пирса, они подумают, что он в беспамятстве свалился в воду. Сколько секунд в его распоряжении? Он выглянул из-за угла в море света, готовый оттолкнуться от стены и побежать.

Но те двое уже не двигались по направлению к нему, а неподвижно замерли неподалеку от въезда на пирс. Почему? Почему его оставили в покое, даже не пытаются установить, в каком он состоянии?

Неожиданно с одного из причалов сквозь густой туман донесся бьющий по барабанным перепонкам вопль корабельной сирены. Затем второй, за которым последовал низкий, продолжительный гудок, отозвавшийся вибрацией по всему порту. Это была «Санта Тереза». Вот он единственный верный ответ! Двое были вызваны вовсе не для того, чтобы продолжать избиение, а всего лишь с целью не пропустить его на первый причал. Отход «Терезы» вовсе не откладывался, сообщение об этом явилось частью общего плана. Она уходила точно по расписанию с Дженной на борту. Пока бежала стрелка судового хронометра, у человека в пальто оставалась одна задача: удерживать охотника на одном месте, подальше от дичи.

Хейвелок яростно внушал себе: надо сделать все, чтобы пробиться на тот причал, предотвратить отход. Как только канаты будут сброшены с причальных тумб, он уже ничего не сможет сделать. У него не останется ни малейшей возможности вернуть Дженну. Она может раствориться в десятках стран, в сотнях городов... для него больше ничего не останется. Без нее он не захочет жить.

Что же означают эти оглушительные сигналы? Сколько времени в его распоряжении? Все это Майкл представлял себе весьма приблизительно. Через несколько секунд после двух высоких гудков блондинка выскользнула из тени пакгауза. Семь минут. Означает ли низкий гудок оставшееся до отплытия время? Он лихорадочно рылся в памяти, припоминая те многочисленные операции, которые приводили его в портовые, города.

Он припомнил или полагал, что припомнил: два высоких гудка предназначались судам, находившимся в отдалении, низкий вибрирующий — тем, что рядом. Основное правило, применяемое как в море, так и в порту. Пока его избивали, длинные низкие гудки смешивались с его собственными криками ярости и боли. Низкие гудки следуют непосредственно после вопля сирен и являются прелюдией к немедленному отправлению. Итак, семь минут... минус одна, скорее всего, две, а возможно, и все три.

В его распоряжении какие-то минуты. Шесть, пять... четыре, никак не больше. Причал, у которого отшвартована «Тереза», всего в нескольких сотнях ярдов от того места, где он сейчас стоит. Чтобы преодолеть это расстояние, в его состоянии потребуется не меньше двух минут, да и то лишь в том случае, если он сумеет миновать двух типов в куртках, цель которых — его задержать. Итак, четыре минуты — максимум, две — минимум. Боже! Каким образом? Он еще раз огляделся, пытаясь изо всех сил не поддаваться панике и прекрасно понимая, как с каждой секундой уменьшаются шансы на успех.

В десяти ярдах от себя, между двух кнехтов, он увидел массивный предмет, на который не обратил внимания раньше, приняв его за прочно закрепленное портовое оборудование. Теперь Хейвелок рассмотрел его внимательнее. Это была металлическая бочка, обыкновенная бочка, вне сомнения продырявленная после многочисленных погрузок и разгрузок. Сейчас ее использовали в качестве урны для бумажных стаканчиков, тряпья и прочего мусора. Внимательно вглядевшись, он увидел такие же емкости и в других местах пирса. Хейвелок подбежал к бочке, качнул ее, та подалась. Тогда он положил бочку на бок и покатал по направлению к стене. Время неумолимо бежало. Прошло тридцать, может быть, сорок секунд. В его распоряжении оставалось от полутора до трех с небольшим минут. То, что он намеревается предпринять, несомненно шаг отчаяния... но других вариантов просто не существует. Он не проскочит мимо этих людей, если не сумеет выманить их на себя, если туман и сумрак раннего утра не станут его союзниками и противниками его врагов. Думать об охраннике и человеке в пальто уже некогда.

Он скорчился в тени стены, вцепившись обеими руками в грязные, скользкие края бочки. Затем, набрав в легкие как можно больше воздуха, заорал, что было силы, понимая, что его вопль пронесется через весь пустынный причал.

— Soccorso! Presto![15]

Майкл замолк и прислушался. Издалека до него долетел шум, крики, вопросы, распоряжения. Он вновь завопил:

— Assistenza! Soccorso![16]

Тишина.

Затем топот бегущих ног. Ближе... еще ближе.

Пора! Собравшись с силами, он навалился на бочку и резко толкнул ее. Раздался лязг металла, и бочка покатилась туда, где причал обрывался в воду.

В полусумраке туманного утра два человека выскочили из-за угла пакгауза. Бочка, почти докатившаяся до края пирса, ударилась об один из кнехтов. О Боже! Но вот от удара она развернулась и, нехотя продолжив движение, рухнула с причала. Всплеск воды там внизу был достаточно громок; бегущие на мгновение замерли, что-то проорали друг другу и кинулись к краю пирса.

Пора!

Хейвелок выпрямился и выбежал из спасительной тени. Его вытянутые вперед руки, напряженные плечи превратились в боевой таран. Усилием воли он заставил повиноваться непослушные ноги. Каждый шаг давался ему с болью, но тем не менее был рассчитан точно. Еще мгновение и он вошел в контакт. Вначале — тот, что справа. Вытянутые руки Хейвелока сработали отлично. Не успел первый бандит долететь до воды, как плечо Майкла врезалось в спину второму.

Оглушительный рев «Терезы» заглушил вопль барахтавшихся внизу в грязной воде порта людей. Майкл повернул влево и заковылял назад к углу пакгауза. Теперь ему предстояло выйти на безлюдный причал для встречи с таким услужливым прежде охранником и элегантно одетым господином. Отпущенное ему время неумолимо сокращалось. Прошла еще минута. По самой оптимистической оценке остается меньше трех.

На подгибавшихся ногах Майкл выбежал на простор причала, где в море света плавали густые клубы тумана, сквозь которые виднелись темные силуэты неподвижных портовых механизмов. Голосом высоким, почти на грани истерики он закричал на ломаном итальянском:

— Помогите мне! Помогите им! Это — безумие! Я ранен! Два человека прибежали мне на помощь. Когда они приблизились, поднялась стрельба! Три выстрела! С соседнего причала. Они были едва слышны за гудком корабля, но я их расслышал. Стрельба! Быстрее! Они ранены. Один, кажется, убит! Ради всего святого, молю — поторопитесь!

Два человека у сторожки вступили в беспорядочный диалог. Шатаясь и спотыкаясь, Хейвелок приближался к выходу с пирса. Он видел, как охранник достал свой автоматический пистолет. Это был другой охранник — старше, ниже и плотнее того, с которым пришлось иметь дело Майклу. Он весь пылал от негодования, чего нельзя было сказать о его собеседнике, подтянутом, загорелом мужчине лет тридцати пяти, со спокойным, вежливо холодным выражением лица. Он приказал охраннику разобраться, в чем дело, но тот орал в ответ, что не оставит своего поста даже и за двадцать тысяч лир. Caporegime может сам разбираться, что случилось с дерьмом в его подчинении, а он не трусливый bambino из доков. Саро мог купить несколько часов его отсутствия, но теперь все, баста!

Ловушка! Шарада с самого начала.

— Отправляйся сам, — проревел охранник.

Изрыгнув проклятие, человек в щегольском пальто двинулся по направлению к пакгаузу. Он перешел на бег, но тут же резко притормозил и начал крайне осторожно продвигаться к углу здания.

Охранник теперь стоял перед своей стеклянной будкой, направив револьвер прямо на Майкла.

— Эй вы! Идите к ограде, — прокричал он по-итальянски. — Поднимите руки как можно выше и возьмитесь за сетку! Не оборачивайтесь! Не то прострелю, вам череп!

Осталось меньше двух минут. Если он хочет, чтобы его план сработал, следует действовать без промедления.

— О Боже, — вскрикнул Хейвелок, схватился за грудь и рухнул на влажное покрытие пирса.

Охранник бросился к нему. Майкл лежал неподвижно на боку, согнув колени, — неживая масса в тумане бесконечно большого причала.

— Встать! — скомандовал человек в униформе. — Подняться на ноги!

Охранник наклонился и схватил Майкла за плечо. Тот рассчитывал именно на это движение. Он приподнялся, вцепился в револьвер над головой и одновременно захватил руку на плече, поднимаясь, резко повернулся по часовой стрелке. Охранник рухнул. Хейвелок придавил ему коленом горло. И в следующий момент с силой стукнул его рукояткой пистолета по голове. Тот потерял сознание. Хейвелок отволок стража в тень сторожки и побежал через открытую калитку, заталкивая оружие в карман пиджака. До него долетел звук долгого низкого гудка, за которым тут же последовало четыре высоких истерических свистка. «Тереза» была готова отвалить от места своей стоянки. В тот момент, когда Майкл выбежал на широкое шоссе, он почувствовал, как его охватывает тошнотворное ощущение безнадежности и бесполезности всех усилий. Ноги едва повиновались ему, ступни расслабленно шлепали по мостовой. Когда он добежал до причала «Терезы», охранник — тот же, что и раньше — находился внутри сторожки. Он опять прижимал к уху телефонную трубку и кивал своей огромной головой, выслушивая очередную ложь.

Ворота были открыты, но висевшая на них цепь предупреждала о том, что вход воспрещен. Хейвелок выхватил крюк из вделанного в стену кольца, и цепь, свернувшись змеей в воздухе, со звоном упала на землю.

— Куда?! Нельзя!

Майкл побежал — боль в ногах стала невыносимой — по длинному пирсу, через круглые озера света, мимо замерших машин к концу причала, где темнела огромная туша отходившего судна. Внезапно правая нога подвернулась, выставленные руки немного ослабили падение, но не до конца, правое плечо проехало по влажной поверхности причала. Обхватив ногу руками, он заставил себя подняться и продвигаться вперед сначала медленно, потом все быстрее, быстрее.

Хватая на бегу воздух широко открытым ртом, он наконец достиг конца пирса. Все его поистине нечеловеческие усилия оказались совершенно бесполезными. Судно «Санта Тереза» находилось уже в тридцати футах от причала. Гигантские перлини волочились по воде; матросы, работавшие у лебедки, поднимали их на борт, бросая взгляды на замершего в позе отчаяния человека на краю пирса.

— Дженна! — закричал Майкл. — Дженна! Дженна!

Он упал на влажное покрытие, его руки и ноги била неукротимая дрожь, грудь вздымалась в болезненных спазмах, голова, казалось, была расколота ударом топора. Он... все же... потерял ее. Крошечная лодчонка теперь может высадить ее в тысяче неохраняемых мест на побережье Средиземноморья. Она ушла. Единственный человек на земле, который был ему нужен, ушел навсегда. У него ничего не осталось, да и сам он превратился в ничто.

До его ушей донеслись какие-то выкрики, затем послышался тяжелый топот бегущих ног. Этот топот он уже слышал раньше... топот других ног на другом причале... на причале, с которого уходил «Кристобаль».

Там остался человек в пальто, приказавший своим людям напасть на Майкла. Они тоже бежали через озера света и клубы тумана. Только бы найти этого человека! Он сдерет всю загорелую шкуру с его морды, но доберется до истины. Тип в пальто скажет ему все.

Хейвелок поднялся на ноги и поспешно захромал навстречу бегущему с пистолетом в руках охраннику.

— Feqmati! Mani in alto![17]

— Un errore![18] — закричал в ответ Майкл, в его голосе одновременно звучали и агрессивные и извиняющиеся нотки — надо во что бы то ни стало миновать этого человека и не быть задержанным.

Он достал из кармана несколько банкнот и держал перед собой так, чтобы они были хорошо заметны в свете фонарей.

— Что я могу сказать? — продолжил он по-итальянски. — Я сделал ошибку, которая послужит вам на пользу, не так ли? Вы и я... мы уже оговаривали раньше. Помните? — Он вдавил деньги в ладонь охранника, одновременно дружески шлепнув его по плечу. — Бросьте, не обращайте внимания... Я же ваш друг. Во всем нашем деле нет ничего особенного, просто я стал немного беднее, а вы чуть-чуть богаче. И кроме того, я выпил немного больше, чем надо.

— Я так и подумал, что это вы! — ворчливо произнес стражник, принимая и опуская в карман банкноты. Глаза его при этом бегали по сторонам. — Вы совсем свихнулись! Ведь я мог застрелить вас. И ради чего, спрашивается?

— Вы сказали, что отход «Терезы» задерживается на несколько часов.

— Так мне было заявлено! Они негодяи, все до единого. Сумасшедшие ублюдки! Сами не знают, что делают.

— Зато я знаю точно, что они делают, — сквозь зубы процедил Майкл. — Ну я, пожалуй, пойду. Благодарю за помощь.

И прежде чем раздосадованный страж успел произнести хоть слово, Хейвелок поспешно двинулся прочь, корчась от боли в груди и стараясь унять дрожь в ногах. Быстрее, быстрее, ради Бога!

Наконец Майкл добрался до той части ограды, за которой находился пирс, не столь давно оставленный «Кристобалем». Он с благодарностью сжал в кармане рукоятку пистолета. Охранник — все еще без сознания — по-прежнему лежал в тени своей сторожевой будки. Он не шевелился, и его не передвигали вот уже пять минут, может быть, шесть. Интересно, находится ли все еще на пирсе человек в пальто? Все говорило в пользу этого. Логика подсказывала, что, не увидев охранника в сторожке, он и если бы нашел, то попытался бы расспросить. В любом случае неподвижное тело было бы сдвинуто с места. Однако этого не произошло.

Но с какой стати он так долго торчит на причале? Ответ на этот вопрос пришел неожиданно с моря, сквозь туман и ветер. Он услыхал крики, вопросы, за которыми следовали распоряжения и новые вопросы. Человек в пальто оставался на причале, потому что его гориллы вопили снизу из воды.

Майкл стиснул зубы, пытаясь прогнать разрывающую голову боль. Он проскользнул вдоль боковой стены пакгауза, мимо двери, из которой вышла белокурая проститутка, к углу здания. Утро разгоралось все ярче, корпус корабля теперь не стоял на пути перед солнечными лучами. Далеко в море виднелось еще одно судно, идущее по направлению к гавани Чивитавеккия. Не исключено, что оно займет место, освобожденное «Кристобалем». Если так, то до прибытия докеров остается совсем мало времени. Надо действовать без промедления и эффективно. Но где уверенность, что он способен на это?

Неохраняемый отрезок побережья. Неужели тот, кто сейчас находится всего в нескольких ярдах от Майкла, знает это место? Необходимо выяснить. Он сделает все, чтобы преодолеть проклятую слабость.

Майкл вышел из-за угла, прикрывая револьвер полой пиджака. Он понимал, что не сможет пустить в ход оружие. Это уничтожило бы его единственный источник информации и, несомненно, привлекло бы внимание. Но угроза должна выглядеть правдивой, а ярость — безграничной. Он чувствовал, что вполне способен на такой блеф.

Сквозь редеющий туман Майкл увидел, как человек в пальто, стоя на краю причала, возбужденно, но негромко дает инструкции копошащимся где-то внизу подручным. Он, по всей видимости, не хотел привлекать внимания докеров, которые могли находиться на соседнем пирсе. Ситуация не была лишена комизма. Насколько понимал Майкл, один из находившихся в воде, видимо, не умел плавать. Он судорожно вцепился в какой-то выступ и, несмотря на угрозы, не желал его отпустить. Инструктор сверху приказывал второму поддержать товарища, но тот отказывался, так как опасался быть утянутым под воду.

— А теперь молчать! — коротко приказал Хейвелок по-итальянски. Команда была произнесена негромко, но точно и убедительно.

Застигнутый врасплох итальянец вздрогнул, его рука нырнула под пальто.

— Если я увижу оружие, — продолжал, приближаясь, Хейвелок, — то еще до того, как вы успеете его поднять, ваше мертвое тело будет плавать внизу. Отойдите от края... Ко мне... ближе... еще. Теперь налево к стене. Двигаться! Не останавливаться!

Человек повиновался, говоря:

— Я не убил вас, синьор, хотя мог. Надеюсь, вы это учли.

— Бесспорно. И весьма вам благодарен.

— У вас даже ничего не взяли. Вы имели возможность в этом убедиться. Я дал очень четкие распоряжения.

— Да, я знаю. Теперь отвечайте, почему вы так поступили?

— Я не вор и не убийца, синьор.

— Ответ меня не устраивает. Поднимите руки выше! Обопритесь о стену и раздвиньте шире ноги! — Итальянец повиновался. Создавалось впечатление, что ему и раньше доводилось исполнять подобные приказы. Хейвелок подошел к мужчине сзади, ударил его ногой изнутри по правой лодыжке и, скользнув ладонью по талии, выдернул у него из-за пояса оружие. Это был автоматический пистолет испанского производства — «Лама» калибра 0,38 с двумя предохранителями, одним на рукоятке. Прекрасный пистолет, который наверняка стоил в порту дешевле, чем в Риме. Майкл сунул его себе за пояс.

— Рассказывайте о девушке! Быстро!

— Мне хорошо заплатили. Что еще можно сказать?

— Очень много. — Майкл схватил итальянца за левую руку. Ладонь оказалась мягкой. Этот человек вовсе не был агрессивным — и термин caporegime, применяемый охранником, совсем ему не подходил. Он не принадлежал к мафии. Любой мафиози такого возраста прошагал по иерархической лестнице с самого низа и должен иметь огрубелые ладони.

Со стороны моря неожиданно донеслась какофония судовых гудков. К звукам сирен присоединился панический вопль человека, болтавшегося в ленивых маслянистых волнах внизу под пирсом. Воспользовавшись шумом, Майкл резко воткнул ствол револьвера в почечную область итальянца. Тот закричал. Майкл ударил его рукояткой оружия сбоку по шее. Снова крик, судорожный вздох, и поток плаксиво-умоляюших слов.

— Синьор... синьор! Вы американец, давайте говорить, как принято в Америке! Не надо со мной так обходиться! Ведь я спас вам жизнь, честное слово!

— Об этом мы еще успеем поговорить. Девушка! Выкладывайте все о девушке! Живо!

— Все знают, что я оказываю различные услуги здесь в домах. Она нуждалась в услуге. Хорошо заплатила!

— За то, чтобы выбраться из Италии?

— Конечно. За что же еще?

— Она заплатила не только за это, гораздо больше! Сколько пришлось потратить вам? На устройство западни?

— О чем вы? Какой западни?

— Того спектакля, режиссером которого вы были! Из этих дверей вышла шлюха! — Хейвелок рванул итальянца за плечо, развернул лицом к себе и прижал к стене. — Из дверей, что находятся за углом, — добавил он, махнув рукой в направлении пакгауза. — Что все это значило? Рассказывайте. Живо! Она заплатила за все шоу? Почему?

— Да. Вы правильно говорите, синьор. Женщина платила за все... Объяснений... не требовалось.

Майкл с силой воткнул ствол пистолета в солнечное сплетение собеседника.

— Я не удовлетворен. Выкладывайте всю правду!

— Она сказала, что желает все знать, — выкрикнул итальянец, корчась от боли.

— Знать что? — Хейвелок сбил с него шляпу, сгреб за волосы и приложил головой о стену. — Что именно она хотела знать?

— Обо всех ваших действиях, синьор.

— Откуда ей стало известно, что я последую за ней в Чивитавеккия?

— Она не знала об этом.

— Тогда почему такие распоряжения?

— Она сказала, что возможность вашего появления нельзя исключить. Сказала, что вы... ingegnoso... весьма изобретательная и опасная личность, что вы охотитесь на людей и располагаете для этого всеми средствами... необходимыми контактами, информаторами.

— Все это слишком обще! Дальше! — Майкл плотнее и плотнее наматывал волосы итальянца на кулак, чуть ли не вырывая их с корнем.

— Синьор... она сказала, что только к одному из трех водителей, с которыми ей пришлось договариваться, чтобы отвезли ее до Чивитавеккия, она рискнула сесть в такси. Она боялась.

В этом был смысл. Ему не пришло в голову обследовать стоянку такси рядом с вокзалом. Машин там было совсем немного. По совести говоря, он тогда ни о чем не думал, а занимался бессмысленной болтовней.

— Спасите! Помогите! Боже мой! — донеслись снизу вопли. На стоящих в порту судах закипала жизнь. Воздух был наполнен паром, непрерывно раздавались гудки. Времени оставалось совсем мало. Скоро на берегу появятся экипажи и докеры. По всему причалу начнут ползать люди и машины. Необходимо узнать все, о чем Дженна договорилась с итальянцем. Майкл левой рукой взял несчастного за горло.

— Она на «Терезе», не так ли?

— Да!

Хейвелок припомнил слова хозяина «Тритона» о том, что «Тереза» идет в Марсель.

— Каким образом она сойдет на берег? Итальянец молчал. Майкл посильнее сжал пальцы на его горле и продолжил:

— Слушайте меня внимательно и постарайтесь все понять. Если вы не скажете, я убью вас. Если солжете, и я не найду ее в Марселе, вернусь к вам. Она права, я весьма изобретательная и опасная личность и вам от меня не спрятаться.

Итальянец не мог слова вымолвить и только судорожно хватал ртом воздух. Потом, когда Хейвелок разжал немного пальцы, закашлялся и, потирая горло, наконец прохрипел:

— Что же, синьор, я все скажу. Я вовсе не желаю ссориться с людьми, подобными вам. Мне это следовало понять раньше и внимательнее прислушаться к вашим словам.

— Продолжайте.

— Не Марсель, а Сан-Ремо. «Тереза» останавливается в Сан-Ремо. Мне неизвестно, каким образом и где именно женщина будет высажена на берег — клянусь! Она пробирается в Париж. Ее переведут через границу в районе Коль-де-Мулине. Когда, не знаю — клянусь! Она хочет добраться до Парижа. Клянусь кровью Христа.

Итальянец мог и не приносить клятв. Было ясно, что он говорит правду. Страх, жесточайший страх пробудил его честность. Что еще сказала ему Дженна? Почему не приказала убить Майкла? Почему его не ограбили? Хейвелок отпустил шею итальянца и очень спокойно произнес:

— Вы сказали, что могли прикончить меня. Почему же оставили в живых?

— Нет, синьор, этого я вам не скажу, — прошептал несчастный. — Клянусь Богом, я исчезну, вы меня никогда больше не увидите. Я ничего не знаю! Я буду нем как рыба!

Хейвелок медленно поднял пистолет. Теперь ствол смотрел прямо в глаза итальянца.

— Говорите! — приказал Майкл.

— Синьор, у меня здесь маленький, но прибыльный бизнес. Я никогда ни при каких условиях не встревал в политику, не занимался никакими, даже отдаленно связанными с нею делами. Клянусь слезами Мадонны! Мне показалось, что женщина лжет. Я не поверил ей до конца!

— Но вы сказали, что я не был убит, и у меня ничего не украли. — Майкл выдержал паузу, приблизил револьвер к самым глазам итальянца и заорал: — Почему?!

Тот, брызгая слюной, прохрипел:

— Она сказала, что вы хоть и американец, а работаете на коммунистов. В пользу Советов. Я не поверил! Я ничего не желаю знать о подобных вещах! Но осторожность прежде всего... осторожность. Здесь, в Чивитавеккия, мы стоим в стороне от схваток такого рода. Они слишком... интернациональны... для людей вроде меня, для тех, кто зарабатывает свои маленькие деньги здесь, в доках. Эти проблемы не связаны с нашими интересами... поверьте. Мы не желаем осложнений с вами — с любым из вас!.. Поймите, синьор. Вы напали на женщину, пусть проститутку, но она — женщина. Это произошло на причале. Мои люди кинулись на вас, оттащили прочь, и здесь я их остановил. Я сказал, что следует соблюдать осторожность, не забывать о последствиях...

Насмерть перепуганный человечек продолжал свою болтовню, но Хейвелок не слушал. Достаточно и того, что он уже слышал. Он был потрясен. Ничего подобного он не мог предположить даже в самых своих безумных мыслях. Американец, работающий на Советы! И это сказала Дженна? Чистейшее безумие... Сказала ли она это, чтобы вселить ужас в сердце мелкотравчатого итальянского бандита, после того как ловушка была поставлена? Итальянец не лжет. Он добросовестно повторяет ее слова.

А может быть, она и сама верила в то, о чем говорила? Может быть, именно это ему сказали ее глаза на платформе вокзала Остиа? Может быть, свою версию она принимала за истину? Был же он уверен в том, что сама Дженна — глубоко законспирированный агент Военной?

Господи! Их восстановили друг против друга одним и тем же способом! Интересно, были ли приведенные против него доказательства так же убедительны, как те, которые использовали против нее? Скорее всего, именно так... Страх, боль, обида. Она не могла больше никому доверять. Ни сегодня, ни в будущем... никогда. Ей оставалось одно — бежать. И она бежала без остановки. Господи! Что они сделали!

И почему?

Итак, она сейчас на пути в Париж. Там он и должен ее отыскать. А может быть, перехватить ее в Сан-Ремо или на Коль-де-Мулине? У него перед ней существенное преимущество — скорость. Пока она тащится по морю на старой посудине, он может воспользоваться самолетом. Итак, у него есть время.

Он не станет тратить его попусту. В посольстве в Риме служит некий офицер разведки, которому вскоре предстоит испытать всю силу его ярости. Подполковник Лоренс Бейлор Браун ответит на все вопросы. В противном случае все прошлые разоблачения неблаговидной деятельности Вашингтона окажутся лишь малозначительными примечаниями к тому, что он намерен рассказать. Некомпетентность, нарушения закона, просчеты и ошибки, стоившие ежегодно многих тысяч жизней во всех уголках мира.

Итак, он начнет с черного дипломата, который передает секретные распоряжения американским агентам в Италии и во всем регионе Западного Средиземноморья.

— Вы слышите меня, синьор? Вы понимаете, что я говорю? — Итальянец задавал свои вопросы, явно желая выиграть время. Он с надеждой косился направо. На соседнем пирсе три человека неторопливо шли в свете утра по направлению к дальним кнехтам. Два коротких пароходных гудка говорили о цели этих людей. Судно, прибывающее в порт, должно было отшвартоваться на месте, освобожденном «Эльбой». Через несколько секунд там появятся и другие люди.

— Мы очень осторожны... Мы ничего не желаем знать о подобных вещах. Мы всего-навсего дети доков. Понимаете?

— Да, я все понимаю, — произнес Майкл. Он положил руку на плечо итальянца и, развернув того лицом в противоположную сторону, приказал негромко: — Подойдите к краю.

— Синьор! Молю вас!

— Делайте, как я сказал. Быстро!

— Умоляю именем моего святого патрона, пощадите! Во имя крови Христовой и слез, пролитых святой девой Марией! — Итальянец перешел на рыдания. — Я всего-навсего маленький торговец, синьор, незначительный человек. Я ничего не знаю, и от меня никто не услышит ни единого слова!

Когда они достигли края пирса, Хейвелок произнес: «Прыгай!» и резко толкнул итальянца вниз.

— Господи! Помогите! — завопил один из горилл после того, как шеф составил ему компанию в воде.

Майкл повернулся и торопливо заковылял назад к углу пакгауза. Причал пока был пуст, но охранник начал возвращаться к жизни. Он тряс головой, пытаясь отползти в тень сторожки. Хейвелок открыл цилиндр револьвера, вытряхнул из гнезд патроны, которые со стуком покатились по причалу, и быстро пошел к выходу. По дороге зашвырнул оружие в открытую дверь сторожевой будки и побежал — он уже мог бежать — к арендованному автомобилю.

Рим. Ответы на все вопросы находятся в Риме.

Глава 7

С точки зрения верхних эшелонов власти Вашингтона, четыре человека, сидевшие вокруг стола в белоснежной комнате на третьем этаже государственного департамента, были совсем еще молодыми людьми. Самому младшему — около тридцати пяти, самому старшему — ближе к пятидесяти. Однако из-за глубоких морщин на лицах и усталого выражения глаз все четверо выглядели значительно старше своих лет. Их работа сопровождалась бессонными ночами и длительными периодами чрезвычайного нервного напряжения, помноженными на постоянное одиночество. Ни один из них не имел права обсуждать с кем-либо за пределами этой комнаты те кризисные ситуации, с которыми им постоянно приходилось сталкиваться. Эти люди являлись стратегами, разрабатывающими тайные операции, своего рода воздушными диспетчерами, регулирующими полеты своих стервятников по всему миру. Малейшая ошибка с их стороны могла привести и приводила к гибели этих хищников. Те, кто стоял выше их по служебной лестнице, могли рассуждать о высоких материях; те, кто ниже — прорабатывать детали операций; но только они являлись средоточием всей информации. Лишь эти люди имели представление о возможных вариантах развития каждой акции и могли предвидеть их вероятные последствия. Каждый из них был специалистом и бесспорным авторитетом в своей области. Без их одобрения ни один стервятник не мог отправиться в полет.

Но эти диспетчера трудились без помощи радарных экранов и вращающихся антенн. Они руководствовались своим знанием законов человеческого поведения и умением на основе этого знания предугадывать его. Они изучали возможные действия и противодействия не только со стороны врагов, но и оценивали поступки своих оперативных сотрудников, находящихся в деле. Все оценки являлись результатом непрестанной внутренней борьбы и весьма редко приносили полное удовлетворение. Каждый новый поворот событий влек за собой бесконечное количество «...а что, если...» Количество вопросов такого рода возрастало в геометрической прогрессии как следствие спонтанных реакций на изменение обстоятельств. Эти люди были своего рода психоаналитиками. Они пытались проникнуть внутрь бесконечных хитросплетений ненормального мира, и все их пациенты являлись порождением такого мира. Каждый из четверки был специалистом и экспертом по самым жутким и мрачным сторонам жизни, жизни, где истина, как правило, оказывалась ложью, а ложь очень часто служила единственным средством выживания. Больше всего эти люди опасались стрессов, потому что под влиянием продолжительных сильных стрессов как враги, так и друзья оказывались способны на поступки, которые они никогда бы не совершили при иных обстоятельствах. А непредсказуемость вкупе с ненормальностью сочетание крайне опасное.

К такому заключению вчера поздно ночью пришли четыре специалиста. Накануне от подполковника Лоренса Бейлора Брауна было получено из Рима срочное сообщение, его содержание вызвало необходимость ознакомиться с досье, давно покоившемся в архиве. Разработчик стратегии должен быть знаком со всеми фактами.

Факты эти обсуждению не подлежали. События на заброшенном отрезке побережья Коста-Брава подтверждались двумя независимыми свидетелями. Одним из них был сотрудник госдепа Хейвелок, а второй — незнакомый Хейвелоку человек по имени Стивен Маккензи — один из самых опытных нелегалов, работающих в Европе на ЦРУ. Маккензи, рискнув жизнью, доставил вещественные доказательства — изодранную, залитую кровью одежду. Тщательное микроскопическое исследование дало однозначный результат — Дженна Каррас. Зачем понадобилось специальное подтверждение со стороны, было не ясно, никакой объективной необходимости в этом не существовало. Однако те, кому положено, знали о характере отношений между Хейвелоком и Каррас, и понимали, что человек в состоянии сильного стресса может сломаться и окажется неспособным исполнить свой долг. Чтобы быть полностью уверенным в исходе операции, Вашингтон организовал перепроверку. Агент Стивен Маккензи разместился в двухстах футах к северу от того места, где находился Хейвелок. Все произошло прямо у него на глазах, и показания опытного оперативника не вызывали никаких сомнений. Женщина по фамилии Каррас была убита той ночью. Тот факт, что вскоре по возвращении из Барселоны Стивен Маккензи скончался от сердечного приступа во время прогулки под парусами по Чесапикскому заливу, ни в коей мере не снижал важности его показаний. Доктор, которого тогда срочно вызвала береговая охрана (известный на Восточном побережье США хирург по имени Рандолф), уже ничем не мог помочь. Вскрытие вне всякого сомнения показало, что смерть Маккензи явилась следствием естественных причин.

И за пределами Коста-Брава все сведения, компрометирующие Дженну Каррас, были подвергнуты тщательной проверке. Этого потребовал государственный секретарь США Энтони Мэттиас. Разработчики стратегии знали, что стоит за таким требованием. Вновь приходилось принимать во внимание характер личных отношений — дружбу ученика и учителя, зародившуюся в Принстоне почти двадцать лет тому назад. Оба были чехи по рождению. Один из них ко времени встречи уже зарекомендовал себя в научных кругах как один из самых блестящих умов в вопросах геополитики, другой же — юный иммигрант — отчаянно пытался найти свой путь в жизни. Разница между ними была огромной, но дружба оказалась на удивление крепкой.

Энтони Мэттиас прибыл в Америку лет сорок тому назад. Сын известного пражского врача, который при первой угрозе нацизма вывез свою семью в США и был тепло встречен коллегами. Хейвелок же попал в США тайно, в результате совместной секретной операции разведывательных служб США и Великобритании. Его происхождение вначале тщательно скрывалось во имя безопасности самого ребенка. И в то время как звезда Мэттиаса поднималась все выше и выше по мере все более частого обращения к нему за советом со стороны влиятельных политических фигур страны и публичного восхваления его гениальности, молодой человек из Праги пытался утвердить себя успехами в полуночном мире тайн, успехами, незаметными при свете дня. Между ними, несмотря на всю разницу в возрасте и положении, интеллекте и темпераменте, сохранялись прочные узы. Старший старательно культивировал их, а младшему даже не приходило в голову использовать дружеские отношения в личных целях.

Те, кто был занят проверкой данных против Каррас, отдавали себе отчет в том, что не имеют права на малейшую ошибку, точно так же как стратеги понимали, что телеграмма из Рима требует к себе внимательного и чрезвычайно деликатного отношения. Но прежде всего ее во что бы то ни стало следует держать в секрете от Энтони Мэттиаса. Это было необходимо потому, что, хотя средства массовой информации и сообщили о давно заслуженном отпуске великого государственного секретаря, истина оказалась иной. Мэттиас был болен, и как утверждали некоторые, переходя на шепот, тяжело. Через своих подчиненных он держал связь с государственным департаментом, но сам вот уже почти пять недель не появлялся в Вашингтоне. Даже наиболее проницательные представители прессы, хотя и понимали, что сообщение об отпуске госсекретаря всего лишь отговорка, не высказали и не напечатали ни слова о своих подозрениях. Каждый старался отторгнуть от себя мысль о болезни Мэттиаса, человечество не могло перенести такой потери.

Сообщение из Рима легло бы дополнительным грузом на плечи государственного секретаря Соединенных Штатов.

— Он, вне всякого сомнения, галлюцинирует, — произнес лысоватый мужчина по фамилии Миллер, кладя перед собой на стол ксерокопию телеграммы. Доктор медицины Пол Миллер был психиатром, непревзойденным авторитетом по вопросам отклонений от поведенческих норм.

— Нет ли в его досье фактов, которые могли бы в свое время послужить для нас сигналом раннего предупреждения? — спросил коренастый рыжеволосый человек в мятом костюме и приспущенном узле галстука на расстегнутом воротничке рубашки. Его звали Огилви, раньше он, как и Хейвелок, был на оперативной работе.

— Ничего такого, что вы смогли бы прочитать, — ответил Дэниел Стерн, один из разработчиков стратегии, сидевший слева от Миллера.

Он имел официальный пост — начальник Управления консульских операций, это название являлось эвфемизмом его подлинного лица — руководителя Отдела секретных операций государственного департамента.

— Но почему же? — спросил четвертый стратег. В своем строгом костюме весьма консервативного покроя, он, казалось, сошел с рекламы компании «Ай-Би-Эм» помещенной в «Уолл-Стрит джорнел». Этот человек сидел рядом с Огилви, его фамилия была Даусон, и он являлся специалистом по международному праву. — Но почему так? — продолжал он. — Не хотите ли вы сказать, что в его досье имеются существенные пропуски?

— Да. Вы помните ту манию секретности, которая преследовала нас многие годы назад. С тех пор никто не удосужился пересмотреть документы, и досье осталось неполным. Но ответ на вопрос Огилви там, по-видимому, все же удастся найти. Тот самый сигнал, что прошел мимо нашего внимания. Он в конце концов полностью себя исчерпал. Сжег себя целиком, если можно так выразиться.

— Что вы хотите этим сказать? — Огилви наклонился вперед, выражение его лица вряд ли можно было назвать приятным. — Будь я проклят, если мы не обязаны строить наши оценки на доступных, проверенных фактах.

— Вряд ли мы сможем этим чего-нибудь достичь. Хейвелок характеризуется великолепно. Отмечаются один-два случая несдержанности. В остальном о нем отзываются как о чрезвычайно эффективном сотруднике, действующем адекватно в самых экстраординарных обстоятельствах.

— Да, но теперь ему мерещатся покойники на железнодорожных вокзалах, — вмешался Даусон. — Почему, спрашивается?

— Вы знакомы с Хейвелоком? — спросил Стерн.

— Весьма поверхностно. Я проводил с ним обычное собеседование, как с любым оперативным работником, — ответил юрист. — Это было восемь или девять месяцев тому назад. Он специально прилетал в Вашингтон. Мне он показался весьма полезным сотрудником.

— Он и был таковым, — согласился руководитель консульскими операциями. Всегда готовый к действию, результативный, уравновешенный... очень жесткий, весьма хладнокровный, со светлым умом. Он получил отличную подготовку в весьма юном возрасте и в чрезвычайных обстоятельствах. Может быть, нам следует взглянуть именно в этом направлении. — Стерн сделал паузу, взял со стола довольно большой конверт и осторожно снял с него ярко-красную пластмассовую полоску, идущую вдоль боковой стороны. — Это полное досье о прошлом Хейвелока. То, с чем мы познакомились раньше, было обычным и не содержало ничего экстраординарного. Выпускник Принстона, докторская степень по истории Европы, ученая степень по славянским языкам. Домашний адрес: Гринвич, Коннектикут. Сирота военного времени, доставленный в Штаты из Англии и усыновленный супружеской четой по фамилии Уэбстер. Благонадежность обоих Уэбстеров была проверена. Мы познакомились с рекомендацией Мэттиаса — уже в то время его мнение принималось во внимание. Шестнадцать лет тому назад перед кадровиками государственного департамента предстал чрезвычайно одаренный выпускник ведущего университета, готовый работать за мизерное жалованье и даже согласный на совершенствование знания языков, и при этом — на занятие нелегальной деятельностью. Но в лингвистическом совершенствовании потребности не возникло. Чешский был его родным языком, и оказалось, что он владеет им значительно лучше, чем мы могли предполагать. Отсюда и начинается та часть истории, где следует искать причины срыва, свидетелями которого мы сейчас стали.

— Это же дьявольски отдаленное прошлое, — сказал Огилви. — Не могли бы вы нас приобщить к нему. Терпеть не могу сюрпризов, особенно со стороны параноиков в отставке.

— Похоже на то, что нам приходится иметь дело именно с таковым, — вмешался Миллер, взяв со стола телеграмму. — Если мнение Брауна что-то значит...

— Да, значит, — бросил Стерн. Браун один из лучших наших людей в Европе.

— Но он из Пентагона, — заметил Даусон. — Анализ — не самая сильная сторона этого учреждения.

— К Брауну это не относится, — возразил начальник консульских операций. — Он черный и, видимо, не без способностей, раз достиг такого высокого положения.

— Как раз это я и хотел сказать, — продолжил Миллер. — Бейлор настоятельно рекомендует нам серьезно отнестись к делу Хейвелока, тот видел то, что видел.

— И что абсолютно невозможно, — сказал Огилви. — Это значит — мы имеем дело с чокнутым. Так что же в его досье, Дэн?

— Сведения о страшных первых годах жизни, — ответил Стерн, открывая папку и перелистывая страницы. — Мы знали, что он чех, и не больше того. Во время войны в Англии находилось несколько тысяч беженцев из Чехословакии, что полностью объясняло его появление в США. На самом деле существовало две версии. Одна из них соответствовала истине, другая была призвана служить прикрытием. Ни он, ни его родители не были в Англии во время войны. Он провел те годы в Праге или ее окрестностях. Это был долгий кошмарный сон, ставший для него страшной явью. В том возрасте, которого он достиг, когда кошмар начался, он уже мог его ощутить. К несчастью, у нас нет возможности проникнуть в его мысли, а это сейчас жизненно важно. — Повернувшись к Миллеру, начальник всех консулов продолжил: — Вы должны нам помочь, Пол. Человек этот чрезвычайно опасен.

— Тогда мне потребуется дополнительное разъяснение, — заявил врач. — Насколько глубоко нам следует копать прошлое и почему?

— Начнем, пожалуй, с «почему», — сказал Стерн, извлекая из досье несколько листов. — С самого раннего детства его преследовал призрак предательства. Этот призрак исчез на некоторое время в юношеском возрасте, когда он учился в школе, а потом в университете. Однако вселявшие ужас воспоминания постоянно оставались с ним. В последующие шестнадцать лет, то есть последние, он вновь вернулся в мир, населенный призраками детства. Возможно, ему довелось видеть слишком много привидений.

— Пожалуйста, конкретнее, Дэниел, — попросил врач.

— Чтобы быть конкретнее, — ответил Стерн, пробегая глазами лист из досье, который он держал в руках, — нам следует вернуться в июнь 1942 года в Чехословакии. На самом деле его фамилия вовсе не Хейвелок. Он Гавличек, Михаил Гавличек, рожденный в Праге, по-видимому, в середине тридцатых годов, точная дата рождения не известна. Все документы уничтожены в Гестапо.

— Гестапо? — Специалист по международному праву Даусон откинулся на спинку стула, в нем пробудились какие-то воспоминания. — Июнь 1942 года... об этом времени говорилось что-то на процессе в Нюрнберге.

— Да, это был весьма заметный пункт в повестке дня суда, — согласился Стерн. — Двадцать седьмого мая чешские партизаны убили Рейнхарда Гейдриха, известного под прозвищем der Henker — палача Праги. Партизаны действовали под руководством профессора, изгнанного из Карлова университета и работавшего на разведку Великобритании. Фамилия профессора была Гавличек, и жил он с женой и сыном в поселке Лидице примерно в восьми милях от Праги.

— О Господи, — медленно произнес Миллер, уронив телеграмму из Рима на стол.

— Гавличека дома не оказалось, — сухо продолжал Стерн, перелистывая страницы. — Он скрывался, подозревая, что мог быть замечен на месте убийства Гейдриха. Почти две недели отец Хейвелока прятался в подвалах университета. Его не видели на месте покушения, но был замечен кто-то другой, тоже житель Лидице. За смерть Гейдриха пришлось заплатить высокую цену — все мужчины подлежали уничтожению, а женщины насильственной эвакуации: одни в качестве рабочей силы — рабынь на военных заводах, другие, самые красивые — для утехи офицеров в полевых борделях. Дети же должны были просто исчезнуть. Часть из них подлежала германизации, а часть уничтожению в газовых камерах.

— Эти выродки все хорошо продумали, — заметил Огилви.

— Приказ из Берлина держался в тайне вплоть до десятого июня дня массовой экзекуции, — продолжал Стерн. Теперь он читал текст. Именно в этот день Гавличек решил вернуться домой. Когда о трагедии в Лидице стало известно — на столбах были расклеены объявления а по радио сделано специальное заявление — партизанам удалось задержать своего командира. Они посадили его под замок, накачали снотворным. Остановить трагедию было невозможно, а Гавличек представлял слишком большую ценность, чтобы напрасно им рисковать. В конце концов ему все рассказали. Произошло самое худшее: его жену отправили в публичный дом (позже выяснилось, что в первую же ночь она покончила с собой, забрав на тот свет офицера вермахта), а сын исчез без следа.

— Но, очевидно, его не увезли в лагерь с остальными детьми, — заметил Доусон.

— Нет, он охотился на кроликов и вернулся, чтобы увидеть из укрытия аресты, расстрелы и трупы, выброшенные в Канавы. У него был шок. Мальчишка убежал в лес и много недель существовал, как звереныш. В округе пошли разговоры о том, что в лесу замечали убегающего ребенка, у амбаров находили следы, ведущие из леса и вновь уходящие в лес. Отец, узнав об этих слухах, все понял. Он сам в свое время сказал сыну, что если придут немцы, то следует скрыться в лесу. Гавличеку потребовался целый месяц на то, чтобы выследить собственного сына. Тот прятался в ямах и дуплах деревьев, боясь быть увиденным и питаясь тем, что удавалось украсть или выкопать из земли. Кошмарные видение массового убийства не оставляли его ни на миг.

— Великолепное детство, — сказал психиатр, делая пометки в своем блокноте.

— Но это всего лишь начало. — Руководитель консульских операций вынул из досье следующий лист. — Гавличек и его сын остались в Пражском секторе. Партизанское движение разрасталось, и профессор был одним из его руководителей. Через несколько месяцев мальчик стал самым юным бойцом детской «бригады» связников. Но они передавали не только сообщения. Столь же часто им приходилось проносить нитроглицерин и пластиковую взрывчатку. Единственный неверный шаг, единственный обыск, единственный немецкий солдат, имеющий склонность к мальчишкам — и все кончено.

— И его отец все это мог допустить? — недоверчиво спросил Миллер.

— Он не мог удержать сына. Мальчик узнал о том, что сделали с его матерью. В течение трех лет он наслаждался этим «великолепным», как вы, Пол, изволили заметить, детством. Когда отец был рядом ночами, он давал сыну уроки, обычные уроки, как в школе. Днем же какие-то люди обучали его искусству прятаться, убегать, лгать. Искусству убивать.

— Та самая подготовка, о которой вы уже упоминали, не так ли? — тихо спросил Огилви.

— Да. Ему еще не было десяти, он уже хорошо знал, как лишить человека жизни. На его глазах погибали друзья. Ужасно.

— Неизгладимое впечатление, — добавил психиатр. — Мина замедленного действия, заложенная тридцать лет назад.

— Не могли ли события на Коста-Брава привести заряд в действие тридцать лет спустя? — взглянув на врача, поинтересовался юрист.

— Да, могли. Я вижу с полдюжины кровавых образов, витающих в этом деле — несколько весьма зловещих символов. Мне хотелось бы узнать побольше. — Миллер повернулся к Стерну, держа карандаш наготове. — Что с ним случилось после этого?

— Не с ним, а со всеми ими, — сказал Стерн. — Наступил мир. Или лучше сказать, война формально закончилась, но настоящий мир в Праге так и не наступил. У русских были свои планы, и наступил период нового безумия. Старший Гавличек играл заметную роль в политике. Он стремился к свободе, за которую боролся во время войны вместе с партизанами. Теперь ему приходилось вести иную войну; тоже тайную, при этом не менее жестокую. На сей раз он боролся с русскими.

Стерн перевернул страницу. — Борьба для него закончилась с убийством Яна Массарика 10 марта 1948 года и последовавшим за тем полным крушением социал-демократов.

— В каком смысле закончилась?

— Он исчез. То ли был отправлен в сибирские лагеря, то ли упокоился в одной из безымянных могил под Прагой. Его политические друзья не замедлили приступить к действиям. У чехов и русских есть поговорка: «Сегодня игривый щенок — завтра волк». Они спрятали юного Гавличека и связались с британской секретной службой МИ-6. У кого-то заговорила совесть, и парнишка был тайком вывезен в Англию.

— Таким образом, воплотилась в жизнь поговорка о щенке и волке, — вмешался Огилви.

— Да. И в совершенно непредвиденной для русских форме.

— Как возникли Уэбстеры? — спросил Миллер. — Ясно, что они заботились о нем здесь, в США, но ведь мальчик сперва находился в Англии.

— Все произошло в результате случайного стечения обстоятельств. Уэбстер был полковником резерва, приписанным к Верховному командованию. В сорок восьмом он оказался по служебным делам в Лондоне. Его сопровождала жена. В один прекрасный вечер за ужином с друзьями военных лет они услышали о юном чехе, вывезенном из Праги и помещенном в сиротский дом в Кенте. Одно повлекло за собой другое: у Уэбстеров не было детей, история мальчика, почти неправдоподобная, заинтриговала их и они отправились в Кент провести с юным Гавличеком беседу. Здесь так и сказано «беседу» — какое холодное слово, не так ли?

— Но сами Уэбстеры, видимо, не были холодными людьми.

— О, конечно же нет. Уэбстер принялся за дело. Пришлось сочинить кое-какие документы, обойти некоторые законы, ребенок получил новое имя и был доставлен сюда. Гавличеку повезло. Он попал из английского приюта в комфортабельный дом в богатом американском предместье, рядом с одной из лучших в стране средних школ и Пристонским университетом.

— Под новым именем, — заметил Даусон.

— Наш полковник и его супруга считали, — с улыбкой сказал Стерн, — что пребывание в Гринвиче обязательно требует американизации, кроме того, они ссылались на необходимость соблюдать некоторую конспирацию ради безопасности ребенка. Что же, у каждого из нас свои маленькие слабости.

— Но почему же в таком случае они не дали ему своего имени?

— Мальчишка не согласился бы. Как я уже заметил, в нем постоянно жили воспоминания. «Неизгладимые впечатления», по выражению Пола.

— Уэбстеры еще живы?

— Нет. Сейчас им было бы лет под сто. Оба умерли в начале шестидесятых, когда Хейвелок учился в Принстоне.

— Там он и повстречался с Мэттиасом? — Вопрос Огилви звучал скорее как утверждение.

— Да, — ответил начальник консульских операций. — И это смягчило удар. Мэттиас заинтересовался молодым человеком, не только из-за его работы, но еще и потому, что его семья была знакома в Праге с семьей Гавличеков. Они принадлежали к интеллектуальной элите страны — обществу, разгромленному немцами и добитому русскими, которые, преследуя свои цели, похоронили тех, кому удалось выжить.

— Мэттиас знал историю Хейвелока?

— Да. От А до Я, — ответил Стерн.

— В таком случае письмо в досье по Коста-Брава приобретает гораздо больший смысл, — сказал юрист. — Я говорю о записке Мэттиаса Хейвелоку.

— Он настаивал на том, чтобы ее обязательно включили в набор документов, — сказал Стерн. — Нам это было заявлено весьма четко, дабы избежать недопонимания.

Предпочти Хейвелок не участвовать в операции, нам предписывалось бы санкционировать отказ.

— Знаю, — ответил Даусон. — Но прочитав в записке о пережитых Хейвелоком в юные годы страданиях, я решил, что Мэттиас имеет в виду только гибель его родителей во время войны. Я и не подозревал того, о чем услышал сейчас.

— Теперь вы все знаете. Мы знаем. — Стерн вновь обратился к психиатру. — Ваш совет, Пол?

— Он совершенно очевиден, — сказал Миллер. — Доставьте его сюда. Обещайте ему все, но обязательно привезите в Вашингтон. Мы не можем допустить нежелательного хода событий, опасных случайностей. Доставьте его живым.

— Согласен, это оптимальный вариант, — прервал медика рыжий Огилви. — Но Мы не должны полностью исключать и иные возможности.

— Ни в коем случае, — сказал доктор. — Вы же сами все уже сказали. Нам приходится иметь дело с параноиком. «Чокнутым». События на Коста-Брава носили для Хейвелока чрезвычайно личный характер. Весьма вероятно, что они послужили взрывателем к мине замедленного действия, заложенной тридцать лет тому назад. Какая-то часть его вернулась в прошлое и вновь защищает себя. Он возводит линию обороны против возможного нападения врагов. Снова скрывается в лесу, после казней, увиденных в Лидице, снова действует в детской бригаде с привязанной к телу взрывчаткой.

— Об этом, кстати, упоминает в своем донесении Бейлор. — Даусон взял со стола телеграмму. — Вот оно: «запечатанные конверты»... «безымянный адвокат»... Он вполне на это способен.

— Он способен на все, — продолжал психиатр. — Для него не существует никаких правил. Начав галлюцинировать, он может переходить из фантазии в реальность и в каждой фазе преследовать двоякую цель: во-первых, найти новые подтверждения того, что на него ведется охота, и, во-вторых, попытаться всеми возможными способами защитить себя.

— А как насчет встречи с Ростовым в Афинах?

— Мы не знаем, был ли вообще в Афинах какой-то Ростов, — сказал Миллер. — Возможно, Хейвелок встретил на улице кого-то, похожего на Ростова, и тогда эта встреча от начала до конца плод его воображения. Нам известно, что Каррас работала на КГБ. С какой стати человек в положении Ростова вдруг направится в Афины, чтобы отрицать очевидный факт?

Огилви чуть наклонился вперед и произнес:

— Бейлор сообщает, что Хейвелок расценил действия Ростова как «прощупывание» и при этом утверждал, что русский имел возможность похитить его.

— Почему же он этого не сделал? — спросил Миллер. — Бросьте, Ред. Вы десять лет на оперативной работе. «Прощупывание» или не «прощупывание», но окажись вы на месте Ростова и зная дела на Лубянке, вы вряд ли упустили бы возможность захватить Хейвелока в обстоятельствах, вытекающих из донесения. Разве не так?

Огилви задумался, глядя на психиатра, и после некоторой паузы ответил:

— Нет, не упустил бы. Потому что при необходимости мог освободить его раньше, чем стало бы известно о похищении.

— Именно. Поведение Ростова представляется нелогичным. Поэтому и возникает вопрос: а был ли Ростов в Афинах или вообще где-нибудь. Не плод ли это фантазии нашего пациента, страдающего манией преследования.

— Из донесения Бейлора следует, что Хейвелок говорил дьявольски убедительно, — вмешался в разговор юрист Даусон.

— Галлюцинирующий шизофреник (а мы вне всяких сомнений имеем дело именно с таковым) может казаться чрезвычайно убедительным, потому что сам абсолютно верит в свои слова.

— И все-таки вы не можете быть до конца уверенным в своем выводе, Пол, — возразил Дэниел Стерн.

— Конечно, не могу. Но мы уверены в одном... нет, в двух фактах: Каррас работала на КГБ и убита на Коста-Брава. Улики в пользу первого неопровержимы, а второе подтверждается двумя независимыми друг от друга свидетелями, причем один из них сам Хейвелок. — Психиатр обвел взглядом участников совещания. — Основываясь на этом, я имею полное право поставить диагноз, на этом и на сведениях, полученных сегодня о некоем Михаиле Гавличеке. Мне не остается ничего иного. Да и вы в конечном счете просили всего лишь совета, а не установления абсолютной истины.

— Обещайте ему все, что угодно... — повторил Огилви. — Как в самых паршивых рекламных объявлениях.

— Но доставьте его сюда, — закончил фразу Миллер. — И сделайте это как можно скорее. Уложите его в клинику, накачайте лекарствами, но выясните, где он запрятал свои защитные средства: «запечатанные конверты» и прочее.

— Полагаю, нет необходимости напоминать вам, — негромким голосом прервал Миллера Даусон, — Хейвелоку известно многое из того, что, став достоянием гласности, способно нанести нам огромный ущерб. С одной стороны это будет серьезным ударом по нашему престижу как в стране, так и за рубежом, а с другой — великолепным источником информации для Совета. Но даже не здесь таится главная опасность. Коды могут быть изменены, источники информации — агенты, группы — предупреждены... но мы не сможем переиграть те случаи, когда наши люди нарушали существующие договоры и грубейшим образом попирали законы страны своего пребывания.

— Не говоря уже о нашем пренебрежении к ограничениям, налагаемым на нас законами США, — добавил Стерн. — Я понимаю, что вы и их имели в виду, но хочу еще раз подчеркнуть всю опасность ситуации. Хейвелок знаком с этой кухней, ему не раз приходилось вести секретные переговоры об обмене захваченными агентами.

— Каждое наше действие оправдано, — резко бросил Огилви. — Если кому-то нужны доказательства, пусть обратится к тем сотням досье, где говорится о наших достижениях.

— И тем тысячам, где, увы, достижения трудно найти, — возразил юрист. — Кроме того, существует такая штука, как Конституция. Надень, вы понимаете, что я выступаю сейчас адвокатом дьявола?

— Чушь и дерьмо! — выпалил в ответ Огилви. — Пока мы получим решение суда или другую официальную санкцию, жена работающего на нас парня или его отец окажутся в Сибири в каком-нибудь ГУЛАГе. В противном случае, если мы возьмемся за дело без промедления, человек Хейвелока всегда сможет договориться с ними о каком-нибудь взаимоприемлемом решении, вроде обмена.

— То, о чем вы говорите, Ред, называется сумеречной пограничной областью, — разъяснил сочувственно Даусон. — Деятельность в этой области допускает даже убийства. Убийства всерьез оправданные. Но так или иначе, многие скажут, что наши достижения не оправдывают наших провалов.

— Даже один-единственный человек, перешедший на нашу сторону, оправдывает все, — жестко сказал Огилви. Взгляд его стал холоден, как лед. — Всего лишь одна семья, вызволенная из их лагеря, где бы он ни находился, перекрывает все издержки. Да и кого, собственно, наша деятельность может задевать? Горстку жалких, визгливых уродов с гипертрофированным эго, размахивающих своими политическими боевыми топорами? Они не стоят нашего внимания.

— Закон утверждает обратное. По Конституции они тоже заслуживают внимания.

— В таком случае срать я хотел на закон и давайте проделаем пару дыр в нашей Конституции. Мне до смерти хочется блевать при виде этих волосатых, горластых говнюков, готовых раздуть любое событие до невиданных размеров лишь для того, чтобы связать нас по рукам и ногам. Я видел тамошние лагеря, мистер юрист. Не только видел, но и сидел в них.

— Именно поэтому вы так много для нас значите, — поспешил вмешаться Стерн, не давая разгореться пламени спора. — Каждый из нас представляет ценность, если даже позволяет себе высказывания, которых лучше было бы избежать. Просто Даусон хотел сказать, что мы не можем допустить сенатского расследования или разбирательства со стороны наблюдательного совета Конгресса. Они свяжут нас по рукам и ногам куда эффективнее, чем толпа престарелых радикалов или команда любителей экологически чистых пищевых продуктов.

— С другой стороны, — сказал Даусон, сочувственно и понимающе глядя на Огилви, — в наших посольствах могут появиться представители полудюжины правительств и потребовать, чтобы мы немедленно прекратили некоторые операции. Ведь вам, Ред, пришлось участвовать в нескольких деликатных делах подобного рода, и вы не хотите, чтобы они совсем заглохли?

— Наш пациент способен добиться этого, — вмешался Миллер. — И, по всей вероятности, приведет свои угрозы в исполнение, если мы его вовремя не перехватим. Без медицинского вмешательства он будет и дальше галлюцинировать и все глубже погружаться в свои фантазии. Все глубже и все быстрее. Мания преследования у него достигнет своего апогея, и тогда он решит, что настало время задействовать все свои защитные механизмы и нанести ответный удар.

— В какой форме эти механизмы могут проявиться, Пол? — спросил Стерн.

— Есть несколько возможных вариантов, — ответил психиатр. — В самом крайнем случае он может вступить в контакт со знакомым ему сотрудником иностранной разведки и пообещать поставлять секретную информацию. Здесь, кстати, видимо, и лежат корни его фантазии о «встрече» с Ростовым. Он может начать писать письма, не забывая направить копию нам, или рассылать телеграммы — мы их без труда перехватим. В этих корреспонденциях будут намеки на его прошлую деятельность, а она, с нашей точки зрения, ни в коем случае не должна стать достоянием гласности. Во всех действиях он станет проявлять чрезвычайную осторожность, стремясь максимально обеспечить свою безопасность. Весь опыт, все реалии его прошлой жизни будут служить его фантазиям. Вы сказали, Дэниел, что он может стать опасным. Но он уже опасен.

— Пообещает поставлять... — произнес юрист, повторив слова Миллера. — Намекнет, что готов поделиться тайнами, не раскрывая их немедленно?

— Да, первоначально именно так. Он постарается нас заставить или вынудить шантажом заявить то, что желает услышать. А именно: Каррас жива, а против него был заговор с целью подтолкнуть уйти в отставку.

— Ни то, ни другое мы не сможем ему объяснить с достаточной убедительностью. У нас нет ни черта, что могло бы послужить доказательством, — сказал Огилви. — Во всяком случае, ничего такого, во что бы он поверил. Хейвелок оперативник. Любую нашу информацию он вначале процедит, затем разжует, чтобы выяснить ее подлинность, что надо проглотить, а остатки выплюнет в навозную кучу. Так что же мы ему скажем?

— Ничего не говорите! — ответил Миллер. — Пообещайте сказать. Делайте так, как сочтете нужным. Скажите, что информация слишком секретна, чтобы доверить ее курьеру, и чересчур опасна, чтобы выпустить ее за стены этой комнаты. Действуйте по его правилам, втягивайте в игру. Надо твердо запомнить одно — Хейвелок страстно желает — или, если хотите — нуждается в том, чтобы его фундаментальная галлюцинация получила подтверждение. Он видел на вокзале женщину, которой якобы нет в живых. Он верит в истинность виденного. Подтверждение можно получить только здесь, и это явится для Хейвелока непреодолимым искушением.

— Извините, начальник, — рыжеволосый оперативник поднял обе ладони, — он попросту на это не купится. Его... как вы там выразились... «реалии его прошлой жизни»? — отметут такой подход с порога. Ваше предложение так же реально, как находка чужого шифра в коробке купленных крекеров. В реальной жизни так не бывает. Он потребует с нашей стороны более сильных аргументов, более мощных.

— Мэттиас? — спокойно спросил Даусон.

— Да, это было бы оптимально, — согласился психиатр.

— Нет, — возразил Стерн. — Ни в коем случае до тех пор, пока у нас остаются иные возможности. Поговаривают, будто он знает об ухудшении своего состояния и поэтому пытается сохранить силы для переговоров по СОЛТ-3. Мы не вправе создавать ему дополнительные осложнения.

— Не исключено, что нам придется пойти на это, — стоял на своем Даусон.

— Может, да, а может, нет, — ответил Стерн и обратился к Огилви: — Ред, почему вы считаете, что мы должны предложить ему нечто совершенно конкретное?

— Это даст нам возможность подобраться к Хейвелоку поближе и захватить его.

— А нельзя выдавать информацию порциями? Чтобы каждая следующая была гораздо важнее предыдущей? Таким образом мы сможем вовлечь его в игру, как говорит Пол. Последнюю и самую важную часть сведений он сможет получить, лишь выйдя из подполья.

— Поиски клада? — рассмеялся Огилви.

— Он, собственно, только этим и занимается, — спокойно заметил Миллер.

— Мой ответ будет: «нет». — Рыжий агент подался чуть-чуть вперед и облокотился о стол. — Успех последовательных операций подобного типа зависит от достоверности сведений. Чем сильнее оперативный работник, тем достовернее должны быть сведения. Объект такого калибра, как Хейвелок, будет использовать подставных лиц, действовать через посредников. Он обернет весь процесс против нас, нашпиговав подставных лиц своей информацией и зарядив посредников вопросами, на которые те потребуют ответ на месте. Этим вовлечет вас в свою игру. Точные ответы ему не нужны, они чертовски усилят его подозрения. Поэтому наши сведения не должны расходиться с тем, что он, по выражению оперативных работников, «чует нутром». Такое чутье невозможно ни описать, ни научно проанализировать. Я назвал бы его внутренним ощущение достоверности. У нас не хватит надежных людей для организации целой серии последовательных действий. Малейшая оплошность в одном звене, и Хейвелок исчезнет со всеми своими игрушками.

— И взорвет мину замедленного действия, — добавил Миллер.

— Ясно, — процедил Стерн.

Итак, ситуация для всех сидящих за столом была ясна. Настал момент, когда Огилви, растрепанный, в вечно измятом костюме, еще раз подтвердил свою ценность. Это, кстати, случалось достаточно часто. Он появился здесь из лабиринта, именуемого оперативной работой, его выводы отличались здравым смыслом, а доводы своеобразным красноречием.

— У нас есть единственный путь, других я не вижу, — заявил бывший агент.

— Какой же? — поинтересовался начальник Консульских операций.

— Я.

— Исключено.

— Подумайте хорошенько, — заторопился Огилви. — Я смогу внести в информацию необходимую достоверность. Хейвелок меня знает. Более того, ему также известно, что я восседаю за этим столом. Для него я один из «них», один из полоумных стратегов, который, если и не даст ответов на все его вопросы, способен хоть что-то объяснить.

Кроме того, у меня есть одно преимущество, которым никто из вас не может похвастать. Я был там, где он провел всю свою сознательную жизнь. Ни одному из вас не довелось побывать в его шкуре. Я единственный, не считая, разумеется, Мэттиаса, которого он, возможно, согласится выслушать.

— Извините, Ред, это исключено. Хотя я полностью согласен с вами. Вы знаете правило. Перешагнув порог этой комнаты, вы навсегда утратили право участвовать в конкретных операциях.

— Это правило придумано здесь, в данной комнате, и вовсе не является Священным Писанием.

— Но оно было принято в силу весьма серьезных причин, — сказал юрист. — По тем же причинам наши дома и машины находятся под постоянным наблюдением, а телефоны с нашего же согласия прослушиваются. Если один из нас попадет в руки любой заинтересованной стороны от Москвы до Пекина или до Персидского залива, последствия будут катастрофическими.

— Не сочтите мои слова проявлением неуважения, мистер советник, но усилия, о которых вы изволили упомянуть, направлены на обеспечение безопасности таких персон, как вы или наш доктор. Они, возможно, распространяются и на Дэниеля. Я же слегка отличаюсь от вас. Они понимают, что, захватив меня, не извлекут из этого никакой пользы и потому не станут этого делать.

— Никто не сомневается в ваших способностях, — возразил Даусон, но я должен...

— То, что я сказал, не имеет к способностям никакого отношения, — прервал юриста Огилви, поднимая руку к лацкану своего изрядно поношенного твидового пиджака. — Взгляните-ка повнимательнее, советник. Видите небольшую выпуклость в дюйме от уголка воротника?

Даусон скосил глаза и произнес безразличным тоном:

— Цианистый калий?

— Точно.

— Иногда, Ред, мне трудно поверить в то, о чем вы говорите.

— Поймите меня правильно, — просто ответил Огилви. — Я вовсе не хочу использовать эту или другие такие же ампулы, спрятанные в подходящих местах. Я не урод, желающий потрясти чье-то воображение. Я не стану совать руку в огонь, демонстрируя свою храбрость. Точно так же я не стремлюсь убивать и не желаю, чтобы убивали меня. Я ношу яд, потому что я — трус, мистер юрист. Вы сказали, что нас охраняют двадцать четыре часа в сутки. Здорово, конечно, но по-моему это повышенная реакция на несуществующую угрозу. Не думаю, что на вас заведено досье на площади Дзержинского. На вас и на присутствующего здесь доктора. Конечно, там есть досье на Стерна, но захват его столь же маловероятен, как находка секрета шифра в крекерах или похищение нами человека ранга Ростова. Такие вещи не делаются. Там есть досье на меня — можете поставить в заклад на это свою юридическую жопу, и я пока не вышел в отставку. Имеющаяся у меня информация вполне реальна и представляет ценность. Тем более сейчас, после того, как я получил доступ в данную комнату. Именно поэтому я таскаю с собой ампулы. Я знаю, как выбраться из безнадежного положения, и наши визави об этом знают. Как ни парадоксально, яд служит мне лучшей защитой. Противнику известно, что ампулы всегда со мной и что я воспользуюсь ими, потому что трус.

— Вы весьма четко изложили причины, в силу которых вам не следует принимать участие в операции, — сказал Стерн.

— Разве? Вы, видимо, плохо меня слушали, и вас следует выгнать за некомпетентность. За то, что не приняли во внимание недосказанного мной. Что вы желаете, шеф? Справку от моего доктора? Хотите освободить меня от всякого рода деятельности?

Стратеги переглянулись. Каждый из них явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Бросьте, Ред, — сказал Стерн. — Не стоит об этом толковать.

— Нет, стоит, Дэн. При принятии решения эта сторона дела обязательно должна учитываться. Нам всем она известна, но мы не хотим о ней упоминать. Так сколько мне еще отведено? Три месяца, от силы четыре? Ведь и своим появлением среди вас я целиком обязан данному обстоятельству.

— Вряд ли это послужило единственной причиной, — мягко заметил Даусон.

— Данный фактор никак нельзя было проигнорировать при подборе кандидатур. Ведь у вас были неограниченные возможности подыскать на это место оперативного работника с большей продолжительность жизни? — Огилви повернулся в сторону Миллера. — Наш доктор это наверняка знает. Не так ли, док?

— Я не являюсь вашим лечащим врачом, Ред, — спокойно ответил психиатр.

— А это вовсе не обязательно. Вам приходится читать медицинские заключения. Недель через пять появятся боли. Они будут усиливаться... Я, конечно, ничего не почувствую, потому что к тому времени буду лежать в больничной палате. Инъекции способны контролировать боль в наше время. Фальшиво-бодрые голоса вокруг станут утверждать, что дело идет на поправку. Затем наступит период, когда я перестану видеть и слышать, и моим друзьям уже не надо будет что-либо произносить. — Бывший оперативник откинулся на спинку стула и перевел взгляд на Стерна. — Таким образом, создалась ситуация, которую наш просвещенный юрист мог бы охарактеризовать как «совпадение благоприятных обстоятельств». Все говорит за то, что русские меня не тронут. А если бы даже Москва попыталась, я ничего не теряю, а Лубянка ничего не получит. Будь я проклят, если вы не понимаете это лучше меня. Я единственный способен вытащить Хейвелока из норы достаточно далеко, чтобы его можно было схватить.

Стерн, не отрывая взгляда от рыжеволосого человека, обреченного на близкую смерть, сказал:

— Вы весьма убедительны, Ред.

— Я не только убедителен, но и полностью прав. — Огилви неожиданно резко отодвинул стул и поднялся на ноги. — Настолько прав, что немедленно отправлюсь домой упаковать вещи и ловить такси до военно-воздушной базы Эндрюс. Поместите меня на военный самолет, нет никакой необходимости извещать всех о моем присутствии на коммерческом трансатлантическом лайнере. Индюкам из КГБ известны все мои паспорта, все прикрытия, которые мне когда-либо приходилось использовать. Сейчас у нас нет времени на то, чтобы изобретать нечто новенькое. Организуйте мне полет через Брюссель на нашу базу в Паломбара. Затем шлите телеграмму Бейлору, чтобы он меня ждал... называйте меня Апачи.

— Апачи? — переспросил Даусон.

— Отличные следопыты.

— Допустим, вы встречаетесь с Хейвелоком, — произнес медик. — Что вы ему скажете?

— Немного. Он мой, как только окажется на расстоянии вытянутой руки.

— Хейвелок многоопытный человек, Ред, — сказал Стерн, внимательно изучая выражение лица Огилви. — Может быть, у него с головой и не все в порядке, но парень он крутой.

— Прихвачу с собой кое-какое оборудование, — ответил обреченный на смерть, направляясь к выходу. — Я тоже личность многоопытная, что отчасти и объясняет мою трусость. И даже близко не подойду к месту, из которого нельзя выбраться. — Огилви, не произнеся больше ни слова, открыл дверь и вышел. Это был быстрый, легкий уход. Стук закрываемой двери прозвучал как заключительный аккорд.

— Мы его больше никогда не увидим, — сказал Миллер.

— Знаю, — ответил Стерн. — Так же как и он нас.

— Как вы думаете, удастся ему добраться до Хейвелока? — спросил Даусон.

— Уверен, — ответил Стерн. — Он его захватит, передаст в руки Бейлору и парочке медиков, которые работают на нас в Риме, и после этого исчезнет. Ред нам ясно дал понять, что не желает слышать фальшивые утешения в больнице. Наш коллега изберет свой собственный путь.

— Он заслужил право на это.

— Я тоже так думаю, — не совсем уверенно произнес юрист, поворачиваясь к Стерну. — Как мог сказать Ред — «не сочтите мои слова проявлением неуважения»; я молю Господа, чтобы дело с Хейвелоком закончилось должным образом. Его просто необходимо обезвредить. В противном случае к нам начнут привязываться правительства по всей Европе, подогревая страсти у фанатиков самых разнообразных направлений. Посольства превратятся в пепел, будут захвачены заложники и разгромлены наши разведывательные структуры. Мы потеряем массу времени и — давайте не будем себя обманывать — погибнет множество людей. И все это по милости одного-единственного человека, утратившего равновесие. Нечто подобное мне уже приходилось видеть собственными глазами, причем по поводам, куда менее значительным, чем в случае с Хейвелоком.

— Именно поэтому я и уверен, что Огилви удастся доставить его сюда, — сказал Стерн. — Хотя я тружусь и не в той области, что Пол. Все же могу представить себе, что творится в душе у Реда. Он чувствует себя глубоко оскорбленным. На его глазах умирали друзья. Погибали в разных местах, от Африки до Стамбула, и он ничем не мог им помочь в силу своего нелегального положения. От Огилви из-за его работы ушла жена, забрав троих детей. Вот уже пять лет он не видит своих ребятишек. Он остался один на один со своей болезнью и обречен на близкую смерть. И все же он не тронулся умом и задался вопросом: имел ли на это право Хейвелок? За что ему такая привилегия? Наш Апачи отправился на свою последнюю охоту, чтобы поставить последний в своей жизни капкан. Охотник в ярости и потому охота сулит удачу.

— И еще, — сказал психиатр. — У него ничего больше нет. Это последняя попытка оправдать все.

— Что именно? — спросил юрист.

— Всю боль, — ответил Миллер. — Боль, которую пришлось перенести и ему, и Хейвелоку. Поймите, в свое время он преклонялся перед ней и до сих пор не в силах этого забыть.

Глава 8

Реактивный самолет нырнул с небес вниз на расстоянии сорока миль к северу от аэродрома Паломбара Сабина. Он держал путь из Брюсселя, старательно избегая обычных маршрутов как гражданской, так и военной авиации. Альпы он пересек в их восточной части. Полет проходил на такой высоте, а спуск совершался так быстро, что шансы быть замеченным практически сводились к нулю. О возможном сигнале на радарах системы противовоздушной обороны достигли предварительной договоренности — его появление и исчезновение не должно было сопровождаться никакими комментариями и уж тем более — привести к расследованию. Приземлившись в Паломбаре, он доставит в Италию человека, тайно поднявшегося на борт в Брюсселе в три часа утра по местному времени. Все называли мужчину Апачи — нормального человеческого имени у него просто не было. Как и многие, подобные ему, этот человек не мог подвергаться риску, проходя формальности у стоек иммиграционных служб или на пограничных пропускных пунктах. Внешность и имя можно изменить, однако упомянутые места находились под постоянным наблюдением людей, которые знали, что искать, и увы, часто добивались успеха. Ум этих людей был натренирован и представлял собой огромный банк данных.

Пилот уменьшил тягу двигателей — он получил подготовку, сажая машины на палубу авианосца, и повел самолет над лесом по пологой глиссанде в направлении аэродрома. Темная посадочная полоса в милю длиной была прорублена в лесном массиве, ремонтные ангары и башня пункта управления находились несколько в стороне. Они были хорошо замаскированы и почти сливались с ландшафтом. Самолет коснулся края полосы; маленькую кабину заполнил рев реверсов. Пилот повернулся в кресле и, стараясь перекрыть шум, почти прокричал, обращаясь к сидевшему позади рыжеволосому человеку средних лет:

— Мы на месте, индеец. Можете забирать свои лук и стрелы.

— Какой остроумный юноша, — произнес Огилви, расстегивая ремни, охватывавшие его грудь. Взглянув на часы, он спросил: — Который здесь час? Я все еще живу по вашингтонскому времени.

— Пять пятьдесят семь. Вы потеряли ровно шесть часов. У вас сейчас полночь, а здесь раннее утро. Остается лишь посочувствовать, если вас ждут на службе. Надеюсь, вам удалось хоть немного поспать?

— Вполне достаточно. С транспортом улажено?

— Вас доставят прямиком к вигваму Большого вождя на виа Витторио.

— Очень смешно. Вы имеете в виду посольство?

— Точно. Вы — специальный груз. Гарантированная доставка прямиком из Брюсселя.

— Все не так. Посольство абсолютно исключено.

— Но у меня такой приказ.

— Я отдаю другой.

* * *

Огилви прошел в маленький кабинет, отведенный для людей, подобных ему. Кабинет располагался в одном из ремонтных ангаров. В нем не было окон и почти не было мебели, зато находились два телефона, связанные с шифровальной машиной. Ведущий к кабинету коридор охранялся тремя парнями, облаченными в неприметные рабочие комбинезоны, под которыми хранилось оружие. Приблизиться к Огилви кому-нибудь неизвестному или принести с собой фотоаппарат было запрещено. В этом случае оружие было бы пущено в ход без предупреждения. Такие предосторожности явились результатом особых переговоров между представителями правительств, которых волновала деятельность, выходящая за рамки официальных соглашений о сотрудничестве специальных служб обеих стран. Короче говоря, тщательная охрана была просто необходима.

Огилви сел за письменный стол и снял трубку с телефонного аппарата слева от себя. Черный цвет говорил о том, что аппарат предназначался для переговоров внутри страны. Рыжеволосый агент набрал запечатленный в памяти номер и через двенадцать секунд услышал сонный голос подполковника Лоренса Брауна.

— Браун у телефона. В чем дело?

— Бейлор Браун?

— Апачи?

— Да. Я в Паломбаре. Новости есть?

— Никаких. Я заполучил всех следопытов Рима. Пока о нем ни слуху ни духу.

— Заполучили что?!

— Следопытов. Мы использовали все платные источники, а также тех, кто нам чем-то обязан...

— Проклятье! Отзовите их немедленно! Вы хоть понимаете, что творите?

— Полегче, приятель. Не думаю, что нам с вами удастся сработаться.

— Мне все равно! Я не дал бы за это и сраного воробья! Вы сейчас имеете дело со змеей, приятель, а не решаете кроссворд для слабоумных. Стоит ему заметить начавшуюся на него охоту, и он поймет, что вы нарушили правила игры. А поняв это, ужалит. Господи, неужели вы полагаете, что за ним никогда не было слежки?

— Мне известны качества моих следопытов, Апачи, — возразил Бейлор воинственным тоном.

— Полагаю, нам следует встретиться и поговорить.

— В таком случае подъезжайте, — предложил подполковник.

— Да, еще одна проблема, — ответил Огилви, — посольство исключено.

— Но почему?

— В домах на противоположной стороне улицы случайно могут оказаться окна. Других причин я не привожу.

— Что же это за причины?

— Он знает, что ни при каких условиях я не покажусь на территории посольства. Камеры КГБ нацелены на все входы и выходы и действуют круглосуточно.

— Он даже не подозревает о вашем приезде, — возразил Бейлор. — Не знает, кто вы.

— Сразу поймет, как только вы скажете.

— Какое имя назвать? — кисло поинтересовался офицер.

— Апачи. Вполне достаточно.

— Он поймет, в чем дело?

— Непременно.

— Мне ваша кличка ни о чем не говорит.

— И не должна.

— Вы определенно не желаете, чтобы мы сработались.

— Весьма сожалею.

— Значит, приезжать вы не хотите. Где же мы встретимся?

— В парке «Вилла Боргезе». Я вас найду.

— Да, пожалуй, это проще, чем мне отыскать вас.

— А ведь вы ошибаетесь, Бейлор.

— В чем?

— Да в том, что мы якобы не сработаемся. — Огилви промолчал, а затем добавил: — Встречаемся через два часа. К тому времени объект уже может связаться с вами.

* * *

Март, как правило, не самый лучший месяц для парка «Вилла Боргезе». Прохлада римской зимы, хоть и не очень суровой, еще не исчезла полностью. Еще не раскрылись бутоны, не вспыхнули красками продолговатые и круглые клумбы — гордость парка весной и летом. Несметное число тропинок, проложенных между линиями к зданию знаменитого музея, казались чуть грязноватыми, зелень — немного блеклой, деревья — сонными. На скамьях вдоль переходных трон лежал слой пыли. Над парком висела легкая дымка; которую обычно смывают апрельские дожди. Но пока природа хранила мартовскую безжизненность.

Огилви стоял у огромного дуба позади музея, граничащего с парком. Было слишком рано, и по аллеям слонялось всего несколько студентов и туристов, томящихся в ожидании момента, когда смотритель распахнет двери, ведущие к сокровищам Боргезе. Бывший оперативник, вновь вернувшийся к деятельности, посмотрел на часы. На его изборожденном морщинами лице промелькнула тень раздражения. Время приближалось к восьми сорока, и сотрудник военной разведки опаздывал уже больше, чем на полчаса. Недовольство Огилви было обращено в равной мере как на себя, так и на Бейлора. Торопясь отвергнуть визит в посольство и желая показать, что командует операцией, он избрал очень плохое место для рандеву. Никуда не годное место. Огилви это понимал. Видимо, и подполковник сообразит, если даст себе труд подумать. Скорее всего; он и опаздывает по этой причине. На самой вилле Боргезе слишком тихо в столь ранний час, она стоит слишком уединенно, и на ее территории чересчур много укрытий, из которых можно вести наблюдение как визуально, так и с помощью приборов. Огилви выругался про себя, это явно не лучший способ утверждения своего авторитета и претензий на руководство. Подполковнику, видимо, пришлось избрать кружной путь, менять средства передвижения, использовать различные уловки в надежде обнаружить слежку. Фотокамеры КГБ нацелены на посольство, и Бейлор оказался в нелегкой ситуации в результате деятельности вашингтонского осла с загадочной кличкой Апачи, которая как нельзя более подходит для коробки с корнфлексом.

Загадка в имени, конечно, была. Но она не имела ничего общего ни с глупостью, ни с маркой корнфлекса. Семь лет назад в Стамбуле два секретных агента с кодовыми именами Апачи и Навахо едва не расстались с жизнью, пытаясь предотвратить организованное КГБ убийство.

У них ничего не вышло, но в ходе операции в четыре утра Навахо попал в критическую ситуацию на пустынном в это время бульваре Ататюрка. Команды убийц из КГБ перекрыли все пути спасения. Гибель казалась неизбежной до того момента, как Апачи, прорвавшись на огромной скорости по мосту на украденной машине, притормозил у тротуара и приказал партнеру либо прыгать к нему, либо остаться без черепа. Под бешеным огнем Огилви сумел проскочить, получив касательное ранение в висок и две пули в правую руку. Человеку, которого семь лет тому назад звали Навахо, было не просто забыть Апачи, ведь без него Майклу Хейвелоку пришлось бы закончить счеты с жизнью в Стамбуле. Огилви очень рассчитывал на хорошую память Навахо.

Звук. Сзади. Он резко повернулся, перед его лицом была черная ладонь, из-за которой виднелось черное лицо. На Огилви внимательно смотрели неподвижные, широко поставленные глаза. Бейлор дважды резко повернул голову и приложил указательный палец к губам. Затем, медленно приблизившись к Огилви, потащил его за толстый ствол дуба и кивнул головой в сторону южного сада, за дальним входом в каменное здание музея. Примерно в сорока ярдах от них находился мужчина в темном костюме, с каменным выражением лица. Он двигался то в одну сторону, то в другую, словно не знал, по какой тропинке пойти.

Издалека до их слуха донеслись один за другим три сигнала автомобильного клаксона и шум мотора. Мужчина замер на мгновение и побежал на звуки. Через несколько мгновений он исчез за восточной стеной виллы Боргезе.

— Отвратительное место, — сказал подполковник, взглянув на часы.

— Это сигналила ваша машина?

— Моя машина стоит у ворот, ведущих на Винито. Сигнал был едва слышен, на что я и рассчитывал.

— Прошу прощения, — произнес бывший оперативник. — Я слишком долго не был в деле. Обычно я не совершал подобных ошибок. В Боргезе прежде было многолюдно.

— Не стоит беспокоиться. Кроме того, я вовсе не уверен, что вы совершили ошибку.

— Давайте сразу поставим все на свои места. Не надо убивать меня добротой.

— Вы не так меня поняли. Ваши чувства нисколько меня не волнуют. КГБ никогда не вело за мной наблюдения, насколько мне известно. Что же случилось сегодня?

Огилви улыбнулся. Значит, все-таки он стоит у руля операции.

— Вы же распустили по всему Риму своих следопытов. Я уже, кажется, имел возможность об этом упомянуть.

Черный офицер помолчал, в его взгляде таилась тревога. Нарушив затянувшееся молчание, он произнес:

— В таком случае с моей службой в Риме покончено.

— Возможно.

— Не возможно, а совершенно точно. Именно поэтому я и опоздал.

— Значит, он все же нашел вас, — мягко сказал рыжеволосый агент.

— Он бил из всех орудий. Я окажусь первым, кто будет разоблачен. Он напал на след Каррас и шел по нему до порта Чивитавеккия. Там ей удалось скрыться. Он не сказал, каким образом и на каком судне. В порту он не только выскочил из устроенной ему ловушки, но и использовал ее в своих интересах, получив нужную информацию от мелкого портового гангстера. То, что он узнал или думает, что узнал, превратило Хейвелока в ходячий пороховой погреб.

— Что именно ему удалось выяснить?

— Он узнал о двойном предательстве. По отношению к нему якобы была применена идентичная тактика: мы настроили женщину против него.

— Каким же образом?

— Кто-то убедил Каррас в том, что он работает на Советы и намерен ее убить.

— Все это мешок дерьма.

— Я только повторяю его слова — точнее то, что сообщили ему. Впрочем, в его версии, если вдуматься, есть определенная логика. Она многое объясняет. В КГБ наверняка есть неплохие актеры, которые могли сыграть ее роль. Это была бы вполне оправданная операция. Мужчина выведен из игры, женщина в бегах. Нейтрализована весьма эффективная пара.

— Вся эта история от начала до конца не более чем мешок дерьма, — возразил Огилви. — Дженны Каррас не существует, она погибла на пляже под названием Монтебелло на побережье Коста-Брава. И она работала на КГБ — была глубоко законсервированным агентом ВКР. Никакой ошибки мы не допустили, но в данных обстоятельствах это не имеет никакого значения. Я слышал, конечно, медицинские термины, но если перевести их на наш язык, они означают лишь одно: у парня поехала крыша. Он мечется между реальностью и своими фантазиями. Но в общем-то он рехнулся.

— Рассуждает он дьявольски убедительно.

— Потому, что не врет. В этом тоже его безумие. Он видел то, что видел.

— Вы повторили его слова.

— Но он не мог видеть ничего подобного, и это тоже — составная безумия. Его зрение искажено. Утратив чувство реальности, он уже видит не глазами, а разумом, а разум у него поврежден.

— Вы тоже весьма убедительны.

— Но я не вру, и разум мой в полном порядке. — Огилви достал из кармана пачку сигарет, вытянул одну и прикурил от древней бензиновой зажигалки «Зиппо», купленной не менее четверти века назад. — Таковы факты, подполковник. Вы, наверное, смогли бы заполнить кое-какие пробелы. Но история в своей основе достаточно ясна. Хейвелока необходимо забрать отсюда.

— Это будет не просто. Допустим, что Хейвелок пребывает в придуманных им самим мрачных пещерах, но при этом остается профессионалом. Возможно, он и не понимает, в каком направлении движется, однако нельзя забывать о том, что этот человек сумел продержаться На оперативной работе целых шестнадцать лет и остаться в, живых. Он внимателен, предприимчив, хитер.

— Нам все известно. Эта как раз и есть реальная сторона его теперешней действительности. Вы сообщили ему о моем прибытии, не так ли?

— Да, я сказал, что здесь находится некто по имени Апачи... — Бейлор сделал паузу.

— Ну и что же?

— Ему это Явно не понравилось. Почему выбор пал на вас?

— А почему он должен был пасть на кого-то другого?

— Не знаю. Может быть, хотя бы в силу того, что он вас недолюбливает.

— Хейвелок передо мной в долгу.

— Теперь ясно, почему ему не понравилось ваше появление здесь.

— Уж не психолог ли вы случайно? Или, может быть — адвокат?

— Понемногу и то и другое, — ответил подполковник, — причем постоянно. А вы разве нет?

— Конечно. Но в данный момент вы поставили меня своими словами в тупик. Объясните, что вы имели в виду?

— Хейвелок сразу и весьма выразительно отреагировал на весть о вашем появлении. "Итак, решено прислать за мной «ходячую кобуру», — сказал он. Это ваше второе имя?

— Детская выходка. Неудачная шутка.

— Но Хейвелок как будто не очень-то веселился. Короче, он намерен позвонить в полдень и передать вам свои инструкции.

— В посольство?

— Нет. В отель «Эксельсиор», где я должен снять для вас номер и быть вместе с вами.

— Что за сукин сын, — бросил Огилви, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— В чем проблема?

— Он будет знать, где я, а я не буду знать, где он. Этот тип сможет за мной следить, а я за ним — нет.

— Что из того? Ведь он просто жаждет встречи с вами. Откажетесь, не сможете его заполучить. Разве не так?

— Не обижайтесь, подполковник, но вы относительно новый паренек в нашем деле и не все знаете. Он хочет заставить меня принять его правила игры.

— Каким образом?

— Мне потребуются два человека — предпочтительно итальянцы, — не вызывающие никаких подозрений. Они пойдут следом за мной, после того как я выйду из отеля.

— Но зачем?

— Да потому, что он может меня забрать, — задумчиво пояснил бывший агент. — Подойдет сзади, на кишащем людьми тротуаре. Этот человек знает все трюки нашего бизнеса... Мужчине, мол, стало плохо на улице, и друг пытается посадить его в машину. Оба американцы, весьма тривиальная сцена.

— Вы хотите сказать, что меня с вами не будет? Но как связной, я должен быть рядом, чтобы не упустить вас из вида.

— Я и говорю, что имею дело с новичком... И вы еще намерены направиться в Каир. Боюсь, что вы не упустите меня из вида, а Хейвелок не упустит из вида вас... Не...

— ...примите мои слова за обиду, — закончил фразу Огилви подполковник. — Хорошо, вы получите требуемое прикрытие. — Он вновь выдержал паузу и продолжил: — Только пусть это будут не двое мужчин, а мужчина и женщина.

— Прекрасно. У вас здесь весьма широкие возможности, подполковник.

— Кроме того, я хочу дать вам еще один совет. Но если вы, «ходячая кобура», попытаетесь когда-либо упомянуть мое имя в этой связи, я не премину заявить, что предложение исходило от вас.

— Сгораю от нетерпения услышать.

— Цели миссий, которые я выполнял для Пентагона и государственного департамента, совпадают. Это неизбежно. Иногда мне требуются чьи-то услуги. Бывает, что услуг ждут от меня. Круг общих интересов все расширяется, хотя, как исполнители, мы зачастую и не встречаемся.

— Мне противно цитировать самого себя, но все же спрошу: что вы хотите сказать?

— Я несу ответственность за очень крупный оперативный регион. Мне, моему учреждению, доверяют многие мужчины и женщины. Я хотел бы, чтобы все созданное мной сохранилось и после моего ухода. Но это не все. Больше всего я хочу, чтобы мои друзья, которых я знаю и которых не знаю, не пострадали. Хейвелок же способен нанести им удар. Он работал в Италии на адриатическом и лигурийском побережьях, в сферу его деятельности входила территория от Триеста на востоке до Гибралтара на западе. Он может спровоцировать месть моим людям. Не думаю, что один отставной, да к тому же безумный оперативник стоит того.

— Я тоже так не считаю.

— В таком случае уберите его. Не заберите, а уберите.

— Эти слова могли бы принадлежать и мне.

— Должен ли я считать, что уже услышал их от вас?

Человек из Вашингтона помолчал, а затем решительно произнес:

— Нет.

— Почему же?

— Потому что подобный акт приведет именно к тем последствиям, которых вы так опасаетесь.

— Исключено. У него не останется времени.

— Мы не можем быть в этом уверены. Если эта история ведет свое начало от Коста-Брава, то мы просто не знаем, что он припрятал в тайниках и где находятся его тайники. Хейвелок мог разместить документы в десятках стран и оставить инструкцию опубликовать их, если он не выйдет на связь в определенные сроки. За последние шесть недель он побывал в Лондоне, Амстердаме, Париже, Афинах и Риме. Почему, спрашивается? Имея возможность путешествовать по всему миру, располагая достаточными на то средствами, он возвращается в те города, где активно работал нелегалом. В этом определенно прослеживается какая-то система.

— Или простое совпадение. Он решил посетить знакомые места, ничего не опасаясь, потому что вышел из игры.

— Может, так, а может, нет.

— Я не совсем улавливаю логику ваших рассуждений. Ведь если вы заберете его, он не выйдет на связь в оговоренные сроки.

— Нам известны некоторые способы.

— Медицинские учреждения, как я догадываюсь? Лаборатории, где клиентов накачивают лекарствами, чтобы ослабить их волю и развязать язык?

— Именно.

— И все же вы не правы. Не знаю, видел ли он на самом деле эту вашу Каррас. Но это произошло в последние сутки. У него просто не было времени что-то предпринять. И было бы ложью с его стороны отрицать это.

— Вы что, ясновидец? Или это ваши догадки?

— Ни то, ни другое. Просто я основываюсь на фактах. Я видел человека в глубоком шоке, пережившего страшное потрясение. Кстати, я почти цитирую его. Случившееся не результат умственной аберрации. Это — реальность. Толкуя о тайниках или о том, что он мог бы предпринять, вы перепеваете мои слова, потому что они содержались в донесении. А я, в свою очередь, слышал эти слова от него. Хейвелок размышлял о том, что мог бы сделать, но не сделал. Улавливаете разницу, уважаемый мистер разработчик стратегии?

— Вы считаете, ваших соображений достаточно, чтобы убить его?

— Я только хочу сохранить жизнь многим людям.

— Наши желания совпадают. Именно поэтому я здесь.

— Итак, вы желаете его увезти, — сардоническим тоном заметил Бейлор.

— Точно так. Разве этого мало?

— Мало. Предположим, вы промахнетесь. Или ему удастся ускользнуть. Что тогда?

— Такого не случится.

— Догадка или ясновидение?

— факт.

— Нет. Это всего лишь предположение, вероятность, на которую я не желаю полагаться.

— У вас, вояка, нет иного выбора. Можете это рассматривать как приказ.

— Тогда, штафирка, извольте выслушать меня. Я своей черной жопой пробивал себе путь в этой армии белых людей, армии с белоснежным командованием и черномордой основой. Мне удалось стать важным зубцом в большой шестеренке белых дядей. И вот появляетесь вы с замашками тайного агента и кличкой с...

— ...пакета с корнфлексом? — прервал его Огилви.

— Вы правильно ухватили. Пакета с корнфлексом. Я не смогу ни назвать вашего имени, ни сослаться на вас, если вдруг окажусь на крючке. Не смогу оправдаться, потому что имею дело с картинкой из дешевого комикса. Если вы провалитесь, а Хейвелок ускользнет, на линии огня окажусь я. И превращусь в объект для расправы. Все завопят: «Эта кофейная рожа провалила операцию! Он развалил всю свою агентурную сеть! Выдрать этот зубец из нашей большой белой шестерни!»

— Лицемерная сволочь! — презрительно бросил человек из Вашингтона. — Спасти свою драгоценную шкуру, больше ему ничего не надо!

— Для этого есть множество причин, которые вам придется, несмотря ни на что, принять во внимание. Я буду действовать следующим образом... Куда бы вы ни направились в этом городе, я стану следовать за вами. Сумеете справиться с ним по-вашему — отлично! Доставлю вас обратно на Паломбару и собственноручно прикручу обоими ремнями безопасности в самолете. Могу даже снабдить рекомендательным письмом, написанным на классической латыни. Но если обосретесь, и он попытается скрыться, я разделаюсь с ним по-своему.

— И это говорит человек, который поверил Хейвелоку и даже просил за него!

— Я вовсе не просил за него. Я сообщил о нем. И мое донесение — там ни слова о том, поверил я ему или не поверил. Хейвелок — реальная угроза мне и осуществляемым мной в Риме функциям. Он также представляет собой опасность для значительной части разведывательной сети, которую я создавал по приказу моего правительства на средства американского налогоплательщика. — Подполковник помолчал и с улыбкой закончил: — Большего мне и не надо знать, чтобы нажать на спусковой крючок.

— Вы готовы зайти столь далеко?

— Я намерен поступить именно так. Мне надо набирать очки.

Огилви отошел от дерева и, выглянув из-за высоких кустов, осмотрел сонный парк. Затем спокойно, совершенно бесстрастным голосом тихо произнес:

— Знаете, а ведь мы можем вас потерять. Если потребуется, я вынужден буду убить вас.

— Верно, — согласился офицер. — А я могу забыть об «Эксельсиоре». Вам придется занять комнату от моего имени, а когда последует звонок Хейвелока, выдать себя за меня. Он считает, что я должен лично подтвердить ваше присутствие в отеле. Мне Хейвелок поверит, так как знает, что я уязвим. Да, кстати, когда будете с ним беседовать, не перестарайтесь, выдавая себя за черномазую обезьяну. Я все же выпускник университета. Закончил с отличием курс в семьдесят первом году.

Агент повернулся к подполковнику и произнес:

— Я могу вам гарантировать — если надо — военный суд. Мотивы — прямой отказ от выполнения приказов командования в условиях, сложной оперативной обстановки.

— При беседе, которой не было? А если даже и была, я, хорошо ориентируясь в обстановке, в соответствии с уставом принял новое решение. Объект нашел предложенные ему условия неприемлемыми, и я потребовал, чтобы в Рим был направлен другой человек. Что скажете на это, «ходячая кобура»?

Прошла почти минута, прежде чем Огилви ответил. Он швырнул сигарету на землю и, неторопливо вдавив ее ногой в грязь, произнес:

— Вы талантливый человек, подполковник, и без вашей помощи мне не обойтись.

— Вы действительно так жаждете заполучить его живьем?

— Да.

— Я так и думал. Я услыхал это в тоне вашего голоса, когда мы беседовали по телефону. Сейчас мне нужно было лишь подтверждение от вас лично, мистер стратег. Рассматривайте меня как дополнительную подстраховку, которой вы не желаете, но на которой настаивает главный бухгалтер вашей фирмы. Если мне придется отвечать за свои поступки, я ничего не потеряю. Я смогу доказать необходимость своих действий лучше любой умной головы, заседающей за круглым столом в округе Колумбия. Ведь, в конце концов, я единственный, кому удалось с ним поговорить, и только я знаю, что он сделал, а что — нет.

— Боюсь, очень скоро вам представится возможность убедиться в собственной ошибке.

— Все же я предпочитаю рискнуть. Видите, насколько я уверен в себе?

— В этом нет никакой необходимости. И вам не придется отвечать за свои действия; я не ошибусь, и ему не удастся скрыться.

— Очень рад услышать подобное. Итак, что вам потребуется, кроме той пары, которая последует за вами от отеля?

— Ничего. Все необходимое оборудование я привез с собой.

— Что вы намерены ему сказать?

— Да все, что он желает услышать.

— Какие средства вы предполагаете использовать?

— Весь свой опыт. Вы уже договорились о номере в гостинице?

— Сорок пять минут тому назад, — ответил Бейлор. — Но не о номере, об апартаментах. Необходимо, чтобы в помещении было два телефонных аппарата на тот случай, если у вас вдруг возникнет искушение скрыть от меня место встречи. Я буду слушать все, что он скажет.

— Вы загоняете меня в угол, мальчуган.

— На это я вам ничего не отвечу. Давайте лучше еще раз рассмотрим наше дело с моей точки зрения. К концу дня вы направитесь в Вашингтон. С ним или без него, не имеет значения. В любом случае вы чисты. Удалось вам захватить Хейвелока живым, прекрасно. Не удалось — я готов принять на себя всю ответственность за последующее. В Пентагоне со мной считаются, в сложившихся обстоятельствах мое решение там будет воспринято «как необходимая крайность» и одобрено.

— Вы знакомы и с этими инструкциями?

— Вплоть до последнего из ста одного содержащегося в них противоречия. Возвращайтесь к вашей красивой жизни, мистер стратег. Будьте здоровы и счастливы, обретаясь в интеллектуальных кругах Джорджтауна. Шлите издалека свои мудрые предписания, а всю оперативную работу оставьте нам. И тогда жизнь для вас станет куда приятнее.

Огилви с огромным трудом прогнал гримасу, готовую исказить его лицо. Волна острой боли, зародившись в грудной клетке, поднялась вверх, залив горло и перехватив дыхание. С каждым днем эта волна вздымалась все выше. Боль становилась все острее. Сигналы неизбежного.

— Большое спасибо за совет, — ответил бывший оперативник.

Глава 9

Палатин, один из семи холмов Рима, расположился за аркой Константина. По его склонам там и сям виднелись алебастровые пятна древних развалин. Палатинский холм являлся местом рандеву.

В четверти мили к северо-западу от ворот Грегорио располагалось Место, где древние искали покоя. У дальнего конца мощенной камнем тропы, обрамленной с обеих сторон иззубренными руинами старинной мраморной стены, на нешироком пьедестале возвышался бюст императора Домициана[19]. Ветви диких олив ниспадали на обработанный резцом камень, а снизу на него наползали коричневые и зеленые лозы, заполняя собой каверны и образуя причудливый узор на растрескавшемся, но все же вечном мраморе. В самом конце тропы, за покрытым пятнами суровым лицом Домициана можно было увидеть остатки фонтана, встроенного в склон холма. Место уединения заканчивалось тупиком, оно не имело второго выхода.

Этот уголок зарослей, принадлежащих совсем иному времени, являлся местом встречи. Время встречи — тридцать минут — между тремя пополудни и половиной четвертого, в тот час, когда солнце, переступив в западную часть небосвода, начинало склоняться к закату. В этом месте должна была состояться встреча двух человек, каждый из которых преследовал свои собственные цели. Эти двое прекрасно понимали, что расхождение в целях могло привести к смерти любого из них. Обстоятельства требовали исключительной осмотрительности и осторожности.

Все началось без двадцати три. Хейвелок занял позицию за группой кустов на ближайшем возвышении, господствующем над местом встречи, в нескольких сотнях футов от бюста Домициана. Он был сосредоточен и очень зол. Его взгляд постоянно перебегал с мощенной камнем тропы на буйную растительность за огораживающими ее мраморными останками стен. Полчаса тому назад, со своего места в уличном кафе на виа Винито, как раз напротив «Эксельсиора», он увидел то, чего все время опасался. Не успел рыжеволосый Огилви выйти через стеклянные двери, как из соседнего ювелирного магазина появилась пара — мужчина и женщина. Они вышли немного быстрее и держались слегка раскованнее, чем следовало бы. Магазин имел широкую наружную витрину, открывающую перед находящимися в нем прекрасное поле зрения. Человек из Вашингтона, прежде чем влиться в поток пешеходов, на мгновение задержался и искоса бросил взгляд направо. Он искал глазами свое сопровождение, чтобы коротким кивком головы, взглядом или незаметным движением руки привлечь к себе внимание в толпе. Апачи не будет захвачен по пути на Палатин. Огилви предвидел возможность такого поворота событий и принял все меры предосторожности. По телефону бывший оперативник, а ныне высокомерный разработчик стратегии, сказал очень мало. Он сообщил, что располагает интересными, но совершенно секретными сведениями, которыми готов поделиться с Хейвелоком. Из этой информации Майкл, видимо, сможет получить ответы на интересующие его вопросы.

— Не бойся, Навахо, мы потолкуем.

Но если Апачи готов предоставить необходимые сведения, зачем ему посторонняя защита? И почему он так охотно согласился на встречу в столь уединенном месте? Почему не предложил встретиться просто на улице, или в кафе? Человек, уверенный в полезности сообщаемых им сведений, не заботится так о своей защите, как это сделал стратег.

Может быть, вместо разъяснения Вашингтон уготовил для него совсем иное послание?

Разделаться с ним? Прикончить?

«Я не говорю, что мы убьем вас. Вы живете не в такой стране... Но с другой стороны, почему бы и нет?» — сказал Бейлор Браун, подполковник, связной разведки из посольства США в Риме.

В Вашингтоне, очевидно, приняли именно такое решение и послали в Рим убийцу высокой квалификации. Хейвелок отдавал должное талантам Огилви, но не уважал его как личность. Бывший агент принадлежал к тем людям, которые слишком легко оправдывали силовые методы работы и исповедовали взгляды, исключающие жалость в тех случаях, когда насилие являлось обоснованным. Коллеги — оперативники хорошо знали подобный тип людей. Огилви был убийцей и, постоянно испытывая потребность мстить, старался подавить в себе ярость, но мог скрыть ее от кого угодно, только не от тех, кто оказывался с ним рядом в условиях максимального стресса. Кто хоть раз работал с ним вместе, делал все, чтобы впредь избежать этого.

После Стамбула Майкл совершил нечто, абсолютно ему несвойственное. Встретился с Энтони Мэттиасом и посоветовал убрать Огилви с оперативной работы, поскольку тот опасен для дела. Майкл был готов выступить перед стратегами на закрытом заседании, но Мэттиас, как всегда, нашел менее болезненный способ разрешить непростую ситуацию. Огилви был настоящий эксперт, очень немногие имели такой опыт проведения тайных операций. Государственный секретарь распорядился поднять его по служебной лестнице. Огилви сам стал разрабатывать стратегию.

В настоящее время Мэттиас находился вне Вашингтона, и мысль об этом не утешала. Ведь решения зачастую принимаются без достаточной проработки только потому, что человек, способный потребовать более глубокого анализа, оказывается вне досягаемости. Необходимость быстро реагировать в условиях возникшего кризиса часто толкает на не до конца обдуманные действия.

Вот оно, подумал Хейвелок, когда его взгляд зацепился за фигуру человека на поросшем зеленью склоне за правой стеной убежища Домициана. Это был тот самый мужчина, который вместе с женщиной выходил из ювелирного магазина рядом с отелем «Эксельсиор», тот, что сопровождал Огилви. Майкл посмотрел налево, там, как он и ожидал, оказалась женщина. Она стояла на ступенях древних бань, держа в левой руке альбом для эскизов. Но в ее правой руке не было карандаша — она лежала за лацканом габардинового жакета. Хейвелок перевел взгляд на мужчину справа. Тот уже сидел на земле, вытянув ноги. На его коленях лежала раскрытая книга, ни дать ни взять — римлянин, выкроивший часок для отдыха и спокойного чтения. По странному совпадению рука его тоже находилась у лацкана грубого твидового пиджака. Эти двое несомненно поддерживали радиосвязь, и Майкл знал точно, на каком языке идут переговоры. На итальянском.

Итальянцы. Никаких чиновников из посольства, никаких сотрудников ЦРУ, ни Бейлора и вообще ни одного американца. Огилви будет единственным. Все сходится как нельзя лучше: американский персонал устранен от проведения операции, чтобы не было опасных свидетелей. Используются только местные агенты, которые будут молчать при любых обстоятельствах, или которых можно заставить замолчать. Итак, его хотят убить.

Но почему? Почему его действия воспринимаются в Вашингтоне как серьезный кризис? Почему эти люди хотят видеть его покойником? Что он сделал или что знает, оправдывающее подобное решение? Вначале они использовали Дженну Каррас, чтобы устранить его со сцены. Теперь хотят и вовсе убить. Господи, что же это происходит?!

Кроме этой пары, должны быть и другие. Где же они? Хейвелок разбил всю видимую территорию на квадраты и, напрягая зрение, принялся изучать каждый из них. Убежище Домициана не принадлежало к числу самых известных достопримечательностей Палатинского холма. Этот крошечный кусочек древнего мира продолжал медленно погибать. Отвратительный месяц март вообще свел на нет число нарушителей покоя убежища. Далеко на востоке, на небольшой возвышенности, Хейвелок увидел детей, играющих под недремлющим оком двух взрослых, видимо, учителей. К югу, ниже того места, где он находился, раскинулась поляна, поросшая нестриженой травой. На ней торчали разновысокие остатки колонн времен ранней империи — белые обескровленные трупы былого величия. Несколько туристов, навьюченных фотографическим оборудованием — каждый несколькими камерами и кофром — делали снимки, позируя друг другу среди руин. Но рядом с убежищем Домициана не было никого, кроме этих двух, расположившихся по обе стороны мраморных стен, идущих от входа параллельно тропинке. Если эти люди отличные стрелки, то никакой другой поддержки и не потребуется. В убежище ведет единственный вход, а человек, пытающийся перелезть через стену, станет превосходной мишенью. Это был туннель с единственным выходом, который как нельзя лучше отвечал поставленной цели — убийству. Итак, они последовали еще одному правилу: используйте местные кадры по минимуму, дабы избежать возможного шантажа в будущем.

Майкл непроизвольно подумал об иронии создавшейся ситуации. Сегодня утром он облазил весь Палатин, подыскивая место с теми преимуществами, которые теперь обратились против него.

Хейвелок бросил взгляд на часы. До трех оставалось всего четырнадцать минут. Надо действовать быстро, но не раньше, чем появится Огилви. Апачи голыми руками не взять. Он хитер и знает, что следует оставаться как можно дольше вне поля зрения противника, чтобы отвлечь его внимание и энергию во время продолжительного ожидания. Майкл прекрасно понимал это и сосредоточился на женщине с альбомом для эскизов и на мужчине, расположившемся на траве.

Но вот наконец появился Огилви. Без одной минуты три рыжеволосый агент возник в поле зрения Майкла. Он двигался по тропе, ведущей от ворот Грегорио, и пока видны были только его голова и плечи. Огилви прошел мимо сидящего на траве итальянца, ничем не показав, что знает его. Хейвелок обратил внимание на какую-то странность в самом Огилви. Возможно, дело в его одежде, как всегда мятой... но сейчас она была вдобавок и слишком велика для его коренастой фигуры. Как бы то ни было, он казался совсем другим, Хейвелок пока не мог рассмотреть липа; нечто странное было в его походке и осанке. Казалось, пологий склон холма слишком крут для него. Апачи сильно изменился со времени их встречи в Стамбуле. Последние два года не пощадили его.

Огилви подошел к остаткам мраморной арки, служившей входом в убежище, и миновал ее. Итак, отсчет времени начался.

Майкл выбрался из служивших ему укрытием густо разросшихся кустов и торопливо пополз, прижимаясь к земле вниз по склону, поросшему жесткой высокой травой. Он двигался к северу по широкой дуге, до тех пор пока не оказался у подножия холма. Майкл посмотрел на часы. Прошло почти две минуты с того момента, когда он начал передвижение.

Теперь женщина находилась над ним, на расстоянии примерно ста ярдов и справа от убежища Домициана. Хейвелок не видел ее, но знал, что она на прежнем месте. Женщина избрала прекрасную точку для обзора и в случае необходимости для ведения огня. По всей видимости, опыта ей не занимать. Встав на четвереньки, Майкл пополз вверх по склону, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться. Кругом стояла тишина.

Вот он достиг гребня холма. Теперь женщина была прямо перед ним на расстоянии не более шестидесяти футов. Она по-прежнему стояла у верхней ступени дугообразной белой лестницы, ведущей к мраморной ванне. Перед собой она держала альбом, но ее глаза были обращены совсем в ином направлении. Она безотрывно вглядывалась во вход убежища, напряженная и готовая к мгновенному движению. Хейвелок увидел именно то, что и предполагал увидеть. Теперь рука женщины не покоилась на лацкане, а была скрыта глубоко за бортом габардинового жакета, вне сомнения сжимая рукоятку автоматического пистолета. Ей не составляло никакого труда быстро извлечь оружие и открыть прицельную стрельбу. Майкл, конечно, опасался пистолета, но в данный момент гораздо больше боялся радио. Через несколько секунд радиопередатчик может стать союзником, но сейчас он столь же опасен для него, как и пистолет.

Хейвелок еще раз взглянул на часы. Его раздражал неуемный бег секундной стрелки. Следует торопиться. Он спустился чуть ниже гребня и прошел к выложенной разбитым камнем старинной траншее, идущей от водного источника к ванне. Могучая сорная трава произрастала из трещин на дне и по стенам траншеи, полностью прикрывая ее и придавая ей вид отвратительной, извивающейся тысяченожки. Хейвелок раздвинул влажные скользкие растения, лег на живот и пополз по выщербленному мраморному дну канавы. Через тридцать секунд он вынырнул из зеленых зарослей и оказался в руинах круглого бассейна, который много столетий тому назад видел натертые благовониями, изнеженные телеса императоров и куртизанок. В семи футах над ним, всего восемью полуразрушенными ступенями выше находилась женщина с единственной целью убить его, если ее теперешний хозяин самостоятельно не справится с этой задачей. Она стояла спиной к нему, широко расставив толстые ноги, похожая на сержанта, командующего пулеметным расчетом.

Хейвелок внимательно изучил остатки мраморной лестницы. Ступени казались очень хрупкими, и вторая отделялась от первой металлической решеткой двенадцати дюймов высоты. Решетка, видимо, должна была предотвратить попытки чересчур любознательных туристов проникнуть ниже к руинам бассейна. Любая из ступеней могла с грохотом рухнуть под тяжестью тела. Ну, а если в этот самый момент нанести тяжелый удар? Хейвелок понимал, что решение следует принимать быстро, а двигаться еще быстрее. С каждой минутой будет нарастать тревога убийцы, скрывшегося в убежище Домициана.

Хейвелок тихонько пошарил рукой под свисающими со стены растениями. Его пальцы наткнулись на твердый, с заостренными краями предмет. Это оказался обломок мрамора, по которому две тысячи лет тому назад прошелся резец мастера. Майкл зажал обломок в правой руке, а левой вытянул из-за пояса автоматический пистолет «лама», конфискованный в Чивитавеккия у незадачливого кандидата в мафиози. Много лет тому назад, проходя элементарную школу выживания, он выучился стрелять левой рукой так же, как и правой. Это искусство теперь должно послужить ему. Оно явится его личным прикрытием. Если его тактика не сработает, то женщине, которая должна гарантировать его смерть на Палатинском холме, придется самой умереть. Но пока это было всего лишь прикрытие, вариант, призванный сохранить ему жизнь. Хейвелок очень не хотел сорвать свидание, назначенное в убежище Домициана.

Он медленно приподнялся и, выставив вперед согнутую в колене ногу, изготовился к броску. Теперь женщина находилась прямо над ним на расстоянии не более четырех футов. Майкл отвел назад правую руку с тяжелым острым обломком и, бросившись вперед, одновременно метнул его изо всех сил в укрытое габардином пространство между лопатками женщины.

Шум или инстинкт? Женщина начала повертываться в его сторону, но уже последовал удар. Остроконечный обломок врезался ей в шею у основания черепа, черные волосы мгновенно окрасились кровью: Хейвелок пронесся по ступеням и, обхватив ее за талию, сволок вниз через металлическое ограждение, одновременно зажимая предплечьем рот. Они оба тяжело упали на мраморное дно ванны. Во время падения Майкл сумел повернуть тело женщины и теперь оказался сверху. Он наступил ей коленом на грудь и сильно надавил стволом «ламы» на горло.

— Слушайте меня внимательно! — жестко прошептал Хейвелок, твердо зная, что ни посольство, ни Огилви не стали бы сотрудничать с человеком, не знающим английского языка — слишком велика цена возможного недопонимания. — Берите радио и потребуйте, чтобы ваш приятель явился сюда со всей возможной скоростью! Скажите, что ситуация чрезвычайная. Скажите также, чтобы он прошел через рощу ниже арки. Вы не хотите, чтобы он попался на глаза американцу.

— Cosa dici?[20]

— Вы меня слышали и все прекрасно поняли! Делайте как вам говорят! Скажите, вам кажется, что вас обоих предали. Спокойно! Я понимаю по-итальянски! — добавил Хейвелок и сильнее вдавил ствол пистолета в шею женщины. — Presto![21]

Широкое мужеобразное лицо женщины исказила гримаса боли. Словно кобра с зажатой щипцами змеелова головой, она со свистом втянула в себя воздух. Майкл поднял колено, и она неуверенным движением потянулась к лацкану жакета, отвернула его и извлекла на свет миниатюрный, размером с толстую пуговицу микрофон. В самом его центре находилась крошечная кнопка передатчика. Женщина надавила на нее, и через Палатинский холм на расстояние нескольких сот ярдов полетел радиосигнал.

— Trifoglio! Trifoglio![22] — поспешно произнесла она позывные. — Ascolta! Abbiamo un'emengenza![23] — Она точно исполняла приказ Хейвелока. В хриплом шепоте ясно слышались панические нотки, они усиливались по мере того, как ствол «ламы» все сильнее давил на ее горло. До слуха Майкла донесся ответ, произнесенный металлическим голосом:

— Che avete? Quale? Arrive![24]

Хейвелок поставил женщину на колени, разорвав на две части ее жакет. Чуть выше пояса он увидел рукоятку мощного автоматического пистолета крупного калибра, торчавшую из удлиненной кобуры. Кобура казалась слишком длинной потому, что из нее высовывался металлический цилиндр с просверленными в нем отверстиями, наглухо прикрепленный к стволу глушитель. Вне всякого сомнения женщина была профессионалкой. Майкл быстро выдернул пистолет из кобуры и сунул за пояс. Он рывком поднял женщину на ноги и, резко толкнув вперед к лестнице, заставил выползти наверх ко второй ступеньке так, чтобы они оба могли видеть, что происходит за невысоким металлическим ограждением древней ванны. Майкл находился позади женщины. Он навалился на нее всем своим весом, лишая возможности двигаться. Левой рукой он прижимал «ламу» к ее виску, а согнутой в локте правой — зажал шею. Через несколько секунд он увидел ее партнера, который, пригнувшись, перебегал через заросли чуть ниже входа в убежище. Этого было достаточно. Без всякого предупреждения Майкл напряг левую руку, превратив ее в железные тиски, лишившие женщину возможности дышать. Тело ее обмякло. Она пробудет без сознания по меньшей мере до наступления темноты.

Майкл не хотел убивать ее, он желал, чтобы она могла поведать своим хозяевам о том, что с ней произошло. Ее тело сползло по изъеденным временем ступеням и плюхнулось на дно поросшей сорняками ванны.

Мужчина осторожно появился из-за кустов, держа руку за бортом твидового пиджака. Время бежало слишком быстро, прошло очень много минут. Значительная часть получаса, отведенного на ожидание, уже потрачена. Еще немного и убийца, присланный из Вашингтона, начнет беспокоиться. Если он выйдет из убежища Домициана и увидит, что его охрана исчезла, а контроль за ситуацией потерян, то ему останется лишь убежать. Этого допустить нельзя! Ответы, которые так стремился получить Хейвелок, находились от него в каких-то пятидесяти ярдах среди древних руин; и ответы на вопросы можно будет получить только в том случае, когда удастся — если вообще удастся — добиться контроля за ситуацией. «Да шевелись же ты, наемник!» — молил про себя Хейвелок, по мере того как итальянец медленно приближался.

— Trifoglio, trifoglio! — хрипло прошептал Майкл и, захватив со ступени горсть щебенки, бросил ее верхом в противоположный конец овальной мраморной ванны.

Мужчина побежал на звук голоса, прохрипевшего код, и к месту, откуда вылетели камни. Хейвелок сдвинулся влево. Скорчившись на третьей ступеньке, он ухватился за металлический штырь загородки, испытывая ногами прочность камня под ними. Ступени, видимо, должны выдержать.

И они выдержали. Когда итальянец приблизился к краю лестницы, Майкл взвился вверх. Он возник из ничего, приведя бегущего в состояние шока. От изумления и ужаса мужчина остановился. У него перехватило дыхание. Хейвелок размахнулся и изо всех сил ударил итальянца пистолетом в лицо, дробя кости и кроша зубы. Кровь, брызнув из разбитых губ, мгновенно залила пиджак и рубашку. Мужчина начал оседать на землю. Хейвелок подбежал к нему, подхватил под мышки и с поворотом швырнул безжизненное тело в сторону мраморной ванны. Итальянец с глухим звуком плюхнулся на дно. Он лежал, раскинув руки и ноги, его окровавленная голова оказалась на животе женщины. Ему тоже будет что рассказать, подумал Майкл. Очень важно, чтобы этих людей услыхали вашингтонские стратеги. Необходимо, чтобы они там поняли: если сейчас, через несколько минут он не получит необходимых ответов, то Палатин явится всего лишь началом.

Хейвелок засунул «ламу» во внутренний карман пиджака. Но огромный трофейный автоматический «магнум» давил на ногу, и это раздражало. Придется сохранить обе пушки. Маленькую «ламу» легко спрятать, в то время как «магнум», снабженный глушителем, может оказаться весьма полезным в целом ряде ситуаций. Неожиданно на него накатил холодный вал депрессии. Всего двадцать четыре часа назад он думал о том, что ему больше никогда до конца дней не придется держать в руках оружие. Ведь в глубине души он испытывал к нему отвращение, боялся его и ненавидел. Именно поэтому он и научился в совершенстве владеть им. Хейвелок пользовался оружием для того, чтобы выжить, и для того, чтобы заставить замолчать грохот других стволов — стволов из далекого детства. Его ранние, наполненные ужасом дни в некотором роде оказались прообразом всей последующей жизни, той жизни, которой, как он верил до недавнего времени, положен конец. Искоренить зло, позволить существовать всему живому... уничтожить всех палачей Лидице, которые когда-либо были на земле, в любой их форме. Он отошел от той жизни, но палачи тянутся за ним следом, натянув не себя другую личину. Хейвелок застегнул пуговицы на пиджаке и направился ко входу в убежище Домициана, на встречу с человеком, который горел желанием его убить.

Пока он двигался в сторону дряхлой арки входа, его глаза инстинктивно обшаривали грунт, а ноги по привычке выбирали место, свободное от сухих веток, чтобы треск не выдал его присутствия. Майкл прошел вдоль выщербленной временем стены арки и бесшумно шагнул под ее свод. Он тихонько раздвинул свисавшие ветви и заглянул вовнутрь убежища Домициана. Огилви находился в дальнем конце каменной тропы. Он стоял у пьедестала императорского бюста и, дымя сигаретой, внимательно изучал склон холма справа от убежища — те самые заросли кустов, в которых всего девятнадцать минут тому назад скрывался Майкл. Апачи делал свои выводы, и в точности его анализа можно было не сомневаться.

Было прохладно, и Хейвелок обратил внимание, что мятый, дурно сидящий пиджак Огилви застегнут на все пуговицы. Но он также видел, что это не помешает агенту в случае необходимости быстро извлечь пистолет. Майкл внимательно посмотрел на лицо стратега. Никогда еще он не видел его таким бледным. Оно изменилось до неузнаваемости. Морщины стали глубже, длиннее и удивительно напоминали трещины на крошащемся мраморе древних руин. Даже не медик мог понять, что Огилви тяжело болен. Если в нем и сохранились какие-то силы, то они были упрятаны так же далеко, как оружие под наглухо застегнутым пиджаком.

Майкл выступил из-под арки. Он был весь внимание, так как не имел права допустить каких-либо неожиданных действий со стороны бывшего агента.

— Хэлло. Это ты, Ред?

Прежде чем ответить на приветствие, Огилви лишь слегка повернул голову, показав тем самым, что заметил присутствие Хейвелока.

— Рад видеть тебя, Навахо.

— Брось к дьяволу это «Навахо». Здесь не Стамбул.

— Согласен, мы в другом городе. Но в Стамбуле, кажется, мне как-то удалось спасти твою задницу, если не ошибаюсь?

— Ты спас ее, но лишь после того, как подставил под смертельный удар. Еще чуть-чуть и меня бы прикончили. Я предупреждал, что на мосту нас ждет ловушка, но ты, так называемый «руководитель» — этого звания ты явно не заслужил — утверждал иное. Ты вернулся за мной только потому, что я говорил о ловушке в присутствии оперативного контролера. Он обязательно упомянул бы о моих словах в своем донесении.

— Но я все-таки вернулся, — злобно прервал Хейвелока Огилви. Краска начала заливать его мертвенно-бледное лицо. Но усилием воли он сдержал себя, слабо улыбнулся и, пожав плечами, закончил: — Впрочем, теперь это не имеет никакого значения.

— Согласен. Полагаю, ты сейчас готов пожертвовать собой и своими детьми, чтобы оправдаться. Но так или иначе ты вернулся. Я весьма тебе признателен. Не знаю, правда, что было безопаснее, спасаться с тобой или просто прыгнуть в Босфор.

— Ты бы ни за что не выбрался.

— Кто знает, кто знает...

Огилви швырнул окурок на землю, раздавил ногой и, шагнув вперед, произнес:

— Только не детьми, Хейвелок. Собой, да. Но не детьми.

— Хорошо, хорошо. Оставим детей.

Майкл сразу же пожалел, что в полемике непроизвольно упомянул ребятишек Огилви. Он вспомнил о том, что жена оставила бывшего оперативника и забрала с собой детей. Немолодой человек остался один-одинешенек в сумеречном мире тайн, наедине со своими терзаниями.

— Давай поговорим, — произнес посланец Вашингтона, направляясь к мраморной скамье у тропы. — Присаживайся... Майкл. Или, может, просто Майк? Я уже и не помню.

— Зови как нравится. Но я лучше постою.

— А я сяду. Не хочу скрывать, что чувствую себя совершенно разбитым. Путь из округа Колумбия до Рима не близок. Полетного времени до дьявола. А я с некоторых пор плохо сплю в самолете.

— Ты выглядишь здорово утомленным. Огилви вскинул глаза на Хейвелока и произнес:

— Это ты тонко подметил. Скажи-ка мне лучше, сам-то ты не устал, Майкл?

— Очень, — ответил Хейвелок. — Устал от всей вашей чудовищной лжи. От всего того, что произошло. С ней. Со мной. С вашими стерильными кабинетами и извращенным мышлением. Да простит меня Господь за то, что я так долго был одним из вас. Ты понимаешь, что вы творите? С какой целью, скажи мне.

— Это весьма серьезное обвинение, Навахо.

— Я уже сказал, брось эту дурацкую кличку.

— Годится только для коробки с корнфлексом? Так, что ли?

— И туда не пойдет. Для твоего сведения, племя навахо было родственным племени апачей, но в отличие от последних навахо народ миролюбивый, он только защищался в случае необходимости. Так что тот псевдоним не годился ни в Стамбуле, ни тем более здесь, в Риме.

— Интересно. А я всего этого не знал. Вообще-то я думаю, что такие познания типичны скорее не для уроженцев Америки, а для тех, кто привезен был в страну после того, как в детстве пережил страшные мучения. Я хочу сказать, что изучение истории было своего рода проявлением чувства благодарности. Ты полагаешь, я не прав?

— Я вообще не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Неправда, прекрасно понимаешь. Мальчишка видит массовое убийство, видит, как расстреливают из пулеметов соседей и друзей, а их трупы бросают в траншеи. Его мать отправлена Бог знает куда, и он знает, что никогда больше ее не увидит. Этот мальчишка личность. Он скрывается в лесу, питается лишь тем, что удастся украсть или поймать в силки. Он боится людей. А когда его находят, целых несколько лет бегает по улицам со взрывчаткой, привязанной к телу. Враги кругом, и каждый из них — его потенциальный убийца. А ведь мальчишке нет и десяти, когда ему исполняется двенадцать, его отец гибнет от рук Советов... Боже мой, такой ребенок, достигнув тихой гавани, начнет изучать все о своем новом доме. Он в душе не перестает повторять: «Благодарю за то, что вы позволили мне приехать сюда...» Ты ведь согласен со мной, Гавличек?

Итак, они распахнули двери к самому сокровенному. Конечно, разработчики стратегии выяснили его прошлое, ему следовало раньше догадаться об этом. Ведь его действия неизбежно должны были повлечь за собой именно такую реакцию. В свое время ему гарантировали, что о его прошлом узнает только самый верхний эшелон руководства. Остальным будут продемонстрированы официальные досье британской службы МИ-6: сирота из Словакии, родители погибли в Брайтоне при бомбардировке, разрешено усыновление и эмиграция. Это все, что им положено было знать. Раньше. Не сейчас.

— Все это не имеет никакого отношения к делу.

— Кто знает, может быть, и имеет, — сказал бывший оперативник и слегка подвинулся на скамье. Его рука как бы между прочим коснулась борта пиджака.

— Стой! Не надо!

— Ты о чем?

— Рука. Убери ее оттуда.

— А, да... прости. Как я заметил, все события тех ранних лет могут иметь непосредственное отношение к нашему делу. У любого человека есть предел выносливости. В течение многих лет напряжение аккумулируется. Ты понимаешь, что я имею в виду? И вот наступает день, когда все взрывается. Человек не понимает, что его разум начинает выкидывать трюки. Он бессознательно уходит в прошлое, в свое страшное прошлое. Действия его врагов из тех ужасных лет смешиваются в сознании с действиями людей, которых он знает сейчас. Он начинает обвинять настоящее за все свои страдания в прошлом. Такое случалось со многими, кому приходилось жить так, как жили ты и я. Здесь нет ничего необычного.

— Ты кончил? — жестко спросил Хейвелок. — Если ты...

— Поедем со мной, Майкл, — прервал его человек из Вашингтона. — Тебе нужна помощь. Мы сможем помочь.

— И ты пролетел пять тысяч миль только для того, чтобы сказать мне это?! — заорал Хейвелок. — Так вот в чем суть ваших «данных», ваших объяснений!

— Спокойно, Майкл. Не волнуйся.

— Нет, это тебе следует успокоиться, потому что не мне, а тебе потребуются вся твоя выдержка и все нервы! И не только тебе, а всей вашей банде! Я начну отсюда, из Рима и повторю весь свой прежний путь через Швейцарию, Германию... Прагу, Краков, Варшаву... вплоть до Москвы, если потребуется! И чем больше я скажу, тем глубже вы окажетесь в дерьме. Вы все до последнего! Кто вы такие, чтобы судить о состоянии моего рассудка, черт побери?! Я видел эту женщину. Она жива! Я следовал за ней до Чивитавеккия, где она сумела ускользнуть. Но мне удалось выяснить то, что вы ей сказали то, что вы сделали с ней! Я буду искать ее, но каждый день поисков вам дорого обойдется! Я начну действовать сразу же, как уйду отсюда, и ты не сможешь остановить меня. Слушай вечером последние новости и читай утренние газеты! Здесь, в Риме, служит уважаемый атташе, связной, представитель угнетенного меньшинства — прекрасное прикрытие для нашей работы... Прежде чем сядет солнце, он потеряет всякую ценность, а созданная им сеть прекратит существование! Выродки! Что вы о себе возомнили?

— Хорошо, хорошо, — начал Огилви, умоляюще подняв обе руки в примирительном жесте. — Я все скажу, но не обрушивай на меня свой гнев лишь за то, что я попытался убедить тебя вернуться в Вашингтон. У меня был приказ: «Постарайся привезти его сюда, и мы все ему расскажем». Это их слова. «Делай все возможное, но ничего не сообщай, пока он не покинет Италию». Я им сказал, что с тобой такая схема не сработает, и уговорил предоставить мне право действовать так, как я найду нужным. Они не соглашались, но я заставил их все-таки уступить.

— В таком случае рассказывай!

— О'кей, о'кей. Твоя взяла. — Человек из Вашингтона тяжело вздохнул, медленно покачал головой и продолжил: — Господи, гайки, похоже, закручиваются все туже.

— Ну так раскрути их!

Огилви посмотрел на Майкла и, указав пальцем на левый лацкан мятого пиджака, спросил:

— Я могу закурить?

— Открой грудь.

Бывший агент осторожно отвернул борт пиджака и продемонстрировал пачку сигарет в нагрудном кармане рубашки. Хейвелок кивнул, выражая согласие. Огилви извлек сигареты и спички, хранившиеся в том же кармане. Он вытряхнул в правую руку одну сигарету и открыл спички. Коробка оказалась пустой.

— Вот дерьмо, — пробормотал он. — Не дашь мне огня?

Майкл вытащил из кармана спички и вручил Огилви со словами:

— Постарайся придать своему сообщению как можно больше смысла...

Боже! Он никогда не узнает, что это было: непроизвольное движение рыжей головы перед глазами, необычное положение правой руки с зажатой в ней сигаретой или отблеск солнца в целлофане обертки, но необъяснимое ощущение, шестое чувство мгновенно подсказали ему, что капкан поставлен, пружина взведена и ловушка готова захлопнуться. Хейвелок выбросил ногу вперед, захватил правую руку Огилви и резко с поворотом рванул с такой силой, что агент упал со скамьи. В воздухе неожиданно возникло легкое газовое облачко. Майкл бросился на землю вправо от тропы, зажав ноздри и закрыв глаза. Он катился от скамейки, дока не ударился о мраморную стену, тянувшуюся вдоль тропы. Теперь Майкл был вне зоны действия газового облачка.

В пачке сигарет была скрыта крупная стеклянная ампула, и едкий запах, распространившийся по убежищу Домициана, выдал ее содержимое. Это был нервно-паралитический газ и попавший в центр облака лишался возможности двигаться. Действие газа длилось примерно час. Самое большее — три. Его использовали только при похищениях и редко, практически никогда, в целях подготовки убийства.

Хейвелок открыл глаза и, опираясь на стену, встал на колени. Около мраморной скамьи бился в конвульсиях и давился кашлем человек из Вашингтона. Он не мог встать на ноги, видимо, попал под действие газа, хотя и не находился в центре облака.

Майкл поднялся, наблюдая, как серо-голубое облачко растворяется в воздухе над Палатином. Расстегнул пиджак. Тело болело в результате ушибов, полученных от заткнутого за пояс большого пистолета. Он извлек «магнум», взглянул на глушитель и неверной походкой направился по траве к Огилви. Рыжеволосый агент дышал с трудом, но взгляд его был ясен. Он прекратил попытки встать на ноги, посмотрел в лицо Майкла, затем на пистолет в его руке.

— Давай, Навахо, — выдавил он практически шепотом, — избавь меня от хлопот.

— Не скрою, у меня было такое намерение, — ответил Хейвелок, глядя на изможденное, изрезанное морщинами со всеми признаками смертельной болезни лицо бывшего оперативника.

— Не думай. Стреляй.

— Но с какой стати? Ты явился сюда не для того, чтобы убивать. Всего-навсего хотел похитить. Кроме того, у тебя нет ответов на мои вопросы.

— Я на все ответил тебе.

— Когда?

— Да всего пару минут тому назад... Гавличек. Война. Чехословакия, Прага. Твои отец и мать. Лидице. Разве все это не имеет отношения к нашему делу?

— Что ты бормочешь?

— Ты повредился головой, Навахо. Я не вру.

— Что?

— Ты не видел этой самой Каррас. Она мертва.

— Она жива! — прокричал Майкл, присаживаясь на корточки рядом с посланцем Вашингтона и схватив его за борта помятого пиджака. — Будь ты проклят! Она меня видела и скрылась!

— Невозможно, — сказал Огилви, покачав головой. — На Коста-Брава ты был не один. Там присутствовал еще один человек. У нас имеются его показания; он привез вещественные доказательства... части одежды... группа крови... Она умерла на побережье Коста-Брава.

— Но это же ложь! Я провел там всю ночь! Я спустился от дороги на пляж. Там не было никакой одежды; она бежала, ее никто не касался до тех пор, пока она не умерла, пока в нее не попали пули. Кто бы она ни была, ее труп вынесли нетронутым. Ничего не было разорвано, ничего не осталось на песке пляжа! Откуда ваши сведения? Эти свидетельские показания сплошная ложь!

Огилви лежал неподвижно, дыхание стало ровнее. Его глаза сверлили лицо Хейвелока. Было заметно, что стратег лихорадочно пытается обдумать услышанное и процеживает через аналитическое сито каждое слово Майкла в поисках истины.

— Но там было темно, — монотонно произнес он. — Что ты мог видеть?

— Когда я спустился на песок, солнце уже встало. Огилви поморщился, склонив голову к левому плечу. Губы его напряглись, острая боль, очевидно, разлилась от груди и захватила руку.

— Тот человек, который видел... у него случилась коронарная недостаточность через три недели... — с трудом проговорил шепотом Огилви. — Он умер на своей проклятой яхте в Чесапикском заливе... Если ты прав, то в Вашингтоне есть проблемы, о которых ни ты, ни я не имеем ни малейшего представления... Ты должен помочь. Нам надо отправляться в Паломбару.

— Ты отправишься в Паломбару. Я же никуда не двинусь, не получив ответа.

— У тебя нет выхода! Тебе отсюда не выбраться без меня, клянусь Священным Писанием!

— Ты слегка отстал от жизни, Апачи. Я взял этот «магнум» у красотки. Нанятой тобой красотки. Кстати, ее приятель сейчас вместе с ней. Оба отдыхают на дне мраморной ванны.

— Не они, а он! — Бывший агент казался очень встревоженным. Он с трудом приподнялся на локтях и, щурясь от яркого солнца, начал внимательно осматривать холм выше убежища Домициана. — Этот человек ждет, наблюдает за нами, — прошептал Огилви. — Опусти пистолет! Не демонстрируй своего превосходства! Да быстрее же!

— Кто? Почему? О чем ты?

— Ради Бога, делай как я говорю! Быстрее!

Майкл покачал головой и поднялся на ноги.

— Все твои трюки, Ред, ничего не стоят, слишком давно отошел ты от дел. Та же вонь, что доносится сюда от Потомака, исходит и от тебя.

— Не надо! Нет! Не стреляйте! — закричал бывший агент. Его округлившиеся глаза сфокусировались на какой-то точке на холме.

Затем, словно выбрав из невидимых внутренних резервуаров последние силы, он неожиданно вскочил на ноги и, вцепившись в Хейвелока, начал тянуть его прочь с каменной тропы.

Майкл поднял пистолет за ствол, с намерением раскроить Огилви череп. В этот момент до него откуда-то сверху донеслись два хлопка, два приглушенных выстрела. Огилви схватил воздух широко открытым ртом. Громко выдохнув — выдох сопровождался ужасным звуком булькающей жидкости, — он обмяк и упал спиной на поросшую травой землю. Горло бывшего агента было разорвано. Его сразила пуля, предназначавшаяся Майклу.

Хейвелок нырнул вниз. Последовало еще три запоздалых выстрела. Он побежал вдоль выщербленной стены, держа «магнум» у лица, и, достигнув ее конца, осторожно выглянул в проделанную временем амбразуру в форме латинской буквы "V".

Тишина.

Рука. Плечо. За группой дикорастущих кустов. Сейчас или никогда! Майкл тщательно прицелился и быстро выпустил четыре пули подряд. Над кустами поднялась окровавленная рука и следом за ней — плечо. Раненый мужчина возник из-за укрытия и поспешно заковылял по направлению к гребню холма. У него были короткостриженые черные волосы и темно-коричневая кожа. Кожа цвета черного дерева. Убийца с Палатинского холма был некто иной, как руководитель секретных операций в северном секторе Средиземноморья. Это он нажал на спуск, движимый гневом или страхом, а то и сочетанием обоих этих чувств. Опасался ли он того, что его деятельность перестанет быть тайной, а столь тщательно культивируемая агентурная сеть разрушится? А может быть, он хладнокровно выполнял полученный приказ? Еще один вопрос, еще один бесформенный фрагмент чудовищной мозаики.

Хейвелок повернулся и, вздохнув, оперся спиной о стену. Он был испуган и обессилен. Он чувствовал опасность вокруг себя, как в детстве, в те ужасные годы. Майкл посмотрел вниз на Джона Филипа Огилви, которого все знали как Реда[25] Огилви. Несколько минут тому назад он был только приговорен к смерти, а сейчас уже стал покойником. Бывший оперативник погиб, спасая жизнь человека, которого не хотел видеть мертвецом. Апачи прибыл в Рим вовсе не для того, чтобы убить Навахо, а чтобы его спасти. Стратеги в Вашингтоне не знают, что вся их жизнь запрограммирована лжецами. У штурвала стояли лжецы. Но почему так? Какую цель они преследуют?

На раздумья нет времени. Надо выбираться из Рима, из Италии. Поспешить в Коль-де-Мулине, а если и там он не достигнет успеха — уехать в Париж.

К Дженне. Он всегда к ней стремился. А сейчас сильнее, чем когда бы то ни было.

Глава 10

На то, чтобы сделать два звонка из разных телефонных будок переполненного людьми аэропорта Леонардо да Винчи, потребовалось сорок семь минут. Первый звонок Хейвелок сделал в секретариат директора Римской службы безопасности — учреждения, которое выступало в качестве сторожевого пса и бдительно следило за всеми тайными действиями иностранцев в Италии. После того как Майкл кратко в сжатой форме изложил суть нескольких операций, имевших место в недавнем прошлом, его в нарушение всех правил и без упоминания имени соединили с помощником директора. Меньше, чем за минуту, Хейвелок сумел сказать ему все, что хотел, и повесил трубку. Второй звонок был сделан из кабины в противоположном конце зала. На сей раз разговор был с редактором «Il Progresso Giornale» — одной из самых политизированных, тенденциозных и антиамерикански настроенных газет. Учитывая суть дела и его значение для газеты, синьор redattore оказался куда доступнее синьора direttore. Когда журналист прервал Хейвелока, потребовав назвать свое имя и дать дополнительные разъяснения, тот внес два встречных предложения: во-первых, связаться с административным помощником директора Службы безопасности и, во-вторых, установить наблюдение за американским посольством и особенно обратить внимание на упомянутого дипломата.

— Да кто же вы, наконец! — взорвался редактор.

— Addio, — произнес в ответ Майкл и повесил трубку.

Подполковник Лоренс Бейлор Браун — атташе посольства, являющий собой блестящий пример политики Соединенных Штатов Америки по отношению к национальным меньшинствам остался не у дел. Со связным покончено, его агентурная сеть будет признана бесполезной, и на воссоздание разведывательных структур уйдут месяцы, если не годы. Независимо от серьезности ранения подполковника немедленно вывезут из Рима и потребуют объяснить смерть некоего рыжеволосого человека, случившуюся на Палатинском холме.

Первый шлюз распахнут. За ним последуют и другие. Теперь каждый день будет им дорого стоить.

Он знал, что надо делать.

— Рад, что вы пришли, — сказал Дэниел Стерн, закрывая за собой дверь белой, лишенной окон комнаты на третьем этаже здания государственного департамента. Он обращался к двоим, занявшим свои места у стола. Лысоватый психиатр Пол Миллер просматривал какие-то записи, юрист по фамилии Даусон тупо уставился на пустую белоснежную стену, положив подбородок на кулаки. — Я только что вернулся из больницы Уолтера Рида, где допрашивали Бейлора. Подтверждается все, что я слышал от него лично во время нашей первой беседы. Он в ужасном состоянии, и физическом, и моральном. Но солдат не позволяет себе распускаться — отличный парень.

— Никаких отклонений от первоначального доклада? — спросил юрист.

— Ничего существенного. С ним хорошо побеседовали первый раз. Капсула была спрятана в сигаретах Огилви. Не очень сильное соединение дифениламина, под давлением выстреливаемое углекислым газом.

— Так вот что имел в виду Ред, пообещав привезти Хейвелока, если сумеет приблизиться к нему на расстояние вытянутой руки, — тихим голосом прервал его Миллер.

— Ему почти все удалось, — продолжил Стерн, расхаживая по комнате. Рядом с его стулом на маленьком столике находился красный телефон, и, усаживаясь, Стерн щелкнул тумблером, расположенным на покатой лицевой плоскости аппарата. — В рассказе Бейлора все выглядит гораздо живее, чем на страницах сухого доклада, — произнес начальник Консульских операций и погрузился в молчание. Два других стратега терпеливо ждали, когда он заговорит вновь. После продолжительной паузы Стерн сказал: — Он очень спокоен, можно сказать, даже пассивен, но если вглядеться в его лицо, становится ясно, насколько сильно парень переживает случившееся, насколько серьезно понимает свою ответственность.

Даусон подался вперед:

— Вы не спросили его, что насторожило Хейвелока? В докладе не содержится ответа на этот вопрос.

— Ответа нет потому, что он не знает его. До самого последнего мгновения Хейвелок ничего не подозревал. Как говорится в докладе, двое просто вели беседу. Огилви вынул из кармана сигареты и, по всей видимости, попросил огня. Хейвелок достал из кармана спички и, подойдя к Реду, передал их ему. После этого все и началось. Он совершенно неожиданно бросился на Огилви и сорвал его со скамьи. Капсула изорвалась. Когда дым рассеялся, Ред лежал на земле, а Хейвелок стоял над ним с пистолетом в руке.

— Но почему же Бейлор не стрелял? Именно в этот момент? — В голосе юриста явно слышалась обеспокоенность.

Из-за нас, — ответил Стерн. — Мы отдали четкие распоряжения. Хейвелок должен быть доставлен в Вашингтон живым. Изменить наши инструкции могли лишь чрезвычайные обстоятельства и принятое на месте с ними решение.

— Объяснение не годится, — поспешно чуть ли не с вопросительной интонацией произнес Даусон. — Я ознакомился со служебной характеристикой Брауна — Бейлора. Там сказано, что он эксперт в обращении с огнестрельным оружием, особенно ручным. Бейлор просто ходячая реклама нашей расовой политики и всего офицерского корпуса. Университет, служба в отряде специального назначения, специалист по вопросам тактики ведения партизанской войны. Назовите какое угодно достоинство и окажется, что оно отмечено в его досье.

— Он черный, поэтому и должен обладать выдающимися качествами. Я уже говорил об этом. Куда вы гнете?

— Брауну ничего не стоило ранить Хейвелока. Ноги, плечи. Область таза. Вместе с Огилви они вполне могли осуществить захват.

— Это требует большой точности стрельбы с расстояния от семидесяти до ста футов.

— Двадцать пять — тридцать ярдов, что почти равно расстоянию до цели в тире. Хейвелок стоял неподвижно. Он вовсе не являл собой движущуюся мишень. Не попросили ли вы Бейлора объяснить это?

— Честно говоря, не хотелось. У него и без наших вопросов достаточно тяжело на сердце. Как бы ему не пришлось из-за простреленной в двух местах руки уйти из армии. По-моему, он правильно действовал в чрезвычайно напряженной ситуации. Ждал, когда Хейвелок направит пистолет на Огилви, убедился, что Ред не справится со своей задачей и выстрелил в ту самую злосчастную секунду, когда Огилви бросился на Хейвелока и принял на себя пулю. Все совпадает с результатами вскрытия, полученными в Риме.

— Его промедление стоило Реду жизни, — сказал Даусон, явно не удовлетворенный полученным разъяснением.

— Лишь укротило ее, — поправил юриста медик. — И очень не намного.

— Да. В докладе патологоанатома об этом тоже говорится, — добавил Стерн.

— Возможно, в данных печальных обстоятельствах мои слова могут показаться излишне резкими, но мы все же переоценили его возможности, — сказал Даусон.

— Ни в коем случае, — возразил Стерн. — Мы просто недооценили Хейвелока. Чего вы хотите? С момента событий на Палатине прошло всего три дня. За это время он практически уничтожил руководителя операций, распугал всю местную агентуру — никто не желает теперь с нами работать — разгромил всю сеть. Кроме того, он через Швейцарию прислал председателю Наблюдательного комитета конгресса телеграмму, в которой обвиняет в некомпетентности и коррумпированности сотрудников ЦРУ в Амстердаме. Не далее как утром нам звонил начальник группы безопасности Белого дома. Он не знал, то ли негодовать, то ли паниковать. Оказывается, он тоже получил телеграмму, в которой говорится, что рядом с президентом работает тайный советский агент.

— Это прямой результат так называемой конфронтации Хейвелока с ростовым в Афинах, — сказал Даусон, заглянув в записную книжку. — Бейлор об этом докладывал.

— Пол сомневается в том, что эта встреча вообще состоялась, — бросил Стерн, глядя на Миллера.

— фантазии и реальность, — произнес психиатр. — Если полученная нами информация соответствует истине, то это означает одно: он все время перемещается между ними, не будучи способным отличить первое от второго. Но это лишь в том случае, если наши сведения соответствуют истине. Я допускаю, что в Амстердаме у нас присутствуют элементы некомпетентности, и не исключаю коррупции. Однако маловероятно, что советскому агенту удалось проникнуть в круг людей, близких к президенту.

— Мы здесь можем ошибиться и ошибаемся, — вмешался Стерн. — Ошибаются и в Пентагоне и даже, прости Господи, в Лэнгли. Но на самом верху возможности ошибки сводятся к минимуму. Я не хочу сказать, что этого не может случиться или уже не случилось, но любой человек, имеющий отношение к Овальному кабинету, включая личных друзей президента, подвергается тщательнейшей проверке. Каждый год, каждый месяц, каждая неделя из жизни проверяются под микроскопом. К самым талантливым кандидатам в сотрудники относятся, будто к прямым наследникам самого Сталина. И это стало стандартной процедурой с «сорок седьмого»... — Стерн снова умолк, не договорив. Его взгляд остановился на стопке разрозненных листков, лежавших на столе перед доктором. — Хейвелок знает, — продолжил он неторопливо, взвешивая каждое слово, — на какие кнопки нажимать, к каким людям обратиться, какие шифры использовать. Даже старые шифры производят впечатление. Он может создать панику, потому что способен придать своей информации видимость подлинности... Как далеко он способен зайти. Пол?

— Не воспринимайте мои слова как истину в последней инстанции, Дэниел. — Все, что я хочу сказать, во многом всего лишь гадание.

— Гадание не на кофейной гуще, а на основе познаний, — заметил юрист.

— Разве можно дать точное заключение о болезни, не познакомившись с пациентом? — продолжил Миллер.

— Это не совсем так. В нашем распоряжении есть кое-какие сведения. Фактические данные, текущие наблюдения, досье. Одним словом, вполне приличная база, — сказал Стерн.

— Согласен. Я провел не совсем удачную аналогию. Прошу прощения.

— Насколько далеко он сможет зайти, если мы не найдем его? — спросил начальник Консульских операций. — Сколько времени нам отпущено до того момента, когда мы начнем терять человеческие жизни?

— Мы уже теряем, — бросил Даусон.

— Но пока это еще не результат его сознательных действий, — возразил Миллер. — Смерть Огилви — прямое следствие покушения на жизнь Хейвелока. Между сознательными поступками и непредсказуемыми результатами существенная разница.

— Растолкуйте-ка нам, пожалуйста, каково же различие между ними.

— Хорошо, но только в пределах моего разумения, — произнес психиатр, собирая со стола свои записки и поправляя очки. — Как любил говорить Ред: только учтите, что мои слова не столь безупречны, как Священное Писание. Есть парочка фактов, которые могут пролить свет на нашу проблему, и эти факты, не скрою, меня серьезно беспокоят. Ключ к пониманию, естественно, — разговор между Хейвелоком и Огилви, а поскольку нам никогда не удастся узнать, о чем они говорили, то приходится целиком полагаться на подробнейшие описания хронологии событий, представленные Бейлором. Необходимо проанализировать все движения и действия Хейвелока и Огилви. Я перечитывал записки подполковника снова и снова, и меня чрезвычайно поражало одно обстоятельство. До последнего момента я не рассчитывал его обнаружить. Лишь после этой неожиданной схватки в поведении Хейвелока появилось то, что можно назвать постоянной враждебностью.

— "Постоянной враждебностью"? — переспросил Стерн, — Не знаю, что означает это словосочетание в рамках поведенческих теорий, но полагаю — не отсутствие спора между собеседниками. Наши объекты спорили весьма горячо. Доклад Бейлора не оставляет в этом никаких сомнений.

— Конечно, они спорили. Конечно, мы имеем дело с противостоянием. Все началось со словесного взрыва Хейвелока, который, надо полагать, повторил все свои прежние угрозы. Но затем шум прекратился, как и следовало ожидать. Было достигнуто некоторое согласие. Я не могу оценить это иначе в свете последующих действий.

— "В свете последующих действий"? — спросил Стерн, не скрывая изумления. Ведь после этого Огилви попытался использовать свой трюк с сигаретами, и так далее.

— Прошу извинить, но вы, Дэниел, ошибаетесь. Там было кое-что еще. Припомните, с момента появления Хейвелока и до того момента на скамье, когда он нанес удар, избегая ловушки Огилви, мы не видим даже намека на физическое насилие, оружие не извлекается на свет. Идет беседа, разговор. Затем появляются сигареты, спички. Все действия, черт побери, выглядят абсолютно разумными и логичными.

— Что вы имеете в виду? Поясните, пожалуйста.

— Поставьте себя на место Хейвелока. Ваша обида безгранична, ярость кипит, а человек, в котором вы видите своего смертельного врага, просит огня раскурить сигарету. Как бы вы поступили в такой ситуации?

— Но это же всего-навсего спичка.

— Вы правы. Всего-навсего единственная спичка. Но вы захвачены своими страстями, ваш разум кипит от ярости и напряжения, вы настроены крайне злобно по отношению к сидящему неподалеку человеку. Этот человек олицетворяет собой предательство в его самом отвратительном виде. Вы ощущаете, что он предал лично вас. Именно такие чувства испытывают параноические шизофреники при виде людей, подобных Огилви. И вот ваш враг — пусть даже он и обещает рассказать вам все, что вы так желаете услышать, просит у вас огня. Как вы на это отреагируете?

— Выполню его просьбу.

— Каким образом?

— Ну, я... — Стерн замолчал, взгляд его скрестился со взглядом Миллера, и закончил фразу очень тихим голосом, — я швырну ему спички.

— Или же пошлете к дьяволу, а то и вовсе проигнорируете его просьбу, продолжая вести разговор. Но я думаю, в подобных обстоятельствах вы ни за что не полезете в карман и не станете передавать ему спички из рук в руки. Так можно поступить лишь при обычной дискуссии, без всякого эмоционального возбуждения. Не думаю, что на месте Хейвелока и в его, как мы предполагаем, состоянии, вы поступили бы так, как он. Да и не только вы, любой из нас.

— Но мы не знаем, что сказал ему Огилви, — не соглашался Стерн, — он мог...

— Неужели вы не видите, что это практически не имеет значения? — прервал его психиатр. — Речь идет о поведенческом стандарте. Стандарте, я подчеркиваю.

— Основанном на коробке спичек?

— Если хотите, да. Но только потому, что это симптоматично. В ходе всей встречи, за исключением первоначального момента, мы наблюдаем удивительную неагрессивность со стороны Хейвелока. Если описание Бейлора точно — на чем вы настаиваете, и, как мне кажется, вполне достоверно, потому что у Бейлора есть все основания подчеркивать агрессивность Хейвелока, — последний проявил исключительную способность к самоконтролю... продемонстрировал абсолютно рациональное поведение.

— И о чем это говорит? — прервал свое молчание Даусон, в упор глядя на Миллера.

— Я пока не уверен, — ответил медик, не отводя глаз. — Но знаю одно, все это не вписывается в образ того человека, с которым, как мы убедили себя, нам приходится иметь дело. Иными словами, в его поведении слишком много рационального и явно не хватает безумия.

— Даже в том, что он постоянно переходит из мира реалий в царство фантазий?

— В данном случае это не имеет отношения к делу. Его реалии — плод всего жизненного опыта, в то время как сознание базируется в основном на эмоциях. В условиях, при которых состоялось рандеву, эмоции должны были выплеснуться наружу, взяв верх над реальным восприятием. В такой ситуации, настроенный весьма агрессивно, Хейвелок не стал бы слушать противника. А он слушал его очень внимательно...

— Надеюсь, Пол, вы отдаете себе отчет в том, что говорите? — спросил юрист.

— Разумеется. Основываясь на данных, с самого начала считающихся абсолютно достоверными, я просто допускаю такую возможность.

— Выходит, что человек, который три дня тому назад был на Палатине, не соответствует нарисованному нами первоначальному образу?

— Возможно, не соответствует. Никаких абсолютных истин. Всего лишь догадка, основанная на знаниях. Содержание разговора нам неизвестно. Но в его поведении столько рационального, что мое профессиональное сознание не удовлетворено, и я не могу утверждать, что образ этого человека соответствует написанному нами.

— ...Тому, что создавался на основе информации, которую мы считали безукоризненной «с самого начала», по вашему выражению, — продолжал Даусон. — Начиная с Коста-Брава.

— Именно. Но предположим, что это вовсе не так. Допустим, что все исходные данные оказались ложными.

— Невозможно! — заявил Стерн. — Все сведения просеивались десятки раз, прошли через множество дополнительных фильтров. Места для ошибки просто не оставалось. Каррас работала на КГБ и была застрелена на Коста-Брава.

— Мы все согласились с этим, — сказал Миллер. — И я не перестал молить Бога о том, чтобы все сведения соответствовали истине, а мои догадки и заключения оказались бесполезной чепухой, построенной на неточностях в описании встречи Хейвелока и Огилви. Но если это не так, и описания точны, если допустить, что мы имеем дело не с психопатом, а с человеком, говорящим правду, то перед нами такая проблема, что даже страшно подумать.

Все трое замолчали. Каждый старался охватить умом чудовищные последствия указанной медиком возможности. Первым нарушил молчание Даусон:

— Необходимо все хорошенько продумать.

— Мне отвратительна сама мысль об этом, — сказал Стерн. — Маккензи все подтвердил и привел вещественные доказательства. Разорванную одежду. Обрывки блузки, юбки. Они принадлежали Каррас, это установлено точно. Так же как и группа крови "А", резус отрицательный. Ее кровь.

— И Стивен Маккензи три недели спустя умирает от коронарной недостаточности, — прервал Стерна Миллер. — Мы хотели изучить обстоятельства смерти, но экспертизу провели без нашего участия.

— Бросьте, Пол, — возразил Стерн. — Этот врач из Мэриленда — один из самых уважаемых специалистов на всем Восточном побережье.

Как его там?.. Рандолф. Мэтью Рандолф. Работает в клинике Майо университета Джонса Гопкинса, член совета директоров больницы штата Массачусетс и больницы «Маунт Синай» в Нью-Йорке. Он консультирует в медицинском центре нашего ведомства. С этим человеком беседовали весьма обстоятельно.

— Мне бы тоже очень хотелось поговорить с ним, — заметил доктор.

— Кроме того, должен вам напомнить, что ЦРУ самым превосходным образом характеризовало Маккензи. Мне приходилось видеть очень мало подобных характеристик. Ваши предположения просто немыслимы.

— Ну да, так же как и троянский конь, — вмешался юрист. — Когда была выдвинута идея его сооружения. — Он повернулся к Миллеру, который уже снял очки. — Пол, займитесь-ка снова гаданием на основе познаний. Давайте допустим чисто гипотетически, что в наших опасениях имеется доля истины. Что, по-вашему, он в таком случае будет делать?

— Я могу лишь сказать, как он не поступит, если мы сделаем это гипотетическое допущение. Он не выйдет из подполья, и мы, как бы ни старались, не сумеем его выманить, потому что он вполне разумно допускает три возможных варианта. Первый — мы стоим за всем, второй — нам ничего не известно, и третий — мы все знаем, но не имеем возможности влиять на ход событий. Против него развязаны враждебные действия, и в целях защиты он использует все приемы, освоенные им за шестнадцать лет оперативной работы. Начиная с этого момента он станет абсолютно безжалостным, потому что его предали. Предали люди, занимающие посты, которые они, по его мнению, занимать не имеют права. — Психиатр взглянул на Стерна. — Вот вам и ответ, Дэниел, если наши допущения не лишены смысла. Как ни странно, но именно сейчас он оказался в реальности своего детства: пулеметы, Лидице, предательство. Он вновь бежит по улицам, стараясь угадать, кто из прохожих его потенциальный убийца.

Красный телефон на маленьком столике рядом со Стерном хрипло заурчал. Стерн поднял трубку и, все еще не сводя глаз с Миллера произнес:

— Да?

Последовало тридцать секунд молчания, прерываемого короткими репликами Стерна, подтверждающими его внимание. Он впитывал информацию, глядя через стол на разложенные перед психиатром листки бумаги. Наконец он произнес:

— Оставайтесь на линии, — и щелкнув тумблером, обратился к коллегам: — Это Рим. Они там нашли человека из Чивитавеккия, установили название судна. Все же это могла быть Каррас. Или, что вполне вероятно, советская мистификация. Бейлор, кстати, придерживается именно такой точки зрения... В силе остается последнее распоряжение: захватить Хейвелока живым, ни в коем случае не убивать. Он не рассматривается как личность, «не подлежащая исправлению»... Теперь возникает вопрос. В первую очередь он касается вас, Пол. И я понимаю, что не должен считать ваш ответ абсолютной истиной.

— Это и есть единственная абсолютная истина, — улыбнулся психиатр.

— Мы действовали, исходя из предположения, что имеем дело с человеком ненормальным, с параноическими устремлениями, который может оставить у третьих лиц документы или другие доказательства, разоблачающие секретные операции, организованные в прошлом нашей страной. И по определенному сигналу эти свидетельства должны стать достоянием гласности. Я правильно излагаю?

— В основном правильно. Шизофренический ум должен прибегнуть именно к такого рода действиям. Он получает удовлетворение как от самого мщения, так и от угрозы совершить акт мести. В этом случае, прошу обратить внимание, третьи лица, вне сомнения, явятся малоуважаемыми членами общества; достойные люди не согласятся стать агентами неуравновешенной личности. В глубине души даже шизофреник понимает это. Он не ищет победы в схватке, а жаждет только мести, и в этом скрыта опасность.

— Будет ли разумный человек вести такую же игру?

Психиатр помолчал, вращая в пальцах очки, и затем ответил:

— Он станет действовать несколько по-иному.

— Что вы имеете в виду?

— Как поступили бы вы?

— Ну, пожалуйста. Пол, серьезно, если можно.

— Я абсолютно серьезен. Вас гораздо больше заботила бы угроза, чем месть как таковая. Вам что-то надо получить. Месть, конечно, может стать целью ближе к концу пути, но в данный момент не ею в основном занят ваш ум. Вы желаете найти ответы на мучающие вас вопросы. Угроза разоблачения тайн поможет вам получить их. Но риск преждевременной публикации, связанный с передачей секретной информации в руки ненадёжных посредников, способен лишить вас последнего оружия.

— Так как же все-таки поступит человек разумный?

— Возможно, начнет с того, что сообщит тем, кому намерен угрожать, о характере той информации, которую намерен раскрыть. На следующем этапе он начнет искать контакты с авторитетной третьей стороной: издателями, возможно, с лидерами организаций, которые вполне законно борются с деятельностью, подобной нашей. Он станет искать с ними соглашения. Таковыми должны бы стать действия нормального разумного человека, именно так он должен проводить свое наступление, угрожая нам.

— Пока нет никаких данных о том, что Хейвелок стал прибегать к этим методам.

— От событий на Палатинском холме нас отделяют всего три дня. У него пока просто не было времени.

— Если, полагаясь на спички, уверовать в его разумность.

— Я верю в это и готов понести ответственность за то, что приклеил ему ярлык безумца; оправданием мне могут служить лишь те данные, которыми мы в то время располагали. Теперь я думаю, как этот ярлык снять.

— Но снятие ярлыка будет означать только одно: мы соглашаемся с тем, что борьбу против нас ведет совершенно нормальный человек. Как вы сказали, он будет атаковать нас без всякой жалости и потому гораздо опаснее шизофреника.

— Да, — согласился психиатр. — Притязания безумца могут быть отвергнуты, с вымогателем вполне можно разобраться... обратите внимание, что с самого Коста-Брава никто не обращался непосредственно к нам с прямыми требованиями. Но реализация законных интересов, пусть даже неправильно понятых, может нанести непоправимый ущерб.

— Разгром агентурных сетей, потеря источников информации, утрата плодов многолетней работы... — пальцы Стерна коснулись тумблера на красном телефоне, — и жизни людей.

— Но если он все-таки нормален, — жестким тоном заявил Даусон, еще раз прервав воцарившееся молчание, — и если девушка действительно жива, то мы стоим перед лицом более серьезной проблемы, не так ли? В этом случае под вопросом оказывается все: ее вина, ее смерть и так далее. Вся эта «безупречная» информация, профильтрованная десятки раз на самом высоком уровне, неожиданно предстает перед нами как гигантская дезинформация, как фикция, как обман. При этом обман появляется в самом неподходящем месте.

— Мы знаем вопросы, — спокойно ответил Стерн, не снимая руки с переключателя на телефоне, — но не способны найти на них ответы. Мы можем всего лишь остановить его и предотвратить непоправимый Урон. — Стерн на мгновение умолк, глядя на телефон, и продолжил: — Вначале мы были едины во мнении. Здесь господствует прагматическая мораль, но не в ее философском значении, а в самом что ни на есть утилитарном проявлении. Благо для подавляющего большинства... превыше интересов небольшой группы или отдельной личности.

— Если вы, Дэниел, намерены объявить его «не подлежащим исправлению», — негромко, но твердо произнес юрист, — я не смогу вас поддержать. Я действую вовсе не из этических побуждений, а с позиции чистейшей воды прагматизма.

Стерн поднял на него глаза и сказал:

— Поясните.

— Он нужен нам для того, чтобы решить вторую, более важную проблему. Если он не лишился разума, можно попробовать подойти к нему по-другому. И возможно, он к нам прислушается. Устранение, бесспорно, единственный путь, имей мы дело с безумцем. В противном случае Хейвелок адекватно прореагирует на правдивое объяснение.

— Что вы имеете в виду?

— То обстоятельство, что нам ничего не известно. Мы признаем, что он мог видеть Каррас, что она, вероятно, жива. Мы скажем, что не меньше, чем он сам, хотим получить ответы на все вопросы.

— Это в том случае, если он нас подпустит настолько близко к себе, что мы сможем с ним разговаривать, и вообще согласится нас выслушать. Но не исключено, что он будет только задавать нам вопросы. И где гарантия, что эту нашу попытку он не воспримет как очередной грязный трюк с нашей стороны? Как вы намерены поступить в таком случае? У нас есть все досье, связанные с операцией на Коста-Брава, в них содержатся имена каждого, кто так или иначе имел отношение к акции. Чем он может быть для нас реально полезен? С другой стороны, мы прекрасно знаем, какой огромный ущерб способен нанести Хейвелок, какую панику вызвать, сколько жизней отнять.

— Жертва превращается в злодея, — устало проронил Миллер. — Господи, что же это происходит!

— Давайте решать проблемы в порядке их возникновения и степени важности, — заметил Стерн. — По-моему, перед нами различные кризисные ситуации. Они, конечно, некоторым образом связаны между собой, но по сути своей разные. Итак, приступим к первой проблеме. Нам больше ничего не остается, или я не прав?

— Нельзя только забывать, что мы в полном неведении! — резко возразил Даусон.

— Заверяю вас, будут приняты все меры, чтобы взять его живым, как это сказано в распоряжении, но исполнителям, согласитесь, должны быть предоставлены и иные возможности.

— Значит, им объяснят, что они имеют дело с предателем? Но тогда при малейшем поводе он будет убит. Повторяю, я не согласен с вашим решением.

Стерн внимательно взглянул на Даусона и увидел в его глазах сомнение и усталость. Помолчав немного, начальник консульских операций произнес:

— Что ж, если наши мнения разошлись, еще есть время.

— На что? — поинтересовался Миллер.

— На то, чтобы передать все дело в кабинет Мэттиаса. Не знаю, смогут ли они добраться до старика, понимая, что отпущенное нам время неумолимо сокращается. Я сам пойду к ним и доложу о ситуации. — Стерн щелкнул переключателем и сказал в трубку. — Рим? Простите, что задержал вас, но дело обстоит не так просто. Держите судно под постоянным наблюдением с воздуха и направьте своих людей на Коль-де-Мулине. Инструкции им будут переданы по радио по известному шифру на обычной частоте. Если не поступят дополнительные приказы до момента высадки, пусть выходят на связь с вами каждые пятнадцать минут. Вы останетесь на этой линии. С данного момента она закрыта для всех, кроме вас. Свяжемся с вами, как только сможем, я или кто-нибудь повыше. Пароль — «Двусмысленность»... Поняли? «Двусмысленность». Пока все, Рим. — Стерн положил трубку, щелкнул тумблером и встал со стула. — Я с отвращением приступаю к выполнению своей миссии, — сказал он. — Это ведь наша обязанность служить всевидящей, всеслышащей защитой с тысячами глаз и ушей. Те, кто выше нас, занимаются общим планированием, Другие — реализуют их задумки, мы же обязаны либо отвергнуть, либо одобрить эти планы. Самые ответственные решения принимаются здесь. И это наша основная функция, будь она проклята.

— Нам и раньше приходилось прибегать к посторонней помощи, — заметил психиатр.

— Только по тем вопросам тактики, на которые не мог ответить Огилви, но никогда по проблемам такого рода, как сейчас.

— Дэн, мы не должны изображать из себя совет директоров крупной корпорации, решающий все проблемы, — сказал Даусон. — Мы не изобретали Коста-Брава, а получили его в наследство.

— Я понимаю, — ответил Стерн, направляясь к дверям. — Полагаю, это может служить нам некоторым утешением.

— Вы не хотите, чтобы мы составили вам компанию? — спросил Миллер.

— Нет, я изложу ситуацию без всякой предвзятости.

— Никогда в этом не сомневался, — вставил юрист.

— Мы соревнуемся в беге с часами в Риме, — продолжил Стерн. — Чем меньше людей будет присутствовать при разговоре, тем меньше возникнет вопросов. Безумец или нет. «Не подлежит исправлению» или подлежит?

Стерн открыл дверь и покинул комнату. На лицах обоих оставшихся в помещении стратегов можно было прочесть явное облегчение.

— Вы осознали, — начал Миллер, поворачиваясь на стуле к Даусону, — что впервые за три года в этой комнате прозвучала фраза: «боюсь, что я не смогу вас поддержать»? Не обычное: «я так не считаю» или «я не соглашаюсь», а совсем иное: «я вас не поддерживаю».

— Я не мог поступить иначе, — сказал Даусон. — Дэниел по складу ума статистик. Он видит числа, их доли, уравнения, суммы — все это приводит его к нужным выводам. Он гений, и своей статистикой спас сотни жизней. Я же юрист, — и вижу прежде всего возможные осложнения, скрытые последствия и побочные результаты. Одна сторона против другой стороны. Прокуроры, впадающие в ярость от того, что закон запрещает им в ходе процесса сопоставлять те или иные факты. По их мнению, это следует позволить. Преступники, возмущенные крошечными ошибками свидетелей, хотя единственный настоящий объект возмущения — это их преступления. Все это прошло перед моими глазами, Пол, и бывают случаи, когда даже самое точное сложение цифр не дает правильного ответа. Ответ содержится в субстанции, которую вы не можете точно определить.

— Как странно. — Психиатр поднял глаза на юриста. — Я хочу сказать о различиях между нами: Дэниел видит цифры, вы — последствия и осложнения, я же — возможные действия, при этом основываясь лишь на маленьких фрагментах, частностях.

— Коробке спичек, например.

— Да, и спичек тоже. Я верю в их значение, убежден в том, что они говорят правду.

— Я тоже верю. Во всяком случае, в то, что они открывают перед нами определенные возможности. И это осложняет ситуацию, «начальник», как сказал бы Огилви. Если реально то, что разум Хейвелока в порядке, то он, следовательно, говорит правду. Девушка, чья виновность была умело сфальсифицирована в одной из наших секретнейших лабораторий, жива и спасается бегством. Ростов в Афинах... наживка, по неизвестной нам причине не схваченная Лубянкой... советский агент в доме №1600...[26] Сплошные осложнения, доктор. Майкл Хейвелок нам просто необходим, чтобы разгадать эту хитроумно запутанную тайну. То, что произошло, если это произошло, не может не приводить в ужас. — Даусон резко отодвинулся от стола и поднялся на ноги. — Я должен вернуться в свой кабинет. И оставлю записку Стерну на тот случай, если он захочет еще потолковать со мной. Как вы на это смотрите?

— Что?.. О нет, спасибо, — ответил погруженный в свои мысли Миллер. — В пять тридцать я провожу психотерапевтический сеанс в госпитале. Пациент — морской пехотинец, бывший заложником в Тегеране. — Вскинув глаза на Даусона, медик добавил: — Все это так страшно, не правда ли?

— Да, Пол. Очень страшно.

— Мы поступили правильно. Никто из подчиненных Мэттиаса ни при каких обстоятельствах не объявит Михаила Гавличека «не подлежащим исправлению».

— Я знаю. Именно на этом и строился мой расчет.

* * *

Стерн, начальник Консульских операций, вышел из кабинета Секции "Л", расположенного на пятом этаже здания государственного департамента США. Он аккуратно закрыл за собой дверь, оставив за ней нерешенную проблему, и почти забыл о ней. Но до этого он тщательно выбирал человека, на которого можно было бы переложить ответственность и который свяжется с Римом при помощи пароля «Двусмысленность», чтобы сообщить о принятом решении. Этот человек входит в близкое окружение Энтони Мэттиаса и пользуется безграничным доверием государственного секретаря. Прежде, чем принять решение, он тщательнейшим образом проанализирует все возможные варианты... и, несомненно, сделает это не один.

Дело было доложено четко и ясно. Если Хейвелок в своем уме и говорит правду, значит, он способен нанести огромный ущерб делу, поскольку считает, что его предали. Это так же означает, что в Вашингтоне в совершенно немыслимом месте созрела измена — кризисная ситуация, уже другая, но имеющая отношение к первой. Возникает следующая альтернатива. Объявить ли Хейвелока лицом, «не поддающимся исправлению», и уничтожить до того, как он успеет нанести непоправимый ущерб разведывательным операциям по всей Европе? Или приказ о казни пока отменить в надежде на то, что произойдет нечто, способное примирить этого человека с теми, кто превратил его в невинную жертву?

Чтобы осуществить второе, был единственный путь. Перехватить женщину на Коль-де-Мулине и, если она окажется Дженной Каррас, доставить ее Хейвелоку. Пусть объединят усилия и вдвоем разрешат второй, более опасный кризис здесь, в Вашингтоне. Но как быть, если это окажется не Каррас, а советская фальшивка? Что, если Каррас не существует и вместо нее действует марионетка, задавшаяся целью лишить человека разума и заставить совершить измену? Как действовать в этом случае? Не исключено, что она жива, но захватить ее не удастся. Станет ли Хейвелок прислушиваться к словам убеждения? Станет ли их слушать Михаил Гавличек, жертва, ребенок, переживший Лидице и советскую оккупацию Праги? А может быть, он увидит предательство там, где его не существует, и сам начнет предавать? Оправдана ли в таком случае отсрочка казни? Ни в коем случае, видит Бог, если агентурные сети будут уничтожены, а агенты попадут на Лубянку. Но неужели человек должен умереть только потому, что оказался прав в своих подозрениях?

Единственная мораль здесь — это реальный прагматизм. Прагматизм не в философском смысле, а в самых утилитарных его проявлениях. Благополучие большинства важнее интересов мелких групп или отдельной личности.

Это единственный правильный ответ, подтвержденный статистикой. Но как отнесутся к этой проблеме в суверенных владениях Энтони Мэттиаса? Поймут ее существо? Стерн в этом очень сомневался. Человек, с которым он только что говорил, движимый страхом, обратится к Энтони Мэттиасу, и высокочтимый госсекретарь повелит отложить решение.

В принципе Дэниел Стерн не возражал против такого подхода, но не как профессионал, а просто, как человек. Никто не должен умереть потому, что оказался прав или психически здоров. Но с профессиональной точки зрения Стерн постарался изложить все максимально ясно, предусмотреть все варианты и оправдать смерть этого человека, если возникнет такая необходимость. Подходя к двери, ведущей в приемную, он подумал о том, что ему все-таки повезло. Во всем государственном департаменте не найдешь более справедливого и столь же уравновешенного человека, как Артур Пирс. Подобно многим молодым людям Пирс имел титул заместителя государственного секретаря, но при этом был на целую голову выше всех остальных своих коллег. На пятом этаже размещалось около двадцати руководителей высокого ранга, но больше всех Стерн ценил Артура Пирса. Начать с того, что Пирс не пребывал в Вашингтоне постоянно. Он являлся главным связующим звеном между представителем США в Организации Объединенных Наций и государственным департаментом. Эта функция была закреплена за Пирсом самим Энтони Мэттиасом, который знал, что делает. Несомненно, пройдет сравнительно немного времени и Пирс будет представителем США в ООН. Очень хороший и достойный человек. Высокий государственный пост на Ист-Ривер в Нью-Йорке явится признанием не только его интеллекта, но и его глубокой порядочности.

Одному Богу известно, как сейчас нужна порядочность... А может быть, совсем не нужна? — думал, удивляясь собственным мыслям, Стерн. Единственная мораль здесь — это мораль прагматическая... В данной максиме заключалась высшая порядочность по отношению к сотням потенциальных жертв среди людей, занятых оперативной работой.

В любом случае дело передано в другие руки, подумал Стерн, открывая дверь. Решение под кодовым названием «Двусмысленность», теперь останется на совести Пирса. Уравновешенного, быстрого умом, все понимающего Артура Пирса. Вопрос будет всесторонне рассмотрен вне зависимости от факта близости Михаила Гавличека и Мэттиаса. Затем к решению привлекут и других. Окончательные рекомендации, видимо, поступят от специального комитета, если он будет создан. Теперь другие люди оказались в положении «Двусмысленности».

— Мистер Стерн? — обратилась к Стерну одна из секретарш, когда он проходил мимо нее к лифту.

— Да?

— Для вас записка!

Стерн пробежал глазами листок бумаги: «Дэниел, еще некоторое время я пробуду в своем кабинете. Если есть настроение, заходите. Выпьем немного, и я довезу вас до дома, трусишка».

Подписи под запиской Даусон не поставил, в этом не было никакой необходимости. Казалось, частенько отчужденный, постоянно осторожничающий юрист точно знал, когда следует поговорить по душам, что являлось одной из самых приятных сторон его характера. Люди холодные, с аналитическим складом ума время от времени ощущают острую потребность дать выход своим эмоциям. Сделанное не без юмора предложение доставить Стерна домой было вызвано отношением последнего к уличному движению в Вашингтоне. Везде, где только возможно, он, к неудовольствию личной охраны, пользовался Такси. Что ж, сегодня его охрана сможет отдохнуть и подключиться к работе уже около дома в Вирджинии. Охрана Даусона позаботится об обоих.

Огилви совершенно прав: вся эта глупейшая затея с охраной есть не что иное, как отрыжка тех дней, когда в Лэнгли еще служил Энглтон[27]. Стерн посмотрел на часы: было уже двадцать минут восьмого, но Даусон наверняка все еще дожидается Стерна.

Прежде чем спуститься к машине Даусона, они проговорили почти час, снова и снова анализируя загадочные события на Коста-Брава и возвращаясь к вопросам, на которые не было ответов: По крайней мере у них. Стратеги позвонили своим женам. Женщины уже привыкли к тому, что государственный департамент требует постоянного присутствия их мужей, и даже утверждали, что понимают необходимость этого. Некоторые таинственные области правительственной деятельности частенько подвергают брак дополнительным испытаниям на прочность. Между тем аналитики не теряли надежды на то, что их образ жизни изменится и они наконец смогут предаться более приятным занятиям, не покидая берегов Потомака.

— Пирс отправится к Мэттиасу, и Мэттиас откажется рассматривать некоторые варианты. Вы понимаете, что я имею в виду? — произнес Даусон, сворачивая с забитого машинами скоростного шоссе на боковую дорогу и минуя светящийся знак «Ремонтные работы». — Он непременно потребует снова проделать всю аналитическую работу.

— Я беседовал с Пирсом тет-а-тет, — сказал Стерн, машинально поглядывая в зеркало заднего вида и твердо зная, что через секунду-другую в нем появятся фары идущей за ними машины сопровождения. Сторожевые псы следуют на коротком поводке. — Я занял сбалансированную, но твердую позицию. Каждый вариант имеет свои преимущества и свои недостатки. Когда дело дойдет до комиссии, она сможет принять решение действовать, не советуясь с Мэттиасом, потому что главным фактором является время. Именно время. Меньше чем через три часа наши люди окажутся на Коль-де-Мулине. Им надо знать, как поступать. Там будет и Хейвелок.

— Независимо от приказа они должны попытаться взять его живьем.

— Да, такова первоначальная задача. Никто не желает иного исхода. Но я не хочу себя обманывать. Но если поступит приказ «исправлению не подлежит», он покойник, как вы сами сказали. Это лицензия на убийство того, кто убьет вас, если ему предоставится такая возможность.

— Не обязательно. Пожалуй, моя реакция тогда была слишком бурной. Я мог и ошибиться, в этом случае устранение будет определено в приказе как последнее средство.

— Боюсь, вы ошибаетесь именно сейчас. Неужели вы думаете, что Хейвелок предоставит им возможность выбора? Он выжил на Палатине, и чтобы не погибнуть, воспользуется всеми трюками из того толстенного справочника, каким является его собственный опыт. К нему нельзя будет даже приблизиться, а уж захватить его и подавно. Другое дело взять его на мушку. Это сделать нетрудно. Именно так и поступят.

— Не уверен, что полностью согласен с вами.

— Эти слова приятнее слышать, чем недавнее заявление о том, что вы не можете меня поддержать.

— Их легче произнести, — коротко улыбнулся Даусон. — Однако Хейвелок не знает о том, что мы отыскали нужного человека в Чивитавеккия, как, впрочем, и о том, что мы возьмемся за него на Коль-де-Мулине.

— Но это легко предположить. Он сказал Бейлору, что Каррас скрылась, и пояснил, как ей это, по его мнению, удалось. Он предполагает, что мы не отступимся от своих целей. Мы же сконцентрируем свое внимание в первую очередь на женщине, потому что в ней ответ на все вопросы. Если это окажется Каррас, мы заберем ее и отправимся домой без единого выстрела. А потом вместе с ней и Хейвелоком сможем заняться теми загадками, которые возникли здесь, в Вашингтоне. Это был бы оптимальный вариант, и я молю Бога о том, чтобы он реализовался. Но все может пойти по совершенно другому сценарию.

— Тогда мы останемся с ним и с человеком у оптического прицела винтовки, — сказал Даусон и нажал на газ в тот момент, когда машина достигла прямого участка деревенской дороги. — Если это Каррас, мы должны найти ее. Просто обязаны.

— Надо сделать все, что возможно, вне зависимости от того, кем является эта женщина, — сказал Стерн, вновь бросив взгляд на зеркало заднего вида. В нем по-прежнему не появлялись фары. — Странно. Наши сторожевые псы либо заблудились, либо вы слишком сильно давите на акселератор.

— Шоссе сильно перегружено. И если они попали на медленную полосу, то не выберутся оттуда, если даже разобьют приклады своих ружей. Пятница в Вирджинии — время для дипломатов принимать мартини. Именно в такие вечера я начинаю понимать, почему вы не любите водить машину.

— Кстати, кто сегодня нас охраняет?

Этот вопрос так и остался без ответа. Вместо него из горла юриста вырвался душераздирающий вопль. От удара лобовое стекло разлетелось на тысячи осколков. Они кололи глаза, резали лицо и артерии. Металл со скрежетом терся о металл, перекручиваясь, ломаясь, превращаясь в бесформенную массу. Машина перевернулась и поползла к глубокому глинистому карьеру.

Стальной желто-черный мастодонт, поблескивавший в свете единственного прожектора над кабиной, вибрировал от напряжения. Беспощадные мощные гусеницы вели монстра вперед. Чудовищная машина, предназначенная для перемещения грунтовых масс в горах и лесах, теперь крушила покалеченный автомобиль, сталкивая его с дороги. Машина Даусона сползла по крутому склону в ров, ее топливный бак взорвался, и пламя принялось пожирать заключенные в ее обломках тела.

Победно подняв искривленное лезвие, чудовище дернулось и рывками решительно двинулось в свое логово у опушки леса.

Высоко в кабине невидимый водитель выключил двигатель и поднес к губам портативный радиопередатчик.

— Двусмысленность ликвидирована, — произнес он.

— Убирайтесь оттуда, — последовал ответ.

Длинный серый лимузин с ревом свернул со скоростного шоссе на боковую дорогу. Номерные знаки говорили о том, что машина зарегистрирована в штате Северная Каролина, но упорный исследователь сумел бы выяснить, что некто из города Рейли — владелец машины — на самом деле был одним из двадцати четырех человек, постоянно обитающих в Вашингтоне. Это было специальное подразделение, все его сотрудники прошли службу в военной полиции и имели большой опыт контрразведывательной работы. Подразделение находилось в распоряжении государственного департамента США.

— Направьте сообщение в страховую компанию в Рейли, — произнес человек, сидевший рядом с водителем. Он говорил в микрофон, соединенный с мощной радиостанцией, установленной под приборной доской. — Какой-то клоун подрезал нам нос, и мы врубились в парня из Нью-Джерси. У нас, естественно, повреждений нет, но у него от багажника почти ничего не осталось. Нам надо было поскорее выбраться оттуда, поэтому мы сказали...

— Грэм!

— Что?

— Впереди! Огонь!

— Боже мой! Гони!

Мощный автомобиль рванулся вперед, рев его двигателя разнесся далеко над тихой сельской местностью штата Вирджиния. Через девять секунд машина достигла крутого склона карьера. Шины завизжали, повинуясь резко нажатой педали тормоза. Оба седока выскочили из автомобиля и подбежали к краю карьера, где прямо под ними полыхало пламя. Пришлось отступить, прикрывая глаза ладонями.

— Господи! Да ведь это же машина Даусона! Может, мы...

— Нет! — закричал тот, кого звали Грэм, и схватил товарища за руку, опасаясь как бы тот не спустился ближе к адскому пламени. Глаза его были обращены на желто-чёрный бульдозер, неподвижно стоявший за пределами дороги. Он закричал:

— Миллер! Где Миллер?

— Судя по схеме его передвижений, он сейчас в госпитале Бетесда.

— Найди его! — приказал Грэм и, пригнувшись, побежал через дорогу, выдергивая из кобуры пистолет. — Соединись с госпиталем! Предупреди его!

* * *

Старшая сестра приемного отделения на шестом этаже Военно-морского госпиталя Бетесда была вне себя от возмущения. Ей очень не понравился агрессивный тон на противоположном конце провода. При плохой слышимости нервный крик выводил ее из себя.

— Я повторяю, доктор Миллер в настоящий момент проводит психотерапевтический сеанс и его нельзя беспокоить.

— Вы пригласите его к телефону и сделайте это немедленно! Чрезвычайная ситуация. Говорит государственный департамент, Отдел консульских операций. Это приказ, переданный через коммутатор государственного департамента. Госдеп, подтвердите, пожалуйста.

— Подтверждаю, — быстро произнес новый голос. — Оператор один семь Госдеп, если пожелаете проверить.

— Прекрасно, оператор один семь, можете быть уверены — мы обязательно проверим.

Сестра нажала на аппарате кнопку ожидания, прекратив дальнейшие препирательства, поднялась со стула и прошла за регистрационную стойку. «Именно такие типы вроде этого истеричного агента из Консульских операций, загружают работой психиатрические отделения, — думала она, шествуя по белому коридору мимо дверей многочисленных кабинетов. — По самой ничтожной причине и слишком часто они вопят о чрезвычайных обстоятельствах, явно пытаясь подчеркнуть свое значение и произвести впечатление. Этому агенту Консульской (как там ее!) послужило бы хорошим уроком, если бы доктор отказался подойти к телефону». Однако старшая сестра точно знала — он не откажется. Доктор Миллер был не только гениален, но и безгранично добр от природы. Единственным его недостатком сестра могла определить только один — чрезмерное великодушие. Доктор сегодня выбрал кабинет номер двадцать. Старшая сестра подошла к дверям, обратив внимание на то, что красная лампа над ними была включена. Это означало, что кабинет занят. Она надавила на кнопку внутреннего переговорного устройства:

— Доктор Миллер, мне не хочется вам мешать, но тут звонят из государственного департамента по поводу чрезвычайной ситуации.

Ответа не последовало. Видимо, аппарат не работал. Старшая сестра вновь нажала на кнопку, уже гораздо сильнее, и повысила голос:

— Доктор Миллер? Я понимаю, что нарушаю все правила, но вам звонят из госдепа. Настаивают на разговоре, оператор коммутатора подтверждает срочность вызова.

Молчание. Не слышно, чтобы повернули дверную ручку. И вообще никакого сигнала. Вне сомнения, доктор ее просто не слышит, интерком явно вышел из строя. Она постучала в дверь.

— Доктор Миллер? Доктор Миллер?

Не оглох же он в самом деле? Чем он там занимается? Его сегодняшний пациент морской пехотинец, один из бывших заложников Тегерана, тип вовсе не буйный. Совсем наоборот, чересчур заторможенный и пассивный. Неужели у него случилась регрессия? Сестра, повернув ручку, вошла в двадцатый лечебный кабинет, и тишину прорезал женский крик, потом еще один и еще...

В углу скорчился, облаченный в выданный ему правительством халат, молоденький морской пехотинец. Не в силах унять дрожь, он уставился на мужчину, откинувшегося на спинку кресла, с широко открытыми, остекленевшими глазами. Мужчина был мертв. Из пробитого пулей лба текла кровь, заливая лицо и воротничок белоснежной сорочки.

* * *

Человек в Риме взглянул на часы: четверть пятого утра. Его люди уже заняли свои посты на Коль-де-Мулине, а из Вашингтона никаких вестей. В помещении находился еще радист. От нечего делать он лениво крутил верньер, прислушиваясь к каким-то ничего не значащим сигналам — в основном, переговорам судовых радиостанций. Время от времени он откидывался на спинку стула и листал журнал, шевеля губами. Итальянский стал его третьим языком. Радио было вторым.

Световой сигнал на телефонном аппарате вспыхнул раньше, чем раздался звонок. Человек поднял трубку:

— Рим.

— Рим, на линии «Двусмысленность». Это было произнесено четко и не вызывало сомнений. Пароль дает мне право отдавать приказы вашим людям на Коль-де-Мулине. Полагаю, что Стерн дал на сей счет точные указания?

— Абсолютно точные, сэр.

— Разговор кодируется надежно?

— Да, сэр.

— Надеюсь, его запишут на пленку и не зафиксируют в журнале дежурств. Вы меня понимаете?

— Так точно, сэр. Ни пленки, ни записи. Ваше слово?

— Исправлению не подлежит. Исполняйте.

— Будет сделано. Заканчиваем?

— Подождите, это пока не все.

— Что еще?

— Пояснение. Насколько я понимаю, с судном контакты не устанавливались?

— Конечно нет, сэр. Воздушное наблюдение с маленького самолета до наступления темноты, затем сопровождение по курсу вдоль береговой линии.

— Прекрасно. Ее спустят на берег, как я полагаю, где-то недалеко от Сан-Ремо.

— Мы готовы.

— Кто командует группой? Корсиканец? — поинтересовался голос из Вашингтона.

— Вы имеете в виду парня, который присоединился к нам три дня назад?

— Да.

— Тогда он. Он собрал группу и, надо признаться, мы перед ним в долгу. Наши местные бездельники дали деру.

— Прекрасно.

— К вопросу о пояснении. Приказы подполковника, как я понимаю, все еще в силе. Мы доставляем ее к вам?

— Отменяется. Не важно, кто эта женщина, главное — она не Кар-рас. Каррас убита на Коста-Брава. Мы точно это установили.

— Как же нам теперь с ней поступить?

— Пусть ее забирает обратно Москва. Она наживка, насаженная на крючок Советами. Причем ядовитая. Наш объект просто свихнулся. Их план сработал, объект заговорил, и теперь...

— Не подлежит исправлению, — закончил фразу Рим.

— Уберите ее оттуда. Мы не желаем, чтобы следы привели к нам, и чтобы вокруг Коста-Брава вновь началась болтовня. Корсиканец знает, как поступить.

— Позвольте, но я не совсем понимаю...

— Вам и не следует понимать. Нам же потребуются доказательства ликвидации. Его ликвидации.

— Вы их получите. Там есть наш человек.

— Желаю успеха, Рим. Доброго вам дня и никаких ошибок.

— Ни ошибок, ни пленок, ни записи.

— Конец связи, — произнес голос, известный под кодовым названием «Двусмысленность».

* * *

Человек, сидевший за письменным столом, казался силуэтом на фоне окна за его спиной. Окно кабинета смотрело на зеленую лужайку вокруг здания государственного департамента. Мягкий отблеск далеких уличных фонарей едва нарушал полную темноту в помещении. Человек повернулся лицом к окну, не отнимая телефонной трубки от уха, оставаясь в тени, развернув вращающееся кресло, положил трубку и опустил голову на выпрямленные пальцы обеих рук. Даже в полумраке была заметна просекающая его темные волосы белая прядь.

Заместитель государственного секретаря Артур Пирс, урожденный Николай Петрович Маликов, появившийся на свет в поселке Раменское к юго-востоку от Москвы и воспитанный в штате Айова, глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Он научился владеть своими чувствами за те долгие годы, когда возникающие то и дело кризисные ситуации требовали от него четких и быстрых решений. Он хорошо понимал, к каким последствиям может привести любая ошибка. Правда, у таких людей, как он, сильной стороной было то, что они не боялись ошибиться. Люди, подобные ему, прекрасно понимали, что в истории не бывает великих достижений без большого риска, так же как и то, что история создается не только отчаянным мужеством индивидов, но и коллективными действиями. Тот, кто начинает паниковать при одной лишь мысли о возможном провале, кто теряет в моменты кризиса решительность и способность быстро действовать, заслуживает судьбы, уготованной ему его ограниченностью.

Предстояло принять еще одно решение. Не менее опасное, чем то, которое было передано только что в Рим. Но избежать его не представлялось возможности. Разработчики стратегии вернулись к событиям той ночи на Коста-Брава. Они начали постепенно счищать защитные слои с обмана, о котором не имели понятия. Все следует похоронить заодно со стратегами. Это необходимо сделать любой ценой, как бы ни была высока степень риска. Побережье Коста-Брава навсегда должно уйти в небытие, остаться одним из полузабытых происшествий в тайном мире лжи и обмана. Через несколько часов с Коль-де-Мулине поступит сообщение: «Приказ не подлежит исправлению» реализован. Основание: Пароль «Двусмысленность» установлен и разъяснен руководителем Отдела консульских операций Д.С.Стерном".

Только стратеги знали, к кому обратился Стерн за помощью в решении своей двусмысленной дилеммы. По существу и Стерн, появившись на пятом этаже, не имел представления, к кому из руководства он обратится. Он решил это после того, как ознакомился со списком заместителей госсекретаря, находившихся на своих рабочих местах. Впрочем, это не имело значения, подумал Артур Пирс, вглядываясь в висящий на стене и украшенный автографом большой портрет Энтони Мэттиаса. В любом случае невозможно предположить, что с ним не посоветовались бы в условиях возникшего кризиса. Пирс был в своем кабинете в тот момент, когда Стерн и остальные стратеги решили обратиться наверх за решением своей проблемы, и это несколько облегчило ему жизнь. Не окажись он на месте, его принялись бы искать и непременно нашли. Решение было бы то же самое — «не подлежит исправлению», но осуществили бы его, конечно, иным способом. Общее согласие анонимного комитета. Все сложилось как нельзя лучше, и последние два часа оказались весьма плодотворными. Допускалась возможность ошибки, но на окончательное решение это никак не повлияло. Провал по большому счету был немыслим. Стратеги мертвы, и все, что связано с паролем «Двусмысленность», больше не существует.

Ему и его соратникам требуется время. Дни, неделя, месяц. Необходимо найти человека, способного совершить немыслимое — конечно, с помощью врагов. Они найдут этого человека, потому что за ним тянется след, след страха. Нет, не страха, смертельного ужаса. И по этому следу можно будет пройти, надо только его отыскать. И тогда хозяевами на земле станут не мягкотелые медузы, а Военная.

Таких, как он, осталось совсем мало, зато они сильны своей правотой и полны решимости. Они прошли через все. Ложь, коррупцию. Они видели все, включая гниение правительственной верхушки. Они — частица сил, борющихся за великое дело, они не забыли, кто они, откуда явились и с какой целью. Да, они путешественники, и нет звания выше этого. Концепцию своей деятельности они строят на реалиях жизни, а не на романтических иллюзиях. Все они, и мужчины, и женщины, обитатели нового мира; но в их усилиях отчаянно нуждается мир старый. Их не много — меньше ста человек, готовых пожертвовать всем; но они, как отлично настроенный инструмент, готовый немедленно действовать при первой же представившейся возможности или в условиях неожиданно возникшего кризиса. Они занимают нужные посты, располагают необходимыми документами, имеют доступ к важным рычагам. Военная не скупится на расходы для них, а они в свою очередь хранят верность этому элитному корпусу КГБ.

Гибель стратегов имеет ключевое значение. Образовавшийся вакуум ошеломит архитекторов событий на Коста-Брава, лишит их дара речи. Они и не пикнут — сокрытие акции для них тоже немаловажно. Сидевший в тени за столом не лгал во время разговора с Римом. Ни одна из сторон не желает снова поднимать шум вокруг событий той ночи и на побережье Коста-Брава.

Темнота не позволяла видеть его движения. Артур Пирс, самый влиятельный из «Памятливых путешественников» в государственном департаменте, поднялся из-за стола и бесшумно подошел к стоящему у стены креслу. Усевшись поудобнее, он вытянул ноги. Теперь он останется здесь до утра. До тех пор, пока начальники и их подчиненные не устремятся на пятый этаж. Тогда он смешается с ними и поставит свою подпись на никому не нужном листке явки. Он не задержится на службе — его ждут в Нью-Йорке. Ведь, в конце концов, он главный вашингтонский помощник американского представителя в Организации Объединенных Наций. По существу — главный рупор государственного департамента на Ист-Ривер и скоро, видимо, станет там представителем США. Все уже знают об этой идее Энтони Мэттиаса. Это будет еще один важный шаг в блистательной карьере Артура Пирса.

Неожиданно Маликов-Пирс выпрямился в кресле. Он вспомнил, что надо еще раз позвонить в Рим. Это будет последний звонок. Необходимо, чтобы умолк еще один голос, тот, что отвечал на шифрованный звонок и принял не записанное на пленку и не занесенное в журнал распоряжение.

Глава 11

— Клянусь, ее нет на борту! — протестовал напуганный капитан сухогруза «Санта Тереза», сидя за столиком в крошечной каюте позади ходового мостика. — Если желаете, синьор, можете обыскать судно. Никто вам не станет мешать. Мы высадили ее на берег три... три с половиной часа назад. Madre di Dio![28] С ума сойти можно!

— Где? Каким образом? — спросил Хейвелок.

— Таким же, как и вы прибыли к нам, синьор. Моторный катер встретил нас в двенадцати километрах к югу от Арма-ди-Таггиа. Клянусь вам, я ничего не подозревал! Я убью эту свинью в Чивитавеккия! Обыкновенная политическая беженка с Балкан, заявил он: женщина с деньгами и кучей друзей во Франции. Сейчас таких, как она, развелось великое множество. Какой грех в том, если я окажу помощь еще одной несчастной?

Майкл наклонился к капитану, продемонстрировал устаревшее удостоверение личности, которое облекало его высоким титулом атташе консульской службы государственного департамента США, и произнес:

— Я лично не вижу никакого греха, если вы искренне в это поверили.

— Я говорю правду, синьор! Тридцать лет без малого я таскаю свои старые корыта по этим водам. Скоро я распрощаюсь с морем. У меня есть немного деньжат и клочок земли. Там растет виноград. Никогда narcotici[29], никогда contrabbandi![30] Люди — да. Время от времени. Я совершенно не стыжусь этого. Они хотят бежать, больше я ничего не знаю и знать не желаю. Еще раз спрашиваю вас, есть ли в этом какой-нибудь грех?

— Грех будет лишь в том случае, если в один печальный момент вы совершите ошибку.

— Я не могу поверить, что эта женщина преступница.

— А я и не утверждал ничего подобного. Только сказал, что нам необходимо ее найти.

Капитан горестно покачал головой:

— Ужасно, что вы доложите о моих поступках властям. Я попаду прямо с моря в тюрьму. И лишь по вашей милости, господин американец.

— И этого я тоже не говорил, — спокойно возразил Майкл.

Капитан исподлобья вскинул на него удивленный взгляд:

— Che cosa?

— Просто я не предполагал, что встречу такого человека, как вы.

— Поясните, прошу.

— Не имеет значения. Существуют моменты, когда не следует смущать собеседника. Если поможете мне, все останется в тайне. Но только, если поможете.

— Я сделаю все, что вы пожелаете! Вы оказали мне неоценимую услугу.

— Перескажите мне все, что она говорила. Но вкратце.

— Многое не имело никакого значения...

— Меня не это интересует.

— Понимаю. Она держалась спокойно. Сразу видно, что умница. Но где-то в глубине ее души таился страх. Она путешествовала в этой каюте.

— Ах, вот как?

— Без меня, синьор, уверяю вас. У меня дочери ей ровесницы. Правда, питались мы вместе. Три раза в день, более подходящего места для нее на «Санта Терезе» не было — я не позволил бы ей, впрочем, как и своим дочерям, сесть за один стол с командой — не те в ней корни. К тому же у нее было при себе много денег. Ведь транспорт стоит недешево... Она ждала каких-то осложнений. Сегодня вечером.

— Как это понимать?

— Спрашивала, не приходилось ли мне бывать в городке Коль-де-Мулине в горах Лигурии.

— Она спрашивала о Коль-де-Мулине? — Видимо, чувствовала, что я догадываюсь о ее дальнейшем путешествии. Со мной связана лишь часть ее длинного пути. А я, кстати, бывал в Коль-де-Мулинет, и не раз. Суда, которые мне поручает компания, частенько требуют ремонта здесь, в Сан-Ремо, или в Савоне, или в Марселе, дальше которого я не плаваю. Великим капитаном меня не назовешь...

— Прошу вас. Ближе к делу.

— Несколько раз мы стояли в сухом доке здесь, в Сан-Ремо, и я отправлялся в горы в Коль-де-Мулине. Это на французской стороне границы, к западу от Монези. Очень милый городок, в нем много горных потоков и этих, как вы их называете?

— Водяных колес. По-французски «мулине» тоже значит водяное колесо.

— Si. Это второстепенный перевал в Лигурийских Альпах. Им почти не пользуются. Во-первых, до него трудно добраться, во-вторых, он плохо обустроен и, в-третьих, местный транспорт просто отвратителен. А ленивее пограничников не сыскать ни в Приморских, ни в Лигурийских Альпах. Они просматривают документы, не вынимая «Галуаз» изо рта. Я пытался уверить мою испуганную беженку в том, что у нее не возникнет проблем.

— Вы полагаете, они пойдут через один из пропускных пунктов?

— Да, там он единственный. Короткий мост через горную реку. А как еще? Думаю, им даже не придется давать взятку пограничнику. Единственная дама, вечером, в сопровождении хорошо одетых мужчин — стражники ими не заинтересуются вовсе.

— Мужчины такие же, как я?

Капитан сделал паузу. Он откинулся в кресле и оценивающим взглядом посмотрел на Хейвелока. Казалось, старик пытается рассмотреть американского чиновника под каким-то иным углом зрения.

— Боюсь, вам, синьор, самому легче ответить на этот вопрос. Кто кроме вас может это знать? — Капитан и Хейвелок молча смотрели друг на друга. Затем капитан, кивнув, продолжил: — Вот что я вам скажу. Если они не воспользуются мостом, им придется пробираться через очень густые лесные заросли с крутыми обрывами. Не следует забывать и прореку.

— Спасибо. Это как раз та информация, которая мне необходима. Не говорила ли она, почему намерена выбраться из этих краев столь сложным путем?

— Никакого секрета здесь нет. Аэродромы находятся под наблюдением, так же как железнодорожные станции и все крупные дороги, ведущие во Францию.

— Под наблюдением? Чьим же?

— Синьоров вроде вас, не так ли?

— Это она сказала?

— Нет. А зачем? Я даже не спрашивал. И так ясно.

— Верю вам.

— Тогда можно я задам вам вопрос? Знает ли кто-нибудь, кроме вас, о женщине? И что именно?

— Полагаю, что да, и наверняка все.

— В таком случае мне конец. Я попаду прямо с моря в тюрьму.

— Есть ли необходимость предавать гласности все дело?

— Вне всякого сомнения. Обвинения будут представлены в специальную комиссию.

— Тогда, полагаю, они вас не тронут. Меньше всего им хотелось делать этот инцидент достоянием широкой публики. Я говорю о людях, с которыми мне приходится иметь дело в связи с этим инцидентом. И если до сего времени они не вступили в контакт с вами по радио, на скоростном катере или на вертолете — значит, либо не знают о вас вовсе, либо вы им не нужны.

Капитан опять помолчал, внимательно разглядывая Хейвелока, и задумчиво произнес:

— Люди, с которыми вы имеете дело, синьор?

— Не понимаю.

— Имеете дело, но не входите в их число, не так ли?

— Не имеет значения.

— Вы ведь хотите помочь той женщине, не правда ли? Вы не охотитесь на нее... чтобы наказать?

— На первый вопрос ответ — «да»; на второй — «нет».

— Тогда я скажу вам еще кое-что. Она спрашивала, не знаю ли я какого-нибудь аэродрома поблизости от Коль-де-Мулине. Я не знал Никогда о таком не слыхал.

— Аэродром? — переспросил Майкл. Это была совершенно новая информация, еще десять секунд назад он ее не имел. — Итак, мост через горную реку и аэродром. Сегодня вечером.

— Это все, что я могу вам сказать, синьор.

* * *

Горная дорога от Монези к французской границе была достаточно широка, но казалась узкой из-за скалы по обеим ее сторонам. Она, пожалуй, больше годилась для тяжелых грузовиков вездеходов, чем для легковых автомобилей. Под этим предлогом Майкл, к немалому облегчению водителя из Монези, отпустил такси и проделал остающиеся полмили пешком.

Он узнал, что не доходя до моста имеется деревенская таверна, в которой любили промочить горло как итальянские, так и французские пограничники. Обитатели маленьких гарнизонов с каждой стороны, местное не очень большое население и отдельные редкие туристы, пересекавшие границу в обоих направлениях, достаточно хорошо знали языки сопредельных стран. То немногое, что Хейвелоку удалось увидеть и услышать, подтверждало правоту слов капитана «Санта Терезы». Контрольно-пропускной пункт у Коль-де-Мулине расположился у второстепенного перевала в Лигурийских Альпах. До поста было трудно добраться. Он был слабо укомплектован и, несомненно, существовал уже в течение десятилетий только потому, что у бюрократов законодателей не доходили до него руки. Основные транспортные потоки между двумя странами шли либо в пятнадцати милях к югу отсюда, по широкому шоссе вдоль Средиземного моря, либо через обустроенные перевалы Коль-де-Ларш или Коль-де-Монт-Сени к западу от Турина.

В это предвечернее время солнце казалось похожей на веер ярко-оранжевой аркой, оно возносило свой свет из-за более высоких пиков, и его лучи отражались яркими бликами на склонах Приморских Альп. Тени на примитивной дороге удлинялись и становились все резче. Через несколько минут их очертания начнут расплываться и очень скоро исчезнут в сером сумраке раннего вечера. Майкл старался держаться ближе к опушке леса, чтобы успеть при любом постороннем звуке нырнуть в густые заросли. Все свои действия он теперь должен строить, исходя из того, что в Риме узнали о Коль-де-Мулине. Капитану «Санта Терезы» он сказал правду. Могло существовать множество причин, в силу которых те, кто работает на посольство, станут избегать подхода к судну за пределами территориальных вод. За неторопливо идущим сухогрузом можно установить наблюдение — что, возможно, и было сделано — но совсем иное дело подняться на борт в своем официальном качестве. Это была очень рискованная операция, которая могла привлечь к себе внимание итальянских властей.

Интересно, сумел ли Рим найти того человека из Чивитавеккия? Он мог лишь предположить, что не оригинален в своих действиях, и другие последовали его примеру. Не надо особой удачи, чтобы найти того парня. Майкл вспомнил, как в гневе, даже в ярости, проорал Бейлору название порта, и тот его повторил. Если раненый на Палатине разведчик еще способен к действию, он непременно прикажет своим людям обнюхать все причалы в Чивитавеккия и отыскать организатора нелегальной транспортировки.

Конечно, оставалось множество неясностей, белых пятен, лакун, которые пока невозможно заполнить. Неизвестно, скажет ли человек из Чивитавеккия, как называется судно, понимая, что в этом случае навсегда лишится доверия в порту. Лишится доверия? Да его просто прирежут на одной из утонувших в тумане кривых улочек. Но ведь он может, не раскрывая ни себя, ни названия судна, упомянуть о Коль-де-Мулине, чтобы завоевать благосклонность влиятельных американцев в Риме, которые, как правило, отличаются щедростью. «Всего лишь еще одна беженка с Балкан. В чем мой грех, синьоры?»

Так много белых пятен и так мало конкретных знаний... так мало времени для того, чтобы хорошенько подумать. В деле масса несоответствий. Никому бы и в голову не пришло, что в поле зрения вдруг появится престарелый, уставший от жизни капитан, не желающий перевозить наркотики и контрабанду, но с легким сердцем переправляющий из Италии беженцев, что также связано с риском попасть в тюрьму.

Или взять, к примеру, прямолинейного Реда Огилви, пытавшегося оправдать собственную жестокость. Его оправдания отличались странной амбивалентностью. Какая сила вела Джона Филипа Огилви? Почему всю свою жизнь он стремился сбросить добровольно надетые на себя оковы? Кем был на самом деле Апачи? «Ходячей кобурой»? Но кем бы он ни был, он умер жестокой насильственной смертью в тот самый момент, когда понял жестокую правду. В Вашингтоне стоят у руля лжецы.

Но главное — Дженна, его любимая. Она не предала любви, но была сама предана. Как могла она поверить этим лжецам? Что они ей наговорили? Какие неопровержимые привели доказательства? И, что важнее всего, кем они были, эти лжецы? Откуда взялись?

Хейвелок чувствовал, что каждый шаг по вечерней горной дороге приближает его к ответам на все эти вопросы. Еще до того, как исчезающее за горизонтом солнце появится на противоположной стороне темного шара, он будет знать все и вновь окажется рядом с любимой. Если эти люди из Рима, они не станут для него достойными противники. Майкл не сомневался в своем превосходстве. Вера в собственные силы возрастала с каждой минутой, и он чувствовал, что победит в схватке. В прошлом, правда, частенько случалось так, что вера такого рода оказывалась безосновательной. Но без этой веры, которая зародилась в нем в те ранние страшные дни, выжить было просто невозможно. Итак, каждый шаг приближал его к желанным ответам.

После того, как он все узнает и воссоединится с любимой, последует звонок в хижину, спрятавшуюся в других горах за тысячи миль от Лигурийских Альп. Он позвонит в Шенандоа, США, где в горах Блю-Ридж укрылся Антон Мэттиас — ментор и друг, и расскажет о заговоре, доставшем своими щупальцами сердце, которое питает кровью все секретные операции. Существование заговора не вызывает сомнений, цель же его пока не известна.

Неожиданно сквозь плотную листву слева от дороги пробился слабый луч света. Пригнувшись, Хейвелок принялся его изучать, пытаясь установить источник. Луч возник неожиданно и не двигался. Словно завороженный, Майкл, недоумевая, пополз вперед.

Наконец он с облегчением поднялся на ноги и вздохнул полной грудью. Чуть дальше дорога поворачивала, и на ее изгибе виднелись очертания здания, несомненно той самой деревенской таверны. Кто-то просто повернул выключатель на столбе уличного фонаря; вскоре, видимо, загорятся и другие огни. Темнота наступила мгновенно, казалось, что солнце просто-напросто рухнуло в пропасть. Высокие сосны и массивные утесы преградили путь оранжевым и желтым лучам, все еще остававшимся в небе. В окнах здания вспыхнул свет. На боковой стене находилось три окна, значительно больше — он не мог сосчитать — на фасаде. Видимо, не меньше шести, если судить по полосам света, льющегося на траву перед зданием и на гравий у входной двери. Майкл вошел в лес, чтобы проверить высоту подлеска и плотность листвы. И то и другое создавало достаточное прикрытие, так что он спокойно мог подойти к трем освещенным окнам. Оставаться на дороге не было никакого смысла. Если возникнут сюрпризы, на открытом месте они гораздо опаснее.

Майкл подошел к краю леса, между ним, и подъездной дорогой с глубокими колеями по засохшей грязи находилась толстая сосна. Подъездной путь шел вдоль боковой стены таверны и заворачивал за угол, где было свободное пространство, превращенное в своего рода автомобильную стоянку. В задней стене, видимо, находился и служебный вход. Расстояние от сосны до ближайшего окна не превышало двадцати пяти футов. Секунду помедлив, Хейвелок шагнул из-за толстого ствола.

В то же мгновение его ослепил яркий свет фар. В тридцати ярдах справа от него громыхал по дороге небольшой крытый грузовик, кренясь с боку на бок на изрезанной рытвинами окаменевшей грязи. Хейвелок нырнул в кустарник и, укрывшись за деревом, нащупал автоматический пистолет «лама» в кобуре на груди. Грузовичок пропрыгал мимо, проваливаясь в рытвины и перекатываясь на застывших валах, словно утлое суденышко в неспокойном море. Из крытого кузова доносились вопли людей, измученных путешествием.

Хейвелок не знал, заметили его или нет и, скорчившись за своим укрытием, ждал дальнейшего развития событий. Грузовик дернулся последний раз и замер у въезда на просторную ровную стоянку. Водитель открыл дверцу и выскочил наружу. Готовясь скрыться в лесу, Майкл отполз назад на несколько футов. Но эта предосторожность оказалась излишней. Водитель потянулся, выругавшись по-итальянски, он оказался вдруг в море света, кто-то в здании включил яркий фонарь наружного освещения. Свет открыл невероятную картину: шофер был облачен в униформу итальянской армии, а знаки различия выдавали его принадлежность к пограничным войскам. Он подошел к грузовику сзади и распахнул широкие двустворчатые двери кузова.

— Сыпьте оттуда, недоноски! — проорал он на итальянском языке. — До заступления на пост целый час. Есть время заполнить мочевые пузыри. Я иду на мост сообщить о нашем прибытии.

— Вы такой водитель, сержант, — произнес, кривясь от боли, солдат, соскакивая на землю, — что они слышали вас еще с полдороги от Монези.

— Смирно!

Из кузова вывалились еще три человека, они едва двигались.

Сержант продолжал отдавать распоряжения:

— Паоло, позаботься о новичке. Объясни ему, как следует себя вести. Проходя мимо Хейвелока, унтер поскреб у себя между ног и заправил в брюки выбившуюся рубашку. Все говорило о длительном путешествии в неудобном положении.

— Эй, Риччи! — прокричал, заглядывая в кузов, солдат, стоявший позади грузовика. — Ведь тебя зовут Риччи? Правильно?

— Да, — послышался голос, и из тени появилась фигура пятого человека.

— Ты везунок, деревенщина. Тебе досталась самая хорошая работенка во всей армии. Помещение поста там, у моста, но существует договоренность, что мы торчим здесь до начала нашей смены. Не спускаемся вниз, пока не наступит время. Придешь на мост, распишешься. Дошло?

— Дошло, — ответил солдат по имени Риччи.

Но его зовут вовсе не Риччи, подумал Хейвелок, вглядываясь в солдата. Тот небрежно похлопывал форменным головным убором по ладони левой руки. Перед мысленным взором Хейвелока замелькали десятки фотографий, которые ему довелось просмотреть в прошлом. На одной из них он остановился. Этот человек вовсе не солдат итальянской армии — и не входит в пограничную службу. Он корсиканец, большой специалист в обращении с винтовкой, револьвером, куском проволоки и ножом. Его подлинное имя не имеет значения, у него бесчисленное множество фальшивых. К услугам этого «специалиста» прибегают лишь в особых случаях — он надежный исполнитель смертных приговоров. В Западном Средиземноморье этот человек чувствует себя как дома подобно другим своим коллегам, которые великолепно освоились на Балеарских островах или на Сицилии. Его досье и отчет о ставших известными достижениях попали в руки Майкла несколько лет тому назад от агента ЦРУ в запечатанной комнате в Паломбаре. Хейвелок в ту пору охотился за «Красными бригадами» и готовил убийство, истоки которого было бы невозможно проследить. Тогда он отклонил кандидатуру белобрысого, стоявшего сейчас в тридцати фута от него в ярком свете уличного фонаря. Он не доверял этому человеку еще в то время. Рим доверяет ему теперь.

Рим пошел на все! Посольство обнаружило человека из Чивитавеккия, и Рим прислал исполнителя приговора — палача — для анонимного убийства. Кто-то (или что-то) убедил лжецов из Вашингтона в том, что бывший оперативник представляет угрозу только в том случае, если остается в живых, и они вынесли вердикт — «не подлежит исправлению». Первым в ряду приоритетов становилось немедленное убийство, в котором концов, естественно, не найдешь.

Лжецы не могли допустить, чтобы он встретился с Дженной Каррас, потому что она была составной частью их лжи, так же как и весь спектакль ее смерти, разыгранный на побережье Коста-Брава. И все же Дженна тоже бежит. Каким-то образом после Коста-Брава ей удалось скрыться. Интересно, распространяется ли и на нее приказ о расправе? Несомненно. Приманка не имеет права на жизнь, и белобрысый корсиканец будет не единственным убийцей здесь на Коль-де-Мулине или поблизости от него.

Четыре солдата и новобранец направились к черному входу в таверну. Дверь под ярким фонарем отворилась, и человек плотного телосложения пророкотал:

— Если вы, свиньи, оставили все свои гроши в Монези, можете убираться отсюда!

— А мы, Джианни, прихлопнем твою лавчонку за то, что ты продаешь французских девок дешевле, чем наших, итальянских!

— Ничего, заплатишь, — прогудел толстяк.

— Риччи, этот Джианни жулик. И кормит дерьмом. Так что смотри, когда начнешь жрать.

— Мне надо в сортир, — сказал новобранец и посмотрел на часы, что в данной ситуации казалось довольно странным.

— А кому не надо? — завопил другой солдат, и вся пятерка ввалилась в таверну.

В тот самый момент, как захлопнулась дверь, Хейвелок перебежал через подъездную дорогу к ближайшему окну. Оно смотрело в обеденный зал. На покрытых красными клетчатыми скатертями столах были разложены столовые приборы из дешевого металла и расставлены стеклянные бокалы. Однако посетители еще не собрались. То ли из-за слишком раннего часа, то ли вечер выдался неудачным для Джианни. За столовой, отделенный от нее аркой, находился главный бар. Со своего места Майкл мог увидеть человек десять — пятнадцать, сидевших за круглыми столиками, — преимущественно мужчин. Женщин было всего две, уже далеко немолодых, лет шестидесяти. Одна непомерно толстая, другая — тощая и сухая. Они сидели в компании усатых мужчин, болтали и тянули пиво. Ранний вечер в Лигурийских Альпах. Интересно, есть ли там еще женщины, или нет ли среди них — сердце у него екнуло — Дженны, съежившейся за столиком, выпавшим из его поля зрения. Необходимо просмотреть помещение со стороны кухни, именно из нее, возможно, войдут в бар солдаты. В последующие пять минут у него будет вся необходимая информация. Белобрысый убийца узнает кого-то из посетителей бара и выдаст себя косым взглядом, движением губ или незаметным кивком головы.

Майкл, пригнувшись, перебежал к следующему окну в торце здания. Поле зрения по-прежнему оставалось крайне ограниченным. Он перебежал к третьему окну, оценил новые возможности и с ходу отверг их. Пришлось повернуть за угол и заглянуть в первое окно на фасаде здания. Он увидел дверь с надписью «Cucina»[31], в любой момент из нее могли появиться солдаты. Но теперь все столы находились вне его поля зрения. Оставались два окна напротив вымощенной камнем дорожки, ведущей к входу. Одно из них располагалось слишком близко к двери, и в случае опасности у Майкла не было бы возможности укрыться. Несмотря на это, он, затаив дыхание, перебежал к окну и замер в тени густой линии. Затем медленно, очень медленно приблизился к стеклу и заглянул внутрь. Наконец-то он спокойно вздохнул: Дженны Каррас, сидевшей в ожидании нападения за угловым столиком не было. Окно находилось с другой стороны арки, и теперь он мог видеть не только дверь кухни, но и все столики, и тех, кто находился в комнате. Дженны среди них не было. Хейвелок посмотрел в правый дальний угол и увидел еще одну дверь с двумя раздельными указателями: «Uomini» и «Hommes» — мужской туалет.

Дверь с надписью «Cucina» распахнулась, и из нее вывалилась пятерка солдат. Жулик Джианни положил голову на плечо белобрысого новобранца, которого вовсе не звали Риччи, Хейвелок внимательно уставился на убийцу, сосредоточив на нем все свое внимание. Хозяин таверны показал рукой направо (налево по отношению к Майклу) и наемник направился через все помещение в мужской туалет. Глаза. Следить за его взглядом!

Вот оно! Всего-навсего вздрогнули веки, но сомнений нет — корсиканец кого-то узнал. Хейвелок проследил за его взглядом, совершенно точно. За столом в центре комнаты расположились двое. Один из них не поднимал глаз от бокала, второй же — плохой стиль работы — задвигал ногами и отвернулся от шагающего мимо убийцы. Итак, два члена одной команды, но только один играет активную роль в операции. Второй выступает в качестве свидетеля. Тот, что слишком активно двигается — агент-наблюдатель. В его задачу входит привести доказательства устранения, но ни в коем случае не принимать участия акции. Наблюдатель явно американец. Об этом просто вопят его многочисленные ошибки. Во-первых, дорогая ветровка швейцарского производства абсолютно неуместна ни для места, ни для времени года Ботинки из мягкой черной кожи, на руке поблескивает электронный хронометр. Все говорит о щедрых чеках, которые, как известно, выписывают по ту сторону Атлантики, и представляет полный контраст скромной, даже несколько потрепанной одежде его компаньона. Как это по-американски! Агент-наблюдатель. Его донесение попадет в досье, которое увидят человек шесть, не больше.

Но здесь что-то не так. Числа не сходятся. Всего три человека, причем только двоим отведена активная роль. В общем, группа недоукомплектованная, учитывая важность поставленной перед ней задачи и богатый опыт будущей жертвы. Майкл принялся изучать физиономии всех, находившихся в баре. Он рассматривал каждого, следя за его взглядом, пытаясь уловить малейшую связь между ним и парой, расположившейся в центре зала. После лиц — анализу подвергалась одежда, особенно у тех, кто сидел под углом от него. Обувь, брюки, пряжки поясов, если, конечно, они были видны; попадавшие в поле зрения рубашки, куртки и украшения. Хейвелок старался обнаружить еще один дорогой хронометр, альпийскую штормовку или ботинки мягкой кожи, найти несоответствия. Возможно, они и существовали, но заметить их не удавалось. За исключением пары за центральным столиком, посетители бара являли собой убогое сборище обитателей горной страны. Фермеры, проводники, мелкие торговцы — скорее всего, французы с другой стороны границы — и, конечно, солдаты пограничной службы.

— Ehi! Cosa avete?[32] — Слова были брошены с армейской грубостью. Позади него в полумраке дорожки, ведущей ко входу в таверну, стоял, положив руку на кобуру, сержант из грузовика.

— La mia sposa[33], — поспешно ответил Хейвелок негромким, полным уважения голосом. — Siamo molto distupbati, signer Maggiore. Но avuto un affare con una ragazza fancese. La mia sposa mi segnira![34]

Солдат осклабился и, сняв руку с кобуры, высказался на казарменном итальянском:

— Значит, наши мужики таскаются из Монези через границу пощупать французские жопы? Если вашей жены здесь нет, ищите ее в собственной спальне, где ее сейчас трахает француз. Такая возможность не приходила вам в голову?

—Жизнь сложная вещь, майор, — подобострастно произнес Хейвелок пожимая плечами. Больше всего ему хотелось, чтобы этот болтливый болван убрался в кабак и оставил его в покое. Ему надо возвратиться к окну!

— А вы ведь не из Монези, — подозрительно и несколько встревоженно сказал сержант. — Ваш говор отличается от говора жителей Монези.

— Со швейцарской границы, майор. Я — из Лугано. Переехал два года назад.

Солдат замолчал, прищурившись. Хейвелок, пользуясь темнотой, медленно поднял руку к поясу, за который, причиняя массу неудобств, был засунут тяжелый «магнум» с прикрепленным к стволу глушителем, на случай, если дело дойдет до стрельбы.

Сержант взмахнул руками и покрутил головой с нескрываемым отвращением:

— Швейцарец! Швейцарский итальянец, но гораздо больше швиц, чем итальянец. Вы все там слизняки — недоноски. Ни за что не стал бы служить к северу от Милана. Клянусь. Скорее ушел бы из армии. Продолжай свою слизняковую слежку, швейцарец!

Резко развернувшись, сержант направился к дверям таверны.

Внутри помещения открылась дверь, неширокая дверь туалета. Оттуда вышел мужчина, Хейвелок знал, что это третий исполнитель приговора из Рима, и был уверен, что появится еще и четвертый. Третий входил в команду из двух взрывников, выдающихся специалистов своего дела. Они всегда работали в паре. Ветераны наемники, которые несколько лет провели в Африке, взрывая все, начиная с плотин и аэродромов и кончая роскошными вилами, в которых селился очередной деспот в опереточном мундире. ЦРУ разыскало их в Анголе, правда, они там работали на противную сторону, но американский доллар валюта крепкая, к тому же обладает большой силой психологического воздействия. Оба эксперта оказались в общем досье — папке, помеченной черным значком, хранившейся в сейфе Управления секретных операций.

Сам факт их пребывания на Коль-де-Мулине являлся для Хейвелока информацией чрезвычайно важной — ожидалось прибытие автомобиля или автомобилей. Один из специалистов-взрывников может задержаться на десять секунд у машины, и через десять минут та взлетит на воздух, убив всех, находящихся поблизости. Известно, что Дженна Каррас будет пересекать границу на автомобиле. Через несколько минут она может умереть. Еще одно успешное убийство, и снова анонимное.

Аэродром. Об аэродроме в Риме узнали от того типа из Чивитавеккия. Итак, где-то по пути с Коль-де-Мулине она должна взлететь в ночное небо вне зависимости от того, какое средство транспорта изберет.

Майкл упал на землю, укрывшись за стволом сосны. Через окно он видел, как эксперт-взрывник направился к выходу из таверны. Он взглянул на часы, как это только что сделал белобрысый убийца. План реализовывался во времени. Но в чем его суть?

Взрывник появился из дверей. В неярком свете фонаря, стоящего в дальнем конце вымощенной камнем дорожки, его смуглое лицо казалось еще темнее. Он ускорил шаг, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Профессионал, он контролировал каждое свое действие. Хейвелок осторожно поднялся, намереваясь последовать за ним, и, бросив взгляд на окно, ощутил тревогу. У стойки бара сержант разговаривал с белобрысым новобранцем. Видимо, он что-то приказывал белобрысому, а тот возражал, и в знак протеста поднимал бокал с пивом, как неопровержимое доказательство собственной правоты. Наконец, допив свое пиво, он направился к двери.

Все шло по плану. Некто на мосту получил инструкцию вызвать новобранца до того, как начнется его вахта, чтобы он занял свой пост еще до смены караула. Очевидно, в этом возникла необходимость, и весь этот спектакль с пивом должен был рассеять всякие подозрения. В общем, все говорило о четко разработанном плане.

Они знали. Команда из Рима знала, что Дженна Каррас приближается к мосту. С того момента, как моторный катер был встречен в Арма-ди-Таггиа, за ней ведется слежка. Машину, на которой Дженна следовала по Лигурийским Альпам, засекли в тот самый момент, как она двинулась в направлении Коль-де-Мулине. Все логично. Самое лучшее для пересечения границы время перед сменой караула. Солдаты маются от скуки, им все осточертело, они с нетерпением ждут смены, и внимание их рассеяно.

Дверь открылась, Майкл вновь весь сжался, стараясь разглядеть сквозь ветви пинии пространство справа, где за фонарным столбом виднелась дорога. Наемник пересек ее по диагонали и теперь двигался по левой обочине в направлении моста — обыкновенный пешеход, возможно, француз, направляющийся к себе домой в Коль-де-Мулине. Но через мгновение он исчезнет в зарослях и нырнет в лес, чтобы занять намеченную позицию к востоку от въезда на мост, позицию, с которой можно быстро подобраться к машине, задержанной на короткое время пограничной стражей. Белобрысый убийца уже находился на полпути к фонарю. Вот он остановился, закурил сигарету — еще один повод задержаться. Услышал, как хлопнула дверь таверны, удовлетворенно кивнул и продолжил свой путь. Из дверей вышли двое — агент-наблюдатель и его компаньон в потрепанной одежде. Второй ствол группы, прибывшей из Рима.

Хейвелок теперь все понял. Капкан сооружался с ювелирной точностью, и через несколько минут будет поставлен в намеченном месте. Два снайпера возьмут на себя того, кто попытается приблизиться к машине Дженны Каррас, — мгновенно, без всякого предупреждения, на него обрушится град пуль, а автомобиль, который умчится с места происшествия, взорвется на улочках Коль-де-Мулине или на пути к не обозначенному на картах аэродрому. Специалисты-взрывники об этом позаботятся.

Из всего происходящего можно было сделать вывод, что операция развивается по хорошо продуманному плану: во-первых, машина, направляющаяся к мосту, взята под наблюдение. Во-вторых, отряд из Рима находится достаточно близко, чтобы видеть каждого, кто предъявляет часовым на мосту документы. Держа палец на спусковом крючке, убийцы станут следить за каждым мужчиной, попавшим в их поле зрения. Их преимущество в численном превосходстве. Преимущество же Хейвелока в том, что он знает своего противника, а это весьма серьезно.

Хорошо одетый американец и его наемник (второй ствол) разошлись в разные стороны, достигнув дороги. Агент-наблюдатель повернул направо, чтобы дистанцироваться от места казни, убийца — налево к мосту. Два маленьких грузовика с дребезжанием катились со стороны Монези. На одном была зажжена только одна фара, на втором напрочь отсутствовало ветровое стекло. Ни американец, ни его подручные, не обратили на грузовики ни малейшего внимания. Они знали, на какой машине едет Дженна.

«Зная стратегию врага, можно разработать контрстратегию», — много лет назад говорил отец Майкла, высокий интеллигентный человек в группе партизан. И Хейвелок сейчас вспомнил об этом. Отец учил этих людей, успокаивал и направлял их ярость в нужное русло. Они не забыли Лидице и единственной их целью было убивать немцев. Майкл вспоминал эту сцену, пока отползал к подъездной дороге, поспешно продираясь сквозь лесные заросли.

* * *

Впервые он увидел мост с расстояния примерно в триста ярдов, с развилки дорог, ведущей к деревенской таверне, с того места, которое он миновал по пути сюда, нырнув в лес. Как он смог заметить, мост был узким и коротким. К счастью для водителей, потому что их машины наверняка царапали крыльями одна другую, оказавшись одновременно на настиле. Поперек моста, посередине металлического пролета, покоящегося на двух быках, светились две дугообразные гирлянды ничем не прикрытых электрических ламп, часть которых перегорела. Сам же пропускной пункт состоял из двух стоявших на противоположных сторонах моста сооружений, служивших помещением для часовых. У этих сторожек, изнутри освещенных укрепленными на потолке плафонами, были широкие и высокие окна. Между двумя будками находился окрашенный ярко-оранжевой люминесцентной краской шлагбаум, приводимый в действие вручную. Справа от шлагбаума располагалась невысокая калитка для пропуска пешеходов.

По обеим сторонам второго грузовика стояли два солдата в коричневых мундирах с красно-зелеными нашивками, которые, несмотря на усталость, оживленно беседовали с водителем. Третий пограничник, в конце грузовика, не сводил глаз с окружавшего мост леса, совершенно забыв о машине. Он вглядывался в заросли по обе стороны моста с видом охотника, преследующего раненую горную кошку — стоял неподвижно, рыская глазами и лишь слегка поворачивая голову. Это был белобрысый корсиканец. Кто мог подумать, что ничтожный солдатик на забытом Богом пропускном пункте — убийца, владелец охотничьих угодий почти на всем Средиземноморье.

Четвертый человек только что миновал пешеходную калитку и медленно брел по легкому наклону к центру моста. Он явно не намеревался переходить на сопредельную сторону, не собирался приветствовать французских пограничников обычной лигурийской шуткой о том, что воздух в прекрасной Франции значительно чище, а женщины, хвала Господу, гораздо изящнее. Нет, подумал Майкл, этот крестьянин, спустившийся с гор в своих обвислых портках и огромном пиджаке, останется посередине моста, подальше от света ламп. Если будет достаточно темно, он проверит свое оружие, скорее всего складной скорострельный пистолет-пулемет с коротким металлическим прикладом. Оружие, которое легко можно скрыть под его нелепым одеянием. Он снимет автомат с предохранителя и будет готов мчаться к сторожкам, когда наступит момент казни. Этот парень, которого Хейвелок видел за центральным столом в баре, должен был оказать огневую поддержку белобрысому убийце. Он не задумываясь уничтожит итальянского пограничника, если тот попытается помешать выстрелить в человека, возникшего из тьмы для того, чтобы подойти к женщине, пересекающей границу.

Ловушка была простой, но весьма эффективной и хорошо укомплектованной охотниками. Убийцы использовали в своих целях обычную процедуру, принятую на контрольно-пропускных пунктах. Жертва оказывалась заблокированной с двух сторон. Двое — один с оружием, второй со взрывчаткой — ждали у входа в капкан, третий в середине и четвертый у внешней части. Хорошо придумано. Очень профессионально.

Глава 12

В кустах, расположенных по диагонали от дороги, можно было разглядеть слабый огонек прикрытой ладонью сигареты. Никуда не годный стиль работы. Агент-наблюдатель чересчур потакал своим слабостям: не отказался ни от дорогого хронометра, ни от сигареты в подготовительной фазе убийства. Его следует сместить. И он будет смещен.

Хейвелок примерно измерил угол, под которым была видна сигарета, прикинул, каково расстояние огонька от земли. Человек либо опустился на корточки, либо сидел на невысоком пне. Густая листва мешала агенту-наблюдателю отчетливо видеть дорогу, что означало одно: он не ждал скорого появления машины с Дженной Каррас. Все его действия, слишком раскованные, говорили об этом. Сержант сказал, что солдаты успеют заполнить мочевой пузырь — у них еще целый час времени. Двадцать минут уже прошло, оставалось еще сорок. Нет, пожалуй, меньше. Рассчитывать на последние десять минут до смены караула очень рискованно. Смена караула требует обмена информацией, хотя бы для проформы; значит, у Майкла остается совсем мало времени. Прежде всего, необходимо узнать как можно больше от представителя Рима.

Майкл все отходил и отходил в глубь леса, пока густая листва не скрыла от него отблески огней на мосту. Он перебежал дорогу и, нырнув в кусты, повернул налево, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы хрустнувшая ветка не выдала его присутствия. Сейчас это самое главное. На краткий миг Хейвелок вновь представил себя в страшном лесу под Прагой. В ушах отдавалось эхо пулеметов Лидице, перед глазами маячили кричащие от ужаса, корчащиеся под пулями люди. Но он заставил себя вернуться в настоящее, вспомнить, кто он и где находится. Теперь он как подраненная горная кошка, самое святое, что было у него, осквернили лжецы, которые ничуть не лучше тех с пулеметами в Лидице... или тех, кто командовал в ГУЛАГе. Лес его родная стихия, его верный друг еще с тех пор, когда он, совсем юный, нуждался в его защите. Этого друга Майкл понимал, как никто другой.

Агент-наблюдатель сидел на небольшом валуне, играя со своим хронометром. Каждые полсекунды он нажимал на кнопки, контролируя бег времени. Хейвелок извлек из кармана приобретенный в Монези четырехдюймовый нож в кожаных ножнах для разделки рыбы, раздвинул ветви, пригнулся и ринулся вперед.

— Вы! Боже мой!.. Не надо! Что вы делаете?! О Господи!

— Тише, не то раскромсаю тебе морду! — Майкл уперся коленом в горло агента, а зазубренное лезвие ножа прижал к его щеке чуть ниже левого глаза. — Этим ножом, сукин сын, чистят рыбу. Я сдеру с тебя шкуру, если не выложишь все, что я хочу знать. Быстро!

— Вы маньяк!

— А ты — падаль, если поверил в это. Сколько времени вы здесь находитесь?

— Двадцать шесть часов.

— Кто отдал приказ?

— Откуда мне знать.

— Даже такая жопа, как ты, должна иметь оправдание для своих действий! Особенно, если речь идет об убийстве! Разве не так? Приказ! Кто его отдал?

— "Двусмысленность"! Был пароль — «Двусмысленность», — зашептал агент-наблюдатель, ощутив лезвие ножа на своем лице. — Богом клянусь, это все, что мне известно! Тот, кто назвал пароль, получил согласие начальника Консульских операций! Дальше можно проследить лишь там, на месте! Боже! Я только знаю, что приказ поступил от того, кто назвал пароль. Это и есть оправдание наших действий!

— Объяснение принято. Теперь рассказывай о последовательности операции, все, с самого начала. Итак, вы подобрали ее в Арма-ди-Таггиа и с тех пор непрерывно вели. Каким образом?

— С самого побережья меняли машины.

— Где она сейчас? Марка автомобиля? Когда ожидается прибытие?

— "Ланчия". Спортивная. Полчаса назад...

— Короче! Когда?

— Прибытие семь сорок. В машине стоит жучок. Они будут здесь без двадцати восемь.

— Я знаю, что у вас нет радиопередатчика. Радио в вашем случае могло бы послужить уликой. Как держите связь?

— По телефону из кабака. Боже! Да уберите же вы свой нож!

— Пока рано. Расписание, последовательность действий? Кто ведет наблюдение за ее машиной в данный момент?

— Двое в потрепанном грузовике. В полумиле за «Ланчией». Если вы попытаетесь перехватить машину в пути, они должны вмешаться.

— Если не попытаюсь? Что тогда?

— Все предусмотрено. Начиная с семи тридцати? каждый пересекающий границу обязан будет выйти из легковой машины или грузовика, не важно. Автомобили будут досматриваться — мы раздали лиры — так или иначе она объявится.

— Ив этот самый момент, вы полагаете, возникаю я?

— Если, конечно, мы... то есть они не обнаружат вас раньше. Они надеются заметить вас еще до ее прибытия.

— А если не заметят?

— Не знаю. Это их план.

— Это твой план! — Хейвелок провел ножом по лицу агента, и из щеки брызнула кровь.

— Боже! Перестаньте! Умоляю!

— Говори!

— Все будет выглядеть так, будто вы первым напали. Они знают, что у вас есть оружие. Не имеет значения, успеете вы его извлечь или нет. Они прикончат вас и вложат вам в руку пистолет. Никого не интересует, насколько правдоподобно все будет выглядеть. Задача посеять сомнения. Затем они убегут, на грузовике стоит мощный двигатель.

— "Ланчия"? Что станет с ее машиной?

— Ее пропустят. Мы хотим всего-навсего, чтобы она убралась отсюда. Это вовсе не Каррас, а наживка на крючке у Советов. Пусть Москва забирает ее назад. Французы не станут сопротивляться. Пограничникам заплачено.

— Врешь! Грязный лжец! — Майкл порезал агенту вторую щеку. — У лжецов должна быть особая мета! Теперь ты будешь носить ее на себе! — Он ткнул его острием ножа. — Эти два клоуна с нитроглицерином, те, кто развлекался в Африке — Танзании, Мозамбике, Анголе? Они что, явились сюда подышать горным воздухом, лжец?

— Господи! Вы меня убиваете!

— Пока еще нет. Но это вполне возможно. Какова их роль?

— Простая поддержка... Их притащил Риччи.

— Корсиканец?

— Не знаю... корсиканцев.

— Белобрысый?

— Да! Не режьте меня! Не надо!

— Поддержка? Так же как и твой дружок за столом?

— За столом? Боже, да кто же вы такой?

— Я наблюдатель, а ты — тупица. Для тебя все эти люди безликие стволы.

— Господи, а кто же еще?

Итак, главные лжецы в Вашингтоне солгали даже своему человеку в Риме. Дженна Каррас не существует. Женщина в машине должна быть уничтожена без ведома Рима. Лжецы! Убийцы!

Но остается вечный вопрос: почему?

— Где они расположились?

— Я истекаю кровью! Она у меня во рту!

— Ты захлебнешься ею, если не скажешь. Где?

— По одному на каждой стороне! В двадцати — тридцати футах от калитки. Я умираю!

— Нет, ты не помираешь, агент-наблюдатель. Ты всего-навсего помечен, и поэтому тебе конец. Теперь ты не стоишь даже пластической операции.

Хейвелок переложил нож в левую руку, напряг пальцы правой и рубанул ребром ладони по горлу незадачливого агента. Это обезвредит его по меньшей мере на час. Времени хватит. Должно хватить.

Майкл крался через кусты, тщательно выбирая, куда поставить ногу, и чувствуя себя в дружелюбном лесу как дома.

Он нашел его. Мужчина стоял на коленях, согнувшись не то над парусиновой сумкой-рюкзаком, не то над небольшим вещевым мешком. Тусклый отсвет ламп моста позволял отчетливо рассмотреть лишь его самого. Неожиданно над лесом эхом разнесся шум автомобильного мотора, сопровождаемый лязгом и грохотом, то ли оборвавшегося глушителя, то ли разболтанного бампера, волочащегося по каменистой поверхности. Майкл обернулся и, затаив дыхание, положил ладонь на рукоятку пистолета, заткнутого за пояс. На дороге появился разбитый вдребезги пикап. На Хейвелока волной накатил тошнотворный страх. А что, если агент соврал? Он оглянулся на эксперта-взрывника. Тот, еще ниже пригнувшись, перестал двигаться. Хейвелок медленно выдохнул.

Пикап с грохотом подкатил и затормозил на мосту. Белобрысый убийца стоял рядом с пограничником — ему, очевидно, положено было наблюдать за процедурой проверки, но глаза его неотрывно следили за лесом и дорогой, идущей вдоль опушки. Тишину вечера нарушили громкие голоса. Двое прибывших на разбитом пикапе отчаянно протестовали против неожиданного требования пограничника выйти из машины. Им, видимо, ежедневно приходилось пересекать границу.

Майкл сразу сообразил, что вся эта суматоха может послужить ему прекрасным прикрытием. Он был на расстоянии семи футов от взрывника, когда из задней дверцы пикапа, изрыгая ругательства, вывалились пассажиры? и дверца захлопнулась. Хейвелок вынырнул из кустов и занес для удара руку с напряженными пальцами.

— Di quale?[35] — Эксперт не получил возможности долго переживать потрясение. Он уткнулся лицом в мягкую землю, его шея оказалась зажатой словно в тисках правой рукой Хейвелока. Взрывник судорожно закашлялся, и тело его обмякло. Хейвелок повернул потерявшего сознание террориста лицом вверх, выдернул из его брюк ремень, окрутил им руки, крепко затянул чуть ниже лопаток и для большей надежности завязал свободный конец узлом. Вынув из кармана пистолет, Майкл нанес удар коротким стволом по голове врага, чуть выше правого виска. Теперь эксперт-взрывник надолго останется без сознания.

Хейвелок раскрыл парусиновую сумку. Она оказалась ничем иным, как передвижной лабораторией специалиста, наполненной небольшими кубиками динамита и мягкими комками пластиковой взрывчатки. Приборы с проводами, выходящими из часов со светящимися циферблатами, служили детонаторами. Отрицательный и положительный полюса соединялись и помещались в смертоносную массу. Время взрыва можно было установить с максимальной точностью одним движением пальцев. Там находился также тип детонатора, состоявшего из маленького плоского диковинного модуля, размером с ручные часы, и вместо проводов на нем была небольшая пластинка со светящимися цифрами и кнопка, с помощью которой можно было установить время взрыва. Эти приборы, разработанные специально для мягкой взрывчатки, отличались исключительной точностью. Помещенные вовнутрь взрывчатой массы, они осуществляли детонацию с точностью до пяти секунд в течение суток. Хейвелок взял в руки пластиковый заряд. В его верхней части находилось самозапечатывающееся отверстие, в которое помещался модуль-детонатор. Нижнюю поверхность, прикрытую пленкой, следовало снять за несколько минут до минирования. Снятие пленки высвобождало эпоксидный клей, который мог держать взрывчатку на месте прочнее, чем сварка. Мина будет держаться на нужном месте даже в случае землетрясения или урагана. Хейвелок взял три заряда и три модуля. Рассовав их по карманам, он пополз в сторону, волоча за собой парусиновую сумку. Уже находясь в лесу, Майкл засунул сумку под ветви поваленной сосны и взглянул на часы. В его распоряжении оставалось всего двенадцать минут.

Ругань на мосту прекратилась. Рассерженные путешественники уже сидели в своем пикапе, а пограничник приносил извинения за дурацкие временные правила. «Все эти проклятые бюрократы!» Двигатель заработал. Захрипел, потом заревел, педаль акселератора была вдавлена в пол. Зажглись фары, оранжевый шлагбаум поднялся, заскрипели шестерни коробки передач, и видавший виды пикап пополз по мосту, стуча о металлическое покрытие сооружения громче, чем при подъезде к границе.

Отражаясь от стоек и перекрывающих балок, грохот заполнял все пространство: от непрестанного громового стаккато один из пограничников зажмурился и зажал руками уши. Шум отвлекал внимание, яркий свет фар слепил глаза. Если удастся попасть в нужный ракурс, можно попытаться устранить типа, обеспечивающего огневую поддержку. Надо только дождаться, когда шансы будут в его пользу.

Дородный мужчина в тяжелом пиджаке, ослепленный светом фар, повернется лицом к перилам, возможно, даже слегка перегнется через них, стараясь не привлечь внимания — усталый крестьянин, хвативший лишнего. На один выстрел полагаться нельзя. Никто не может гарантировать попадания с расстояния восьмидесяти или даже более того футов. Но «магнум» — мощное оружие, вместе с глушителем он прекрасно сбалансирован и пристрелян. Хорошему стрелку с пяти или шести выстрелов, скорее всего, удастся поразить цель. Но при одном лишь условии — если пули будут выпущены с максимальной быстротой, одной очередью. Каждая пауза значительно увеличивала бы возможность промаха. Чтобы осуществить это, нужна опора для руки, открытая линия огня, не искаженная игрой света и теней. Не повредит делу, если удастся немного приблизиться к цели.

Держа в поле зрения кустарник перед ним и белобрысого убийцу, который был виден между деревьями слева, Хейвелок очень осторожно и в то же время очень быстро приблизился к краю ущелья, с горной рекой на дне.

Чуть позади него в землю воткнулся яркий луч мощного фонаря. Майкл скрылся за большим валуном, скользя вниз по гладкой поверхности и лихорадочно пытаясь нащупать ногами точку опоры. Его убежище представляло собой стену с пробивающимися здесь и там растениями. Внизу, в нескольких сотнях футов шумно бурлил поток. Перед Хейвелоком открывалось прекрасное поле зрения. Он проследил путь светового луча. Листья ветвей, через которые проскользнул Майкл, заколебались, и корсиканец неподвижно замер, глядя в его сторону, с фонарем в руке. Постепенно он расслабился, и его подозрение исчезло. Не заметив человека, убийца решил, что покой нарушило ночное животное или вспорхнувшая птица.

Громыхающий пикап приближался к середине моста. Менее чем в семидесяти футах от Майкла мужчина склонился на перила, подняв воротник не то пальто, не то куртки. Так вот он где! Шум стоял оглушающий. Грохот давил на барабанные перепонки террориста, вдобавок ослепленного светом фар. Хейвелок повернулся на своем валуне плотно упершись ногой в примыкавшую к нему скалу. На принятие решения остается не больше секунды, на выстрелы из «магнума» — не больше двух-трех, в тот момент, когда хвост пикапа перекроет вид из будки и со съезда на мост. Полный колебаний, Майкл вытащил тяжелое оружие из-за пояса и, поставив локоть на валун, крепко обхватил левой рукой запястье правой. Ствол пока смотрел по диагонали вверх. Ноги прочно стояли на скале. Он должен быть уверен, так как не вправе рисковать в сложившейся этой ночью ситуации, рисковать всем тем, что с этой ночью связано. Но если ему повезет...

И ему повезло. Когда передняя часть машины миновала мужчину, тот выпрямился, превратившись в силуэт на фоне светлого пятна. Крупная неподвижная цель. Хейвелок быстро сделал четыре выстрела, прозвучавшие в унисон с грохотом, доносившимся с моста. Убийца изогнулся дугой и рухнул в тень массивной металлической балюстрады, отделявшей пешеходный путь от проезжей части.

Шум стихал по мере того, как пикап приближался к съезду. С французской стороны не было оранжевого шлагбаума. Пограничникам заплатили, и они прохлаждались, прислонясь к стене караулки и потягивая сигареты. Но тут же возник еще один звук. Он долетел издалека, сзади, с дороги из Монези. Майкл, прижавшись спиной к валуну, скользнул назад в лес, засовывая «магнум» за пояс и сквозь деревья бросил взгляд в сторону пропускного пункта. За окнами ближайшего к нему караульного помещения можно было увидеть двух настоящих пограничников. Они, видимо, пересчитывали деньги и кивали головой в такт движениям рук. Итак, лиры перекочевали еще на уровень ниже. Изображавший пограничника белобрысый оставался снаружи — новичку не полагалось доли от прибыли. Корсиканец, щурясь в неясном свете, внимательно смотрел на дорогу.

Вот он поднес руку к середине груди и дважды тряхнул кистью — невинный жест человека, пытающегося восстановить кровообращение в затекшей от усталости руке. Но это был условный сигнал.

Убийца опустил руку к правому бедру. Нетрудно было понять, что он расстегивает кобуру, не сводя в то же время глаз с дороги. Хейвелок поспешил через лес к тому месту, где оставил в бессознательном состоянии специалиста-взрывника. Звук мотора усиливался, теперь к нему присоединилось и отдаленное гудение — еще один автомобиль наращивал скорость. Майкл раздвинул густые ветви пинии и посмотрел налево. На дороге в нескольких сотнях ярдов от него поблескивала облицовка радиатора большого легкового автомобиля. В ней отражались огни моста. Машина вышла на поворот. Это была «ланчия». Дженна! Огромным усилием воли он взял себя в руки. Мгновение назад ему казалось, что он ни за что не сможет этого сделать. Следующие минуты потребуют опыта, накопленного за всю жизнь, начиная с самого детства в Праге. Искусства, приобретенного в том сумеречном мире, где он провел столько лет. Как он хотел, чтобы его опыт и искусство никогда больше не пригодились людям.

«Ланчия» приблизилась. Грудь Майкла, когда он взглянул на ветровое стекло, сжалось от боли. Он не увидел Дженны, только двоих мужчин на переднем сиденье. Слабый свет, падавший от приборной доски, освещал их лица. Водитель курил, его спутник, видимо, что-то рассказывал, оживленно жестикулируя. Затем водитель обернулся и что-то сказал тому, кто находился на заднем сиденье. Не далее чем в двухстах футах от контрольно-пропускного пункта «ланчия» начала притормаживать.

Фальшивый пограничник у оранжевого шлагбаума поспешно зашагал к караульной будке. Он постучал в окно, показал рукой на приближавшуюся машину, потом на себя: старательный новобранец, мол, готов принять на себя тяготы ветеранов. Раздраженные тем, что им помешали и, видимо, опасаясь, что новичок увидит, как из руки переходят деньги, солдаты кивнули и взмахом руки отослали его прочь.

Но вместо того, чтобы немедленно отойти, купленный Римом убийца вытащил из кармана какой-то странный предмет и с явным усилием сунул его между косяком двери и рамой окна. Что бы это могло означать, подумал Хейвелок, и тут же сообразил, что у караульной будки дверь не открывается, а сдвигается в сторону. Тот, кого называли Риччи, сунул между панелью и рамой стальную металлическую пластину, снабженную выступающими под углом шипами, и теперь дверь невозможно было сдвинуть. При любой попытке сделать это, шипы еще сильнее впивались в раму и панель, исключая возможность всякого движения. Оба солдата внутри караульной будки оказались в ловушке. Караулка, как, впрочем, и все остальное на пропускном пункте, была сооружена солидно. В окна были вставлены толстенные стекла. Риччи здорово рисковал. Один звонок в казарму поблизости и тотчас появится подмога. Но тут Хейвелок поднял голову и увидел свисавшие с деревьев обрывки армейского телефонного провода. Линия связи нарушена. Риччи ничем не рискует. Пропускной пункт полностью контролируется убийцами, присланными из Рима.

Корсиканец подошел к металлической планке, соединявшей дорогу с мостом и принял классическую позу часового: ноги широко расставлены, левая рука на поясе, правая поднята в повелительном жесте: «остановись», твердый взгляд обращен на подъезжающий седан.

«Ланчия» остановилась. Мужчины на передних сиденьях опустили стекла и протянули свои паспорта.

Убийца подошел к окну водителя и заговорил, но настолько тихо, что Хейвелок не мог расслышать слов. Продолжая говорить, корсиканец заглянул в глубь машины.

Водитель принялся что-то объяснять и повернулся к одному из мужчин, ища поддержки. Мужчина наклонился к окну, кивнул, а затем печально покачал головой. Фальшивый пограничник отступил на шаг и громко, тоном приказа, произнес по-итальянски:

— Сожалею, синьоры и синьора. Но согласно сегодняшнему распоряжению, все пассажиры должны на время осмотра покидать свои автомобили.

— Но нас заверили, капрал, что мы сможем проследовать в Коль-де-Мулине без задержек на границе и максимально быстро, — запротестовал водитель, переходя на повышенный тон. — Не прошло еще и двух часов, как эта несчастная женщина похоронила мужа. Она в отчаянии. Вот ее документы, паспорт. Вот наши паспорта. Все бумаги, заверяю вас, в полном порядке. Нас ждут к восьмичасовой мессе. Она из хорошей семьи, смешанный франко-итальянский брак. Такая трагедия! На похоронах присутствовали мэры Монези и Мулине.

— Сожалею, синьоры, — повторил убийца. — Но вам придется выйти из машины. Сзади идет грузовик, а на границе нельзя создавать затора.

Хейвелок чуть повернул голову и увидел потрепанный грузовик, оборудованный, как он знал, мощным двигателем. В кабине никого не было видно.

Однако на обочине по обе стороны стояли двое в одежде горных жителей, сунув руки в карманы и напряженно следя за дорогой и деревьями вдоль нее. Итак, прикрытие для прикрытия — силы поддержки для второго эшелона убийц. Переход через границу полностью контролировался отрядом, присланным из Рима. Тройная подстраховка полностью исключала возможность перебраться через границу. Попытавшийся это сделать был бы сразу уничтожен.

А что будет, если он не появится? Если его не увидят? Останется ли в силе второй приказ? Будет ли уничтожена в Коль-де-Мулине приманка, утратившая свою привлекательность? Ответ, как ни больно было признать это Майклу, был совершенно очевиден. Вне всяких сомнений — будет. Она уже не существует, ее дальнейшее пребывание на земле несет страшную опасность для лжецов, которые отдают приказы как разработчикам стратегии, так и посольствам. Отряд вернется в Рим без главной добычи, но единственной проигравшей стороной окажется агент-наблюдатель, которому даже не удосужились сообщить о намерении уничтожить и вторичную цель.

Из машины появилась высокая стройная женщина в скорбном траурном одеянии. С широких полей шляпы свисала, скрывая лицо, черная кружевная вуаль. Хейвелок не мог оторвать от женщины взгляда; разрывающая грудь боль становилась невыносимой. Их разделяло всего двадцать футов. Но это небольшое пространство было наполнено ожиданием смерти, ее смерти, которая последует вне зависимости от того, появится он или нет.

— Еще раз прошу извинить, синьора, — сказал убийца в мундире, — но вам придется снять шляпу.

— Зачем, о Господи? — спросила Дженна Каррас низким голосом с плохо скрытым волнением, которое могло быть признаком горя, не обязательно страха.

— Затем лишь, чтобы сравнить ваше лицо с фотографией на паспорте. Надеюсь, вы знаете, что это обычный порядок.

Медленным движением Дженна приподняла вуаль, после чего сняла шляпу. Лицо с широкими скулами, когда-то слегка бронзовое, казалось сейчас мертвенно-бледным в неярком свете, падавшем с моста, и было напряжено. Она походила на скульптуру, изваянную из белоснежного мрамора и случайно попавшую сюда, в это забытое Богом место с Палатина. Длинные светлые волосы были стянуты тугим узлом на затылке. Майкл не сводил с нее глаз, дыша тяжело и прерывисто. Ему хотелось кричать от отчаяния, но совершенно некстати нахлынули воспоминания о других местах и ином времени, когда они отдыхали на высоком берегу у реки, совершали прогулки по Рингштрассе в Вере, держась за руки, словно дети, и смеялись над собой: два многоопытных тайных агента ведут себя как нормальные человеческие существа. Разве не забавно? А потом, в объятиях друг друга, мечтали о тех счастливых днях, когда наконец покинут свою подвижную тюрьму.

— У синьоры очень красивые волосы, — произнес белобрысый корсиканец с усмешкой, совершенно не соответствовавшей его чину и положению. — Моя мама была бы просто в восторге. Ведь я тоже родом с севера.

— Благодарю вас. Можно ли опустить вуаль, капрал? Я в трауре.

— Еще секундочку, — ответил Риччи, даже не глядя в паспорт. Он не поворачивал головы, но глаза бегали по сторонам. Гнев корсиканца становился все яростнее. И спутники Дженны старались не встречаться с ним взглядом.

Позади «ланчии» по обеим сторонам разбитой дороги чувствовалось напряжение. Убийцы третьего эшелона, не скрывая нетерпения, вглядывались то в тень, отбрасываемую лесом, то в деревенскую таверну. Словно чуяли, что в любую минуту он может материализоваться из окружающей тьмы. Возникнуть где-то совсем рядом или же наоборот, появиться на тропинке возле таверны. Медленно, а может быть, быстро и решительно зашагать к мосту и позвать женщину или выскочить из-за деревьев. Готовя операцию, убийцы прокручивали множество возможных вариантов. Жертва должна появиться именно в этот момент, раз ее не удалось найти раньше, и она появится. Не может не появиться. Ведь учтена каждая мелочь. За последние двадцать шесть часов цель не появлялась на мосту, а пересекать границу раньше было абсолютно бессмысленно. В этом случае он не мог бы узнать, на какой машине прибудет Дженна Каррас и какой воспользуется дорогой на Коль-де-Мулине, миновав контрольно-пропускной пункт. Кроме того, человек, намеченный к уничтожению, не мог знать, что на границе его будет ждать специальный отряд из Рима. Итак, все произойдет сейчас или никогда.

Напряжение достигло предела. А тут еще попавшие в ловушку солдаты тщетно пытались открыть дверь караульного помещения и орали в окна, требуя помощи. Правда, за толстыми стеклами их не было слышно. Все это не укрылось от Дженны Каррас и ее спутников. Водитель тихонечко перемещался поближе к дверце машины, один из мужчин двигался незаметно к краю дороги, в направлении леса. К немалому своему удивлению, они поняли, что это капкан, но для кого-то другого. Иначе их всех давно бы уже задержали.

Хейвелок был уверен, что сейчас все зависит от точности расчета. Ожидание покажется вечным, но надо дождаться соответствующего момента. Выработанное десятилетиями чутье подскажет, когда он наступит. Он не может быть полностью уверен в успехе, зато в состоянии уменьшить неблагоприятные шансы для Дженны и для себя.

— Di dove. Dove[36], — сказал одетый в мундир убийца достаточно громко, чтобы его можно было услышать на определенном расстоянии. Он поднес руку к поясу и дважды встряхнул кистью, подавая тот же сигнал, что и незадолго до этого.

Майкл извлек из кармана пластиковую взрывчатку и модуль-детонатор; На планке высвечивалось «ОООО». Он слегка нажал на кнопку и, поставив нужные ему цифры, сунул модуль в самозатягивающуюся щель. Проверил и перепроверил свое месторасположение, определил оптимальные пути подхода к противнику, отполз на восемь футов в глубь леса, изучил расположение ветвей на фоне неба и швырнул взрывчатку в воздух. В тот момент, как пакет вылетел из руки, Майкл, пригнувшись, снова перебежал к дороге, беря влево, параллельно прибывшему последним грузовику. Теперь он находился в десяти футах от убийцы, переодетого горцем. В «магнуме» оставалось два заряда, возможно, оба придется использовать раньше, чем хотелось бы. Но выстрел с глушителем все же предпочтительнее грохота «ламы». Оставалось выждать какие-то секунды.

— Сожалею о задержке, синьора и синьоры, — сказал убийца, отходя от «ланчии» к лебедке оранжевого шлагбаума. — Но мы обязаны выполнять предписания. Можете занять свои места в машине. Все в порядке.

Проходя мимо караулки, белобрысый убийца проигнорировал яростные вопли заключенных в ней солдат. Он просто не вправе тратить время на второстепенных актеров в разыгравшемся спектакле. План провалился. Пошла насмарку тщательная проработка стратегии. Его гнев уступал по силе лишь инстинктивному желанию как можно скорее покинуть это место, оставалось завершить еще одно дело, о котором агент-наблюдатель не имел понятия. Корсиканец поднял шлагбаум и тут же вышел на проезжую часть, блокируя путь. Он извлек записную книжку с карандашом — пограничник, совершающий последнюю процедуру: запись номера проезжающего через контроль автомобиля. Это действие также послужило сигналом.

Оставались считанные мгновения.

Дженна и ее спутники разместились в машине. На лицах мужчин было написано облегчение и неподдельное изумление. Они просто не верили в благополучный исход. Дверца с шумом захлопнулась, и в тот же момент появился толстяк коротышка. Он вышел из кустов у края дороги и неторопливо направился к багажнику «ланчии». Поднес руку к поясу, дважды тряхнул кистью, удивившись, что реакции на его сигнал не последовало, и замер. Однако страх на лице взрывника не отразился, только озабоченность. Люди его профессии прекрасно знают, что самое лучшее оборудование может внезапно отказать, и тогда смерть бывает неизбежна. Именно поэтому взрывники обычно путешествуют в паре. Он быстро повернул голову в сторону пропускного пункта, белобрысый убийца всем своим видом выражал нетерпение. Взрывник встал на колени, правой рукой взял из левой ладони какой-то предмет и потянулся под днище машины в том месте, где располагался топливный бак.

Все. Не оставалось больше ни одного мгновения. Мишень не станет ожидать выстрела.

Взрывник уже был в прицеле «магнума». Хейвелок нажал на спусковой крючок. Эксперт вскрикнул, ударился о металлический бампер, рука с силой дернулась назад, и из нее вылетел пакет. Пуля попала в позвоночник. От адской боли взрывник изогнулся дугой, но даже в агонии сумел повернуться в ту сторону, откуда раздался выстрел, мгновенно вытащить и поднять на уровень глаз автоматический пистолет. Майкл откатился в заросли, преследуемый со всех сторон выстрелами. Пули вырывали клочья грунта. Хейвелок поднял «магнум» и израсходовал последний заряд. За приглушенным звуком выстрела последовал громкий хрип человека, стоявшего у грузовика. Пуля крупного калибра разорвала ему горло.

— Где он?! Где он?! — заорал Риччи, обегая вокруг «ланчии». Взрыв потряс ночь, лес на мгновение словно озарился вспышкой молнии. По горам прокатилось эхо. Убийца бросился на землю и открыл беспорядочный огонь. Взревел мотор «ланчии». Ведущие колеса с визгом провернулись, и машина прыгнула на мост. Дженна была свободна.

Еще несколько секунд. Он должен успеть сделать это. Майкл поднялся на ноги и выбежал из леса. Опустошенный «магнум» торчал за поясом, в руках была «лама». Риччи заметил его на фоне воспламенившихся кустов. Он привстал на колени, захватив запястье правой уки пальцами левой, повел стволом в сторону Хейвелока и выстрелил несколько раз подряд. Пули с визгом рикошетили, ударяясь о кузов грузовика, за которым в последний момент успел укрыться Майкл. Но грузовик оказался никуда не годным прикрытием. Вначале Хейвелок услышал шорох, затем откуда-то сзади до него донесся звук шагов. Майкл резко обернулся, прижавшись спиной к дверям кабины. Из-за грузовика, крадучись, появился водитель-убийца — в нем все выдавало профессионала: едва появившись из-за борта, он поднял пистолет и без задержки выстрелил. Хейвелок, едва завидев противника, упал на землю, чувствуя ожог в левом плече, и ответил двумя пулями. Он понял, что ранен, но не мог понять, насколько серьезно. Водитель в предсмертных конвульсиях откатился к краю дороги.

Неожиданно перед глазами Майкла брызнула фонтаном земля. Белобрысый возобновил огонь, теперь уже не опасаясь попасть в своего подручного. Хейвелок откатился направо, затем нырнул под грузовик и в панике прополз под ним на противоположную сторону. Мгновения. Вскочив на ноги, он боком придвинулся к дверце. Испуганные люди там, у таверны, что-то кричали, разбегаясь во всех направлениях. Времени нет. Солдаты, наверное, уже выскакивают из казармы. Дотянувшись до ручки, Хейвелок распахнул дверцу кабины и увидел то, что хотел увидеть больше всего. Ключи! Они торчали в замке зажигания — надежда его оправдалась. Отряд из Рима был под контролем, а это давало Хейвелоку возможность немедленно покинуть место казни.

Майкл, пригнув голову, прыгнул на сиденье водителя и отчаянно заработал пальцами. Ключ зажигания повернулся, мощный мотор заработал, и тотчас же с дороги ударили выстрелы. Пули рвали металл. Вдруг все стихло. Майкл понял — убийца перезаряжает пистолет. Решающие секунды. Он врубил полный свет — на машине были установлены сверхмощные слепящие фары. Впереди, присев у обочины, корсиканец загонял очередную обойму в рукоятку автоматического пистолета. Хейвелок нажал на сцепление, дернул рычаг переключения передач и с силой вдавил в пол педаль акселератора.

Тяжелый грузовик рванулся вперед. Шины завизжали при трении о каменное покрытие, выплюнув мелкие обломки. Майкл вывернул руль направо; двигатель гудел, набирая обороты. Раздались поспешные выстрелы, и ветровое стекло покрылось паутиной трещин.

Хейвелок приподнял голову ровно настолько, чтобы можно было увидеть убийцу. Тот находился между двух ярких лучей фар. Майкл направил машину прямо на него. Последовал короткий крик ярости и боли. Убийца пытался увернуться, но не смог. Тяжелые колеса дробили ему ноги. Майкл вновь повернул руль, на сей раз налево, возвращаясь на полотно дороги. Грузовик промчался между двумя караулками на мост. Хейвелок успел заметить, как находившиеся в них пограничники бросились на пол.

На французской стороне границы царил полнейший хаос. Шлагбаум был поднят и не мешал проезду. Солдаты метались в разные стороны, кто-то выкрикивал приказы, обращенные одновременно ко всем и ни к кому. Внутри освещенной караулки теснились четверо пограничников. Один из них что-то кричал в телефонную трубку. Дорога на Коль-де-Мулине сразу за мостом сворачивала налево, потом опять налево, а за поворотом шла прямая дорога к разнокалиберным домам с деревянными балками и крутыми крышами, столь характерными для тысяч поселений в этой части Альп. Он въехал на неширокую, мощенную булыжником улочку. Редкие пешеходы поспешно убегали с проезжей части на узкий тротуар и жались к домам, потрясенные грохотом двигателя и ослепительным светом фар итальянского грузовика.

Наконец Хейвелок увидел красные огни... широкие хвостовые фонари «ланчии». Машина была далеко впереди. Вот она свернула Бог знает в какую улицу... их здесь великое множество. Коль-де-Мулине принадлежал к числу тех поселений, где каждая древняя тропинка или дорожка в обход пастбища была вымощена камнем. Некоторые из этих переходов превратились в улицы, а некоторые так и остались живописными узкими аллеями, по которым могла проехать одна повозка, и то с трудом, но он узнает, в какую улицу свернула «ланчия», обязан узнать.

Улицы, которые он пересекал, становились все шире, дома и магазины отступали все дальше от проезжей части, узкие тротуары расширялись и на них появлялось все больше аборигенов, прогуливающихся мимо освещенных витрин. «Ланчии» видно не было, она просто исчезла.

— S'il vous plait! Ой est l'aeroport?[37] — прокричал он из окна кабины, обращаясь к пожилой паре, готовой сойти с тротуара на булыжную мостовую.

— Аэропорт? — переспросил старик на французском, с явным итальянским акцентом. — В Коль-де-Мулине нет аэропорта, месье. Вам следует ехать по южной дороге на Кап-Матэн.

— Около поселения есть аэропорт, я в этом уверен, — прокричал Хейвелок, всеми силами стараясь скрыть степень своего нетерпения. — Мой друг, очень близкий друг сказал, что прилетит в Коль-де-Мулине. Я тороплюсь его встретить. Уже опаздываю.

— Ваш друг имел в виду Кап-Матэн, месье.

— Возможно, и нет, — произнес молодой человек, прислонившийся спиной к косяку двери уже закрытого на ночь магазина. — Здесь нет аэропорта, как такового, месье, но имеется поле в пятнадцати — двадцати километрах к северу отсюда, по дороге на Танде. Им пользуются богачи, владельцы поместий, расположенных в Рокобийе и Брейле.

— Это как раз то, что надо! Как туда побыстрее добраться?

— Следующий поворот направо, затем опять направо, назад на три квартала до рю Маритим. По ней свернете налево и выедете прямо к скоростной горной автомагистрали. Пятнадцать — восемнадцать километров на север.

— Благодарю вас.

Время превратилось в мчащуюся назад череду света и тени, с мелькавшими улицами, испуганными, шарахавшимися в сторону людьми, какими-то машинами, мешавшими движению и неистово сигналившими фарами. Постепенно суета начала спадать. Расстояния между строениями возрастали, людей, как и уличных фонарей, стало меньше — Хейвелок выезжал на окраину городка. Если даже полиция предупреждена пограничной стражей, шансы все равно на его стороне. Небольшому числу полицейских противостояла огромная по площади территория. Прошло несколько минут, грузовик уже разрывал темноту за пределами поселения. Кругом как прелюдия к горному массиву чернели на фоне неба горбы холмов, баррикады, которые предстояло одолеть на максимально возможной скорости. Когда рев двигателя достиг предела, а визг утяжеленных шин на поворотах рвал барабанные перепонки, он заметил силуэты водяных колес — как и холмы, они были кругом, — неторопливо вращавшихся, своеобразных и величественных, работавших в бесконечности времени двигателей, рядом с ними, прижавшись к бурному потоку, ютилось человеческое жилье. Эта картина наводила на мысль о том, что время и природа вечны, невзирая на вмешательство человека. Как ни странно, Майкл сейчас нуждался в подтверждении именно такой простой истины, иначе он сошел бы с ума. Он уже был на грани помешательства.

На магистрали кромешная тьма. Ни встречных огней, ни красных искорок на хвостах машин, двигавшихся в одном с ним направлении. «Ланчии» нигде не было видно. Избрал ли он нужное направление? Или чрезмерное возбуждение исказило его восприятие времени и пространства? Так близко и в то же время так далеко от нее. Одно препятствие удалось преодолеть, остается еще одно. Преодолеть? Одно? Неожиданно вспомнилась Прага. Как хорошо они там понимали друг друга!

«Мой любимый. Моя хорошая. Вот какие нам нужны были слова, Дженна. А не гнусный язык лжецов. Нам никогда не следовало его изучать! Не слушай этих подонков! Вначале они нас разлучили, а теперь хотят убить. Они не могут поступить иначе, потому что я знаю об их существовании. И ты скоро узнаешь».

Прожектор! Его луч плыл по ночному небу. Он шел снизу из-за ближайшего холма и чуть впереди слева от дороги. Видимо, дорога делает поворот, через несколько минут он увидит аэропорт, самолет и Дженну.

Следующий подъем дороги оказался очень крутым, спуск еще круче, он вился серпантином, и Хейвелоку приходилось изо всех сил удерживать руль на поворотах. Свет. Два широких белых луча впереди и две красные точки сзади. Это «ланчия»! В миле, может быть, в двух, точно определить расстояние невозможно. Значительно ниже он увидел две линии желтых огней, пересекавшихся под углом чуть больше сорока пяти градусов. Взлетно-посадочные полосы, построенные с учетом господствующих ветров, чтобы обеспечить максимальную подъемную силу для самолетов. Аэродром расположился в долине, достаточно широкой и длинной для приема маленьких реактивных и винтовых машин... принадлежавших богатым владельцам поместий в Рокобийе и Брейле.

Хейвелок держал педаль акселератора прижатой к полу, слегка касаясь тормоза левой ногой в те моменты, когда возникала опасность потерять контроль над машиной и опрокинуться. Дорога постепенно выровнялась и превратилась в ровное шоссе, плавно огибающее огороженное металлической сеткой летное поле. На огромном пространстве з стороне от взлетно-посадочных полос разместились десятки самолетов. На их крыльях и фюзеляжах светились блики от посадочных огней. На смену яхтам прошлых времен пришли эти сверкающие серебряные суда, плавающие в небесах. Десятифутовая изгородь в ее верхней части загибалась вовнутрь и вдобавок поверх нее шел ряд колючей проволоки. Богачи Рокобийе и Брейля трогательно заботились о своих воздушных судах. Такой забор, общей длиной не менее двух миль, стоил не одну сотню тысяч, и, следовательно, можно предположить, не боясь ошибиться, что въезд на поле тщательно охраняется, и часовые наверняка окажутся более бдительными, чем стража на Богом забытом пропускном пункте франко-итальянской границы.

Так и оказалось. Он свернул на дорогу, ведущую к полю. В трехстах футах перед ним закрывались тяжелые, десятифутовой высоты ворота. За ними по полю мчалась «ланчия». Неожиданно ее фары погасли, где-то там на траве или асфальте водитель увидел нужный самолет. Свет машины мог открыть опознавательные знаки, которые были бы уликой, опасным следом. Если он видел лучи фонарей «ланчии» за несколько миль в темноте долины, то, вне всякого сомнения, они видели и его фары. В его распоряжении теперь были даже не секунды, а доли секунд. Каждое крошечное движение маленькой стрелки означало, что расстояние между ним и Дженной неумолимо возрастает.

Не отпуская рулевого колеса, он надавил основаниями ладоней обеих рук на клаксон, воспроизводя единственный известный ему сигнал по азбуке Морзе: «Sos! Sos! Sos!!!» Майкл повторял сигнал снова и снова, ведя, не снижая скорости, машину по подъездной дороге.

Два охранника в униформе находились с внутренней стороны ворот: один из них толкал тяжелые металлические створки, а второй стоял рядом, готовый опустить скобу и повесить замок, который держал в руках. Ворота уже были затворены на три четверти, когда оба сторожа замерли и уставились на мчавшийся к ним мощный грузовик. Вопли клаксона также не прошли мимо их ушей. Искаженные ужасом лица стражей ясно показывали, что они не намерены вставать на пути взбесившейся машины. Человек, толкавший ворота, оставил их, кинулся влево и створка отошла назад, но только совсем немного. Второй, с замком, бросился вправо и нырнул в траву под прикрытие изгороди.

Раздался удар. Грузовик, сорвав ворота с петель, отшвырнул их в крошечную сторожку. Во все стороны брызнуло стекло. Разорванная электропроводка замкнулась, с треском рассыпав голубые и красные искры. Не снижая скорости, Майкл вел машину по полю. Раненое плечо горело. Грузовик вилял по полю. Лишь чудом удалось избежать столкновения с двумя самолетами, стоявшими в тени широкого ангаpa. Он крутанул руль налево, бросив грузовик в ту сторону, куда несколькими минутами раньше двигалась «ланчия».

Ничего. Пусто. Абсолютно пусто! Где же она? Куда могла исчезнуть?

Короткий проблеск огня. Какое-то движение в дальнем конце поля там, за полосой желтых огней северной взлетной полосы, чуть выше последнего ряда неподвижных самолетов. Открылся люк кокпита, на мгновение возникло пятно света и тотчас исчезло. Майкл повернул рулевое колесо направо — кровь из раненого плеча уже проступала сквозь одежду — и повел машину по диагонали через бесконечно длинное поле. Тяжелые, защищенные от капризов погоды лампы лопались под шинами грузовика, мчавшегося к тому темному участку аэродрома, где недавно родилось и мгновенно умерло световое пятно.

Вот он! Это был не реактивный самолет, а двухмоторный винтовой моноплан. Его пропеллеры вдруг пришли в движение, из выхлопных труб выплеснулось пламя. Машина стояла не на полосе; пилоту еще предстояло вывести ее к линии желтых огней на взлетную позицию. Но самолет не двигался. Чего ждет летчик?

«Ланчия». Она находилась позади самолета и справа от него. Свет! Но теперь из автомобиля. Распахнулась дверца, из машины выскочили темные фигуры и бросились к самолету. Вновь открылся люк. Еще одно световое пятно! На долю секунды у Майкла возникла мысль протаранить грузовиком фюзеляж или ближайшее крыло, но он тут же отмел ее. Такой шаг мог быть фатальной ошибкой. Если он случайно заденет топливный бак, самолет мгновенно вспыхнет и взорвется. Майкл повернул грузовик направо и поставил в нескольких ярдах перед самолетом.

— Дженна! Дженна! Стой! Послушай меня!

Она карабкалась в кабину по трапу, подталкиваемая снизу водителем «ланчии». Он тоже взобрался вовнутрь и захлопнул за собой люк. Хейвелок побежал, забыв обо всем на свете. Он обязан остановить Дженну! Самолет развернулся на месте — похожий на темного гротескного баклана. «Ланчия» больше не загораживала ему путь!

Из тьмы последовал удар, приглушенный и в то же время многократно усиленный потоком воздуха от бешено вращающихся винтов. Его голова вернулась назад, колени подогнулись, кровь пропитала волосы выше левого виска. Майкл упал на колени и, чтобы не свалиться окончательно, уперся руками о землю. Не в силах двигаться, он провожал глазами окно на движущемся самолете. Свет в кабине не гас несколько секунд, и Майкл мог видеть за стеклом ее лицо. Она смотрела прямо на него. Этот взгляд он не забудет до конца дней... если, конечно, останется жив. На него обрушился еще один удар тяжелым тупым предметом. На этот раз по затылку.

Майкл уже не мог думать о ней, думать о том, что он только что увидел. Он услышал вой сирен над полем, видел лучи прожекторов, мечущиеся по взлетной полосе; слепил глаза блеск металла в те мгновения, когда самолет ускорял движение вдоль желтого пунктира огней. Человек, нанесший ему два удара, бежал к «ланчии».

Он должен встать! Заставить себя двигаться! Иначе погибнет и никогда не увидит ее. С огромным трудом он поднялся на ноги, достал из-за борта пиджака «ламу» и дважды выстрелил, но не в человека, вскочившего на место водителя, а поверх крыши машины: только что этот человек мог убить Хейвелока, но не убил, и Хейвелок отплатил ему тем же. Его рука слегка дрожала под тяжестью пистолета, яркий свет прожекторов бил в глаза, но он старался изо всех сил завладеть машиной. Третья пуля рикошетом отскочила от кузова. Майкл успел доковылять до окна машины.

— Убирайся, или ты — труп! — заорал он, хватаясь за ручку дверцы. — Слышишь, что я говорю! Убирайся!.. — Хейвелок дернул итальянца, и тот вывалился на траву. Не было ни секунды на вертевшиеся на языке, такие нужные, вопросы — он должен скрыться. Хейвелок вскарабкался на место водителя и захлопнул дверцу. Двигатель уже был на, ходу.

Следующие сорок пять секунд он на огромной скорости зигзагами носился по полю, вводя в заблуждение охрану аэропорта, возникая и исчезая в луче прожектора. Прежде чем добраться до разрушенных ворот, он с десяток раз едва не врезался в стоящие самолеты. «Ланчия» вырвалась за пределы аэродрома. Хейвелок не видел дороги. Он полагался на интуицию и инстинкт.

Перед глазами Майкла все еще стояло лицо Дженны в иллюминаторе движущегося самолета. Он не прочел на нем ни смятения, ни страха, как тогда в Риме. Одну только ненависть.

Холодную, ничем не прикрытую ненависть.

Глава 13

Вначале он ехал на юго-запад в сторону Прованса, а затем свернул точно на юг к побережью в направлении маленького городка Канье-сюр-Мер. В свое время он несколько лет работал в северном Средиземноморье и познакомился с одним врачом, жившим между Канье-сюр-Мер и Антибом. Теперь Майклу срочно требовалась его помощь. Он оторвал рукав рубашки и перевязал рану на плече, что, однако, не предотвратило потери крови. Вся одежда промокла насквозь, и издавала хорошо знакомый ему сладковато-кислый запах. На затылке был простой ушиб — это утешительное заключение ни в коей мере не уменьшало боль, — но рана на голове требовала иглы хирурга. Малейшее прикосновение могло разрушить запекшиеся сгустки и вызвать новое кровотечение.

Ему также требовалась помощь и несколько иного рода, и доктор Анри Саланн был способен ее оказать. Он должен срочно связаться с Мэттиасом, малейшее промедление сейчас было бы полным идиотизмом. Возможно, удастся установить некоторые личности, проанализировав характер приказов и значение кода «Двусмысленность». В общем, первоначальной информации было вполне достаточно. То обстоятельство, что после Коста-Брава Дженна осталась жива, свидетельствует об опаснейшем заговоре. Ведь по всем официальным данным она мертва, в результате его же решения — «исправлению не подлежит». Первую информацию Мэттиас примет такой, какой она поступит от его «приятеля», а остальную сможет отыскать в помеченных черным папках, упрятанных в сейфах тех, кто занимается разработкой стратегии. Прежде всего в сейфе начальника Консульских операций. Хейвелок был не в силах дать ответ на вопрос — «почему», но фактов мог представить более, чем достаточно. Опираясь на них, Мэттиас сможет действовать. Государственный секретарь приступит к делу, а Хейвелок тем временем постарается как можно быстрее добраться до Парижа. Сделать это будет совсем не просто: каждый аэропорт, каждая железнодорожная станция и главная автомагистраль на побережье и в Провансе будут поставлены под наблюдение; и тут Мэттиас ничего не сможет сделать. Не только время, но и все средства связи работают на лжецов. Издавать тайные приказы куда проще, чем их отменять. Их действие распространяется с быстротой чернил на промокательной бумаге. Получившие приказ исчезают из поля зрения, и каждый из них стремится потом получить благодарность за успешное устранение человека с клеймом «не подлежит исправлению».

Через час в Риме станет известно, если, конечно, уже не известно, о событиях на Коль-де-Мулине. В действие введут закодированные телефоны и редко используемые радиочастоты. Будет передано следующее сообщение: «Субъект, не подлежащий исправлению» скрылся; это может нанести нам серьезный ущерб, стоить многих жизней и потери времени. Весь персонал должен находиться в состоянии повышенной готовности; необходимо использовать любые возможности, любые виды оружия. Исходный район Коль-де-Мулине. Максимальный радиус: два часа на автомобиле. Имеются данные о том, что объект ранен. Транспортные средства на последний момент: лишенный особых примет грузовик с мощным двигателем и закрытая «ланчия». Необходимо обнаружить и ликвидировать".

Нет сомнения, что лжецы с Потомака успели связаться с Саланном, но, как это часто случается в сумеречном мире шпионажа, возникают тайные симпатии — они остались в его прошлом мире. О них не имеют понятия ни в Вашингтоне, ни в Риме, ни в Париже, где санкционируют лишь оплату агентов. Только оперативники, работавшие в нужное время и в нужном месте, хорошо узнавали агентов, подобных доктору Анри Саланну, закладывали их имена в банки своей памяти, чтобы, если понадобится, прибегнуть к их помощи. В этом сумеречном мире возникает собственная мораль. Компрометирующие факты и обвинения в адрес секретного агента или событий, с которыми он оказался связан, часто являются результатом ошибки или проявленной им слабости, и в силу этого нет никакой необходимости такого агента ликвидировать.

Так случилось и с Анри Саланном. Хейвелок оказался на месте в момент события — или, если быть точным, через одиннадцать часов после него. Доктор выдал американского агента, работавшего в Каннах. Агент координировал операции небольшой флотилии морских прогулочных судов, которые на самом деле следили за перемещениями советских военных кораблей в регионе. Саланн якобы продал американца за деньги агенту КГБ, чего Майкл понять не мог. Он хорошо знал доктора и не мог считать корысть единственным мотивом для предательства. Потребовался всего один разговор в очень спокойном тоне, чтобы выяснить истину или противостояние двух истин, столь характерное для того гротескного мира, в котором они работали. Мягкий по характеру, хотя и немного циничный доктор, мужчина средних лет, питал болезненную страсть к азартным играм. Это послужило причиной, в силу которой много лет назад блестящий молодой хирург из Центральной парижской больницы решил открыть практику в районе Монте-Карло. В Монако высоко ценили его талант и мастерство, но отнюдь не восхищались проигрышами в знаменитых казино княжества.

На сцене появился американец, прикрытием его истинной деятельности служил яхт-клуб. Весьма осторожно, но в крайне неприятной манере американец тратил деньги налогоплательщиков за карточным столом. Его неприятная манера поведения, к сожалению, не ограничивалась баккара. Он обожал женщин, преимущественно молоденьких девушек, полагая, что слава ловеласа никак не влияет на его подлинную деятельность. Одна из девушек, которую он притащил в свою никогда не пустовавшую постель, оказалась Клоди, дочерью Саланна. Очень впечатлительная, совсем еще ребенок, она после всего случившегося впала в депрессию.

Русские постоянно присутствовали на шпионской ярмарке региона, и доктор решил покрыть свои карточные потери, а заодно устранить «насильника».

В действие вступил Хейвелок, который проследил, откуда произошла утечка информации, благополучно вывез американца до того, как все шпионские суда были выявлены, и провел встречу с Саланном. Он никому не сообщил о своем открытии, в этом не было необходимости, и доктор понял условия «помилования». Никаких повторений... он принял на себя это обязательство.

Майкл облюбовал телефонную будку на пустынном перекрестке в центре Канье-сюр-Мер. Собрав силы, он с трудом выбрался из машины и плотнее запахнул пиджак. Его бил озноб, кровотечение не прекращалось. Войдя в будку, Хейвелок вытащил из кобуры «ламу», рукояткой пистолета разбил лампу над головой и принялся в полутьме изучать диск аппарата. После паузы, показавшейся ему вечностью, справочное бюро Антиба сообщило номер телефона Саланна.

— Votre fille Claudie, comment vatelle?[38] — спросил Хейвелок очень тихо.

Доктор ответил не сразу, причем по-английски, и сказал очень важную вещь.

— Я ждал, что вы дадите о себе знать. Вы ранены? Это о вас сообщали?

— Да.

— Насколько серьезно?

— По-моему, требуется всего-навсего промыть рану и наложить несколько швов.

— Никаких внутренних повреждений?

— Думаю, нет. По крайней мере, не чувствую.

— Хочу надеяться, что это так. Появиться в больнице в данный момент значило бы проявить дурной тон. Думаю, все пункты срочной помощи в округе находятся под пристальным наблюдением.

— А вы? — встревожился Майкл.

— На меня не хватает людских ресурсов. Они не станут растрачивать силы на типа, который, по их мнению, даст умереть на операционном столе десяти пациентам, лишь бы не лишиться их щедрости.

— И вы готовы на это?

— Давайте условимся, — с мягким смешком ответил Саланн. — У меня много скверных привычек, но моя совесть не выдержит больше пяти жмуриков за один раз. — Доктор сделал короткую паузу и, не дав Хейвелоку вставить и слово, продолжил. — Однако у нас могут возникнуть проблемы. Они сообщают, что вы ведете грузовик...

— Уже нет.

— ...или, возможно, темно-серую «ланчию», — продолжил Саланн.

— Да.

— Избавьтесь от нее как можно скорее.

Майкл посмотрел на большой автомобиль, стоящий рядом с телефонной будкой. Двигатель перегрелся, и из-под крышки радиатора пробивался пар, собиравшийся облачком в свете уличного фонаря. Это не могло не привлечь внимания к машине.

— Не знаю, сколько я способен прошагать, — сказал Хейвелок.

— Потеря крови?

— И порядочная, как я чувствую.

— Merde![39] Где вы сейчас?

— Понятия не имею, хотя помню, что уже был в этом месте.

— Дезориентация или затемнение сознания?

— Не все ли равно?

— Кровь.

— У меня мутится в голове, если вы это имеете в виду.

—Именно. Я, кажется, представляю, где вы находитесь. Там должна быть ювелирная лавка. На противоположной стороне улицы. Кто-то и сын...

Майкл прищурившись взглянул поверх «ланчии».

— "Ариаль и сын", — сказал он, прочитав светлые буквы вывески над затемненным входом в магазин. — «Первоклассные ювелирные изделия, часы, бриллианты». Об этом вы говорите?

— Ну конечно же Ариаль. Знаете, ведь мне иногда тоже выпадают удачные вечера, а Ариаль и сын, похоже, не такие большие жулики, как остальные. Теперь слушайте. Через несколько домов к северу от «Ариаля» вы найдете узкий проезд, который ведет на небольшую автостоянку, не видную с улицы. Я прибуду туда самое позднее минут через двадцать. Учитывая обстоятельства, я с вашего разрешения не стану мчаться как угорелый по улицам.

— Умоляю. Не надо.

— И вам не советую. Шагайте медленно и, как только доберетесь до стоянки машин, заползайте под одну из них и укладывайтесь поудобнее на спину. Когда увидите, что я появился, зажгите спичку. Главное, как можно меньше движений. Поняли?

— Да, понял.

Хейвелок вышел из будки, но прежде чем перейти через улицу, расстегнул пиджак, вытащил из-за пояса полы пропитанной кровью рубашки и выжал ее прямо на тротуар. Затем сделал с десяток быстрых шагов, чтобы подошвами стереть пятна крови, и свернул за угол в тень. Теперь каждый, кто заметит «ланчию» и начнет изучать следы вокруг, непременно решит, что он побежал по перпендикулярной улице. Остановившись, Майкл с трудом снял ботинки, застегнул пиджак и заковылял через перекресток на другую сторону, где расположился торговый дом «Ариаль и сын».

* * *

Он лежал на спине, держа в руках спички и пялясь на грязное днище «пежо», почти упиравшегося радиатором в стену вокруг автомобильной стоянки. Его мысли были заняты анализом маловероятных ситуаций. Например, возвращается хозяин машины вместе с приятелем, и оба садятся в автомобиль. Как в этом гипотетическом случае остаться незамеченным? Ответ напрашивался сам собой — откатиться в сторону. Да, но куда, направо или налево?

Двойной луч фар, прорезав темноту у въезда на стоянку, прервал эти ценные размышления. Свет погас, машина остановилась, проехав Футов на десять за неохраняемые ворота. Однако двигатель прибывшего автомобиля продолжал работать. Это Саланн давал знать о своем появлении. Хейвелок протиснулся к краю шасси «пежо» и чиркнул спичкой. Через несколько секунд он увидел над собой доктора, а через несколько минут они уже катили на юг по дороге на Антиб.

Майкл забился в угол заднего сиденья, вытянув ноги, незаметный снаружи.

— Если вы помните, — сказал Саланн, — у меня в доме есть боковой вход, прямо с дороги. Он ведет прямо в мой хирургический кабинет.

— Помню. В свое время я им воспользовался.

— Я пройду первым, чтобы убедиться в безопасности.

— Что вы намерены предпринять, если увидите перед домом машины?

— Не хочу об этом думать.

— Но не исключено, что вам все же придется пошевелить мозгами.

— Вообще-то я уже пошевелил. В Вильфранш живет один мой коллега, пожилой человек, настоящий рыцарь без страха и упрека. Хотя мне не хотелось бы втягивать его в наши дела.

— Спасибо за то, что вы для меня делаете, — сказал Хейвелок, глядя в затылок доктору. — Я это очень ценю. — Даже в неверном мелькающем свете было заметно, как поседел Саланн. Еще год-полтора назад в темной шевелюре серебрились лишь отдельные пряди.

— Я, в свою очередь, тоже высоко ценю оказанную вами услугу, — ответил медик негромко. — А ведь долг платежом красен.

— Знаю. Вам не кажется, что сильно похолодало?

— Вовсе нет. Вы спросили про Клоди, так вот, что я скажу вам. Она вполне счастлива со своим мужем — молодым врачом в Ницце — и очаровательным малышом. Два года назад она едва не покончила с собой. Вы знаете, что все это для меня значит, дружище?

— Рад слышать такую приятную новость.

— Кстати, то, что сообщили о вас, просто абсурдно.

— Что именно?

— Они сказали, что вы безумец, опасный психопат, угрожающий всем нам разоблачением, и что в результате все мы погибнем от рук шакалов из КГБ. Поэтому вас нельзя оставлять в живых.

— Это утверждение кажется вам абсурдным?

— Уже целый час, мой ужасный друг. Вы помните того человека в Каннах, с которым я был связан, совершая свой неблаговидный поступок?

— Агента КГБ?

— Да. Кстати, вы полагаете, он хорошо информирован?

— Не хуже остальных из этого сектора, — ответил Хейвелок, — принимая, конечно, во внимание, что, оставив агента на месте, мы накачивали его дезинформацией. Но какое отношение он имеет к нашему случаю?

— Когда до меня дошло сообщение о вас, я позвонил ему. Из уличного автомата, конечно. Чтобы получить подтверждение фантастических заявлений, спросить, каково положение на ярмарке и сколько дадут за американского агента, родом из Праги. Его ответ показался мне и удивительным, и красноречивым.

— Что же он сказал? — поинтересовался Майкл, корчась от боли.

— Вы не котируетесь на рынке ни по высоким, ни по низким ставкам. За вас не дадут ничего. Вы прокаженный, а Москва вовсе не желает подхватить инфекцию. Вы неприкасаемый, больше того, вашего имени вообще не следует упоминать. Следовательно, сделал я вывод, у вас нет возможности выдать кого-либо КГБ. — Доктор покачал годовой. — Рим лгал мне, что означает одно: кто-то в Вашингтоне лгал Риму. «Не подлежит исправлению»? Сообщение не подлежит вере, так будет вернее.

— Могли бы вы повторить эти слова еще кому-нибудь?

— Тем самым я вынесу самому себе смертный приговор. А у моей благодарности, увы, существуют границы.

— Ваше имя не будет названо, даю слово.

— Кто вам поверит, не имея возможности проверить источник информации?

— Энтони Мэттиас.

— Мэттиас?! — резко обернувшись, воскликнул Саланн и вцепился в руль, чтобы не потерять управления. — Да с какой стати?..

— Просто потому, что вы со мной. Опять же даю слово.

— Такие, как Мэттиас, мой друг, существуют вне зависимости от честного слова, данного даже из самых лучших побуждений. Он задает вопросы, и вы отвечаете.

— От вас потребуется всего лишь подтвердить мои слова.

— Но почему он должен верить? А тем более мне?

— Вы сами только что назвали причину. Агент родом из Праги. А он тоже родом оттуда.

— Понимаю, — задумчиво протянул доктор, снова устремив взгляд на дорогу, но я никогда об этом не думал. Даже в голову не приходило.

— Все очень сложно, и я не люблю распространяться на эту тему. Наши семьи давно связаны между собой.

— Я должен подумать. Ступить в отношения с человеком такого калибра означает перевести дело совсем в иное измерение, не так ли? Мы, заурядные люди, творим наши ординарные глупости. Он же личность далеко не заурядная. Он живет в иной плоскости. Как это говорят?

— Играет в другой лиге?

— Именно.

— Но это же не так. Мы играем в одной лиге и в одну и ту же игру. Она ведется против него, против нас всех.

В радиусе четырех кварталов от дома Саланна не оказалось ни единой машины, и необходимость поездки в Вильфранш к престарелому врачу, рыцарю без страха и упрека, отпала сама собой. В кабинете у Саланна с Хейвелока сняли одежду, протерли тело губкой и наложили швы на раны. Саланну ассистировала его жена — не очень общительная, маленького роста женщина.

— Вам следует отдохнуть несколько дней, — заявил француз, после того как его жена вышла из кабинета, захватив с собой одежду Хейвелока, чтобы частично выстирать, а частично сжечь. — Если не будет осложнений, повязка останется на пять-шесть дней, после чего ее следует сменить. Но отдых вам положительно необходим.

— Невозможно, — кривясь от боли, произнес Хейвелок, приподнявшись на хирургическом столе и пытаясь свесить ноги.

— Ведь вам больно даже шевельнуться, не так ли?

— Болит только плечо.

— Вы же прекрасно знаете, что потеряли много крови.

— Я также знаю, что потерял гораздо больше, чем кровь. — Майкл помолчал и затем спросил Саланна: — У вас в кабинете есть диктофон?

— Да, конечно. Письма, истории болезней. Иногда приходится засиживаться довольно поздно после ухода сестер и секретаря.

— Научите меня им пользоваться. Кроме того, я хотел бы, чтобы вы слушали запись. Это не займет много времени, и ваше имя не будет упомянуто на пленке. После этого я закажу международный разговор с Соединенными Штатами.

— Мэттиас?

— Да. Мой разговор с ним будет зависеть от ряда обстоятельств. Один он или вокруг него люди, насколько надежно защищен телефон. В общем, он будет знать, что делать дальше. Суть в следующем; вы услышите мой разговор, потом прослушаете пленку, и тогда решите, говорить с ним или нет, если до этого вообще дойдет дело.

— Вы возлагаете на меня тяжелое бремя.

— Прошу прощения, но это в последний раз. Правда, я побеспокою вас утром. Мне понадобится одежда. Моя вся осталась в Монези.

— Нет проблем. К сожалению, мои вещи вам не годятся — не тот размер. Все покупает жена, завтра она позаботится и о вас.

— К разговору о покупках. У меня достаточно денег, но потребуется еще немного. В Париже у меня открыт счет, так что свои деньги вы не потеряете.

— Теперь вы ставите меня в крайне неловкое положение.

— Это просто хитрый ход с моей стороны. Чтобы вы получили свои деньги, мне надо добраться до Парижа.

— Полагаю, Мэттиас сможет обеспечить вас самыми лучшими транспортными средствами. Быстрыми, безопасными.

— Сомневаюсь. Причины моих сомнений вы узнаете после моего разговора с Мэттиасом. Те, кто лгал Риму, занимают в Вашингтоне очень высокие посты. Не знаю, кто они и где работают, но уверен, что на места они передадут только информацию, отвечающую их интересам. Его же распоряжения будут саботироваться, так как лжецы уже отдали свои приказы и не захотят их аннулировать. Стоит мне сообщить свое местонахождение, и они пошлют по моему следу людей. Как бы то ни было, они вполне способны преуспеть в своих намерениях, поэтому магнитофонная запись просто необходима. Не могли бы мы сразу приступить к делу?

Через тридцать четыре минуты Хейвелок, нажав кнопку, выключил микрофон кассетного диктофона и поставил его на письменный стол. Он рассказал обо всем, начиная от криков на Коста-Брава и кончая взрывами на Коль-де-Мулине. Правда, напоследок не смог удержаться и присовокупил к холодному изложению фактов эмоционально насыщенное заключение. Цивилизованные страны, независимо от социального строя, расы или вероисповедания могут пережить предательство в своих секретных службах. Но если одной из жертв такого предательства становится человек, от которого зависит само существование этих цивилизованных стран, пережить это невозможно. Таким человеком и является Энтони Мэттиас — государственный деятель, уважаемый как друзьями, так и противниками. Его систематически обманывали, когда речь заходила о вопросе, которым он глубоко интересовался. Само собой напрашивается вывод, что Мэттиас мог стать жертвой лжи и по многим другим важным проблемам.

В углу кабинета в глубоком кожаном кресле замер Саланн. Лицо его было напряжено, взгляд устремлен на Хейвелока. Он был настолько потрясен, что лишился дара речи. Потом, спустя некоторое время, покачал головой и спросил едва слышно:

— Но почему? С какой целью? Ведь все это так же абсурдно, как и то, что они о вас говорят. Почему?

— Я не перестаю задавать себе те же вопросы, и мысленно каждый раз возвращаюсь к встрече с Бейлором в Риме. Они считают, что я располагаю какими-то опасными для них сведениями, и это пугает их.

— А вам действительно известно нечто подобное?

— Он мне задал такой же вопрос.

— Кто он?

— Бейлор. Я был с ним честен, пожалуй, даже чересчур. Но шок после того, как я увидел ее, помешал мне все трезво обдумать. Особенно, если учесть сказанное Ростовым в Афинах.

— Что же он сказал?

— Правду. Если что-то я и знал, то совершенно об этом забыл. Не исключено также, что услышанное не произвело на меня никакого впечатления.

— На вас это не похоже. Говорят, вы ходячий банк данных, способный вспомнить имя, лицо и событие через много лет.

— Это — миф. Впрочем, как и большинство подобных суждений. Я учился в аспирантуре довольно долго и безусловно развил некоторую дисциплину ума, но я не компьютер.

— Разумеется, — тихо произнес француз. — Ни один компьютер не поступил бы по отношению ко мне, как поступили вы. — Саланн замолчал, и, подавшись в кресле немного вперед, спросил: — Вы проанализировали месяцы, предшествующие акции на Коста-Брава?

— Месяцы, недели, дни — все. Я мысленно вновь побывал там, где мы... где я... Белград, Прага, Краков, Вена, Вашингтон, Париж. Во всех этих точках не произошло никаких ярких событий, впрочем, все познается в сравнении. Исключением, пожалуй, явилась Прага, где нам удалось получить важные документы из их Министерства национальной безопасности. В остальном ничего из ряда вон выходящего, сплошная рутина. Сбор информации, которую без особого труда может получить любой турист.

— Вашингтон?

— Меньше чем ничего. Я прилетал туда на пять дней. Обычное ежегодное упражнение для оперативных работников с мест. Беседа с целью глубокого анализа их деятельности и оценки достижений — в принципе пустая трата времени. Иногда, правда, им удается выявить одного-двух чокнутых.

— Простите, но я плохо знаю, что значит «чокнутых»?

— Людей самых заурядных, но с чрезмерно развитой фантазией, вообразивших о себе невесть что. Их можно назвать «психами плаща и кинжала». Такое состояние возникает в результате стресса, вызванного необходимостью для кого бы то ни было прикидываться тем, кем он на самом деле не является.

— Очень интересно, — кивнул головой доктор, как бы оценивая слова Хейвелока с точки зрения теории медицины. — Что еще случилось, пока вы были в Соединенных Штатах?

— Ноль. Ничего. Один вечер я провел в Нью-Йорке у семейной пары, которую знаю с юности. Муж — владелец стоянки прогулочных судов, может, он когда-нибудь и думал о политике, но ничего подобного я от него не слышал. Затем я провел два дня в компании Мэттиаса, я просто обязан был нанести ему визит.

— Вы были... вы с ним так близки?

— Я уже сказал, что наши отношения уходят корнями в далекое прошлое. Он всегда оказывался рядом, когда у меня возникали трудности. Всегда понимал меня лучше других.

— Что же произошло за эти два дня?

— Меньше чем ничего. Я видел его только вечером, за ужином. За двумя ужинами, если быть точным. Но даже когда мы оставались вдвоем, его все время отвлекали телефонные звонки и какие-то торопливые люди из госдепа (он называл их просителями), желавшие что-то доложить лично. — Хейвелок умолк, заметив, как напряглось лицо Саланна, и поспешно продолжил: — Меня никто не видел, если вы об этом подумали. Он принимал их в своем кабинете, а столовая расположена в другом конце дома. Он помнил, что по взаимному согласию мы решили не демонстрировать нашей дружбы. Главным образом, ради меня. Никто не любит тех, кому протежируют великие люди.

— Мне трудно представить вас чьим-либо протеже.

— Ни о какой протекции не могло быть и речи, просто ужинали все время вместе, — заметил Майкл, тихонько посмеиваясь. Мы обсуждали мои работы, написанные двадцать лет тому назад. Он до сих пор находит в них огрехи. Энтони со мной полностью отрешался от дел. — Хейвелок улыбнулся и вдруг посерьезнев, потянулся к телефонной трубке. — Время, — сказал он.

До охотничьего домика в долине Шенандоа можно было дозвониться, используя последовательно несколько номеров. Во-первых, следовало задействовать установку в резиденции Мэттиаса в Джорджтауне, которая была связана с линией в горах Блю-Ридж, и та, в свою очередь, включала личный телефон государственного секретаря. Если госсекретаря в доме не было, трубки никто не поднимал. Только он отвечал на вызов. Нужные номера знали во всей стране не больше дюжины лиц, в том числе президент и вице-президент, спикер палаты представителей, председатель Объединенного комитета начальников штабов, министр обороны. Генеральный секретарь ООН, два доверенных помощника в государственном департаменте и Михаил Гавличек. На последнем настоял сам Мэттиас. Он хотел, чтобы этой привилегией пользовался его земляк и любимый ученик в университете с его отцом. Мэттиас наслаждался интеллектуальным общением. Жаль, что их дальнейшая судьба сложилась столь разно. За последние шесть лет Майкл воспользовался предоставленной ему привилегией лишь дважды. В первый раз, когда оказался в Вашингтоне для получения новых инструкций. В отеле он нашел послание от Мэттиаса с просьбой позвонить. Разговор носил сугубо личный характер. Второй звонок Хейвелок вспоминать не любил. Он касался некоего Огилви. Майкл требовал, чтобы этого Огилви незамедлительно убрали с оперативной работы.

Телефонист из Антиба предложил ему повесить трубку и ждать звонка, после того как связь с Вашингтоном в округе Колумбия будет установлена. Хейвелок знал по опыту, что связь устанавливается почему-то быстрее, если линия с телефонистом остается занятой. Внимание оператора в этом случае существенно возрастало, необходимые промежуточные звонки совершались быстрее. Слушая гудки высокого тона, означавшие включение в международную линию, он продолжал разговор с Саланном.

— Почему вы не попытались связаться с ним раньше, — спросил врач.

— Потому что все происходящее казалось лишенным смысла. Я пытался докопаться до истины, сказать ему нечто конкретное. Назвать имя или имена, место, должность или что-то иное, позволяющее установить личность.

— Но, судя по тому, что вы говорите, вы и сейчас не сможете этого сделать.

— Не согласен. Санкция на мое уничтожение дана из определенного источника. Кодовое слово, пароль — «Двусмысленность». Оно могло родиться в одном-двух, максимум трех кабинетах. Само слово было произнесено кем-то, занимающим высокий пост в госдепе и, кроме того, имеющим связь с Римом. Мэттиас вызовет Рим, проверит журнал регистрации всех сообщений, поговорит с оператором и узнает, кто дал ход операции «Двусмысленность». Есть еще одно имя, не знаю только, какую пользу из него можно извлечь. С пляжа на Коста-Брава поступило еще одно, с позволения сказать, подтверждение, в котором, в частности, упоминается одежда с пятнами крови. Все ложь. На пляже не оставалось никакой одежды.

— В таком случае дело обстоит совсем просто. Остается найти этого человека.

— Свидетель мертв. Он, как утверждают, скончался от сердечной недостаточности на своей яхте тремя неделями позже. Но есть моменты, достойные более пристального внимания, если, конечно, их специально не завуалировали. Откуда он возник, кто направил его на Коста-Брава...

— Найти врача, выдавшего свидетельство о смерти. Извините, что перебил вас.

— Вы правы.

Короткие мелодичные звонки в трубке сменились двойными низкими гудками, затем последовал обычный сигнал. Электронный дистанционный контроль прекрасно сработал, телефон в Шенандоа зазвонил в полный голос. Михаил почувствовал, как удары сердца толчками отдаются в горле. От волнения у него даже появилась одышка. Он столько всего должен сказать другу. И если это удастся, можно будет запустить механизм, который в конечном итоге положит конец кошмару. Слава Богу! Трубку подняли и гудки смолкли.

— Да? — донесся голос с другого конца линии, с гор Блю-Ридж, расположенных в четырех тысячах миль от Средиземноморского побережья. Голос принадлежал вовсе не Мэттиасу. Или это расстояние так его исказило? Ведь трудно понять по одному короткому слову, кто у телефона.

— Yak se vam dare?[40]

— Что? Кто это?

Трубку поднял не Мэттиас. Неужели изменился порядок? Если да, то вся затея бессмысленна. Это была линия чрезвычайной связи, персональная линия Мэттиаса, давно проверявшаяся на безопасность. Только государственный секретарь имел право поднять трубку. После пяти гудков звонившему пришлось повесить ее и при желании позвонить по другому, обычному номеру, назвать себя и передать необходимую информацию, не забывая, что данная линия не совсем безопасна, но есть более простое объяснение, Мэттиас попросил кого-то, находившегося рядом с телефоном, ответить на звонок.

— Попросите, пожалуйста, государственного секретаря Мэттиаса, — сказал Хейвелок.

— Кто спрашивает?

— Тот факт, что я использовал этот номер, освобождает меня от обязанности отвечать на ваш вопрос. Попросите, пожалуйста, госсекретаря. Разговор конфиденциальный и не терпит отлагательства.

—Мистер Мэттиас в настоящий момент проводит совещание и попросил принимать все сообщения. Если вы назовете мне свое имя...

— Умеете ли вы слушать, черт побери? Возникли чрезвычайные обстоятельства!

— Он сейчас занят другой не менее важной кризисной ситуацией, сэр.

— Войдите в кабинет и скажите ему всего лишь одно слово: «Krajan»...[41] Вы поняли? Одно слово «boure». Действуйте немедленно! Иначе лишитесь не только работы, но и головы сразу после моего разговора с ним.

— Krajan, — неуверенно произнес мужской голос. Трубка молчала, тишину нарушали мужские голоса, в комнате, видимо, шла какая-то беседа. Ожидание было мучительно. Майкл слышал в трубке свое прерывистое дыхание. Наконец на линии послышался тот же голос.

— Боюсь, сэр, вам придется выразиться яснее.

— Что?

— Если вы изложите мне детали и сообщите номер телефона, по которому вас можно найти...

— Вы передали ему мое слово? Передали?

— Государственный секретарь чрезвычайно занят и просит вас объяснить, в чем дело.

— Вы сказали ему это слово, черт побери?!

— Я повторяю вам, сэр, то, что сказал государственный секретарь. Сейчас нет возможности его беспокоить, но если вы вкратце обрисуете суть дела и оставите номер телефона, кто-нибудь вступит с вами в контакт.

— Кто-нибудь. Дьявольщина какая-то. Кто вы такой? Как ваша фамилия?

Последовала короткая пауза, за которой раздался ответ:

— Смит.

— Имя! Мне нужно ваше имя!

— Я вам его назвал.

— Вы немедленно пригласите к телефону Мэттиаса!..

Послышался щелчок, и все стихло.

Хейвелок тупо смотрел на трубку, которую продолжал держать в руке. Его ментор, земляк, друг отказывается иметь с ним дело. Что случилось?

Необходимо все выяснить. Происходящее абсолютно лишено смысла! Там, в горах Блю-Ридж, жил еще один пожилой человек, с которым Мэттиас часто встречался, когда бывал в Шенандоа. Этот старец прекрасно играл в шахматы и слыл знатоком старых вин. Как то, так и другое успешно отвлекало Энтони, ослабляя чудовищную нагрузку, которую ему приходилось ежедневно выносить. Майкл несколько раз встречался с Леоном Зелинским и всегда поражался тем теплым товарищеским отношениям, которые сохранились между двумя бывшими профессорами. Его радовало, что у Мэттиаса есть друг, чьи корни идут из Варшавы, которая, как известно, не очень далеко отстоит от Праги.

Зелинский был знаменитым специалистом по истории Европы. Он перебрался в Америку много лет тому назад, сменив Варшавский университет на кафедру в Беркли. Энтони повстречался с Леоном во время одного из своих лекционных турне по американским университетам — он ничего не имел против получения дополнительных доходов. Между ними завязалась дружба, главным образом путем переписки и за шахматной доской. После того как Зелинский вышел на пенсию и похоронил жену, Энтони убедил престарелого ученого перебраться на жительство в Шенандоа.

Телефонисту в Антибе во второй раз потребовалось гораздо больше времени на установление связи. Но в конце концов Хейвелок услышал голос старика.

— Добрый вечер.

— Леон? Это вы?

— С кем я говорю?

— С Майклом Хейвелоком. Вы меня помните?

— Михаил! Помню ли я тебя? Конечно нет. Точно так же, как вкуса колбасы, юный дурень. Как поживаешь? Не собираешься ли навестить нашу долину? Похоже, ты говоришь издалека.

— Я нахожусь очень далеко, Леон. И я весьма обеспокоен... Хейвелок объяснил причину своего беспокойства. Он не может связаться с их дорогим общим другом, и не думает ли Зелинский встретиться с Мэттиасом, пока тот находится в Шенандоа?

— Если он и здесь, Михаил, то об этом мне ничего не известно. Ты же знаешь, что Антон крайне занятой человек. Иногда мне кажется, что он самый занятой человек на Земле... у него, видимо, сейчас нет времени для меня. Я оставлял записки в охотничьем домике, но боюсь, он не принял их во внимание. Естественно, я все понимаю. Он передвигает тяжелые фигуры... он сам тяжелая фигура, к числу которых я явно не принадлежу.

— Я очень огорчен тем, что он... что он давно не встречался с вами.

— О, мне частенько звонят и от его имени выражают сожаление, что он очень редко навещает нашу долину. Должен сказать, что шахматы несут большие потери. К счастью, могу тебе напомнить еще об одном из наших общих друзей. Несколько месяцев тому назад он навещал меня довольно часто. Я говорю об этом замечательном журналисте Раймонде Александере. Я зову его Александр Великий. Правда, играет он гораздо хуже, чем пишет.

— Раймонд Александер? — повторил Хейвелок, слушая старика вполуха. — Передайте ему мой привет. Большое спасибо, Леон, и до свидания. — Хейвелок положил трубку и обратился к Саланну: — У него для нас больше нет времени.

Глава 14

Он прибыл в Париж в восемь утра, к девяти связался с Граве и в четверть двенадцатого двигался в толпе пешеходов на юг по бульвару Сен-Жермен. Утонченный искусствовед и продавец тайн должен вступить с ним в контакт где-то между рю Понтуаз и набережной Сенбернар. Граве потребовалось два часа на то, чтобы получить из своих многочисленных источников необходимую Хейвелоку информацию. Майкл со своей стороны использовал это время для отдыха — он медленно бродил, часто останавливался, но не садился — и для того, чтобы несколько поправить свой гардероб.

Утром у жены Саланна на покупку одежды времени не было. Майкл думал только об одном — как можно быстрее оказаться в Париже. Каждая минута промедления увеличивала расстояние между ним и Дженной. Она, кстати, бывала в Париже только с ним, и ее возможности в городе оставались весьма ограниченными. Ему надо прибыть туда до того, как она попытается воспользоваться одной из них.

Доктор, не жалея машины, на огромной скорости за три с половиной часа доставил его в Авиньон, откуда ровно в час уходил товарный поезд до Парижа. Майкл успел на него, облачившись в свитер, плохо сидящее габардиновое пальто, предоставленные Саланном, и те остатки своей одежды, которые удалось привести в более или менее пристойный вид. Теперь он с удовлетворением рассматривал свое отражение в витрине магазина. Пиджак, брюки, рубашка с открытым воротником и шляпа, приобретенные на бульваре Распай, как нельзя лучше отвечали его желанию. Они не стесняли движений и не имели никаких особых примет. Человека в такой одежде невозможно выделить в толпе. Широкие поля низко надвинутой мягкой шляпы бросали тень на лицо.

В одной из витрин в качестве образца было выставлено небольшое зеркало, и Хейвелок не мог оторвать взгляда от своего отражения. Затененное полями шляпы, изможденное до предела лицо, густая синева под глазами, на щеках и подбородке черная щетина. Ему было не до бритья. Делая покупки на бульваре Распай и разглядывая себя в зеркалах, он обращал внимание только на одежду. Он должен во что бы то ни стало припомнить тот Париж, который могла знать Дженна. Итак, одно или два посещения посольства, несколько контактов с такими же, как они, секретными агентами, встречи с несколькими французскими друзьями — в основном правительственными служащими. Кроме того, они случайно познакомились в кафе с тремя-четырьмя парижанами, которые не имели ни малейшего отношения к делам их сумеречного мира. Теперь на бульваре Сен-Жермен пепельный цвет увиденного Майклом лица напомнил ему о том, насколько он устал и обессилел от боли, о том, как ему хочется прилечь и не вставать до тех пор, пока не восстановятся силы. Как справедливо заметил Саланн, отдых ему просто необходим. Хейвелок пытался уснуть в поезде по пути из Авиньона, но частые остановки на сельских полустанках, где фермеры грузили свою продукцию, будили его как только он начинал дремать. Проснувшись, он вновь слышал, как в висках стучала кровь, а мысли переполняли горечь потери и невыносимый гнев. Единственный человек на земном шаре, которому он отдал свою любовь и доверие, гигант, заменивший ему отца и сформировавший его судьбу, отказывается иметь с ним дело. Он не мог понять почему. Многие годы, в самые мучительные и трудные времена он не ощущал одиночества, потому что был Антон Мэттиас. К тому же Антон заставлял Хейвелока становиться лучше, чем тот был на самом деле. Антон смягчил воспоминания о ранних ужасных днях. Объяснил их значение в перспективе последующих событий. Слова Антона служили не оправданием, а мотивом для того занятия, которому он посвятил себя, для той жизни, которую вел в ненормальном мире вплоть до того момента, как внутренний голос сказал: «хватит»! Пора влиться в мир обычных людей. Он всю жизнь боролся против пулеметов Лидице и палачей ГУЛАГа, какое бы обличье они ни принимали.

«Эти пулеметы навсегда останутся с тобой, мой друг. Я молю Всемогущего Господа, чтобы он помог тебе забыть о них, но думаю, что ты не сможешь этого сделать. Так пусть живет то, что смягчает боль, что наполняет твою жизнь смыслом, что уменьшает чувство вины оставшегося в живых. Искупление ты найдешь не здесь, не в книгах или рассуждениях теоретиков; у тебя не хватит терпения на их рассуждения. Ты должен видеть практические результаты... Когда-нибудь твой дух освободится, и ты возвратишься. Надеюсь дожить до этого времени. Во всяком случае, намерен дожить».

И вот теперь он как никогда близок к освобождению. На смену гневу пришло абстрактное чувство бесполезности. До возвращения в нормальный мир оставалось совсем немного; они уже начали понимать друг друга. Первый раз это пришло вместе с женщиной, которую он полюбил, которая наполнила его жизнь новым смыслом... во второй раз он приблизился к новой жизни уже без нее, вычеркнув ее из памяти, поверив словам лжецов и предав самые святые чувства: свои и ее. О Боже!

* * *

И вот человек, который мог помочь своему пророчеству, сделанному много лет назад земляку, ученику, сыну, стать явью, выбрасывает его из своего мира. Даже гиганты не боги, они способны на ошибки. Неужели теперь они враги?

— Боже, вы выглядите, будто только что из Освенцима! — прошептал высокий француз в пальто с бархатным воротником и в сверкающих лаковых ботинках. Он стоял лицом к витрине в нескольких футах от Хейвелока. — Что с вами?.. Нет, нет. Не отвечайте... только не здесь.

— Где же?

— На набережной Бернар, за университетом, есть маленький сквер, скорее детская игровая площадка, — продолжал Граве, любуясь своим отражением в стекле. — Если все скамьи окажутся занятыми, отыщите место у изгороди, и я к вам присоединюсь. По пути купите коробку конфет и постарайтесь походить на отца, а не на сексуального извращенца.

— Спасибо за доверие. Вы ничего мне не принесли?

— Позвольте заметить, что вы предо мной в огромном долгу — я бы сказал неоплатном, судя по вашей нищенской внешности.

— Сведения о ней?

— В этом направлении я все еще продолжаю работу.

— Тогда что?

— Набережная Бернар, — небрежно бросил Граве, поправляя узел алого галстука и выравнивая поля шляпы. Он повернулся с грацией, достойной профессора танцевального мастерства, и удалился.

Маленький сквер насквозь продувался ледяным ветром с Сены, но это не помешало нянькам, гувернанткам и молодым мамашам вывести горластых разнокалиберных человечков на воздух. Дети резвились повсюду: на качелях, шведских стенках, в песочницах. Короче, на сквере царил обыкновеннейший бедлам. По счастью, для вымотанного вконец Майкла у дальней от реки стены, в стороне от шумной, беспорядочно движущейся толпы нашлась свободная скамья. Он сел и, рассеянно бросая в рот мятные шарики, наблюдал за особенно несносным, орущим мальчишкой, который пинал трехколесный велосипед. Не исключено, что это горластое существо примут за его чадо. Настоящая нянька, по логике вещей, будет держаться как можно дальше от маленького чудовища. Наконец дитя прекратило истязать трехколесное транспортное средство и злобно уставилось на Майкла.

Элегантный Граве вошел в калитку с полосатыми столбиками по бокам и поплыл по окружающей игровую площадку дорожке. По пути он раздаривал приятные ласковые улыбки резвящимся детям: олицетворение доброты и любви старшего поколения к младшему. Это был первоклассный спектакль. Хейвелок знал, что бесполый знаток искусств ненавидит детей. Наконец он достиг скамьи и опустился на нее, развернув перед собой газету.

— Не следует ли вам обратиться к доктору, — спросил критик, не отрывая взгляда от газетного листа.

— Я расстался с врачом всего несколько часов тому назад, — ответил Хейвелок. У рта он держал белый бумажный пакет. — Со мной все в порядке. Просто немного устал.

— Рад это слышать. Но осмелюсь дать вам совет — приведите себя в порядок, побрейтесь. Иначе мы привлечем внимание полиции, особенно находясь в этом сквере. Представители двух социальных полюсов одной и той же сексуальной группы, несомненно решат они, глядя на нас.

— Честно говоря, мне не до шуток. Граве. Что у вас есть?

Критик сложил газету и хлопнул ею по ладони:

— Сплошные противоречия, если верить моим источникам. А я считаю их вполне надежными. Точнее, невероятные противоречия.

— В чем их суть?

— КГБ вами совершенно не интересуется. Они не дадут ни су, если даже я доставлю вас в их парижскую штаб-квартиру — экспортно-импортную компанию, расположенную на Бомарше. И вы заявите, что все готовы рассказать, вырвавшись из когтей империализма. Впрочем, вам это известно лучше, чем мне.

— В чем же противоречие? Я утверждал то же самое и не раз во время встречи на Понт-Руаяль.

— Противоречие вовсе не в этом.

— В чем же тогда?

— Вас ищет кто-то другой, он прилетел вчера вечером, полагая, что вы либо уже в Париже, либо по пути сюда. Он готов заплатить целое состояние за ваш труп. Этот человек, строго говоря, не состоит в КГБ, как в таковом, но не обольщайтесь, он из Советского Союза.

— Строго говоря, не в КГБ?.. — удивленно переспросил Хейвелок, и в памяти шевельнулись воспоминания из совсем недалекого прошлого. Воспоминания зловещие.

— Я узнал о нем от моего информатора в военном министерстве. Этот человек работает в особом, элитном подразделении советских разведслужб. Это...

— Военная контрразведка, — грубо прервал собеседника Майкл.

— Если в сокращенном виде названное вами учреждение звучит ВКР...

— Именно.

— Вы ему нужны. И он готов щедро платить.

— Маньяки.

— Скажу вам еще кое-что, Михаил. Он прилетел из Барселоны.

— Коста-Брава!

Несносный ребенок вздрогнул и заорал истошным голосом.

— Не смотрите на меня! Отодвиньтесь на край скамьи!

— Понимаете, что вы мне только что сказали?

— Вы вне себя. Я должен вас покинуть.

— Нет!.. Хорошо... хорошо... — Хейвелок поднес пакет из белой бумаги к губам. Руки его дрожали. Он задыхался. Боль из груди перекинулась в виски. — У вас есть, что мне сказать, не так ли? Так говорите же.

— Вы в очень скверной форме.

— Это уже мои проблемы. Говорите!

— Не знаю, следует ли мне это делать. Это серьезная моральная проблема, не говоря уже о возможной потере гонорара. Поймите, Михаил, вы мне очень симпатичны. Человек вы вполне цивилизованный, пожалуй, слишком хороший для столь отвратительного бизнеса. Вы вышли из игры. Имею ли я право тянуть вас назад?

— Я уже вернулся в игру.

— Коста-Брава?

— Да!

— Тогда отправляйтесь в посольство.

— Не могу! Неужели вы этого не понимаете?

Граве нарушил свое священное правило. Он опустил газету, поднял глаза на Хейвелока и тихо произнес:

— Боже мой, неужели они...

— Ну так говорите!

— Вы мне не оставляете выбора.

— Да говорите же наконец! Где он?

Критик поднялся со скамьи и, аккуратно складывая газету, проговорил:

— На рю Этьенн в грязном отельчике «Ла Курон Нувель». В номере двадцать три, окнами на улицу, на первом этаже. Ведется наблюдение за всеми входящими.

* * *

Бродяга с виду ничем не отличался от всех других бродяг в любом крупном городе. Сгорбленный, в потертом пальто, достаточно плотном, чтобы защитить своего владельца от холода пустынных ночных улиц. На ногах тяжелые ботинки с литыми подошвами и рваными шнурками, связанными грубыми узлами. На голове натянутая до бровей вязаная шерстяная шапочка. Глаза смотрят вниз. Чтобы не видеть мир, в котором он не смог выдержать конкуренции и которого раздражал сам фата-существования людей подобных ему. За спиной бродяги висел грязный парусиновый мешок. Замасленные лямки плотно охватывали плечи, как бы с достоинством заявляя о священном праве собственности: «Пусть это все, что у меня осталось, но оно принадлежит только мне». Человек, приближающийся к «Ла Курон Нувель», не имел возраста и измерял время лишь количеством своих потерь. Он остановился у мусорного ящика и принялся методически и терпеливо рыться в его содержимом — тротуарный археолог.

Хейвелок отделил порванный абажур от мокрого бумажного пакета с объедками и, поместив между ними маленькое зеркальце, придал ему нужный угол. Его руки были скрыты гнилой тканью абажура. Майкл видел русского прямо над собой. Облокотившись на подоконник, тот внимательно следил за улицей, вглядывался в пешеходов. Человек ждал. Он стоял у окна по одной простой причине. Его ударный отряд приведен в действие. Теперь посланец ВКР боялся прозевать начало возможной контратаки со стороны противника. Майкл знал этого человека, знал не по имени, не по делам и даже не по досье. Только по выражению лица, по взгляду, он и сам бывал в положении посланца Москвы. Механизм операции приведен в действие. Нужная информация осторожно запущена в обращение. Состоялся контакт с исполнителями — хранящими верность лишь доллару, фунту стерлинга, франку или немецкой марке. Тем, Кому следует, стал известен гибкий прейскурант, стимулирующий инициативу. Каждое действие имело свою цену. По самой высокой ставке, естественно, котировалось убийство с предоставленными бесспорными доказательствами. Сообщение о прибытии цели, о способах ее передвижения, о появлении в одиночестве или в сопровождении третьих лиц: в кафе, отеле, пансионе или меблированных комнатах — все имело свою цену и подлежало немедленной оплате. Квалифицированные эксперты мира насилия конкурировали между собой, при этом каждый профессионал твердо придерживался правила — заказчику не врать. Выгода сегодня означала верную смерть завтра.

С минуты на минуту к человеку в окне начнет поступать информация. Частично спекулятивная, основанная на слухах, из вторых рук. Частично — не точная, хотя и добросовестная, которая будет проанализирована и — несомненно оплачена, даже если не получены подтверждения. Наконец последует тот единственный долгожданный звонок, и будет произнесено нужное слово, означающее, что цель появилась. Не важно где: на улице, в кафе, или на скамье детского парка на берегу Сены — профессионалы станут поджидать ее всюду. Идет охота, главный приз значительно превышает весь годовой доход охотника. Как только охота завершится, человек в окне покинет наконец свою подвижную тюрьму. Майклу неоднократно приходилось бывать на его месте, и он знал, что самое трудное в операции — ожидание.

Роясь в отбросах, он взглянул на часы. Дальше, на противоположной от гостиницы стороне, стоял еще один ящик для мусора. Майкл пока не был уверен, стоит ли к нему перейти и продолжить добычу пропитания. До этого он уже дважды проехал мимо гостиницы на такси, изучая пути пешего подхода и просчитывая необходимое на это время. Он успел побывать в лавке старьевщика на Северин и в мало заметном магазинчике у Соммы, где купил патроны для автоматической «ламы» и «магнума». Семь минут назад он сказал Граве по телефону, что отсчет времени пошел, часы запущены. Француз должен позвонить из таксофона на Вандомской площади. Толпы людей в этом месте гарантируют ему полную безопасность. Почему же он не звонит? Причин может быть множество. Отсутствие свободных кабин, вышедший из строя аппарат, болтливый знакомый, который не желал прекращать возникшую случайно на углу беседу. Но какова бы ни была причина, Хейвелок твердо знал: он не может дольше оставаться на этом месте. Тяжело, как старик, испытывающий боль во всем теле — что было недалеко от истины (давно уже не юноша, он действительно испытывал боль во всем теле), Хейвелок стал медленно разгибаться над мусорным ящиком. Он будто случайно бросил взгляд туда, куда смотреть не следовало.

Человек в окне вдруг резко обернулся. Что-то отвлекло его внимание. Он прервал наблюдение за улицей и, покинув свой пост, скрылся в глубине комнаты. Граве наконец позвонил. Время.

Майкл поднял с земли вещевой мешок, швырнул его в мусорный ящик, быстро пересек по диагонали тротуар и устремился к короткому лестничному маршу, ведущему к дверям отеля. Постепенно он распрямился и больше не выглядел сутулым. Поднимаясь по цементным ступеням, Майкл поднес руку к шапочке, прикрывая лицо. Прямо над ним, не более чем в восьми футах, находилось окно, где несколько секунд назад стоял офицер советской Военной контрразведки. Через какие-то мгновения он снова возникнет на своем посту. Звонок Граве будет коротким, деловым и профессиональным, так, чтобы нельзя было заподозрить обмана. Возможно, объект замечен в районе Монпарнаса. Не ранен ли он? Он заметно прихрамывает, не так ли? Как бы не ответил русский, разговор будет прерван на полуслове. Объект направляется к метро... я перезвоню.

Войдя в темный, замызганный вестибюль с полом из выщербленных плиток, с грязным потолком, затянутым во всех четырех углах густой паутиной, Хейвелок снял шапочку, разгладил ладонью лацканы неуклюжего пальто и оторвал клочья, вызывающе торчавшие из-под полы подкладки. От этого, надо сказать, он не стал выглядеть намного лучше, но в полумраке вестибюля вполне соответствовал гостинице, дающей приют бродягам и шлюхам. В этом заведении интересовались не внешним видом клиентов, а подлинностью банкнот, которыми они расплачивались за постой.

Майкл первоначально предполагал прикинуться алкоголиком, которому после длительного запоя необходима койка, чтобы пережить муки похмелья. Но спектакля не понадобилось. Тучный консьерж дремал в кресле за растрескавшейся мраморной стойкой. Его короткие толстые руки покоились на вздымавшемся холмом брюхе. В вестибюле, кроме него, находился еще немолодой сухощавый мужчина. Из-под неухоженных усов виднелась прилипшая к губе сигарета. Он углубился в чтение газеты и ничего не замечал вокруг.

Хейвелок уронил шапочку на пол, отфутболил ее к стене и пошел налево, к узкой лестнице, с истертыми за долгие годы скрипящими ступенями и сломанными перилами. К счастью, лестница оказалась недлинной, без поворотов и площадок. Выбравшись наверх, Хейвелок замер. Ничего не было слышно кроме отдаленного ровного шума уличного движения, сквозь который время от времени прорывались нетерпеливые вопли клаксонов.

На выцветшей двери в десяти футах от него виднелась цифра 23. Голоса ведущего разговор слышно не было. Граве положил трубку, и сотрудник советской Военной контрразведки вернулся к окну. Все это заняло не боле сорока пяти секунд. Майкл распахнул пальто, расстегнул свой безобразный пиджак и взялся за рукоятку «магнума». Пистолет зацепился за ремень брюк, когда Хейвелок его вытаскивал. Опустив предохранитель, Майкл двинулся в темноту узкого коридора по направлению к двери.

Скрип половицы. Но не под ним, не под его ногами, сзади! Майкл повернулся в тот самый момент, когда первая дверь слева от лестницы начала медленно приоткрываться. Так как она была не заперта, он не слышал звука поворачиваемой ручки. Оставленная узкая щель служила для наблюдения. Из комнаты возник невысокий, крепкого сложения человек с пистолетом в опущенной руке. Он остановился, прислонившись к дверной раме. Рука с оружием поднялась. У Хейвелока не было времени на оценку ситуации, оставалось только полагаться на выработанную годами быстроту реакции. В ином случае он мог бы поднять руки, и хрипло прошептать: слово, пароль, дать сигнал, чтобы предотвратить чудовищную ошибку. Вместо всего этого Майкл выстрелил. Сила удара приподняла человека и бросила его спиной вперед через дверной проем вовнутрь комнаты. Хейвелок бросил взгляд на пистолет, все еще зажатый в руке мертвеца. Да, он правильно сделал, что выстрелил... Человек был вооружен автоматическим пистолетом с точным боем, самым мощным из всех производимых в Советском Союзе. Сотрудник ВКР действовал не в одиночку. Но если рядом оказался один охранник, то...

Послышался звук поворачиваемой ручки двери напротив двадцать третьего номера. Хейвелок прижался к стене справа от дверной рамы. Он держал «магнум» на уровне груди, приготовившись к любому повороту событий. Он готов был стрелять, нанести удар или просто опустить руку, если из дверей появится безобидный постоялец. Из номера, полупригнувшись и сжимая в руке пистолет, выбирался мужчина. Майкл обрушил ствол «магнума» на голову второго охранника. Русский свалился вовнутрь комнаты. Хейвелок вошел следом, придерживая дверь, чтобы не хлопнула, и оставил ее открытой примерно на дюйм. Замер, прислушиваясь. В коридоре по-прежнему стояла тишина, не считая шума, доносившегося с улицы. Хейвелок попятился от двери, держа наготове «магнум». Глазами поискал на полу оружие, которое выронил русский. Пистолет валялся в нескольких футах от обмякшего неподвижного тела. Майкл придвинул его ногой поближе к телу и поднял, опустившись на корточки и посматривая на дверь. Пистолет был той же новейшей модели. Посланный в Париж отряд обеспечили по высшему разряду. Хейвелок сунул оружие в карман и подтащил потерявшего сознание русского к себе. Пожалуй, он еще несколько часов не придет в себя.

Майкл вышел из комнаты совершенно обессиленный. Прислонился к стене, глубоко дыша и пытаясь преодолеть противную слабость. Пути назад нет. Внизу, у лестницы находился еще один охранник. Дверь комнаты, где лежит без сознания русский, открыта. Кто-нибудь, проходя мимо, может заметить и поднять шум. Майкл оттолкнулся от стены, ступая на литые толстые каблуки ботинок, прошел по коридору мимо лестницы, чтобы закрыть дверь, и двинулся назад к двадцать третьему номеру.

Остановившись перед дверью с едва различимыми цифрами, Майкл думал лишь об одном: где найти силы. Их не оставалось совсем. Единственная надежда на эффект неожиданности. Хейвелок отступил на шаг, напрягся и, повернувшись здоровым плечом к двери, всей своей тяжестью обрушился на деревянную панель. Дверь треснула и распахнулась. Сотрудник ВКР повернулся на звук. Его рука потянулась к кобуре, открыто прикрепленной к ремню брюк, но на полпути замерла, и обе ладони поднялись вверх. Русский увидел «магнум», нацеленный ему в голову.

— Вы, кажется, меня искали, — сказал Хейвелок.

— Похоже, я доверился не тем людям, — спокойно ответил разведчик на прекрасном английском языке.

— Но это были не ваши люди, — прервал его Майкл.

— Вы личность незаурядная.

— А вы на сей раз упустили прекрасный шанс.

— Не я давал приказ на ваше уничтожение. Видимо, кто-то другой.

— А вот сейчас вы лжете. Впрочем, это не важно. Повторяю: вы упустили свой шанс.

— И это полностью ваша заслуга, — пробормотал сотрудник ВКР, глядя через плечо Хейвелока на разбитую дверь.

— Вы, кажется, не слушаете меня. Шанс упущен. Человек в комнате напротив не сможет вам помочь.

— Понимаю.

— И второй, тот, что у лестницы в номере, тоже. Он мертв.

— Нет! Не может быть! — воскликнул по-русски сотрудник Военной, внезапно побледнев. Его руки резко потянулись к поясу, но замерли примерно в шести дюймах от цели.

— Я говорю на вашем языке, и, если вы предпочитаете...

— Не имеет значения, — нервно ответил русский. — Я выпускник Массачусетского технологического института.

— Или школы КГБ под Новгородом, где сооружена маленькая Америка. Там вы и получили свой диплом.

— Не Новгород, а Кембридж, Массачусетс, — с некоторой обидой в голосе возразил русский.

— Совсем забыл. Военная контрразведка — заведение элитное, и диплом от организации, частью которой она формально является, может быть воспринят как оскорбление. Невежественные и некомпетентные типы распространяют свои милости на тех, кто их превосходит во всех отношениях.

— В правительственных службах Советского Союза нет такого деления.

— Врите больше.

— Вам не кажется, что наша беседа носит несколько бессмысленный характер?

— Кажется. Так что же произошло на Коста-Брава?

— Не понимаю, о чем вы.

— Вы, представитель Военной контрразведки в Барселоне, и не понимаете! Коста-Брава входит в ваш сектор! Что там произошло в ночь на четвертое января?

— К нам это не имеет никакого отношения.

— Двигаться!

— Куда!

— К стене!

Это была внешняя стена здания, сооруженная на многие десятилетия из крупного кирпича, скрепленного известковым раствором. Русский медленно, с паузами, подошел к стене и остановился. Хейвелок продолжил:

— Я личность настолько незаурядная, что даже ваш начальник в Москве не знает обо мне всей правды. А вы знаете. Поэтому обретаетесь, здесь, в Париже. Поэтому назначили за мою голову высокую цену.

— Вас ввели в заблуждение. Сокрытие сведений от руководства в нашей стране граничит с государственной изменой. Что же касается моего прибытия сюда из Барселоны, то вы несомненно правильно поймете мои мотивы. Ведь работа в том секторе была вашим последним заданием, и я вам там противостоял. Я располагал о вас самой свежей информацией. Более подходящего человека для встречи с вами просто трудно найти.

— Не могу не отдать вам должное, вы так гладко все излагаете.

— Я не сказал вам ничего, чего бы вы уже не знали или не смогли бы узнать при желании.

— Кое-что вы все же упустили. Почему вдруг я стал незаурядной личностью? Ваши коллеги из КГБ не проявляют ко мне ни малейшего интереса. Больше того, они считают меня неприкасаемым. Вы же утверждаете, что я весьма незаурядная личность. Военная желает меня.

— Не стану отрицать, у нас существуют некоторые противоречия и соперничество между отдельными подразделениями секретных служб. Возможно, что мы подхватили эту болезнь от спецслужб вашей страны. У вас переизбыток проблем такого рода.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— ВКР известны некоторые вещи, о которых наши товарищи из других подразделений не догадываются.

— Например?

— То, что вас сочли «не подлежащим исправлению». И не кто-нибудь, а ваше же правительство.

— Мотивы этого решения вам не известны?

— Мотивы в данном случае играют второстепенную роль. Мы хотим предоставить вам убежище.

— Мотивы никогда не играют второстепенной роли, — возразил Майкл.

— Ну что же, — неохотно продолжил советский офицер. — С некоторых пор вас считают психически неуравновешенным.

— На каком основании?

— Ярко выраженная враждебность поведения, сопровождаемая угрозами. Сыграли роль ваши телеграммы. Кроме того, галлюцинации... разнообразные маниакальные проявления.

— Одним словом — Коста-Брава?

— Да.

— Выходит, сегодня я вполне здоров, оставляю доклад, получаю почетную отставку, а завтра — уже ку-ку и начинаю выть на луну? Нет, пожалуй, вы излагаете сейчас уже не так гладко, как минуту назад.

— Я говорю лишь то, что мне известно! — стоял на своем русский. — Не я принимал эти решения. Я только выполняю данные мне инструкции. Высокая цена, как вы изволили заметить, была назначена не за вашу голову, а за организацию встречи с вами. Судите сами. Будь нашей целью убийство, мы за хорошую плату узнали бы ваше местопребывание и позвонили бы в ваше посольство на авеню Габриэль и назвали бы телефонисту необходимый добавочный код, он нам известен, не сомневайтесь. Информация достигает нужных людей, и мы избавлены от хлопот и от возможных в дальнейшем репрессалий.

— Но, собираясь переправить меня к себе в страну, вы получаете добычу, от которой отказались ваши менее талантливые коллеги, как от подпорченной приманки, ловушки, запрограммированного, робота или еще чего-то в этом роде.

— В общем, так оно и есть. Но мы могли бы обсудить проблему всесторонне.

— Мы уже обсуждаем ее.

Хейвелок внимательно изучал противника. Не исключено, что он говорил правду, ту, что ему известна. Что же все-таки они приготовили для меня: убежище или пулю? Это можно определить, лишь выявив ложь. Надо искать в его словах ложь, а не правду. Разве узнаешь ее от законопослушного чиновника? Украдкой Майкл следил за отражением в тусклом зеркале, висевшем на стене над комодом.

— Итак, вы надеетесь получить от меня информацию, которой, по вашему мнению, я располагаю?

— Мы спасаем вашу жизнь. Вы прекрасно знаете, что решение «не подлежит исправлению» отменено не будет.

— Хотите, чтобы я перешел к вам?

— А разве у вас есть выбор? Как долго вы еще сможете скрываться? Сколько недель или дней осталось до того, как их агенты или компьютеры вас отыщут?

— У меня есть опыт, есть средства. Не исключено, что я все же попытаюсь рискнуть. Люди, как вам известно, исчезают не только в лагерях, но и в других более приятных местах, и живут счастливо еще долгие годы. Что еще вы можете мне предложить, чтобы я согласился перебежать к вам?

— А чего бы вам хотелось? Комфорта, денег, красивой жизни? Мы дадим вам все, вы это заслужили.

— Но не в вашей стране. Я не хочу жить в Советском Союзе.

— О?..

— Предположим, я назову вам местечко, которое уже облюбовал для себя. Это в тысячах миль отсюда, в Тихом океане на Соломоновых островах, где мне не раз приходилось бывать. Вполне цивилизованное местечко. Там меня никто не найдет. Располагая средствами, я смогу прекрасно жить в том райском уголке.

— Нет проблем. Я уполномочен дать вам все гарантии. Ложь номер один. Ни одному перебежчику не дозволено покидать Советский Союз, и офицер ВКР это хорошо знает.

— Вы прилетели в Париж вчера вечером. Кто вам сообщил, что здесь?

— Агенты в Риме. Кто же еще.

— А они как узнали об этом?

— Агентов обычно не спрашивают об источниках информации.

— Еще как спрашивают. Даже перепроверяют.

— Нет, если агент пользуется доверием.

— Люди нашей профессии обязаны в таких случаях интересоваться источником. Или вы хотите сказать, что оставляете место вашего назначения и мчитесь в другой город за сотни миль без подтверждения полученных сведений? Так не бывает.

— Ну хорошо, — начал офицер ВКР. Как встречные потоки воздуха сообщают планеру новую подъемную силу, так последние слова Хейвелока вернули офицеру уверенность в себе. Было проведено специальное расследование. Мы обнаружили в Чивитавеккия человека, который сообщил, что вы направляетесь в Париж.

Ложь номер два. Он сам не знал, что попадет в Париж. Это решение пришло в восемь часов вечера и было вынужденной мерой после схватки на Коль-де-Мулине.

— Вы убеждены, что сведения о наших разведывательных операциях в Европе, которые я могу вам сообщить, стоят того возмездия, которое последует после бегства человека моего уровня? Вы готовы пойти на такой риск?

— Естественно.

— Руководство Комитета государственной безопасности придерживается иного мнения.

— Они дураки. Струсившие кролики, случайно оказавшиеся в стае волков. Мы скоро их сместим.

— Вы не думаете, что я запрограммирован? Вас это не беспокоит? Ведь моя информация может оказаться бесполезной, если не опасной. Как яд.

— Нисколько не беспокоит. Ведь вас объявили «не подлежащим исправлению».

— А может быть, я все-таки параноик?

— Чепуха. Вы не параноик, и у вас не было галлюцинаций. Вы такой, как всегда. Специалист высочайшей квалификации в своей области.

Ложь номер три. Информация о его психическом заболевании получила распространение. Вашингтон совершенно искренне признал его безумцем. Покойный Огилви подтвердил это на Палатине.

— Понятно, — протянул Хейвелок, морщась, словно от боли. По правде говоря, ему не составило большого труда изобразить страдание. — Я дьявольски устал, — продолжил он, немного опустив пистолет и чуть поворачиваясь налево. Теперь он лучше видел отражение в вокале. — Я ранен. Совсем не спал... непрерывно бегу... бегу, пытаясь осмыслить...

— Что еще за этим скрывается? — В голосе русского звучало нечто похожее на сочувствие. — Ничего сложного. В сущности принято наиболее рациональное решение, сэкономившее время и средства. Вместо того, чтобы менять коды, перестраивать структуры и системы, они решили устранить человека, который знает чересчур много. Шестнадцать лет безупречной оперативной работы и в награду «не подлежит исправлению».

Майкл еще ниже опустил руку с пистолетом, бессильно опустил голову, однако глаза продолжали косить в сторону зеркала.

— Я должен подумать, — прошептал он. — Все выглядит как сплошное безумие, представляется какой-то нелепостью.

Ложь номер четыре — самая красноречивая! Русский потянулся к пистолету!

Хейвелок развернулся, и выстрелил. Офицер ВКР схватился за локоть. Кровь проступила сквозь рукав и закапала на пол.

— Моя рука! — воскликнул он.

— Мы только приступили! — произнес Майкл, его голос, казалось, гремел, хотя слова были произнесены шепотом. Он подошел к русскому, толкнул его к стене, вытащил у него из кобуры пистолет и швырнул его в дальний угол. — Вы слишком уверены в себе, товарищ, и слишком складно излагаете факты! Так нельзя! Надо хоть чуть-чуть колебаться, чтобы объяснить возможные ошибки. У вас было их несколько.

Русский не произнес ни слова. Во взгляде его можно было прочесть ненависть и безразличие, как обычно у людей, всю жизнь учившихся ненавидеть и умирать. Они существуют под разными вывесками: Гестапо, Ниппон Кай, ООП, Военная... Есть и другие организации, но они выступают в иной весовой категории. Смерть там не входит в условия игры. Только ненависть. Их сотрудники не фанатики, готовые маршировать к смерти под грохот барабанов всепоглощающей священной ненависти.

Майкл ответил молчанием на молчание — взглядом на взгляд. Потом спокойно сказал:

— Не расходуйте зря адреналин. Я не стану вас убивать. Уже не один год вы чувствуете себя обреченным. Но будь я проклят, если пойду навстречу этой вашей обреченности. Нет. Но я прострелю вначале ваши коленные чашечки, затем кисти обеих рук. Вы не готовы к жизни с подобными травмами. Да и кто готов, по совести говоря? Особенно при нашей профессии. Вы только представьте, что самые обычные действия окажутся для вас невозможными. Действия самые простые.

Подойти к дверям, выдвинуть ящик письменного стола, набрать номер телефона, сходить в туалет. Не говоря уже о том, чтобы достать револьвер и нажать на спусковой крючок.

Русский побледнел, его нижняя губа задрожала.

— Не надо... — хрипло прошептал он по-русски.

— Надо, — тоже по-русски ответил Хейвелок. — Но вы можете избежать этого, если расскажете правду про Коста-Брава.

— Я же сказал вам, что ничего не знаю!

Майкл опустил «магнум» и выстрелил разведчику в бедро. Кровь брызнула на стену. Русский вскрикнул и рухнул на пол. Хейвелок схватил его левой рукой за лицо.

— Жаль, не попал в колено. В следующий раз попаду, причем в оба.

Хейвелок направил пистолет вниз.

— Не надо! Прекратите! — Офицер Военной контрразведки откатился в сторону, зажав раненую ногу. Он сломался. Обещанная Майклом перспектива куда страшнее смерти. — Я скажу все, что мне известно!

— Я сумею отличить правду от лжи. Мой палец на спусковом крючке, кисть вашей правой руки под прицелом. Солжете — останетесь без нее.

— Я сказал вам сущую правду. Нас не было той ночью на Коста-Брава.

— Ваш код расшифровали. Это сделал Вашингтон. Я видел его и лично послал сообщение.

— Вашингтон ничего не расшифровывал. Код был сменен за семь дней до четвертого января. Никакой телеграммы от вас мы не получали. Но если бы даже получили и поверили в нее, все равно не смогли бы ничего предпринять.

— Почему?

— Нас не было в том районе. Ни единого человека. Нас выслали из сектора. — Русский закашлялся, и лицо его исказилось от боли. — На период, о котором мы ведем речь, всякая деятельность была приостановлена. Нам категорически запретили появляться ближе чем в двадцати милях от пляжа Монтебелло на Коста-Брава.

— Лжешь!

— Нет, — ответил офицер ВКР. Он лежал скорчившись, поджав под себя раненую ногу, не сводя глаз с Майкла. — Нет, я не лгу. Таков приказ из Москвы.

Книга вторая

Глава 15

В тот вечер в Вашингтоне лил дождь. Косые яростные струи ломались под напором постоянно меняющего направление ветра. Ни пешеходы, ни водители не могли в таких условиях полностью доверять своему зрению. Лучи фар встречных машин, преломляясь, неожиданно меняли угол и ударяли в глаза. Шофер за рулем лимузина, двигающегося по Четырнадцатой улице по направлению к восточному въезду в Белый дом страдал от этого не меньше остальных. Он нажал на тормоза и крутанул руль, чтобы избежать столкновения со встречным автомобильчиком с зажженными фарами, который в струях дождя был похож на большого атакующего жука. На самом же деле автомобильчик был далеко слева и все время оставался на своей стороне проезжей части улицы. Маневр лимузина оказался излишним, и шофер беспокоился, не заметили ли важные пассажиры его ошибки.

— Прошу извинить, джентльмены, — проговорил он в интерком, переведя взгляд с зеркала заднего вида на толстое стекло, отделяющее его от пассажиров.

Ни один из них не ответил, будто не слышал, но по синему огоньку на аппарате внутренней связи шофер знал, что это не так. Зато шофер не мог слышать голосов за разделительным стеклом. Красная лампочка, само собой, оставалась темной. Она зажигалась лишь в те моменты, когда отдавались распоряжения. И еще дважды в день во время проверки всех систем в гараже перед выездами. Говорили, что в аппарате находился чувствительный прерыватель, который включался при малейшей попытке вмешаться в действие интеркома.

Люди, которые пользовались этими лимузинами, назначались президентом Соединенных Штатов Америки, а надежность шоферов постоянно проверялась Службой безопасности. Каждый водитель был холост, не имел детей, каждый обладал опытом боевых действий, был ветераном, прошедшим через огонь и знавшим тактику террористов и диверсантов. Экипажи, которые они водили, создавались с расчетом на максимальную безопасность. Стекла окон выдерживали удар крупнокалиберной пули, по низу всей рамы располагались направляющие устройства с соплами, выбрасывающими при повороте тумблера струи газа двух типов. Один из них слегка оглушал и предназначался против уличных волнений или чересчур буйных демонстрантов, второй был почти смертельным и использовался при нападении террористов. Шоферы получили приказ защищать пассажиров ценой собственной жизни, потому что это были личные советники президента. Они везли важные государственные тайны, и к их услугам президент прибегал лишь в кризисных ситуациях.

Водитель посмотрел на часы, вмонтированные в приборную доску. Почти девять двадцать. Прошло четыре часа с того времени, когда, завершив предыдущую ездку, он, после электронной проверки машины, собирался отправиться домой. Через тридцать пять минут шофер уже принимал аперитив в ресторане на Кей-стрит. Он хотел было заказать ужин, когда из сигнального устройства, прикрепленного к поясу, последовал короткий однотонный сигнал. Водитель позвонил по известному ему номеру в диспетчерскую Службы безопасности и получил приказ немедленно явиться в гараж: «Чрезвычайное положение Водолей один, Скорпион нисходит». Он сразу понял значение слов, лишенных содержания и смысла. Хозяин Овального кабинета нажал на кнопку. Всех старших водителей вызывают на работу. Предыдущие распоряжения отменены.

Вернувшись в гараж, водитель был слегка удивлен: к рейсу подготовили всего два лимузина. Между тем он ожидал увидеть шесть или семь длинных машин, выведенных из боксов и готовых к выезду. Одному из них следовало отправиться по адресу на Бервин-Хайтс, а второму — на военно-воздушную базу Эндрюс. На базе им предстояло дождаться прибытия двух человек на самолетах ВВС с островов Карибского моря. Время прилета обозначалось по часовому поясу Восточного побережья. Между приземлениями было пятнадцать минут.

Пассажир помоложе прибыл первым. Водитель узнал его сразу, у него был на редкость наметанный глаз. Имя пассажира звучало как название порта приписки парусной яхты — Хэльярд. Славы он достиг на твердой земле. Генерал-лейтенант Малколм Хэльярд был ветераном Второй мировой войны, войн в Корее и во Вьетнаме. Отважный солдат начал с того, что командовал взводами и ротами во Франции и за Рейном, батальонами в Кэсоне и Инчхоне и, наконец, армиями в Юго-Восточной Азии. Там, в Дананге, водитель и видел его несколько раз. В верхних эшелонах армии генерал слыл чудаком. Никто не знал, давал ли он когда-либо пресс-конференции, зато всем было известно, что он, где бы ни находился, гнал от себя фотокорреспондентов — как гражданских, так и военных. Хэльярд, получивший прозвище Канатоходец, был блестящим тактиком, одним из первых он заявил для «Конгрешнл рекорд» о том, что война во Вьетнаме — идиотизм и ее невозможно выиграть. Он избегал публичности с упорством, которое продемонстрировал на полях сражений. Манера поведения боевого генерала очень нравилась президенту.

Отставного военного подвели к лимузину и, поприветствовав шофера, он в полном молчании примостился на заднем сиденье в ожидании попутчика.

Второй пассажир появился спустя двенадцать минут. Полная противоположность Канатоходцу, он так же, как Хэльярд, являлся великолепным представителем своего вида.

Эдисон Брукс был юристом, международным банкиром, консультантом политических деятелей, послом и, наконец, советником президента. Он воплощал в себе всю аристократию истеблишмента Восточного побережья и был последним представителем старой школы, человеком света, чей характер выковывался под влиянием ума, который мог быть одновременно как добрым и снисходительным, так и уничтожающе язвительным. Он сумел пережить политические баталии благодаря той же быстроте мышления, которая помогла Хэльярду выжить на полях сражений. Для обоих было свойственно стремление к разумным компромиссам в реальной жизни и твердость в отстаивании своих принципов. К такому суждению водитель, естественно, пришел не своим умом. Он вычитал об этом в «Вашингтон пост» в политической статье, которая привлекла его внимание лишь потому, что он был знаком с послом и несколько раз видел генерала в Дананге. Ему уже несколько раз приходилось возить Брукса, и шоферу льстило, что старик помнил его имя и даже обращался с какими-нибудь пустяками вроде «Черт побери, Джек, почему вы совсем не толстеете? А меня жена заставляет пить джин с каким-то, будь он проклят, диетическим соком». Но это было явное преувеличение, потому что посол был высоким и стройным. Серебристая седина, орлиный профиль и тщательно ухоженные усы делали его похожим скорее на англичанина, чем на американца.

Однако в тот вечер на базе Эндрюс не прозвучало ни персональных приветствий, ни шуток. Брукс только рассеянно кивнул, когда водитель распахнул перед ним заднюю дверцу лимузина. Обменявшись долгим взглядом с генералом, ждавшим его в машине, посол приглушенно и угрюмо произнес одно-единственное слово:

— Парсифаль.

Брукс занял место рядом с Хэльярдом. Они обменялись несколькими репликами, поглядывая друг на друга. Было такое впечатление, что они просто задавали вопросы, не получая ответов. Затем они вообще замолчали, по крайней мере так казалось шоферу в те моменты, когда он бросал взгляд в зеркало заднего вида. Они сидели с застывшими лицами, глядя прямо перед собой. Какая бы причина ни заставила их покинуть свои острова в Карибском море и примчаться в Белый дом, было очевидно, что она не подлежит обсуждению.

Шофер рылся в своей памяти. Как многие другие студенты, чьи способности на футбольном поле значительно превышали их возможности в классе или лаборатории, он по совету тренера прослушал курс истории музыки. Многое, конечно, выветрилось из головы, но, уже подъезжая к посту охраны у Восточных ворот, он вспомнил... «Парсифаль» — опера, написанная Вагнером.

Водитель лимузина, имевшего кодовое имя «Абрахам-семь» свернул с Кенилуортс-Роад по направлению к жилым кварталам Бервин-Хайтс, штат Мэриленд. Ему дважды уже приходилось бывать по этому адресу, и в этот вечер выбор пал, разумеется, на него. Несмотря на то, что он уже обращался с просьбой больше не поручать ему возить Эмори Брэдфорда — заместителя госсекретаря, когда в диспетчерской Службы безопасности поинтересовались причиной этого, он ответил, что просто не любит Брэдфорда.

— Нас это не колышет, деревня! — ответили ему. — Твои симпатии и антипатии пока еще не определяют деятельность нашей службы. Выполняй свою работу.

Да, работа — это, конечно, главное. Но если ее составной частью была защита Брэдфорда ценой собственной жизни, то он на это вряд ли пойдет. Пятнадцать лет тому назад жесткий, умеющий считать ходы Эмори Брэдфорд был одним из самых ярких и блестящих молодых прагматиков, которые в стремлении к власти расшвыривали в разные стороны своих политических противников. Трагедия в Далласе отнюдь не остудила это стремление. Оплакивание любимого героя быстро сменилось приспособлением к новой ситуации. Нация находилась в опасности, и те, кто способен понять угрозу со стороны агрессивного коммунизма, обязаны грудью встать на защиту страны и мобилизовать для этого все имеющиеся силы. Узкогубый, лишенный эмоций Брэдфорд превратился в холодного ястреба. Политическое домино неожиданно превратилось в теорию, на которой строилась программа выживания всего свободного мира.

Шофер, тогда еще сельский мальчишка из Айдахо, заболел этим психозом. Он откликнулся на призыв; это был его персональный ответ длинноволосым подонкам, которые сжигали флаги и призывные листки, которые плевали на все святое, все истинно американское. Восемью месяцами позже парнишка с фермы оказался в джунглях и увидел, как гибнут его друзья. Он увидел, как солдаты бегут из-под огня, и их командиры торгуют винтовками, джипами и пищевым довольствием целых батальонов. Он понял то, что стало очевидным уже для всех — кроме Вашингтона и армейского командования в Сайгоне. Так называемые жертвы так называемых безбожных орд не поступятся и куском говна, если это не принесет им прибыли. Эти люди плевали на все, что нельзя было выгодно обменять или продать. Господи, и как же они смеялись! Они потешались над своими так называемыми спасителями, розовощекими сосунками с круглыми глазами, которые ловили на себе пули и подрывались на минах, теряя головы, руки и ноги.

И это наконец произошло. Непреклонный ястреб из Вашингтона Эмори Брэдфорд внезапно прозрел. Он появился перед сенатской комиссией. В потрясающей речи, бия себя в грудь и провозглашая mea culpa[42], Брэдфорд заявил, что нация совершила ошибку. Ее блестящие стратеги, включая его самого, конечно непростительно заблуждались. Он потребовал немедленного вывода войск. Свершилось превращение непримиримого ястреба в не менее страстного голубя.

Его речь была встречена бурной овацией. И это в то время, когда головы, руки и ноги американских парней были разбросаны по всем джунглям, а парнишка из Айдахо делал все возможное, чтобы не окончить свои дни в плену! Овация! Да будь ты проклят!

Нет, мистер Эмори Брэдфорд, я не стану жертвовать ради вас своей жизнью. Я не желаю второй раз умирать за вас.

Обширная, тщательно ухоженная лужайка перед трехэтажным домом в колониальном стиле однозначно свидетельствовала о наличии бассейна и теннисного корта. Самые яркие и самые блестящие тоже любят развлекаться. Это неотъемлемая черта стиля жизни богатых, блюдущих свой имидж. Парнишка с фермы в Айдахо подумал о том, как поведет себя заместитель госсекретаря Эмори Брэдфорд, если его поместить в клетку и опустить в один из протоков дельты Меконга, кишащего водяными крысами. Не исключено, что поведет себя вполне достойно, будь он проклят!

Водитель запустил руку под приборную доску и извлек микрофон. Он нажал кнопку и произнес:

— "Абрахам-семь" вызывает диспетчерскую.

— Продолжайте, «Абрахам-семь».

— Достиг места назначения. Пожалуйста, известите груз по телефону.

— Будет сделано, «седьмой». Быстро доехали. Вы и «Абрахам-четыре» должны прибыть к Водолею примерно в одно и то же время.

— Спасибо. Рады стараться.

* * *

Три человека вошли в лифт, который шел вниз. Двое из них, постарше, не скрывали своего удивления тем, что совещание назначено в одной из ситуационных комнат в подземелье, а не в самом Овальном кабинете. Лишь заместитель госсекретаря, по-видимому, знал причину. Преимущество нижнего помещения состояло в его оборудовании. Там находились компьютеры и проекционные аппараты, способные выводить визуальную информацию на огромный экран. Линии связи могли соединить Белый дом почти мгновенно практически с кем угодно в любом месте земного шара. Компьютеры перерабатывали гигантские банки данных, вылавливая отдельные факты из огромного объема бесполезных для дела научных рассуждений. Но все это новейшее оборудование окажется абсолютно бесполезным, если обычный человеческий мозг не сумеет найти правильного ответа. Неужели это произошло, задавали себе вопрос пожилые члены группы, молча глядя друг на друга. Если это так, то в вызове президента не содержалось на это никакого намека. Напротив, вызов скорее содержал совсем иное. «Скорпион нисходит», означало нечто граничащее с катастрофой. Все напряглись, когда кабина лифта замерла на нижнем уровне и ее двери раздвинулись, открыв белоснежный, девственно чистый коридор. Они покинули лифт и зашагали в ногу по направлению к указанной комнате на встречу с президентом Соединенных Штатов Америки.

Президент Чарлз Беркуист ограничился весьма кратким приветствием, и каждый из них понял причину этого. Холодность была чужда натуре коренастого уроженца Миннесоты. Он мог быть жестким, иногда даже очень, но не холодным. Сегодня президент был явно чем-то напуган. Он нетерпеливо махнул рукой в направлении п-образного стола для заседаний в конце комнаты. Напротив, футах в тридцати, на стене был укреплен большой экран. Все трое прошли вслед за президентом и заняли свои места. Перед каждым находилась маленькая настольная лампа на гибкой ножке, освещавшая только разложенные на столе листки бумаги. Эдисон Брукс сел справа от президента, генерал Хэльярд — слева, а самый молодой среди них Эмори Брэдфорд устроился так, чтобы иметь возможность обращаться ко всем троим. Такое расположение было вполне логичным: большинство вопросов будет обращено к Брэдфорду, а он, в свою очередь, мог спрашивать любого из тех, кто будет приглашен на совещание. Чуть в стороне от основного стола, ближе к экрану, находился небольшой квадратный столик и два вращающихся кресла, которые позволяли приглашенным поворачиваться и тоже смотреть на экран.

— Вы выглядите усталым, господин президент, — сказал Брукс после того, как все расселись и установили лампы по своему вкусу.

— Я действительно устал, — согласился Беркуист. — Прошу извинить за то, что был вынужден вытащить вас и Мэла сюда в такую мерзкую погоду.

— Поскольку вы решили нас призвать, — заметил с присущей ему прямотой Хэльярд, — я полагаю, состояние погоды окажется самой незначительной из всех наших проблем.

— Вы совершенно правы. — Президент нажал кнопку, вмонтированную слева в крышку стола. — Будьте добры, дайте первый слайд.

Верхний свет погас. На экране в противоположном конце комнаты появились фотографии четырех человек.

— Вы знаете этих людей? — спросил Беркуист и тут же поспешно добавил: — Вопрос не к Эмори. Он-то знает.

Посол и генерал посмотрели на Брэдфорда, после чего перевели взгляд на экран. Первым заговорил Эдисон Брукс.

— Парень справа вверху — Стерн Дэвид, а может быть, Дэниел Стерн, мне кажется. Он ведь из госдепа, не так ли? Один из специалистов по европейским делам. Умный, способный аналитик. Сильный работник.

— Верно, — негромко подтвердил Беркуист. — А как вы, Мэл? Узнаете кого-нибудь?

— Не уверен, — ответил отставной генерал, внимательно изучая экран. — Вон тот, под Стерном внизу справа... Кажется, я его встречал раньше.

— Встречали, — сказал Беркуист. — Ему приходилось бывать в Пентагоне.

— Не могу только сообразить, в какой форме он был и какое у него звание.

— Он не носил мундира и звания у него нет. Он врач. Ему приходилось выступать в качестве свидетеля в комиссиях по проблемам психических травм военнопленных. Вы были, как мне помнится, на двух-трех таких слушаниях.

— Ну, конечно же. Теперь вспомнил. Он — психиатр.

— Один из ведущих специалистов по вопросам поведения в стрессовых ситуациях, — пояснил Брэдфорд.

— Как это понимать, — спросил посол, — «поведение в стрессовых ситуациях»?

Эти слова, казалось, поразили советников. Старый вояка наклонился и спросил у заместителя госсекретаря:

— Вы полагаете, что здесь существует связь?

— С Парсифалем?

— С кем же еще, черт побери! Ну так есть связь?

— Есть. Но дело сейчас не в ней.

— А в чем же? — с тревогой в голосе поинтересовался Брукс.

— В специальности Миллера. Его зовут Пол Миллер. Я не думаю, что его связь с Парсифалем имеет отношение к его профессиональным занятиям.

— Слава Богу, — пробормотал генерал.

— Так в чем же тогда дело? — нетерпеливо гнул свое дипломат.

— Позвольте мне, господин президент, — сказал Брэдфорд, не сводя глаз с Верховного главнокомандующего.

Беркуист молча кивнул. Заместитель госсекретаря повернулся к экрану.

— Два человека слева, если смотреть сверху вниз, это Джон Филип Огилви и Виктор Алан Даусон.

— Даусон — юрист, — подхватил Эдисон Брукс. — Мы никогда не встречались, но мне доводилось читать его материалы. Он просто великолепен в ходе подготовки международных договоров — обладает особым чутьем там, где дело касается иностранных юридических систем и тонкостей их толкования.

— Блестящий человек, — мягко согласился президент.

— Последний из четырех, — торопливо продолжил Брэдфорд, — являлся отнюдь не меньшим специалистом в своей сфере деятельности без малого двадцать лет он работал тайным агентом и считался одним из самых крупных экспертов в тактике проведения секретных операций.

От внимания советников не ускользнуло то, что заместитель госсекретаря использовал прошедшее время. Они переглянулись и посмотрели на президента Беркуиста. Уроженец Миннесоты кивнул утвердительно.

— Они мертвы, — сказал президент л принялся нервно массировать пальцами надбровья. — Все четверо. Огилви погиб четыре дня назад в Риме от пули, адресованной не ему. Обстоятельства смерти понятны. Смерть других — отнюдь не несчастный случай. Они были убиты здесь, в Вашингтоне. Даусон и Стерн — вместе, Миллер — на расстоянии двадцати миль от них примерно в то же время.

Посол наклонился вперед, не отрывая взгляда от экрана.

— Четыре человека, — возбужденно проговорил он. — Один — специалист по европейской политике, второй — юрист, работавший в области международного права, третий — ветеран секретной службы с большим тактическим опытом и, наконец, четвертый — психиатр, признанный эксперт по вопросам поведения в стрессовых ситуациях.

— Довольно странное сочетание, — заметил генерал.

— Между ними существует связь, Мэл, — сказал Брукс. — Они связаны друг с другом помимо Парсифаля. Ведь я прав, господин президент?

— Эмори все объяснит, — ответил Беркуист. — Он принял на себя ответственность, вот пусть и объясняет.

Взгляд Брэдфорда красноречиво говорил, что объяснения, конечно, его дело, но ответственность, бесспорно, лежит на всех. Тем не менее его медленный вздох и подчеркнутое спокойствие в голосе свидетельствовали о том, что он ожидает самого худшего.

— Все трое были разработчиками стратегии в Службе консульских операций.

— Коста-Брава. — Слова посла, произнесенные шепотом, прозвучали в комнате как удар грома.

— Они разобрали дело по косточкам и добрались до нас, — сказал Хэльярд. — И поплатились за это. — Генерал явно воспринял гибель людей как неприятный, неизбежный исход.

— Да, — согласился с ним Брэдфорд. — Но мы не знаем, как это случилось.

— Каким образом их убили? — недоверчиво переспросил генерал.

— Это нам Известно, — ответил заместитель госсекретаря. — Решение было принято чрезвычайно быстро и исполнено очень профессионально.

— Так что же тогда вы не понимаете? — В голосе Брукса послышалось раздражение.

— Их связи с Парсифалем.

— Но вы же сказали, что связь существует, — настаивал на своем старый политик. — Так есть она или нет?

— Должна быть. Мы пока не установили ее характера.

— Что-то я вас не совсем понимаю, — сказал генерал.

— Объясните с самого начала, Эмори, — вмешался президент. — Начните с Рима.

Брэдфорд согласно кивнул.

— Пять дней тому назад стратеги получили срочную шифровку от нашего человека в Риме подполковника Бейлора, рабочий псевдоним Браун. Он отвечает в регионе за проведение тайных операций и деятельность агентурной сети.

— Ларри Бейлор?

— Да, генерал.

— Классный офицер. Он стоит двадцати негров вроде тех, кого вы намерены исключить из военных училищ.

— Подполковник Бейлор — черный, господин посол.

— Я уже догадался об этом, господин заместитель госсекретаря.

— Ради Бога, Эмори, ближе к делу, — бросил Беркуист.

— Да, господин президент. Я продолжаю. В шифровке подполковника Бейлора шла речь о его встрече с... — Брэдфорд выдержал паузу и неохотно выдавил: — Майклом Хейвелоком.

— Коста-Брава, — пробормотал себе под нос генерал.

— Парсифаль, — добавил Брукс. Он на секунду замолчал, а затем продолжил протестующим тоном. — Но Хейвелок полностью вне игры. После того как он вышел из клиники и оставил службу, за ним велось наблюдение, каждый его шаг, как я надеюсь, изучался под микроскопом. Мы убеждены, что с ним ничего не связано. Абсолютно ничего.

— Меньше, чем ничего, — согласился человек из госдепа. — Действуя под нашим контролем, он согласился на преподавательскую работу в университете Конкорд, в Нью-Гэмпшире. Теоретически и практически он был полностью выведен из игры, и мы смогли вернуться к первоначальному сценарию.

— Что же изменилось? — поинтересовался генерал. — Что повлияло на ситуацию с Хейвелоком?

Брэдфорд опять помолчал и затем еще более неохотно произнес:

— Эта женщина. Каррас. Она появилась вновь, и Хейвелок увидел ее в Риме.

Мертвая тишина, воцарившаяся за столом, красноречиво говорила о потрясении, испытанном старшими участниками совещания. Лица политика и генерала напряглись, их глаза сверлили лицо заместителя госсекретаря. Однако тот воспринял их реакцию с каменным спокойствием. Первым взял себя в руки посол.

— Когда это произошло?

— Десять дней назад.

— Почему нас не проинформировали, господин президент? — спросил Брукс, не сводя глаз с Брэдфорда.

Тот спокойно выдержал его взгляд и, прежде чем президент успел открыть рот, парировал:

— Это легко объяснить. Потому что я сам об этом не знал.

— Это не объяснение.

— Оно никуда не годится, — резко добавил генерал. — Какой заштатной конторой вы здесь управляете?

— Весьма эффективной организацией, которая оперативно реагирует на получаемую информацию. В данном случае реакция, пожалуй, оказалась слишком резкой.

— Поясните, — приказал Хэльярд.

— Эти четверо, — Брэдфорд взмахом руки указал на фотографии, — были убеждены в том, что Дженна Каррас убита на Коста-Брава. Они и не могли думать иначе. Мы проработали операцию очень четко, до мельчайших деталей. И выполнена операция была безупречно. Для сомнений места не оставалось. Хейвелок явился свидетелем ее гибели, которая позже была подтверждена и вещественными доказательствами: залитой кровью одеждой. Мы хотели, чтобы никто не мог усомниться в смерти Кар-рас и меньше всего — сам Хейвелок.

— Но женщина появилась, — стоял на своем Хэльярд. — Вы сказали, что он ее видел. Именно эта информация, насколько я понял, содержалась в шифровке подполковника Бейлора?

— Да.

— Почему же об этом не было немедленно доложено? — спросил Брукс.

— Потому что они в это не поверили, — ответил Брэдфорд. — Они решили, что Хейвелок помешался, что он страдает галлюцинациями. Стратеги направили в Рим Огилви, что само по себе говорит, насколько серьезно они восприняли возникшую ситуацию. Бейлор подтвердил это, сообщив, что, по мнению Огилви, у Хейвелока «поехала крыша», что он видит вещи, которых не существует в действительности. Это результат внутренне подавленной враждебности и многих лет жизни в условиях стресса. Хейвелок просто не выдержал. Он взорвался. По крайней мере, так предполагал Огилви.

— Видимо, таково было заключение Миллера, — вмешался президент. — И если хорошенько подумать, то к другому выводу он просто не мог прийти.

— Состояние Хейвелока быстро ухудшалось, — продолжал заместитель госсекретаря. — Он угрожал разоблачить прошлые и настоящие тайные операции. Это скомпрометировало бы нас по всей Европе. Он требовал ответов, разъяснений. Он даже послал кое-какие телеграммы, чтобы продемонстрировать свои возможности. Стратеги восприняли его весьма серьезно. Огилви направился в Рим с целью либо доставить Хейвелока в Штаты, либо... убить его.

— Но был убит сам, — спокойно констатировал генерал.

— При трагических обстоятельствах. Подполковник Бейлор прикрывал встречу Огилви с Хейвелоком в изолированном месте на Палатинском холме. В ходе встречи возник спор. Огилви раньше времени привел в действие баллон с нервно-паралитическим газом. Хейвелок бросился на него с оружием. Бейлор утверждает, что ждал до последнего и выстрелил лишь тогда, когда Хейвелок, по его мнению, должен был убить Огилви. Очевидно, он был прав. Огилви, по-видимому, почувствовал то же самое, потому что в тот же момент бросился на Хейвелока, получив в результате пулю. Все это содержится в докладе Бейлора, который, если желаете, будет вам передан.

— Это вы называете объяснимыми обстоятельствами, господин президент? — спросил Брукс.

— Всего лишь в свете конкретного события, Эдисон.

— Естественно, — кивнул генерал, глядя на Брэдфорда. — Если таковы слова Ларри Бейлора, то мне его письменный доклад не нужен. Как он воспринял всю историю? Этот буйвол терпеть не может проигрывать.

— Подполковник весьма серьезно ранен в правую руку. Кость раздроблена, и есть опасение, что функции не восстановятся. Это, естественно, существенно ограничит его активность.

— Не сбрасывайте его со счетов. Это было бы ошибкой. Посадите за письменный стол. Пусть руководит оперативной работой на местах.

— Я передам вашу рекомендацию в Пентагон, генерал.

— Возвратимся к стратегам из Консульских операций, — предложил посол. — Мне по-прежнему не ясно, почему они не передали дальше сообщение подполковника Бейлора и почему не информировали о действиях Хейвелока — я имею в виду его телеграммы. Кстати, насколько они опасны?

— Более точно назвать их «тревожными», а если еще точней — то сеющими ложную тревогу. В одной телеграмме, зашифрованной кодом 1600, обозначающим чрезвычайную срочность, сообщалось, что в Белом доме действует хорошо законспирированный советский агент. Вторая телеграмма была направлена в Наблюдательный комитет конгресса. В ней говорилось, что в ЦРУ в Амстердаме имеются факты коррупции. В обоих случаях использование шифра и упоминание имен должны были придать достоверность сведениям.

— Что-нибудь более существенное?

— Абсолютно ничего. Но реакция на них была серьезной. Стратеги считали, что могут возникнуть более тяжелые последствия.

— Тем больше у них было причин доложить о мотивах поведения Хейвелока, — настаивал Брукс.

— Возможно, они и доложили, — тихо произнес Брэдфорд. — Они доложили кому-то. Но мы еще дойдем до этого момента.

— Почему их убили? Каким образом они связаны с Парсифалем? — И генерал понизил голос. — С Коста-Брава?

— Никакого Коста-Брава не существовало, пока мы его не изобрели, Мэл, — сказал президент. — Но и это мы обсудим в свое время. Только рассуждая последовательно, мы сможем докопаться до смысла событий... при условии, что в них есть какой-то смысл.

— Такого вообще не должно было произойти, — вмешался седовласый политик. — Мы не имели права допускать этого.

— У нас не было выбора, господин посол, — заметил Брэдфорд. — Вы знаете, что все дело против Дженны Каррас создавалось лично государственным секретарем. Он поставил цель, насколько нам известно, устранить Хейвелока со службы. Однако до конца мы не можем быть уверены даже в этом. Между ними установилась прочная дружба, семейные связи уходят корнями в далекое прошлое, в Прагу. Являлся ли Хейвелок частью плана Мэттиаса или нет? Был ли он сознательным участником игры, поступающим именно так, как от него ожидают? А может, он стал невольной жертвой манипуляций? Это нам еще предстоит выяснить.

— Но мы все уже выяснили, — сказал Брукс. Хотя эти слова были произнесены негромко, в них можно было уловить нотку негодования. — В клинике в Вирджинии. Его накачали всем, что могли предоставить доктора и лаборатории. Хейвелок ничего не знал. Как вы сказали, мы вернулись к первоначальному сценарию. Но при этом и сами оставались в полном неведении. Почему Мэттиас хотел изгнать его со службы? На этот вопрос мы не получили ответа и теперь, возможно, никогда не получим. Когда мы поняли это, нам следовало сказать Хейвелоку всю правду.

— Мы не могли. — Заместитель госсекретаря откинулся на спинку стула. — Дженна Каррас исчезла. Мы не знали, жива она или мертва. В этих обстоятельствах Хейвелок мог задать вопросы, которые нельзя задавать за пределами Овального кабинета или вне комнаты, подобной этой.

— Если эти вопросы станут известны, — добавил президент Соединенных Штатов, — то мир уже через несколько часов будет ввергнут в глобальную ядерную войну. Как только Советский Союз или Китайская Народная Республика узнают, что наше правительство утратило контроль, межконтинентальные ракеты буду запущены с обоих полушарий, тысяча подлодок будет готова к нанесению повторного тактического удара. Нам грозит гибель. Правительство же между тем действительно полностью утратило контроль.

Гробовое молчание.

— Мне хотелось, чтобы вы встретились сейчас с одним человеком, — нарушил тишину Брэдфорд. — Его доставили сюда самолетом с альпийского перевала Коль-де-Мулине. Он постоянно работает в Риме.

— Ядерная война, — прошептал президент, нажимая кнопку на огромном полукруглом столе.

Экран погас.

Глава 16

Хейвелок провел две линии между семнадцатой и восемнадцатой фамилией в списке и повесил трубку телефона в маленьком кафе на Монмартре. Он мог позволить себе не больше двух звонков с одного аппарата. Хитроумные следящие устройства способны определить место звонящего всего за несколько минут. Если такое устройство каким-то образом связано с электронным оборудованием американского посольства, то длительные переговоры означали то же самое; что и прямой звонок парижскому представителю Отдела консульских операций, чтобы договориться с ним о времени собственной казни. Два звонка на аппарат, каждый аппарат по меньшей мере в шести кварталах один от другого. Ни одна беседа не продолжалась более полутора минут. Он отработал только половину списка, но с остальными придется повременить. Было почти девять вечера. Цветные огни Монмартра заливали прилегающие улицы своим сиянием — сумасшедшей какофонией красок, что полностью соответствовало безумной круговерти вечернего веселья этого района Парижа. Он должен встретиться с Граве в одном из переулков, отходящих от рю Норвен. Искусствовед потратил всю вторую половину дня на поиски в своем причудливом мире всех и каждого, кто мог бы знать о Дженне Каррас.

Майкл, можно сказать, занимался тем же, но по-своему. Его деятельность поначалу носила умственный характер. Правда, до этого он извлек свои пожитки из бокса камеры хранения в метро, купил самые необходимые туалетные принадлежности, блокнот и шариковую ручку. Он также снял номер в дешевой гостинице за углом, рядом с «Ла Курон Нувель». Майкл рассудил, что если к раненому офицеру ВКР прибыла подмога, то он не бросит ее на поиски своего врага в соседний подъезд. Хейвелок побрился, принял ванну и улегся на видавшую виды кровать. Его тело наслаждалось давно заслуженным отдыхом, однако мозг продолжал интенсивно работать. Призвав к порядку свою память, он совершил путешествие во времени и припомнил все моменты, проведенные им в Париже вместе с Дженной. К этому занятию Майкл подошел вполне научно, точно так, как действует аспирант, прослеживая хронологическую последовательность развития какого-нибудь явления в общем хаосе истории. Он и Дженна. Дженна и он. Куда они ходили. С кем встречались. Каковы были причины и последствия каждой встречи. Все воспоминания классифицировались в нужном порядке. И наконец, каждому лицу, хоть сколько-то важному, давалось имя или обозначение, достаточное для того, чтобы разыскать нужного человека.

Посвятив два часа сорок минут исследовательской деятельности, Хейвелок сел, взял блокнот и ручку, которые предусмотрительно поместил на стул рядом с кроватью, и начал составлять свой список. Спустя тридцать минут список (насколько позволила ему память) был завершен. После этого он позволил себе расслабиться и улечься в постель. Он знал, что столь необходимый сон обязательно придет и что «внутренний будильник» разбудит его с наступлением темноты. Так и случилось. Оказавшись на улице, Майкл начал свой путь от будки будке, от одного кафе с вывеской в окне «телефон» к другому. Каждый следующий аппарат находился не менее чем в шести кварталах от предыдущего.

Все разговоры он начинал быстро и немного небрежно. При этом он старался уловить в голосе отвечающего малейшие нотки тревоги. Во всех случаях Майкл говорил одно и то же: он должен был встретить Дженну в полдень в баре «Морис», они прилетели в Париж из разных городов, но его самолет опоздал на несколько часов. Поскольку Дженна неоднократно упоминала имя данного человека, и при этом весьма тепло, Майкла интересовало, не звонила ли Дженна ему или ей в поисках компании, чтобы провести вечер в малознакомом городе.

Большинство собеседников слегка удивлялись, во-первых, тому, что Хейвелок им звонит и при этом беседует вовсе не по делу, и, во-вторых, тому, что Дженна Каррас вообще помнила их имена, да еще при этом отзывалась с большой теплотой. Это были в основном шапочные знакомства. Тем не менее, Хейвелок не уловил в ответах никаких колебаний, превышающих нормальную осторожность людей, встретившихся с неожиданным вопросом. Восемнадцать имен. Пусто. Куда она подевалась? Что она делает? Ей не удастся раствориться в Париже так, чтобы он ее не смог найти. Дженна прекрасно знает это. Боже мой, Дженна, где же ты?

Майкл достиг Равиньян и пошел вверх по Монмартрскому холму. Он проходил мимо темных старинных домов, в которых в давние времена обитали люди-легенды. Сами дома с тех пор стали легендарными. Добравшись до небольшой площади Клеман, Хейвелок двинулся по многолюдной рю Норвен. Веселье публики, прикидывающейся богемой, подогревалось местными жителями, которые, отыграв свои роли, отправляются по домам подсчитывать свою прибыль. Переулок, названный Граве, находился сразу за узенькой рю Де-Соль. Хейвелок заметил разрыв в линии старинных зданий перед собой и зашагал быстрее.

Переулок, зажатый между старыми кирпичными строениями, был темен и пустынен. Хейвелок вступил во тьму. Его правая рука инстинктивно потянулась под пиджак к поясу, где, как всегда причиняя неудобство, торчал «магнум». Граве опаздывал. Обычно критик-эстет сам возмущался непунктуальностью. Может быть, что-то случилось?

Майкл обнаружил темный подъезд и нырнул под арку, прислонившись к кирпичной стене. Он достал сигарету и чиркнул спичкой, прикрывая огонь ладонями. Крошечное пламя вернуло его в недавнее прошлое. Он вспомнил Палатинский холм, коробок спичек и того человека, который прибыл в Рим не для того, чтобы отнять у него жизнь, а для того, чтобы спасти ее. Смертельно больной человек, который был убит через минуту после того, как узнал, что в высших эшелонах правительства скрывается предатель.

Со стороны рю Норвен неожиданно послышался какой-то шум и ругань. Затем Майкл увидел поднявшегося с земли высокого стройного человека, разразившегося длинной тирадой на французском. Его значительно более молодой и крепкий противник сделал пару нелестных замечаний о предках высокого француза и покинул поле схватки. Потерпевший разгладил лацканы и продолжил свой путь по переулку. Граве удалось прибыть на место не без присущего ему изящества.

— Merde, — выпалил специалист в области изящных искусств, заметив выходящего из тени Хейвелока. — Эти ублюдки в отвратительных грязных камуфляжных куртках! Они ведут себя как свиньи и никогда не чистят зубы. Бог знает, когда они последний раз мылись, а уж о вежливости они вообще понятия не имеют. Прошу извинить за опоздание.

— Ничего страшного. Я сам пришел несколько минут назад.

— Нет, я опоздал. Я хотел прийти пораньше, чтобы проверить, не ведется ли за вами слежка.

— Нет, за мной не следили.

— В ином случае вы бы это обязательно обнаружили, не так ли?

— Ну разумеется. Что же вас задержало?

— Один молодой человек, которого я в настоящее время воспитываю. Он работает в катакомбах Ke-д'Орсе...[43]

— О, вы со мной откровенны.

— Вы меня не так поняли. — Граве подвинулся в тень и огляделся по сторонам. Удовлетворенный результатом, он плавно взмахнул руками и свел ладони перед собой ниже пояса, напоминая аббата, собирающегося выступить с отеческим увещеванием. — С того момента, когда вы позвонили мне после вашей деловой встречи с «Ла Курон Нувель», что было для меня, честно говоря, полнейшей неожиданностью, я связался со всеми лицами, которые могли что-то знать об одинокой женщине, ищущей убежище, документы или надежное транспортное средство. Ни один человек не смог мне помочь. Мне показалось это весьма странным. В Париже не так много людей, занимающихся подобным бизнесом, и я знаю почти всех. Так вот, я проверил даже итальянские кварталы, памятуя о том, что ее итальянский эскорт мог снабдить ее парочкой имен... Представьте себе — ничего. Тогда меня вдруг осенило: а почему, собственно, эта дама должна предпринимать свои усилия нелегально? А вдруг я веду поиск не там, где надо? Не могла ли она обратиться за помощью к более законному источнику, не объясняя в подробностях незаконные мотивы своей деятельности? Ведь помимо всего прочего, ваша дама — опытный разведчик. Она должна знать нужных людей или, по крайней мере, знать о существовании таковых в правительственном аппарате союзного государства... Вы могли сказать ей о них.

— Вы имеете в виду Ke-д'Орсе?

— Естественно. Но не то, что работает на виду. Я имею в виду его тайные структуры, катакомбы, в которых действуют неписаные законы для таких, как вы.

— Если таковые и существуют, то мне о них ничего не известно. Мои пути пересекались со многими в вашем МИДе, но о катакомбах слышать не доводилось.

— Аналогичное ведомство в Лондоне называется «Накопителем». У вас же в госдепе название проще и лишено английской тонкости — «Управление дипломатических трансфертов».

— Предоставление убежища и иммунитета, — кивнул Хейвелок. — Удалось ли что-нибудь обнаружить?

— Мой молодой друг провел там несколько часов, пытаясь напасть на след. Я обозначил ему узкие временные рамки, что существенно облегчило задачу. Если что-то произошло, то оно могло произойти только сегодня. Итак, он вернулся после ужина под каким-то предлогом в свою конуру и покопался в дубликатах, поступивших сегодня в службу безопасности. Ему кажется, что он нашел необходимое. Однако ни он, ни я не можем быть в этом уверены. Тем не менее я полагаю, что вы сумеете установить нужную связь...

— В чем именно?

— Сегодня утром в десять сорок пять из Министерства иностранных дел поступила служебная записка с распоряжением выдать удостоверение личности. Субъект: женщина, белая, около тридцати, знание языков (чешский, русский, сербо-хорватский), все документы на новое имя оформить немедленно. Я понимаю, что есть не один десяток...

— Какой отдел министерства требует документы?

— Четвертый. Четвертый отдел.

— Режин Бруссак, — сказал Хейвелок. — Мадам Режин Бруссак, первый заместитель директора, четвертый отдел.

— Вот вы и установили связь. Записка подписана этим именем.

— Бруссак значится в моем списке под номером двадцать девять. Двадцать девятая из тридцати одного. Мы встречались с ней — я встречался с ней — около года назад. Встреча продолжалась не более минуты. Не помню, представил ли я Дженну. Получается какая-то бессмыслица, она ее просто не знает.

— Обстоятельства, вызвавшие необходимость той встречи, были достаточно серьезны?

— Полагаю, что да. Один из их людей во французском посольстве в Бонне оказался двойным агентом. Он периодически летал на Восток через Люкенвальде. Мы обнаружили его с той стороны Берлинской стены. Он встречался с представителем Секретной службы Восточной Германии.

— С этим послушным Москве наследником эсэсовцев. Да, причина для встречи вполне достойная. — Граве развел руки и выдержал паузу. — Эта... Бруссак. Она довольно пожилая женщина, не так ли? Много лет назад была героиней Сопротивления?

— Да, она и ее муж. Его схватило Гестапо. Когда нашли его труп, это было ужасное зрелище.

— Но она не оставила борьбу?

— Нет.

— Возможно, вы рассказывали вашей подруге об этой женщине? Хейвелок задумался. Он глубоко затянулся сигаретой, бросил окурок на мостовую, растер его подошвой и произнес:

— Не исключено. С Режин трудно иметь дело, она может быть резкой, язвительной, некоторые даже называют ее сукой, но это совсем не так. Она вынуждена вести себя жестко.

— В таком случае позвольте мне задать вам еще один вопрос, ответ на который я частично знаю. Но мои знания основываются на слухах, сейчас я хотел бы получить своего рода официальное подтверждение. — Критик вновь сложил ладони. — Что вынудило вашу подругу заняться всем этим? Что заставило ее вести жизнь, подобную вашей? Ведь, по всей видимости, она начала ее задолго до встречи с вами?

— В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, — быстро ответил Хейвелок.

— Вторжение войск стран Варшавского Договора?

— Да, «черные дни августа». Ее родители к этому времени скончались, и она жила в Остраве с двумя братьями. Оба старше ее, а один даже женатый. Братья были активными сторонниками Дубчека. Младший — студент, старший — инженер. При правительстве Новотного он был лишен возможности занимать сколько-нибудь значительные посты. Когда вошли танки, младший брат был убит на улице, а старшего задержали передовые советские отряды «для допроса». Он вернулся калекой. Практически беспомощным человеком. Он пустил себе пулю в висок, а его жена исчезла. Дженна отправилась в Прагу, где ее никто не знал, и ушла в подполье. Ей было известно, с кем надо войти в контакт и что следует делать.

Граве кивнул, в полутьме морщины на его скульптурном лице казались более глубокими, чем обычно.

— Люди, которые занимаются тем, чем занимаетесь вы так спокойно и эффективно, пришли к своему делу разными путями. Но всех вас объединяет одно — пережитые насилие, страдания... потери. И глубокое желание отомстить.

— А как же иначе? Только идеологи могут позволить себе кричать во всю глотку. Мы же обычно все храним в себе. Именно поэтому нас посылают первыми. Не составляет большого труда заставить нас действовать максимально эффективно.

— И узнавать себе подобных среди других?

— Да. При определенном стечении обстоятельств. Но к чему вы все время клоните?

— Эта дама Бруссак. Ваша подруга с Коста-Брава не могла не запомнить ее. Там муж, здесь братья, страдания, потери... одиночество. Такая женщина не забудет другую, которой пришлось столько страдать.

— Очевидно, так и произошло. Я почему-то не подумал об этой возможности, — задумчиво произнес Хейвелок. — Вы совершенно правы. — Он помолчал и добавил: — Благодарю вас за то, что вы дали возможность увидеть мне общую картину. Она несомненно запомнила ее.

— Опасайтесь, Майкл!

— Опасаться? Чего же?

— Желания отомстить. Между ними могли возникнуть взаимопонимание и симпатия. Бруссак может выдать вас американцам. Подстроить ловушку.

— Я буду чрезвычайно осторожен, впрочем, как и она. Что еще вы можете сказать о служебной записке? Было ли там указано направление выезда?

— Нет, она может уехать куда пожелает. В документах будет обозначено «за границу». Все останется в тайне.

— Какую легенду, какое имя она получила?

— Мой молодой друг пока не смог этого выяснить. Возможно, завтра удастся заглянуть в досье, которые, увы, закрыты на ночь.

— Завтра будет слишком поздно. Вы сказали, что в записке требуется оформить документы немедленно. Все данные уже внесены в паспорт, и он передан по назначению. Она уже на пути из Франции. Мне надо действовать максимально быстро.

— Что решит один день? Через двенадцать часов мы, по всей вероятности, будем знать имя. Вы сможете обзвонить все авиакомпании, сошлетесь на чрезвычайные обстоятельства и попросите проверить списки пассажиров. Таким образом вы сумеете выяснить, куда она направилась.

— Сомневаюсь.

— Я вас не понимаю.

— Бруссак. Если эта женщина уже так много сделала для Дженны, то она доведет дело до конца. Режин не бросит ее в одиночестве в аэропорту. Она наверняка что-нибудь организует. Я обязан узнать, что именно.

— И вы полагаете, она сообщит вам об этом?

— Должна сообщить. — Хейвелок застегнул свой широкий, скверно сидящий пиджак, поднял воротник и поежился. Вдоль переулка от подножия холма тянул влажный ветерок. Становилось прохладно. — Так или иначе, но она все скажет. Еще раз огромное спасибо, Граве. Я ваш должник.

— Согласен.

— Я встречусь с Бруссак этой ночью и уеду утром... пока еще не знаю куда. Но прежде чем я покину Париж, я хочу вам еще кое-что сказать. В «Банке Жермен» на авеню Георга Пятого у меня есть личный сейф.

Я все оттуда возьму и оставлю для вас конверт. В счет частичной оплаты долга.

— Вы весьма заботливы, но насколько мудро с моей стороны будет воспользоваться вашим предложением? Без ложной скромности, я довольно заметная фигура в парижском обществе и должен быть разборчив в выборе знакомств. Вдруг кто-нибудь в банке знает вас?

— Под именем, которое вам ничего не говорит.

— В таком случае, какое же имя я должен буду назвать?

— Никакое. Просто скажете, что джентльмен из Техаса должен был оставить для вас конверт. Если хотите еще больше обезопасить себя, можете сказать, что никогда меня не видели. Скажите, что я веду переговоры о покупке картины для анонимного клиента в Хьюстоне.

— А вдруг там все же возникнут осложнения?

— Ничего не случится. Вы знаете, где я буду этой ночью и сможете связаться со мной завтра утром.

— Мы говорим как профессионалы, Майкл, не так ли?

— Я не хочу, чтобы было иначе. Так проще. — Хейвелок протянул для прощания руку. — Вы очень мне помогли. Я этого не забуду.

— Пожалуй, конверт оставлять не обязательно, — сказал Граве, отвечая на рукопожатие и внимательно глядя ему в глаза. — Вам потребуется много денег, а кроме того, мои затраты весьма незначительны. Вы сможете вернуть долг в следующий раз, когда будете в Париже.

— Не будем менять давно установленных правил. Тем не менее я чрезвычайно высоко ценю ваше доверие.

— Вы всегда вели себя безукоризненно, как подобает цивилизованному человеку. По совести — я отказываюсь понимать происходящее. Почему она? Почему вы?

— Только Богу известно, как мне хочется это знать самому.

— Вот вы и произнесли ключевое слово — знать. Суть дела в том, что вам известно нечто такое...

— Если это и так, то у меня нет ни малейшего представления, о чем может идти речь. Прощайте, Граве.

— До встречи. Нет, мне правда не нужен этот конверт, Михаил.Возвращайтесь в Париж. Не забывайте — вы мой должник. — С этими словами выдающийся искусствовед повернулся и зашагал в сторону освещенной улицы.

* * *

Разговаривая с Режин Бруссак, не имело смысла прибегать к каким-либо уловкам. Она сразу почувствует неладное, поймет, что это не случайное совпадение. Такое совпадение по времени просто невероятно. Но с другой стороны, столь же глупо будет дать ей преимущество, позволив назначить время и место рандеву. Она не преминет заранее разместить там своих людей. На Ke-д'Орсе были бы крайне изумлены, узнав, кому они платят. Бруссак была опытным работником и всегда тонко чувствовала, когда надо идти официальным путем, а когда не стоит привлекать внимание правительства. Полагаясь на рассказ Дженны, она, скорее всего, решила, что для психопата-американца, отставного оперативника лучше подойдет второй, неофициальный путь. Здесь уже ничто и никто не проверит; он опасен, поскольку границы ответственности исчезают, и остаются только деньги, на происхождение которых всем наплевать. Не спрашивать имен — первое правило всех наемных убийц — как тех, что были посланы Римом на Коль-де-Мулине, так и тех, что сидели в задрипанной гостинице на рю Этьен по указанию офицера ВКР. В этом списке они — одной породы. Встреча с любым из них гарантирует смертельный исход, и вся разница лишь в степени этой гарантии. Их всеми силами следует избегать, если они, конечно, работают на вас. Хейвелок все это прекрасно понимал. Он должен сделать так, чтобы Бруссак была одна. Он должен иметь возможность убедить ее в том, что не представляет для нее опасности и более того — владеет исключительно ценной информацией.

Когда он спускался по бесконечным ступеням Монмартра, ему в голову пришла нетривиальная идея. Он все время твердит себе о необходимости докопаться до правды. Надо будет поделиться правдой с Бруссак. Нет, он не скажет ей всего. Лжецы исказили истину, и Режин могла уже слышать их точку зрения. Теперь она узнает правду.

Ее имя значилось в телефонной книге. Адрес: рю Лоссеран.

— ...Я никогда не давал вам ложной информации, и у меня нет намерения начать это делать сегодня. Но это не входит в обычный набор санкций. Напротив, весьма далеко от него отстоит. Чтобы лично убедиться — насколько далеко, позвоните в американское посольство, но представьтесь кем-нибудь с Ke-д'Орсе. Поинтересуйтесь моим статусом у старшего атташе из Отдела консульских операций. Скажите, что я позвонил вам откуда-то с юга и настаиваю на встрече. Как официальный представитель дружественной страны, вы нуждаетесь в совете. Я перезвоню вам через десять минут, разумеется, с другого аппарата.

— Хорошо. Десять минут.

— Режин?

— Да?

— Помните Бонн?

— Через десять минут!

Хейвелок пошел на юг к площади Берлиоза, поглядывая на часы. Он решил перезвонить не через десять, а минут через пятнадцать. Такая затяжка времени частенько приводит к тому, что напряженно ожидающий звонка человек непроизвольно приоткрывается больше, чем первоначально хотел. В телефонной будке на углу молодая женщина, отчаянно жестикулируя, что-то объясняла в трубку, потом с силой швырнула ее на рычаг и выскочила из кабины.

— Корова! — сердито бросила девица, проходя мимо Хейвелока и энергично поправляя наплечный ремень своей большой сумки.

Майкл открыл дверь и вошел внутрь. Сверх условленных десяти прошло еще девять минут. Он набрал номер и внимательно прислушался.

— Да? — Бруссак сняла трубку, не дожидаясь окончания первого звонка. Судя по проявленному волнению, она связалась с посольством.

— Вы беседовали с атташе?

— Вы задержались. Было сказано — десять минут.

— Так говорили или нет?

— Да. Я встречусь с вами. Приезжайте ко мне домой как можно скорее.

— Виноват. Позвоню через некоторое время.

— Хейвелок!

Он повесил трубку и вышел из будки. Теперь надо найти свободное такси.

Спустя двадцать пять минут он уже был в другой кабине. Из-за темноты цифры на диске различить было невозможно. Майкл зажег спичку и набрал нужный номер.

— Да!

— Доезжайте на метро до станции «Берси» и выходите на улицу. В нескольких кварталах справа от выхода — ряд складов. Я буду поблизости. Приходите одна, я все равно узнаю, если вы появитесь с эскортом. В таком случае вы меня не увидите.

— Да вы понимаете, что говорите!? Одинокая женщина ночью в Берси!

— Не беспокойтесь, если кто и появится в столь поздний час, я непременно предупрежу его о вашем приближении.

— Безобразие! Он еще шутит! О чем вы только думаете?

— О нашей встрече год назад на другой улице, — ответил Майкл. — Это было в Германии, в Бонне. — С этими словами он осторожно положил трубку.

Улица выглядела пустынной. Склады стояли темной стеной. В целях экономии электроэнергии напряжение в сети уличного освещения было снижено, и фонари едва-едва разгоняли тьму. Замечательное время и место для встречи с целью более серьезной, чем простой обмен товарами или информацией. Ни уличный шум, ни толкотня нетерпеливых прохожих не помешают, к тому же в отличие от кафе или парка, где легко мог укрыться в десятках мест посторонний наблюдатель, на рю Берси спрятаться негде. Те немногие аборигены, которые появлялись из метро, оказывались под наблюдением. Всякое колебание у человека, вынырнувшего из подземелья, или его поспешное исчезновение не могли пройти мимо внимания Хейвелока. Любую машину легко заметить за несколько кварталов. Если появиться задолго до назначенной встречи, можно полностью использовать преимущества данного места. Майкл так и поступил. Он вышел из телефонной будки и пересек бульвар де Берси.

Два грузовика стояли один за другим вдоль грузового дебаркадера. Их открытые деревянные кузова были пусты. Значит, водители до утра не появятся. Майкл устроился между ними. Отсюда он мог обозревать обе стороны улицы, оставаясь невидимым. Режин Бруссак придет обязательно. Яростная охотница, вдобавок к тому же сильно заинтригованная, она не сможет противостоять соблазну повстречаться с тем, что кажется необъяснимым.

Одиннадцать раз приглушенно прогрохотали поезда метро. Одиннадцать раз он чувствовал, как дрожит под ногами земля. Начиная с шестого поезда, он сконцентрировал все свое внимание на выходе из метро. Раньше она просто не могла приехать. Конечно, радиосигнал мог прийти быстрее, поэтому уже через пару минут после звонка он принялся изучать улицу, провожать глазами редкие автомобили и еще более редких велосипедистов. Майкл не заметил ничего, что могло бы его встревожить, хотя для этого было достаточно самого малейшего знака.

Грохот затих в двенадцатый раз, почва под ногами продолжала слегка вибрировать. К тому моменту, когда подземные раскаты раздались вновь, Хейвелок увидел ее невысокую, полноватую фигуру на фоне ярко освещенного выхода со станции. Перед ней вышла какая-то пара. Майкл внимательно следил за этими людьми. Они шли медленно, тщательно выбирая место, куда поставить ногу. Старики. Совершенно бесполезные для нее старики. Вот они свернули налево от кованого чугунного ограждения станции и направились в противоположную от грузовиков и складов сторону. Они явно не входили в ее ночную команду.

Режин продолжала идти вперед. Она двигалась той не очень твердой походкой, которая свойственна немолодым и не совсем уверенным в своей безопасности женщинам. Она медленно и с видимой неохотой поворачивала голову на каждый подозрительный звук, действительный или воображаемый. Вот Режин прошла под неярким уличным фонарем, и Хейвелок почему-то вспомнил сероватый оттенок ее лица — в тон седым, коротко стриженным волосам, свидетельство многолетних переживаний. Некоторая жесткость ее черт несколько смягчалась огромными голубыми глазами, часто весьма ясными и выразительными, но нередко и печальными. Когда она, миновав полосу света, вновь вступила в тень, в памяти Хейвелока возникли слова Граве: "Насилие... боль... потери... Режин Бруссак прошла через все это. Она выжила — усталая, спокойная, молчаливо упорная и не проигравшая. Она упивалась своей тайной, не видимой другими властью, предоставленной ей правительством, и рассматривала эту власть как средство расквитаться с врагами. Майкл вполне понимал эту женщину. Ведь в конце концов она была одной из их мира. Мира тех, кто сумел выжить.

Вот она поравнялась с ним. Майкл негромко окликнул ее из-за грузовиков:

— Режин...

Она застыла и, не поворачивая головы, произнесла:

— Какая необходимость держать меня на мушке?

— Я не держу вас на мушке. У меня есть револьвер, но не в руках.

— Прекрасно! — Бруссак резко повернулась и подняла свою сумочку.В этот же момент грохнул выстрел — в сумочке, разлетевшейся в клочья, оказался пистолет. Из-под ног Хейвелока брызнули осколки бетона и камня, пропоров брюки и оцарапав ему ноги.

— Это за то, что ты сделал с Дженной Каррас! — воскликнула женщина с искаженным от ярости лицом. — Не шевелись! Единственный шаг, одно движение, и я продырявлю тебе башку!

— Что вы делаете?

— Что ты сделал? На кого ты теперь работаешь?

— На себя, будьте вы все прокляты! На себя и на Дженну! — Хейвелок инстинктивно поднял руку. Но это был не больше чем умоляющий жест. Мольба не подействовала.

Из превращенной в бесформенную тряпку сумки прогремел второй выстрел. На этот раз пуля оцарапала тыльную сторону кисти, срикошетила о металл грузовика и унеслась в ночь.

— Стоять! Мне не обязательно выдавать еще дышащее тело. С не меньшим удовольствием я могу передать и труп. Может быть, в твоем случае, свинья, это будет правильнее.

— Передать? Кому?

— Ты мне сказал, что перезвонишь «через некоторое время». Я правильно запомнила? Так вот, «через некоторое время» здесь окажутся несколько моих коллег. Я все же рискнула прийти на несколько минут раньше — чтобы ты появился. Минут через тридцать ты попадешь в надежные руки. После того как прибудут мои коллеги, мы доставим тебя в домик за городом, где хорошенько побеседуем. После этого я и передам тебя на авеню Габриэль. Они там просто мечтают заполучить вас, сэр. Они считают тебя крайне опасным. Это собственно все, что мне требовалось узнать... в дополнение к тому, что уже знаю.

— Опасен не для вас! Для них!

— За кого ты меня принимаешь? За кого ты принимаешь нас?

— Вы видели Дженну. Вы ей помогли...

— Я видела ее. Я ее выслушала. Я узнала правду.

— Так, как она видит ее и как верит! А теперь послушайте меня!

— У тебя будет возможность поговорить, но в более подходящих условиях. Понимаешь, о чем я?

— Мне не нужна химия, ты, сука! Ты не сможешь услышать от меня ничего другого!

— Мы будем следовать принятому порядку, — сказала Бруссак, вынимая руку с револьвером из пришедшей в негодность сумочки. — Выбирайся-ка оттуда, — приказала она, махнув оружием. — Ты стоишь в тени, что мне крайне не нравится.

«Естественно, это ей не нравится», — подумал Хейвелок, заметив, как она часто моргает. Ночь для зрения многих немолодых людей вовсе не является лучшим другом. Этим можно было объяснить, как она вглядывалась в темноту, выйдя из освещенной станции метро. Ее беспокоили не столько неожиданные звуки, сколько резкий переход от света к мраку. Надо заставить Бруссак продолжать говорить, это помешает ей полностью сконцентрировать внимание.

— Неужели вы думаете, что американскому посольству понравятся ваши выходки? — сказал Майкл, выступая из тени между Грузовиками под тусклый свет фонарей.

— Можешь быть уверен — международного скандала не будет. У нас просто не оставалось другой альтернативы, кроме как успокоить тебя с помощью химических препаратов. По их словам, ты представляешь собой серьезную опасность.

— Они не примут такого объяснения, и вы все это прекрасно знаете.

— У них просто не будет выбора. На авеню Габриэль уже получили уведомление о том, что возникла экстремальная ситуация. Она вызвана тем, что бывший сотрудник американской разведки, специалист по тайным операциям, видимо, пытается скомпрометировать ответственного работника с Ke-д'Орсе. Ожидается, что встреча между ними произойдет в двадцати милях от Парижа, поблизости от Аржентеля. К американцам поступила просьба держать неподалеку свой персонал и транспортные средства. Мы договорились поддерживать постоянную радиосвязь. Мы передадим американскую проблему в руки американцев сразу после того, как установим мотивы и характер шантажа. Мы обязаны защищать интересы своего правительства. Объяснение вполне приемлемое. Кроме этого, мы проявляем большое стремление к сотрудничеству.

— Господи, вы предусмотрели все.

— Абсолютно. Нам приходилось иметь дело с подобными типами. Среди них встречались и женщины. Мы брили им головы. А тебя я просто презираю.

— Из-за того, что она рассказала?

— Так же, как ты, я точно знаю, когда мне говорят правду. Она не врала.

— Согласен. Она верит всему этому точно так же, как поверил я. Но оказалось, что я ошибся. Господи, как же я ошибался. Точно так, как она заблуждается сейчас. Нами просто манипулировали. Мной и ею одинаково.

— Кто это делал? Ваши же люди? С какой целью?

— Я не знаю!

Теперь, когда она его слушала, ее внимание стало раздваиваться. Режин не могла справиться с собой, неизвестное неотвратимо притягивало ее.

— Как вы полагаете, почему я обратился именно к вам? — спросил Майкл. — Неужели вы не понимаете, Режин, что если бы мне надо было просто узнать, что вы предприняли, я бы вполне мог обойтись без вашей помощи. Для этого вы мне не нужны. Я и так все узнаю. Я позвонил только потому, что доверяю вам.

Бруссак несколько раз моргнула и прищурилась, соображая. Вокруг глаз собрались морщинки.

— У тебя еще будет возможность говорить... в подходящих условиях.

— Не делайте этого! — воскликнул Майкл, слегка продвинувшись вперед. Она не только не выстрелила, но даже не подняла руку с пистолетом. — Теперь, когда вы привели маховик в движение, вам придется передать меня американцам! Они будут настаивать на этом, потому что понимают — речь идет обо мне — Майкле Хейвелоке! Они не захотят потерять свою работу заодно с вами, вне зависимости от того, что я смогу сообщить вам в «подходящих условиях».

— С какой стати мы должны потерять работу?

— Да потому, что посольству тоже солгали. Ложь исходит от людей, занимающих дьявольски высокие посты!

Пожилая женщина вздрогнула от неожиданности и часто-часто заморгала. Итак, она не выстрелила, когда он придвинулся несколько секунд тому назад.

— Пора!

Хейвелок ринулся вперед, вытянув как стальной таран напряженную правую руку и обхватив для надежности запястье ладонью левой руки. Он нанес удар по пистолету, отбросив ствол в сторону. В то же мгновение грохот выстрела разорвал тишину пустынной ночной улицы. Левой рукой Майкл захватил ствол и выхватил оружие из ее пальцев. Одновременно он с силой прижал Бруссак к стене склада.

— Свинья! Предатель! — прохрипела женщина с искаженным лицом. — Убивай! Ты от меня ничего не добьешься!

С трудом выдерживая горячую боль в раненом плече, он предплечьем надавил ей на горло, не выпуская из руки трофейный пистолет.

— То, что я хочу узнать от вас, Режин, невозможно получить силой, — произнес он, тяжело дыша. — Неужели вы не понимаете? Эти сведения могут быть даны только добровольно.

— Ничего не скажу! Какие террористы тебя купили? Эти трусы от Майнхоф? Арабские свиньи? Израильские фанатики? «Красные бригады»? Кому ты продаешь свой товар?.. Она все поняла. Она раскусила тебя! И теперь ты должен ее убить! Убей сначала меня, предатель!

Хейвелок очень медленно ослабил нажим и еще медленнее отодвинулся от Бруссак. Майкл знал, что рискует. И тем не менее он пошел на этот риск. Ведь несмотря ни на что, он знал, что представляет собой Режин Бруссак. Она же из таких, как и он. Ведь ей удалось выжить. Майкл убрал руки и, выпрямившись, посмотрел женщине прямо в глаза.

— Я не предавал никого, кроме самого себя, — начал он. — И посредством этого предательства — еще одного человека, которого люблю больше всех на земле. Я знаю, что говорю. У меня нет возможности заставить вас говорить то, что мне необходимо знать. Помимо всего прочего, вы можете легко и с успехом солгать, в результате чего я окажусь точно в таком же положении, что и десять дней тому назад. Я не стану и пытаться заставлять вас. Если я не найду ее и не сумею вернуть назад... впрочем, это не важно... Я знаю, что натворил, и это знание убивает меня. Я люблю ее... она мне необходима. Я уверен в том, что мы оба нужны друг другу. Мы — всё, что у нас обоих осталось. За долгие годы работы я наконец понял, что такое бесполезность... — С этими словами он взял пистолет за ствол правой рукой и протянул его рукояткой вперед. — Вы стреляли трижды. Там осталось еще четыре патрона.

Бруссак не шевельнулась, пристально всматриваясь ему в глаза. Потом взяла пистолет и нацелила его Майклу в голову, не отводя взгляд. Наконец выражение враждебности на ее лице сменилось откровенным изумлением. Рука с пистолетом опустилась.

— Это полный абсурд, — прошептала она. — Но я тебе верю.

— Все, что я сказал, чистая правда.

Режин бросила взгляд на часы.

— Нам надо уходить. Быстро! Они появятся через несколько минут и обыщут здесь все.

— Но куда? Я не вижу такси...

— В метро. Поедем в Рошеро. Там есть маленький сквер, где мы сможем поговорить.

— А как же ваша команда? Как вы им все объясните?

— Скажу, что устроила им тренировку, — проговорила Режин, беря его под руку и направляясь к ярко освещенной станции метро. — Скажу, что хотела проверить их готовность и бдительность. Совершенно естественно: час уже поздний, время у них свободное, а я, как известно, сука.

— Остается американское посольство, — напомнил Хейвелок.

— Да, да, я была очень предусмотрительна. Придется пораскинуть мозгами.

— Может быть, просто сказать, что я не явился на встречу? — предложил Хейвелок, потирая плечо. Боль немного прошла.

— Мерси.

Сквер на Денфер Рошеро, окруженный аккуратно подстриженными деревцами, представлял собой крошечную, заросшую травой площадку с несколькими каменными скамьями. Засыпанная гравием дорожка обегала вокруг маленького бассейна с фонтаном. Свет от единственного фонаря футах в тридцати слегка пробивался сквозь зелень деревьев. Они присели на холодную скамью, и Майкл рассказал о том, что он видел (и о том, чего не видел) на Коста-Брава. Потом он спросил Бруссак:

— Как она объяснила то, что произошло?

— Ее предупредили и сказали, чтобы она точно следовала инструкции.

— Кто предупредил?

— Высокопоставленный правительственный чиновник из Вашингтона.

— Почему она согласилась на встречу с ним?

— Его привел человек, представившийся как старший атташе из мадридского отделения Управления консульских операций.

— Консульских? Из Мадрида? Где же в это время находился я?

— В Мадриде.

— Господи! Они все рассчитали по минутам.

— Что именно?

— Да всю операцию. Какие инструкции она получила?

— Встретиться вечером с одним человеком и покинуть с ним же Барселону.

— Они встретились?

— Нет.

— Почему?

— Она запаниковала. По ее словам, мир для нее рухнул. Ей казалось, что никому теперь нельзя верить. Она бежала.

— Слава Богу! Я не знаю, кого убили той ночью на пляже, но это должна была быть Дженна. От этого вся операция выглядит еще грязнее и омерзительнее. Кто была та, ничего не подозревавшая женщина, которую пригласили погулять при луне, а вместо этого укокошили? Боже, что это за люди?!

— Узнай через Мадрид. Атташе из Консульских операций.

— Это невозможно. Ей преподнесли очередную ложь. В Мадриде нет отделения Консоп — очень поганый климат. Работа ведется в пригороде Лиссабона.

Режин посмотрела на него.

— Что происходит, Майкл?

Хейвелок наблюдал, как струя фонтана над темным бассейном уменьшалась, укорачивалась, умирая. Где-то чья-то рука вращала вентиль, чтобы выключить каскад на ночь.

— Предатели угнездились на очень высоком уровне в нашем правительстве. Они проникли в такие места, которые я считал абсолютно непроницаемыми. Теперь они осуществляют контроль, убивают, лгут. С ними вместе кто-то работает и в Москве.

— В Москве? Ты в этом уверен?

— Да, уверен. Я полагаюсь на слова человека, который не боялся умереть, но трепетал при одной мысли о том, что ему придется жить так, как я ему обещал. Некто в Москве, о ком не подозревает даже КГБ, имеет постоянный контакт с нашими лжецами.

— Но какова цель? Ты? Дискредитировать тебя и потом убить? Возвести поклеп на покойника, чтобы аннулировать результаты какой-нибудь операции?

— Нет, это не я. Я всего лишь частица большого целого. Несколько дней назад я был вообще незначительной фигурой. Но сейчас моя персона оказалась в центре внимания. — Хейвелок взглянул на Бруссак. Черты ее морщинистого лица смягчились. На нем появилось выражение понимания и сочувствия. Но в тусклом свете оно по-прежнему оставалось пепельно-серым. — Это произошло потому, что я увидел Дженну и узнал, что она жива. Теперь им ничего не остается, кроме как убить меня. И ее тоже.

— Но почему? Ты ведь был самым лучшим!

— Не знаю. Знаю только, что ответ надо искать в событиях на iCoc-та-Брава. Там все началось для Дженны... и для меня. Один из нас умер. Другой умирает в душе, и с ним покончено. Он вне игры.

— Сейчас она умирает в душе, Майкл. Меня просто потрясает, как она вообще сохранила способность действовать так, как она действует, остается такой мобильной. — Режин сделала паузу. Фонтан уже совсем сник, и только тонкие струйки воды продолжали литься через края верхней чаши в бассейн внизу. — Она ведь любила тебя. Ты это знаешь.

— Любила? — переспросил Майкл, удивленный, что собеседница произнесла это слово в прошедшем времени.

— О да. Мы научились примиряться с новыми реалиями, не так ли? И мы приспосабливаемся к ним быстрее, чем большинство людей, потому что внезапное изменение — наш стародавний знакомец и старый враг. Мы постоянно ищем у других признаки предательства, это наше кредо. Время от времени мы и себя подвергаем испытанию, когда наши противники пытаются либо посеять соблазн в наших умах, либо воздействовать на наши аппетиты. Иногда успеха добиваемся мы, а иногда и они. Такова, увы, реальность жизни.

— Ее тщетность, — уронил Хейвелок.

— Ты — чересчур большой философ для нашей профессии.

— Именно поэтому я и оставил ее. — Майкл отвернулся. — Я видел ее лицо в иллюминаторе самолета на Коль-де-Мулине. Ее глаза. Господи, это было так ужасно.

— Не сомневаюсь. К сожалению, так бывает. Вместо любви приходит ненависть. И это единственный способ самозащиты... Она убьет тебя, если сможет.

— Боже мой... — Хейвелок ссутулился, уперевшись локтями в колени и положив подбородок на руки. Глядя на мертвый фонтан, он продолжил: — Я ее так люблю. Я любил ее и в тот момент, когда убивал той ночью. Я знал, что часть меня навсегда останется на этом пляже. Когда я видел ее бегущей по песку, слышал ее крик, мне хотелось кинуться к ней... помочь... сказать, что весь мир погряз во лжи, и ничего не имеет значения, кроме нас двоих... Что-то во мне говорило, что в отношении нас творятся ужасные вещи, но я не прислушался к тому предупреждению. Я был настолько потрясен обманом, что не слушал себя. Я! Я! Я! Все время только я! Я не мог отрешиться от обмана и не услышал той правды, которую она выкрикивала.

— Ты вел себя как профессионал в профессионально кризисной ситуации, — тихо произнесла Режин, прикоснувшись к его руке. — В соответствии со всем твоим предыдущим опытом, со всем, что ты учил, с чем жил долгие годы, ты поступил именно так, как следовало поступить. Ты — профессионал.

Майкл повернулся к ней.

— Почему я не поверил себе? Почему не прислушался к тому, о чем буквально вопила моя душа?

— Мы не всегда можем полагаться на наши инстинкты, Майкл. И ты это знаешь не хуже, чем я.

— Я знаю только одно — я люблю ее... любил даже в тот момент, когда думал, что ненавижу, когда профессионал, сидящий во мне, ждал ее гибели, потому что это я сам поставил ловушку для врага. Я не ненавидел ее. Я ее любил. Хотите знать, почему я это знаю?

— Почему, mon cher?

— Потому, что у меня не было чувства удовлетворения от победы. Я испытывал только отвращение, печаль... желание, чтобы все произошло не так, как было на самом деле.

— И тогда ты решил оставить службу? Выйти из игры? Я с трудом могла поверить, когда услыхала об этом. Теперь все понятно. Ты ее слишком сильно любил. Мне искренне жаль, Майкл.

Хейвелок покачал головой и прикрыл на мгновение глаза, словно это могло привести в порядок его чувства.

— В Барселоне... — сказал он, глядя на гладкую темную воду бассейна, — что с ней случилось в Барселоне?

— Она просто не могла понять, что произошло. Действительно ли русские вас перекупили, или Вашингтон отдал приказ о ее казни? Для нее это до сих пор остается загадкой — загадкой очень болезненной. Из Испании она отправилась в Италию. Там она перебиралась из одного города в другой в поисках людей, которым, по ее мнению, можно было доверять. Которые могли бы предоставить ей убежище. Но все задавали один и тот же вопрос: где вы? Почему она в одиночестве? Вначале она боялась говорить, а когда наконец отважилась — ей никто не поверил. Поэтому ей не оставалось ничего другого, кроме как бежать дальше. Дженна считала, что кто-нибудь обязательно свяжется с вами и вы таким образом найдете ее. Она живет в постоянном кошмаре — вы для нее всегда рядом, гонитесь за ней, охотитесь на нее. Когда же на короткий период ей удалось осесть в безопасности, появился некий русский, которого вы оба знали еще по Праге. Мясник из КГБ. Совпадение? Кто может с уверенностью сказать это? Она вновь пустилась в бегство, но на этот раз похитив крупную сумму денег у своего работодателя.

— А я-то все удивлялся, как ей удалось купить себе выезд из Италии, организовать пересечение границы и дорогу до Парижа. По сравнению с другими возможными вариантами она путешествовала первым классом.

Бруссак улыбнулась, в ее больших голубых глазах мелькнула веселая искорка.

— Да, она со смехом вспоминала об этом. Это был славный смех. То что она могла смеяться, является хорошим признаком, Майкл. Ты понимаешь, что я имею в виду? Прямо как девчонка, вспоминающая свою шалость.

— Иногда мне снится ее смех... в те моменты, когда не слышу ее криков. Она всегда смеялась очень сдержанно, никогда не хохотала. Но это был какой-то очень наполненный смех, словно внутри ее звучало эхо. Она обожала смеяться, это было для нее раскрепощением. Увы, не таким уж частым. Именно поэтому смех доставлял ей такое наслаждение. Он помолчал, вновь переведя взгляд на фонтан. — Как же она украла деньги? Где?

— В Милане.

— Милан кишит русскими. Если она там кого-то встретила, это действительно могло быть простым совпадением. Однако простите, я вас перебил.

— Она работала в огромном магазине на Соборной площади, в том, что торгует газетами и журналами всех стран мира. Вы знаете это место?

— Да, я видел магазин.

— Получить работу помогло ее многоязычие. Она перекрасила волосы, стала носить очки... словом, использовала самые заурядные приемы. Однако ее фигура привлекла внимание хозяина — толстого борова, у которого была супруга под стать ему и восемь отпрысков. Он постоянно приглашал ее в свой кабинет, донимал ее приставаниями и обещал все дары «Галереи Витторио», если она осчастливит его. Однажды в полдень в магазине появился русский. Дженна его узнала и поняла, что придется бежать. Она опасалась, что он связан с вами и что вы в поисках ее прочесываете всю Европу... И в обеденный перерыв Дженна буквально набросилась на хозяина, заявив, что она не в силах больше томиться в ожидании счастья и что между ними и экстазом любви стоит всего лишь крошечный заем. К этому времени она была уже без блузки, а бумажник несчастного валялся под стулом. В состоянии полного умопомрачения безумный идиот открыл сейф, в котором хранилась выручка за несколько дней. Если вы припоминаете, это случилось в пятницу.

— Интересно, откуда я могу это помнить? — прервал ее Хейвелок.

— Ну, мы просто предположили, — улыбнулась Режин краешком губ. — Так вот. После того, как этот престарелый Ромео распахнул сейф, а Дженна — бюстгальтер, и начал трясущимися пальцами отмусоливать тысячи лир. Дженна двинула его по черепу настольными часами. Затем она подошла к сейфу, в котором стояли инкассаторские сумки, битком набитые деньгами. Она прекрасно понимала, что эти деньги — ее паспорт.

— Но они же — сигнал к началу полицейской охоты.

— Но начало охоты можно было задержать. И эта задержка помогла ей покинуть Милан.

— Каким образом?

— Страх, замешательство и смущение, — ответила Бруссак. — Дженна закрыла сейф, раздела догола хозяина магазина и измазала его всюду губной помадой. Затем позвонила ему домой и попросила горничную передать хозяйке, что та нужна супругу в магазине через час по весьма важному делу. Но именно через час, ни раньше, ни позже.

— Страх, замешательство и смущение, — с улыбкой кивнул Майкл, вспоминая Дженну. Затем она для верности еще раз дала ему по мозгам и прихватила с собой его одежду, полагая, что хозяин вряд ли первым делом бросится нагишом к сейфу перед очами своей обожаемой супруги, чтобы не увеличить той кучи дерьма, в которой уже оказался.

— Несомненно. За пару часов она привела в порядок свои дела, смыв в первую очередь краску с волос. Она понимала, что ордер на арест рано или поздно будет выписан. И потом помчалась на миланский железнодорожный вокзал.

— Железнодорожный. — Майкл откинулся на скамье и посмотрел на Режин. — Она поехала в Рим! Там я ее и увидел!

— Она сказала, что никогда не забудет того момента, когда увидела, как ты стоишь и смотришь ей прямо в глаза. Ты, который вынудил ее бежать, скрываться, заставил изменить внешность и пользоваться непривычным языком. Встречи с кем она боялась больше всего. Тип, который рыщет за ней по всей Европе с единственной целью — убить. И вот она стоит в одиночестве на платформе, маска снята, перед ней смертельно опасный враг.

— Если бы шок не был так силен, я бы среагировал быстрее, и многое бы изменилось. — Майкл откинулся на скамье и прикрыл ладонями глаза. — Господи, мы же были совсем рядом! Я кричал, звал ее, но она исчезла в толпе. Она не услышала меня, не захотела услышать, и я ее потерял — Хейвелок опустил руки и изо всех сил сжал край сиденья. Затем была Чивитавеккия. Об этом она вам рассказала?

— Да. Именно там она увидела, как обезумевшее животное пыталось ее убить на пирсе.

— Это была вовсе не она! Как она могла подумать, что я принял кого-то за нее? Боже мой, дешевая портовая шлюха! — Майкл взял себя в руки. Утрата контроля над собой вовсе не входила в его планы.

— Она видела только то, что видела, — спокойно ответила пожилая женщина. — Дженна не могла знать, о чем ты думаешь.

— Как она выяснила, что я направился в Чивитавеккия? Один из местных сказал мне — женщина опасалась, что я узнаю об этом у водителей такси. Я этого не сделал Таксисты бастовали, хотя и не все, как мне кажется.

— Да И она считала тебя превосходным охотником. Ты же сам в свое время учил ее, что лучше всего выбираться незамеченным из страны ранним утром через один из портов. Там всегда отыщется человек, способный помочь за деньги найти место на судне, хотя бы и в трюме.

Под видом жены польского моряка она еще в поезде начала расспрашивать попутчиков. Говорила, что ее муж ходит на сухогрузе. Люди не глупы. Еще одна пара хочет вырваться из лап медведя. «Чивитавеккия», — сказали они. «Попытайтесь в Чивитавеккия!» Она решила, что ты без труда об этом догадаешься — исходя из того, чему учил ее, — и провела необходимую подготовку. Худшие опасения оправдались. Ты тоже оказался там.

— Но иным способом, — сказал Хейвелок. — Благодаря проводнику поезда, который запомнил «прекрасную девушку».

— В любом случае Дженна предусмотрела такую возможность и решила строить все свои последующие действия, исходя из данного предположения. Прежде всего она устроила себе наблюдательный пункт. Как я уже сказала, эта женщина просто великолепна. Все продумала — несмотря на усталость, нечеловеческое напряжение. То, что она совершила, не впадая в панику... как разработала стратегию операции... удивительно. Похоже, ты оказался прекрасным учителем, Майкл.

— У нее было десять лет работы до встречи со мной. Многому она сама могла меня научить... и научила. Итак, вы выдали ей документы на другое имя и предоставили дипломатическую неприкосновенность. Куда и как она направилась?

— Каким образом вам удалось все это узнать?

— Не вынуждаете меня платить вам этой информацией. Я его должник. Лучше я выведу его на вас. Не засвечивайте его, используйте лишь для себя. Не пожалеете. Но мне необходимы гарантии.

— Что же, вполне справедливо. Талант не должен пропадать втуне, а кроме того, я уважаю рекомендующего. Я не забыла Бонн.

— Куда она направилась?

— Не считая нескольких заброшенных островков в Тихом океане, самым безопасным местом для нее являются Соединенные Штаты Америки.

Хейвелок уставился на нее в искреннем изумлении.

— И как же вам удалось прийти к такому умозаключению?

— Я просмотрела шифровки вашего госдепартамента в поисках упоминания ее имени. И нашла. Один-единственный раз, десятого января, прошло короткое сообщение о событиях на Коста-Брава. Ее охарактеризовали как иностранного агента, которому устроили ловушку. Каррас была убита своими же людьми, что засвидетельствовали два независимых наблюдателя. То, что это была именно она, подтвердил анализ крови на клочках ее одежды. Сообщалось, что дело закрыто к удовлетворению Управления консульских операций.

— Эти роботы получили свое. «Нет, сэр. Да, сэр. Следующее задание, пожалуйста. Есть, сэр. Будет исполнено».

— Невероятность ситуации была совершенно очевидной. Свидетельства, естественно, могли быть сфальсифицированы, но лаборатория должна работать с подлинным материалом. Но с другой стороны, эксперты не могли на законных основаниях подтвердить событие. Не только потому, что Дженна Каррас — живая и здоровая сидела передо мной в моем кабинете, но и потому, что она никогда не появлялась на том пляже на Коста-Брава. Лабораторное подтверждение было ложью, и это было известно тому, кто очень хотел выдать желаемое за действительное. — Бруссак помолчала. — Я решила, что это дело твоих рук. Предательница ликвидирована, казнь совершилась, как и было запланировано. Если ты работаешь на русских — лучшего подтверждения, чем шифровка госдепа, и желать не надо; с другой стороны, если ты выполнял указание Вашингтона, то должен всеми силами пытаться скрыть свой промах.

— В свете того, что вам сказала Дженна, я вполне понимаю ход ваших мыслей.

— Но такое объяснение показалось мне слишком упрощенным, поэтому я решила копнуть глубже. Я обратилась к компьютерной базе данных по всем документам за последние три месяца. К моему удивлению, ее имя, оказывается, упоминалось в дюжине документов, но ни один из них не имел отношения к государственному департаменту. Это все были шифровки ДРУ, причем с весьма странной фразеологией. В каждой из них содержалось одно и то же. Правительство США получило предупреждение о женщине, похожей на Дженну Каррас и использующей, возможно, ее имя; однако это имя значилось третьим или четвертым в списке из полдюжины других фальшивых имен. Поиски этой женщины осуществлялись весьма интенсивно, но в обстановке строгой секретности. Все выглядело странно, почти по-любительски. Казалось, что одна из ветвей вашей разведывательной службы не желает, чтобы другие ветви той же службы узнали о том, чем она занимается.

— Разве это не снимает с меня подозрений?

— Совсем напротив. Это означает только то, что тебя разоблачили и ложь обнаружена.

— Но почему же в таком случае не поступило никакого предупреждения относительно меня?

— Поступило. Пять дней тому назад.

Пять дней, подумал Хейвелок. Палатинский холм.

— Но вас об этом не предупредили.

— Те сотрудники с Ke-д'Орсе, которые были связаны с вами, получили соответствующую информацию. Через некоторое время документ лег бы в обычном порядке и на мой стол. Ведь мы с вами никогда не афишировали наши контакты, соблюдая нашу устную договоренность.

— И она нам хорошо служила. В предупреждении содержались какие-нибудь детали?

— Нет. Требовалось только одно — в целях внутренней безопасности установить местонахождение. Я снова предположила, что ты скрываешься, потому что разоблачен либо как изменник, либо как человек, обманувший руководство. Причина для меня не имела значения. Из-за Дженны Каррас ты в любом случае оказывался врагом. Мой звонок в посольство только подтвердил это.

— Да, я совсем упустил из виду. Я же опасен.

— Ты опасен. Для кого-то. Я проверила в Лондоне, Брюсселе, Амстердаме и Бонне. Оба предупреждения были поручены, оба рассматривались как чрезвычайно важные. Но они никак не связаны между собой.

— Вы все же не ответили на мой вопрос. Почему вы решили отправить ее в Штаты?

— Я только что объяснила, но ты невнимательно слушаешь. Все поиски ее — а теперь и тебя — сосредоточены в Европе. Рим, Средиземноморье, Париж, Лондон... Бонн. Зона поиска сдвигается на север, в направлении, надо полагать, Восточного блока. Именно здесь они намерены сосредоточить главные силы. Здесь будет задействована агентура, другие источники информации, связи. Они не станут искать в своем амбарском дворе.

— На заднем дворе, — рассеянно поправил ее Майкл.

— Какая разница?

— Не имеет значения, это просто американизм. Когда она улетела?

— Сегодня днем. В три тридцать... впрочем, уже вчера. Самолет компании «Эр Франс» до Нью-Йорка, дипломатический статус, псевдоним из старого досье — имя, естественно, ничем не скомпрометировано.

— И никому не известно.

— Да. Но это не имеет значения. Оно будет немедленно изменено.

— А что дальше?

— Она должна будет встретиться с одним человеком; вне всякого сомнения, они уже встретились. Он все организует, а наше правило — не вмешиваться в дела этого человека. У вас тоже есть такие люди: и в Париже, и в Лондоне, и в Амстердаме, короче — повсюду. Они не вступают с нами в прямой контакт.

— Мы их зовем «хозяева промежуточных квартир», — сказал Хейвелок. — Они препровождают присланных нами людей в безопасное место, снабжают их документами на новое имя, подыскивают семьи, в которых можно остановиться. Города выбираются очень тщательно. Мы им платим через ничего не знающих посредников. И после этого — никаких контактов. Мы никогда больше не слышим о посланных нами людях. Незнание включено в правила игры. Но в этом есть и иная сторона, не так ли? Ведь мы действительно ничего не знаем о людях, в судьбах которых приняли участие.

— После благополучного завершения операции наши обязательства по отношению к этим людям заканчиваются. Они нас о большем не просили, и мы им большего не предлагали. Таково правило. Я сама никогда не проявляла любопытства.

— Я спрашиваю не из любопытства, Режин. Я совершенно обезумел. Сейчас она в поле зрения и я могу найти ее! Я могу ее найти! Ради всего святого, помогите мне! К кому вы ее направили?

— Ты просишь у меня слишком много, Майкл. Ты хочешь, чтобы я нарушила договоренность, которую я клятвенно обещала не нарушать. Я могу потерять очень ценного человека.

— Я же могу потерять ее!Взгляните на меня! Скажите, неужели бы я не сделал этого для вас? Если бы я мог спасти вашего мужа, когда за ним пришло Гестапо... посмотрите на меня и скажите: неужели бы я отказался помочь вам?

Бруссак зажмурилась как от удара. После короткого молчания она ответила:

— Жестоко напоминать об этом, но в чем-то ты прав. Вы с ним похожи... Да, ты бы не отказался.

— Помогите мне выбраться из Парижа. Как можно быстрее. Умоляю.

Режин помолчала, внимательно разглядывая Хейвелока.

— Было бы лучше, если бы ты сделал это самостоятельно. Я знаю твои возможности.

— Это может занять у меня несколько дней! Мне придется использовать кружной путь — через Мехико или Монреаль. Я не имею права терять столько времени. С каждым часом она все дальше и дальше от меня. Вы же знаете, что произойдет. Она исчезнет, переходя от одного к другому. Каждый ничего не сообщает следующему. Она просто исчезнет, и я никогда не отыщу ее!

— Ну, хорошо. Завтра в полдень отлет на «Конкорде». Ты будешь французом, членом нашей делегации в Организации Объединенных Наций. Как только окажешься в аэропорту Кеннеди, уничтожишь все документы в туалете.

— Большое спасибо. Теперь о хозяине промежуточной квартиры. Как его зовут?

— Я с ним свяжусь, но он может не захотеть с тобой разговаривать.

— Свяжитесь, пожалуйста. КТО этот человек?

— Его зовут Хандельман. Джекоб Хандельман. Из Колумбийского университета.

Глава 17

Человек с полосками коричневого пластыря на обеих щеках сидел за маленьким столиком чуть в стороне от полукруглого подиума в ситуационной комнате подземелья Белого дома. Из-под пластыря виднелись швы, стягивавшие кожу, что придавало ему вид зловещего робота. Он отвечал на вопросы монотонно, сдавленным голосом, как человек, плохо владеющий своими нервами, но пытающийся держать себя в руках. Честно говоря, ему было страшно. Но агент-наблюдатель с Коль-де-Мулине перепугался бы еще больше тридцать пять минут назад, когда группа людей, допрашивающих его, была в полном составе. Сейчас их осталось трое; президент устранился от разговора и следил за происходящим из маленькой потайной комнаты через прозрачное только с одной стороны стекло. Для наблюдателя снаружи это стекло оставалось неразличимым. В комнате сейчас произносились слова, которые невозможно произносить в его присутствии. Президент не должен знать о том, что отдавались приказы устранить кого-то на альпийском перевале Коль-де-Мулине, так же как и о предшествующих этому переговорах, в ходе которых была произнесена фраза «исправлению не подлежит».

Допрос шел полным ходом. Заместитель госсекретаря Эмори Брэдфорд задавал вопросы, а посол Брукс и генералы делали пометки в блокнотах.

— Давайте уточним, — произнес Брэдфорд. — Как офицер-наблюдатель, вы были единственным, кто имел право контактировать с Римом?

— Да, сэр.

— И вы абсолютно уверены в том, что ни один человек из группы не связывался с посольством?

— Да, сэр. Нет, сэр. Только я. Это стандартная процедура. Она диктуется не только соображениями безопасности, но также и тем, что исключает возможность путаницы в приказах. Один человек передает и один принимает.

— Тем не менее, вы говорите о том, что Хейвелок упомянул о двух специалистах-взрывниках. Факт, о котором вы не имели понятия.

— Да, не имел.

— Но как офицер-наблюдатель...

— Агент-наблюдатель, сэр.

— Прошу извинить. Но как агент-наблюдатель вы должны были знать о них?

— При обычных обстоятельствах — да.

— Но вы не знали, и единственное ваше объяснение состоит в том, что новый человек, корсиканец по имени Риччи, нанял людей, о которых идет речь.

— Да, это единственное приходящее мне на ум объяснение, если Хейвелок говорит правду.

— В докладе о событиях на Коль-де-Мулине сказано, что в районе моста было произведено несколько взрывов. — Брэдфорд пробежал глазами лежащую перед ним машинописную страницу. — Включая мощный взрыв, последовавший примерно через двенадцать минут после схватки. В результате последнего взрыва погибли три итальянских военнослужащих и четверо гражданских лиц. Очевидно, Хейвелок знал, о чем говорит. Он вам не лгал.

— Я не знал обо всем этом, сэр. Я был... находился без сознания... истекал кровью. Этот су... Этот Хейвелок изрезал меня ножом!

— Надеюсь, вы получили хороший медицинский уход? — прервал беседу посол Брукс, оторвав взгляд от желтых линованых страничек своего блокнота.

— Полагаю, что да, сэр, — ответил агент. Правой рукой он охватил левое запястье, поглаживая сияющий корпус хронометра из нержавеющей стали. — Правда, доктора пока не уверены, нужна ли пластическая операция. Мне кажется, операцию необходимо провести.

— Это дело медиков, им и решать, — ответил государственный муж.

— Я... ценный работник, сэр. Без пластической операции я останусь меченым, сэр.

— Надеюсь, заместитель госсекретаря Брэдфорд передаст ваши слова Уолтеру Риду, — произнес генерал, не поднимая головы.

— Итак, вы говорите, что никогда не встречали этого Риччи, — продолжил Брэдфорд, — до момента получения инструкций в Риме, перед отлетом на Коль-де-Мулине. Это так?

— Да, сэр. Нет, сэр. Раньше я его не видел.

— И вы не увидели его и тогда, когда вы пришли в себя после событий у моста?

— Нет, сэр, не видел.

— И не знаете, куда он делся?

— Нет, сэр.

— И Рим тоже, — добавил тихо, но со значением заместитель госсекретаря.

— Я узнал, что какой-то итальянский солдат был сбит грузовиком; его просто изувечило; он страшно кричал; кто-то сказал, что солдат блондин. Я решил, что это Риччи.

— И?..

— Из леса появился какой-то мужчина с разбитой головой, затащил солдата в машину и увез.

— Как вам это удалось выяснить?

— Я начал спрашивать. Задал массу вопросов... после того, как получил первую помощь. В этом суть моей работы, сэр. Кругом царило сущее безумие, сэр: итальянцы и французы метались и что-то непрерывно вопили. Но я не покинул места события, пока не выяснил все, что мог, не позволив никому, в свою очередь, задавать вопросы мне.

— Такое поведение заслуживает, чтобы вас рекомендовали к награде, — обронил посол.

— Благодарю вас, сэр.

— Допустим, что вы правы, — чуть наклонился вперед Брэдфорд. — Тот блондин был Риччи, и некто с разбитой головой его вывез с места происшествия. Как вы думаете, кем мог быть этот некто?

— Полагаю, сэр, один из тех, кого он привел с собой. Второй был убит.

— Риччи и этот человек скрылись. И в Риме о них ничего с тех пор не слышали. Насколько, по вашему мнению, нормально такое положение?

— Абсолютно ненормально, сэр. В тех случаях, когда эти типы получают раны, они пытаются выжать из нас все, что возможно, причем сразу. Наша же политика в операциях подобного рода совершенно однозначна: если мы не можем эвакуировать раненого, то...

— Да, да, понятно, — поспешно прервал его Хэльярд. Радар, настроенный на знакомый старому вояке лексикон, сработал мгновенно.

— Следовательно, вы считаете, что если этому Риччи и его эксперту-взрывнику удалось бы благополучно выбраться из передряги, то они немедленно обратились бы в наше посольство в Риме?

— Безусловно, сэр. Они бы торчали там с протянутой рукой и вопили во всю глотку. Они выпрашивали бы дополнительного вознаграждения, угрожая в противном случае разболтать то, что нам было бы совершенно нежелательно.

— Что же, по вашему мнению, произошло?

— Совершенно ясно, сэр. Они не выбрались оттуда.

— То есть как это? — спросил Брукс, вновь отрываясь от желтого блокнота.

— Другого объяснения быть не может. Я знаком с людьми такого сорта, сэр. Это подонки. Если им предложить хорошую цену, то они убьют родную мать. Они обязательно связались бы с посольством, поверьте.

— Не выбрались оттуда? — переспросил Хэльярд. — Поясните. Почему не выбрались?

— Там в горах жуткие дороги, сэр. Подъемы, спуски... Мало того, что они бесконечно петляют, так еще порой и на многие мили — ни одного фонаря. Автомобиль с раненым в голову водителем и пассажиром, воющим от боли, — верный кандидат на то, чтобы свалиться в пропасть.

— Ранения в голову могут быть весьма обманчивыми, — заметил Хэльярд. — Разбитый нос иногда внешне выглядит страшнее, чем сильная травма черепа.

— Но меня удивляет, — вмешался Брукс, — что тот же человек сохранил удивительное самообладание в условиях хаоса. Он действовал...

— Простите меня, господин посол, — прервал его Брэдфорд, немного повысив голос, словно предупреждая, — я полагаю, что мы серьезно отнесемся к мнению агента-наблюдателя. Тщательные поиски на дорогах у перевала непременно приведут к тому, что где-то в ущелье будет обнаружена автомашина. Брукс взглядом показал, что сигнал принят.

— Да, конечно, — произнес он. — По-видимому, другого правдоподобного объяснения нет.

— Остается уточнить еще один-два момента и мы закончим, — сказал Брэдфорд, обращаясь к агенту. — Как вы понимаете, все, что здесь было сказано, должно остаться в полнейшей тайне. Здесь нет спрятанных микрофонов, звукозаписывающей аппаратуры. Все произнесенные здесь слова останутся лишь в нашей памяти. Такой порядок принят ради нашей общей безопасности, а не только вашей, и для того, чтобы мы могли говорить здесь совершенно откровенно. Не пытайтесь смягчить правду; мы все здесь — в одной лодке.

— Да, я понимаю, сэр.

— Полученные вами приказы в отношении Хейвелока были совершенно однозначны. Он был официально объявлен «не подлежащим исправлению», и в сообщении из Рима говорилось о «чрезвычайном ущербе», который может быть нанесен. Это так?

— Да, сэр.

— Иными словами, он должен был быть казнен. Убит на Коль-де-Мулине.

— Да. Таков истинный смысл приказа.

— И вы получили этот приказ от старшего атташе по Консульским операциям посольства в Риме. Фамилия атташе Уоррен. Харри Уоррен.

— Да, сэр. Я поддерживал с ним постоянную связь, ожидая окончательного решения... ожидая, что ему скажет Вашингтон.

— Почему вы убеждены, что разговаривали именно с Харри Уорреном?

Агент, казалось, был изумлен нелепостью вопроса. Но он понимал, что задавший его человек отнюдь не глупец.

— Ну помимо всего прочего, я работал с Харри два года и хорошо знаю его голос.

— Итак, всего лишь голос?

— Ну, конечно, и номер телефона в Риме. Это прямая линия с послом. Номер секретный и нигде не указан.

— Вам не приходило в голову, что в тот момент, когда он давал вам последние инструкции, он находился под чьим-то давлением и делал это против своей воли?

— Нет, сэр. Никоим образом.

— То есть вы не думали о такой возможности?

— Если бы это было так, он дал бы мне понять.

— С пистолетом, приставленным к виску? — вмешался Хэльярд. — Каким же это образом?

— Существовал особый пароль, которым мы пользовались. Он не произнес бы его в том случае, если бы дела шли не так, как надо.

— Какой пароль? Поясните, пожалуйста, — попросил Брукс.

— Одно слово или несколько слов, придуманных в Вашингтоне. Они упоминаются, когда передается окончательное решение. Таким образом, вы понимаете, что разрешение дано. При этом имена не называются. Если бы что-нибудь было не так, Харри не произнес бы его, и я бы понял, что он в опасности. Я должен был спросить у него пароль, и Харри сказал бы что-нибудь другое. Этого не произошло. Он произнес то, что надо. Причем в самом начале разговора.

— Какой же код, какой пароль был установлен для Коль-де-Мулине? — спросил Эмори Брэдфорд.

— "Двусмысленность", сэр. Кодовое слово поступило непосредственно из Управления консульских операций в Вашингтоне. Оно должно быть внесено в журнал телефонных переговоров посольства и в секретные досье.

— Что и должно послужить в случае необходимости доказательством подлинности приказа, — добавил Брэдфорд.

— Да, сэр. Дни, часы и источник подобного рода разрешений регистрируются в журнале.

Брэдфорд взял со стола фотографию размером восемь на десять дюймов и поставил ее под свет настольной лампы так, чтобы сидящий за столиком агент мог хорошо ее разглядеть.

— Этот человек Харри Уоррен?

— Да, сэр. Это Харри.

— Благодарю вас; — Заместитель госсекретаря отложил фотографию и сделал пометку на полях своего блокнота.

— Вернемся немного назад, — предложил он. — Остается еще несколько не совсем ясных вопросов. Они касаются женщины. Итак, она должна была быть переправлена через границу по возможности в целости и сохранности, не так ли?

— Ключевым словом было «по возможности». Никто не собирался рисковать ради нее. Она должна была служить своего рода иглой, колючкой.

— Колючкой?

— Да, в задницу Советам. Чтобы Москва поняла, что мы не купились на их приманку.

— Иными словами, все это подстроено русскими. Женщина с похожей внешностью, возможно, при помощи легкой косметической операции. Советы время от времени и в разных местах демонстрируют ее Хейвелоку. Они подпускают его достаточно близко, но не настолько, чтобы Хейвелок мог войти с ней в непосредственный контакт. Вы это хотите нам оказать?

— Да, сэр.

— Их цель — вывести Хейвелока из себя, подорвать его психику и тем самым склонить к переходу на их сторону?

— Да, сэр. Сделать так, чтобы у него поехала крыша, простите за выражение, сэр. Я полагаю, что план сработал. «Не подлежит исправлению» произнес Вашингтон.

— Это произнес тот, кто сказал «Двусмысленность».

— Да, сэр.

— И его можно выявить по журналу переговоров нашего посольства в Риме.

— Да, сэр. По журналу это можно установить.

— Следовательно, нет никаких сомнений в том, что на мосту была не Дженна Каррас?

— Абсолютно никаких, сэр. Всем известно, что ее убили на Коста-Брава. Хейвелок лично был тому свидетелем. Он свихнулся.

Посол Брукс швырнул карандаш на стол и, подавшись вперед, внимательно взглянул на человека с Коль-де-Мулине. Резкий стук карандаша и порывистое движение означали нечто большее, нежели желание вмешаться; он демонстративно выразил свое несогласие с услышанным.

— Не удивляет ли вас вся эта операция своей... странностью, мягко говоря? Давайте говорить прямо. Неужели казнь — единственное решение? С учетом того, что вы знали — допустим, вы знали истину, — не могли бы вы попытаться захватить этого человека, сохранить ему жизнь, доставить сюда на лечение?

— При всем моем уважении к вам, сэр... это легче сказать, чем сделать. Огилви попытался и не вернулся с Палатинского холма. Хейвелок на том самом мосту убил троих, это только то, что мы знаем. Еще двое, скорее всего, тоже мертвы. Он резал мое лицо ножом... псих. — Агент сделал паузу. — Нет, сэр. Принимая во внимание все обстоятельства, его следует убить. Не я произнес «не подлежит исправлению», сэр. Я выполняю приказы, сэр.

— Слишком знакомая фраза, сэр, — сказал Брукс.

— Но вполне оправданная в данной ситуации, — вмешался Брэдфорд и поспешно продолжил, опережая возможные возражения: — Что случилось с Хейвелоком? Вам удалось это выяснить?

— Они сказали, сумасшедший... убийца... прорвался на грузовике через мост. Это наверняка был Хейвелок. По всему району объявлена тревога, во всех городах и поселках. По всему средиземноморскому побережью. Он там работал и поэтому попытается вступить в контакт с кем-нибудь из своих старых знакомых. Так что его обнаружат обязательно. Говорят, что он ранен. Далеко ему не уйти. Думаю, его настигнут самое большее через пару деньков. Как бы я хотел в этот момент оказаться там и разделаться с ним лично.

— Оправданное и вполне справедливое желание, — произнес Брэдфорд. — Теперь нам остается поблагодарить вас за сотрудничество. Вы предоставили исчерпывающую информацию и тем самым очень помогли нам сегодня. Вы свободны, и мы все желаем вам успеха.

Человек поднялся со стула, кивнул неуверенно и направился к дверям. На полпути он остановился, коснулся пальцами пластыря на левой щеке и, повернувшись к могущественным людям за столом, произнес:

— Я заслужил пластическую операцию.

— Убежден, что заслужили, — ответил заместитель госсекретаря. Агент-наблюдатель с Коль-де-Мулине отворил дверь и вышел в белоснежный коридор. Как только за ним закрылась дверь, Хэльярд повернулся к Брэдфорду и заорал:

— Связывайтесь с Римом! Доберитесь до этого чертова журнала и определите, кто стоит за «Двусмысленностью»! Это все тянется к Парсифалю! Вы, похоже, все время пытаетесь нам внушить такую мысль!

— Да, генерал, — ответил Брэдфорд. — Однако пароль или, если хотите, код «Двусмысленность» был предложен начальником консульских операций Дэниелом Стерном. Его имя было исправно внесено в журнал старшим атташе Харри Уорреном. Текст записи был мне зачитан. Он гласит: «Пароль: Двусмысленность. Объект: М.Хейвелок. Решение принимается».

— "Принимается"? — переспросил Брукс. — В таком случае позвольте спросить, когда же оно было принято?

— Если судить по журналу посольства, то оно вообще не было принято. Больше нет никаких упоминаний о «двусмысленности», Хейвелоке или отправке группы на Коль-де-Мулине.

— Этого не может быть, — протестующе заявил генерал. — Вы же только что слышали слова агента. Добро было дано, подтверждающий его пароль произнесен. Свидетель не путался в показаниях. Из Вашингтона наверняка был звонок.

— И он был.

— Вы хотите сказать, что запись была уничтожена? — спросил Брукс.

— Она просто не была сделана, — ответил Брэдфорд. — Уоррен ничего не записал.

— Так свяжитесь с ним, — предложил Хэльярд. — Прижмите его к ногтю! Он-то знает, с кем разговаривал. Эмори, садитесь же, черт вас побери, за телефон! — Повернувшись в кресле, он обратился к стене. — Господин президент!

Ответа не последовало.

Заместитель госсекретаря покопался в стопке лежащих перед ним материалов и вытащил тонкий конверт из плотной желтой бумаги. Открыв его, он достал еще одну фотографию и вручил бывшему послу. Брукс взглянул на нее и разинул рот. Не произнеся ни слова, он передал снимок Хэльярду.

— Боже... — Хэльярд поднес фото ближе к лампе. Снимок был зернистым, с полосами технического брака, но в целом изображение было отчетливым. Это была фотография трупа, лежащего на белом столе. Одежда покойника была разорвана, вся в темных пятнах крови, с разбитого лица кровь была аккуратно смыта для того, чтобы облегчить идентификацию. Это было то же лицо, что и на фотографии, которую Брэдфорд демонстрировал несколько минут назад агенту с Коль-де-Мулине. Харри Уоррен, старший атташе Консульских операций. Посольство Соединенных Штатов, Рим.

— Это поступило по телексу сегодня примерно около часу дня. Вы видите Уоррена. Он был сбит машиной два дня назад рано утром на виа Фраскати. Имеются свидетели происшествия, но ни один из них не смог оказать существенной помощи следствию. Нашим людям удалось узнать, что сбил Уоррена большой легковой автомобиль с мощным двигателем. Мотор громко ревел, очевидно, машина набирала скорость перед ударом. Кто бы ни был ее водитель, он сделал все, чтобы не промахнуться. Он сшиб Уоррена в тот момент, когда он ступил на тротуар, и припечатал к фонарному столбу. Машина получила серьезные повреждения. Полиция, естественно, объявила розыск, но надежда на успех минимальна. Скорее всего, она находится сейчас где-нибудь на дне горной реки.

— Следовательно, и эта нить порвана. Хэльярд швырнул фотографию по направлению к Эдисону Бруксу.

— Я скорблю по Уоррену, — сказал заместитель госсекретаря, — но не совсем понимаю, о какой нити вы говорите.

— Кто-то полагал, что такая связующая нить существует, — произнес генерал.

— Или этот кто-то просто решил обезопасить себя с фланга.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Брукс.

— Тот, кто отдал приказ «исправлению не подлежит», не мог знать, что Стерн сказал Уоррену. Нам известно лишь то, что решение в тот момент еще не было принято.

— Поясните, пожалуйста, — попросил Брукс.

— Допустим, стратеги из Консульских операций пришли к выводу, что не могут принять решения. Если судить по внешним признакам, проблем у них не должно было возникнуть: психопат, взбрыкнувший агент, способный нанести значительный ущерб, потенциальный перебежчик, убийца, наконец. Решение в таких условиях не обременило бы их совесть. Но предположим, что им удалось узнать нечто такое, что поставило под сомнение все прежние оценки.

— Эта женщина. Каррас.

— Возможно. Это также могла быть какая-то дополнительная информация, сигнал, опровергающий идею о невменяемости Хейвелока, о том, что он маньяк. Из этого гипотетического сигнала вытекало, что он не менее здоров, чем они сами; совершенно нормальный человек, оказавшийся перед ужасной дилеммой, созданной чужими руками.

— Что соответствует действительности, — негромко заметил Брукс.

— Именно так, — согласился Брэдфорд. — Как же они должны были поступить в таком случае?

— Искать помощи, — сказал Хэльярд. — Просить совета.

— Указаний, — добавил политик.

— Иными словами, — суммировал Брэдфорд, — особенно в свете того, что факты не совсем ясны, разделить с кем-то ответственность за окончательное решение. И через несколько часов это решение было принято, а они все погибли... и мы не знаем, кто это совершил, кто сделал последний звонок в Рим. Мы только можем предположить, что это был некто, приобщенный к секретной деятельности и кому доверяли настолько, чтобы поделиться паролем — «Двусмысленность». Вот этот человек и принял окончательное решение; он позвонил в Рим.

— Но Уоррен не зафиксировал звонок, — заметил Брукс. — Почему? Как это могло произойти?

— Так же, как происходило и до этого, господин посол. Используется специальная линия, связанная с телефонным комплексом где-то в Арлингтоне, распоряжение подкрепляется необходимым паролем и при этом делается просьба: исходя из требований внутренней безопасности не вносить разговор в журнал. Практически это приказ. Не остается никакого следа — ни заметки в журнале, ни магнитной пленки, ни упоминания о распоряжении. Человек в Риме польщен, он попал в число избранных. Лицо, облаченное правом принимать важнейшие решения, доверяет ему больше, чем его коллегам. Кроме того, какая разница? Отдавшего окончательный приказ всегда можно выявить через того, кто сообщил пароль — в данном случае через начальника Консульских операций Дэниела Стерна. Но он уже мертв.

— Все это отвратительно, — сказал Брукс, не поднимая головы от бумаг. — Человека хотят казнить за то, что он прав, а когда попытка убить его проваливается, он же объявляется ответственным за смерть покушавшихся на него убийц. При этом на него навешивается ярлык убийцы. И мы не знаем, кто формально отдал этот приказ. Не можем найти его. Что мы за люди после этого?

— Люди, которые свято блюдут тайны, — послышался голос позади подиума. Из открывшейся в стене белой двери вышел президент. — Простите меня за то, что я наблюдал за вами и слушал. Частенько бывает полезно сделать это со стороны.

— Тайны, мистер президент?

— Да, Мэл, — ответил Беркуист, направляясь к своему креслу. — Для обозначения тайн мы напридумывали массу терминов — «совершенно секретно», «только для чтения», «высшая степень секретности», «требуется специальный допуск», «копирование запрещено», «допуск разрешен по представлении пароля»... Видите, сколько их! Мы шпигуем кабинеты и телефонные линии приборами, извещающими нас, если поставлены «жучки» и предпринимаются попытки перехвата, разрабатываем приспособления, способные ввести в заблуждение установленные нами же следящие приборы. Мы глушим радиоволны, включая спутниковую связь, и преодолеваем глушение лазерными лучами, нагруженным нашими посланиями. Мы наглухо закрываем важнейшую информацию таким образом, чтобы иметь возможность по своему желанию организовать «утечку» выгодных для нас фрагментов. Основная масса сведений, естественно, остается под замком. Одному правительственному учреждению мы говорим одно, а другому — нечто совершенно противоположное, и все для того, чтобы удержать в секрете третье, что на самом деле и соответствует действительности. В эпоху высочайшего развития коммуникаций мы стараемся изо всех сил разрушить эти коммуникации, используем достижения науки с патологической извращенностью. — Президент сел, взглянул на фотографию убитого в Риме и положил ее на стол изображением вниз. — Сохранение тайн и препятствование потоку точной информации стало главной целью развития всей нашей техники связи. Какая ирония скрыта в этом, не правда ли?

— Но, к сожалению, часто сохранение тайны имеет жизненно важное значение, — сказал Брэдфорд.

— Наверное. Как бы хотелось быть в этом уверенным. Вы знаете, я сейчас по ночам часто думаю — а что, если бы мы не старались сохранить все в тайне три месяца назад... может, и не стояла бы теперь перед нами эта проблема...

— Наши возможности были чрезвычайно ограничены, господин президент, — твердо произнес заместитель госсекретаря. — Не исключено, что мы сейчас стояли бы перед лицом худшего кризиса.

— Худшего, Эмори?

— Если и не худшего, то более раннего. Время — наш единственный союзник.

— И нам следует с толком использовать каждую минуту, — согласился Беркуист, переводя взгляд с генерала на Брукса. — Итак, теперь вы оба знаете, что произошло за последние семьдесят два часа и понимаете, почему я вызвал вас в Вашингтон.

— Мы не знаем лишь самого важного фактора — реакции Парсифаля, — бросил государственный деятель.

— Никакой реакции, — ответил президент.

— В таком случае он ничего не знает, — энергично заметил Хэльярд.

— Если бы эти слова как истина были вырублены на скале, то я спал бы спокойно по ночам, — откликнулся Беркуист.

— Когда он в последний раз выходил с вами на связь? — спросил Брукс.

— Шестнадцать дней тому назад. Не было смысла вас извещать. Просто последовало очередное требование, такое же возмутительное и такое же идиотское.

— Какой прогресс был достигнут в отношении предыдущих требований? — продолжал посол.

— Ничего нового. Пятнадцать дней назад мы перевели восемьсот миллионов долларов в банки на Багамах, Каймановых островах и в Латинской Америке. Мы соблюдали все... — президент замолчал и приподнял угол фотографии. Мелькнули залитые кровью брюки старшего атташе, — все предосторожности, которые он от нас требовал. Он хотел иметь возможность безопасно проверять в любое время наличие денег на номерных вкладах в Цюрихе и Берне. Из всей суммы он не тронул ни цента, но три раза осуществлял проверку вкладов в Швейцарии. С остальными банками в связь не вступал. Его вовсе не интересуют деньги. Они всего лишь служат средством подтверждения нашей уязвимости. Парсифаль уверен, что мы выполним все его требования. — Беркуист помолчал и продолжил еле слышно: — Видит Бог, и мы ничего не можем сделать...

Тишина, нависшая над столом, свидетельствовала о реальности того, о чем было страшно даже подумать. Нарушил молчание генерал. Покопавшись в своих записях, он будничным, деловым тоном обратился к Брэдфорду.

— Есть еще парочка темных мест. Не могли бы вы пояснить?..

— Я могу лишь предполагать, — ответил Брэдфорд. — Но даже и в этом случае нам придется обратиться к самому началу событий. К тому, что произошло до Рима.

— Коста-Брава? — презрительно бросил Брукс.

— Еще раньше, господин посол. К тому времени, когда мы с вами согласились, что Коста-Брава должна иметь место.

— Я принимаю ваш упрек, — кисло промолвил тот. — Продолжайте.

— Мы должны вернуться к тому моменту, когда узнали о том, что Мэттиас лично начал расследование по Дженне Каррас. Не его помощники, а сам великий человек выступил с информацией из неназванных источников — источников, так глубоко внедренных в советскую разведку, что даже простые рассуждения на тему о их возможных личинах граничили с государственной изменой.

— Не скромничайте, Эмори, — прервал его президент. — Не мы узнали о Мэттиасе. Вы, и только вы. У вас хватило проницательности походить вокруг «великого человека», как вы его именуете.

— Только из чувства горечи, господин президент. Ведь это вы потребовали от одного из его помощников выложить правду. И он сделал это в Овальном кабинете. Он сказал, что они не знают, откуда поступила информация. Известно, что принес ее лично Мэттиас. Мне бы этого никогда не сказали.

— Это не моя заслуга, а заслуга Овального кабинета, — сказал Беркуист. — Невозможно лгать человеку, занимающему этот кабинет... конечно, если вы не Энтони Мэттиас.

— Говоря по совести, господин президент, в его намерения не входило ввести вас в заблуждение, — мягко произнес Брукс. — Он полагал, что поступает правильно.

— Он полагал, что должен сидеть в моем кресле в моем кабинете. Господи, да о чем говорить! Он и сейчас продолжает полагать именно так! Его мания величия не имеет пределов! Продолжайте, Эмори.

— Хорошо, сэр, — поднял взгляд Брэдфорд. — Мы пришли к выводу о том, что Мэттиас пытается вынудить Хейвелока подать в отставку, вытащить своего бывшего студента и одного из наших лучших сотрудников из Управления консульских операций. Мы не стали в то время разглашать свой вывод, так как не знали, с какой конечной целью государственный секретарь затеял все дело. Мы и сейчас не знаем этого.

— Но мы продолжили расследование, — подхватил Беркуист, — потому, что не понимали, с чем имеем дело — то ли со сломавшимся разведчиком, который хочет оставить службу, то ли с организованной фальшивкой, — хуже чем с фальшивкой — с лакеем Мэттиаса, готовым на убийство женщины ради того, чтобы иметь возможность служить великому человеку вне формальных структур. О, это была бы великолепная работа! Международный эмиссар Святого Мэттиаса. Или, может быть, Императора Мэттиаса, Правителя всех Штатов и Территорий Республики?

— Брось, Чарли, — слегка коснулся рукава президента Хэльярд. Он был единственным в комнате, кто мог позволить себе столь интимный жест. — Теперь все кончено, и мы собрались здесь по другому поводу.

— Если бы не этот сукин сын Мэттиас, нам вовсе не надо было бы собираться! Мне трудно об этом забыть. Так же как и всему миру... когда-нибудь... если, конечно, на земле к тому времени останутся существа, способные помнить.

— Может быть, мы вернемся к обсуждению более серьезного кризиса, господин президент? — мягко произнес Брукс.

Беркуист откинулся в кресле. Он посмотрел на аристократичного посла и перевел взгляд на старого генерала.

— Когда ко мне пришел Брэдфорд и убедил меня в том, что в высших эшелонах государственной власти назревает заговор, в котором замешан Энтони Мэттиас, я обратился за помощью к вам и только к вам, никому более. По крайне мере пока. Я готов выслушать от вас критические замечания, тем более, что они у вас наверняка есть.

— За этим вы нас и позвали, — сказал Хэльярд и добавил: — Сэр.

— Ты, Мэл, известный критикан. — Президент кивнул представителю государственного департамента. — Прошу прощения. Итак, мы остановились на том, что ни тогда, ни сейчас не знаем, с какой целью Мэттиас хотел вывести Хейвелока из игры. Однако Эмори нарисовал нам вероятный сценарий происходящего.

— Абсолютно невероятный, — подчеркнул Брэдфорд. Его руки теперь лежали на столе поверх бумаг. Заместитель госсекретаря больше не нуждался в своих записях. — Дело, которое Мэттиас повел против Каррас, было проработано в мельчайших деталях. Внезапно на поверхность всплывает раскаявшийся террорист из группы Баадерра-Майнхоф. Он молит об отпущении грехов. Он готов сообщить важную информацию в обмен на отмену смертного приговора и предоставление безопасного убежища. Бонн неохотно соглашается, и мы узнаем все, что этот человек сообщил. Женщина, работающая с оперативником из Консульских операций в Барселоне, является на самом деле сотрудником КГБ. Террорист описывает способ передачи приказов. Этот метод требовал передачи ключа. В багажной камере аэропорта обнаруживается саквояж или чемоданчик, наполненный доказательствами, вполне достаточными для осуждения этой женщины. Там содержался детальный анализ всех операций, проведенных ею и Хейвелоком за последние недели, краткое, но достаточно полное изложение строго секретной информации, направленной Хейвелоком в госдеп, радиочастоты, которыми мы пользуемся, и копии наших кодов. В саквояже находились разнообразные инструкции КГБ, включая шифр, который ей надлежало использовать для контактов с Северо-западным сектором деятельности КГБ, если в таких контактах возникнет необходимость. Мы проверили шифр и получили ответ.

Брукс слегка приподнял руку жестом человека, привыкшего ко всеобщему вниманию.

— Генерал Хэльярд и я знакомы с большей частью того, что вы излагаете. Нам не известны лишь некоторые подробности. Я полагаю, что у вас есть какие-то причины рассказывать все столь детально?

— Да, такие причины есть, господин посол, — ответил Брэдфорд. — Это касается Дэниела Стерна. Будьте снисходительны.

— Коль скоро вы упомянули об этом, — вмешался генерал, — как вам удалось проверить шифр?

— Мы использовали три основных радиочастоты, на которых ведутся переговоры между судами в том районе Средиземного моря. Советы обычно используют такие частоты.

— Что-то больно примитивно для них, будь я проклят! Вам не кажется?

— Я, конечно, не специалист, генерал, но мне, будь я проклят, такой подход представляется весьма разумным. Выяснив, к какому методу прибегаем мы (я был вынужден сделать это), я пришел к выводу, что наши способы вряд ли более эффективны, чем их. Мы обычно избираем частоты, где проходит более слабый сигнал, не очень ясный и легко, в случае обнаружения, поддающийся глушению. Вы же не можете глушить переговоры между судами, и независимо от загрузки эфира шифрованная передача достаточно быстро достигает адресата.

— Весьма убедительно, — заметил Брукс.

— За последние четыре месяца мне пришлось пройти несколько ускоренных курсов обучения. Благодаря распоряжению президента я также общался с лучшими умами нашего научного сообщества.

— Причина, естественно, не объяснилась, — вмешался Беркуист, бросив взгляд в сторону пожилых участников совещания. Затем он опять повернулся к Брэдфорду: — Итак, вы убедились в подлинности шифров КГБ...

— Это был факт, который в наибольшей степени доказывал ее вину. Шифр невозможно подделать. Ее имя было запущено в механизм ЦРУ, а это очень мощный механизм, надо признать. — Брэдфорд выдержал паузу. — Как вы знаете, а может, и не знаете, генерал... и господин посол, именно в этот момент я и возник на сцене. Я не стремился к этой чести, все произошло по чистой случайности. Меня разыскали два человека, с которыми я работал при Джонсоне... и в Юго-Восточной Азии.

— Огрызки нашей благотворительной «помощи» Вьетнаму, оставшиеся после всего на работе в ЦРУ? — сардонически усмехнулся Хэльярд.

— Да. — Заместитель госсекретаря отнюдь не смутился. — Два человека с огромным опытом тайных операций — удачных и не очень, — который позволил им стать так называемыми оперативными контролерами наших агентов в советском государственном аппарате. Однажды вечером они позвонили мне домой из нашего местного бара в Бервин-Хайтс и пригласили вспомнить старые времена. Когда я заметил, что уже поздно, мой собеседник сказал, что поздно не только для меня одного, и, кроме того, я дома, а им пришлось проделать немалый путь из Макдин и Лэнгли до Бервин-Хайтс. Я все понял и присоединился к ним.

— Мне не доводилось слышать этой истории, — прервал Брэдфорда посол. — Будет ли справедливо предположить, что эти джентльмены не обратились с сообщением по своим обычным каналам, а направились непосредственно к вам?

— Да, сэр. Они были обеспокоены.

— Нам следует возблагодарить Господа за то, что старые грешники сохранили дружеские отношения, — сказал президент. — Не получив вразумительных объяснений по своим «обычным каналам», они обратились к нам. Они доложили, что это дело вне их компетенции. Вот так оно оказалось в руках у Брэдфорда.

— Но в просьбе собрать информацию о Каррас нет ничего необычного. Заурядный сбор сведений разведывательными методами, — сказал Хэльярд. Что их, собственно, говоря, обеспокоило?

— Запрос был составлен в крайне негативном тоне. Он предполагал, что женщина настолько хорошо укрыта и законспирирована, что расследование ЦРУ не принесет результатов. Это означало одно — она будет признана виновной независимо от итогов расследования.

— Значит, их оскорбил высокомерный тон документа? — высказал предположение Брукс.

— Нет. Они уже давно привыкли к высокомерному отношению со стороны госдепа. Их обеспокоило то, что предвзятая точка зрения в отношении виновности этой женщины вряд ли соответствует истине. Они связались с пятью источниками информации в Москве (ни один из них не знал о существовании других), и все полученные ответы оказались отрицательными. При этом надо сказать, что эти источники имели доступ к самым секретным досье КГБ. Так вот, Каррас была чиста, и кто-то в госдепе сознательно стремился ее замарать. Когда один из моих приятелей обратился к помощнику Мэттиаса с рутинной просьбой о предоставлении дополнительных сведений, тот ответил, что дальнейшее расследование можно прекратить, так как госдеп якобы обладает уже всей необходимой информацией. Иными словами, она была приговорена к смерти вне зависимости от выводов ЦРУ. Мой бывший коллега не сомневался в том, что любой доклад управления будет положен под сукно. Но ЦРУ знает: Дженна Каррас не работает и никогда не работала в КГБ.

— Каким же образом ваши друзья объяснили появление шифра КГБ в чемодане Каррас?

— Кто-то из Москвы передал его, — ответил Брэдфорд. — Тот, кто работает вместе с Мэттиасом или — на него.

И вновь тишина за столом возвестила о возможности невозможного, и вновь ее первым нарушил генерал.

— Но мы исключили вероятность этого! — воскликнул он.

— Мне хотелось бы, чтобы мы пересмотрели наш более ранний вывод, — спокойно ответил Брэдфорд.

— Но, кажется, мы до конца проработали этот вариант, — сказал Брукс, глядя на Брэдфорда. — Как с практической, так и концептуальной точек зрения данная теория представляется невероятной. Мэттиас неразрывно связан с Парсифалем. Один не может существовать без другого. Тем не менее Советский Союз не знает о существовании Парсифаля. В противном случае на нас уже обрушились бы десять тысяч боеголовок, уничтожив половину страны и все наши военные сооружения. У русских нет иного выбора, кроме как нажать на кнопку запуска, отложив вопросы на время после первого удара. Наша разведка тщательно следит за состоянием русских ракет. Они не приведены в состояние повышенной боеготовности. По вашим словам, мистер Брэдфорд, на нашей стороне только время.

— Я по-прежнему придерживаюсь своей позиции, господин посол. Шифр КГБ в чемоданчике Каррас — не более чем ложная улика. Она невиновна. Я не верю, что шифр может быть предметом торговли.

— Почему нет? — поинтересовался генерал. — Разве есть вещи, которые не продаются?

— Шифры, подобные этому, не являются предметом продажи уже потому, что нет желающих покупать код, который периодически и без всякой системы меняется.

— К чему вы клоните? — прервал его Хэльярд.

— К тому, генерал, — Брэдфорд несколько повысил голос, — что кто-то в Москве должен был снабдить кого-то этим кодом. Возможно, мы находимся ближе к Парсифалю, чем думаем.

— Поясните вашу идею, пожалуйста! — произнес Брукс, подавшись вперед.

— Кто-то так же отчаянно, как и мы, пытается выйти на Парсифаля. И по тем же самым причинам. Кто бы это ни был, он здесь, в Вашингтоне. Возможно, мы ежедневно встречаемся. Я знаю только то, что он работает на Москву, а разница между нами и ним лишь в том, что он ищет Парсифаля дольше, чем мы. Он узнал о Парсифале раньше нас. Это означает, что и в Москве кто-то знает о нем. — Брэдфорд глубоко вздохнул. — В этом суть самого ужасного кризиса изо всех, перед которыми стояла эта страна. В Вашингтоне сидит агент «крот», который может нарушить баланс сил, поставить под сомнение всемирное признание нашего военного и морального превосходства, которые и составляют понятие мощи и силы. Это произойдет, если он первым доберется до Парсифаля. И он способен сделать это, так как знает то, что неизвестно нам. Он знает, кто является Парсифалем.

Глава 18

Мужчина был в темном плаще и низко надвинутой на лоб широкополой шляпе, выбирался из двухцветной спортивной машины и из-за темноты едва не угодил в огромную лужу. Крупные капли дождя стучали по капоту, разбивались о ветровое стекло, барабанили по виниловой крыше автомобиля и взрывались мириадами брызг на покрытой гравием пустынной автомобильной стоянке у самого берега реки Потомак. Человек вынул золоченую газовую зажигалку, чиркнул колесиком, высекая пламя, и тут же спрятал ее обратно. Рука в перчатке осталась в кармане плаща. Он подошел к ограде и посмотрел вниз на мокрую листву и на полосу густой грязи, уходящую в черные воды реки. Подняв голову, он всмотрелся в противоположный берег; уличные огоньки Вашингтона мерцали за дождевой пеленой. Услышав позади себя шарканье подошв по мокрому гравию, мужчина обернулся.

Из темноты появился человек в черно-зеленой пятнистой камуфляжной накидке и тяжелой широкополой кожаной шляпе. На вид ему было лет тридцать. Жесткое лицо с широко расставленными пустыми глазами покрывала густая щетина. Судя по его нелепо-гротескной ухмылке, человек уже порядочно набрался.

— Эй, ну как, а?! — развязно заорал человек в накидке. — Бах! Трах! Бум!.. Капут! Ну точно желторотый рикша, на которого наехал танк. Бабах! Вы такого никогда не видели!

— Отличная работа, — произнес человек в плаще.

— Будь здоров, не кашляй! Я поймал их, как раз когда они подкатили. Бах! Эй, я вас почти не вижу. Это вы, что ли?

— Да, я. Но вы меня огорчаете.

— Это почему? Я классно все сделал.

— Вы пьяны. Я думал, мы договорились о том, что вы бросите.

— Пара рюмашек. Всего-то. И у себя дома, не в забегаловке какой-нибудь... нет, сэр!

— Вы уже общались с кем-нибудь?

— Господи, конечно же нет!

— Как выбрались оттуда?

— Как вы и сказали. На автобусе... трех автобусах... пару последних миль на своих двоих.

— По дороге?

— Никак нет. Что я, не помню Дананг?

— Отлично, вы заслужили свою награду.

— Да?

— Как это вышло, что газеты об этом ни слова? Ведь рвануло что надо! Горело небось несколько часов, видать было за несколько миль. Почему?

— Это были не очень важные персоны, сержант. Я же вам говорил. Сволочи, предавшие таких, как вы и я, которые оставались здесь и наблюдали, как нас убивают там.

— Ага, значит, я чуть-чуть рассчитался. Наверное, мне пора отправляться к себе в госпиталь?

— Вовсе не обязательно. — Человек в гражданском, к которому обращались «майор», спокойно вынул из кармана руку в перчатке. В руке был маленький автоматический пистолет 22-го калибра, почти незаметный в темноте под дождем. Человек поднял пистолет и выстрелил.

Сержант упал. Его окровавленная голова скрылась под мокрой военной накидкой. Человек в гражданском вытер оружие о свой плащ, присел и разогнул пальцы правой руки трупа.

* * *

Двухцветная спортивная машина неслась по проселочной дороге в Мэриленде. Яркие лучи фар выхватывали из темноты скалы, придорожные валуны в высокой траве, низко стелящейся под порывами ветра, косые струи дождя. Водитель в темном плаще и низко надвинутой на лоб широкополой шляпе увидел то, что ожидал, и начал притормаживать. Прежде чем машина остановилась полностью, ее фары погасли. На обочине дороги, рядом с изгородью из колючей проволоки маячил белый корпус машины скорой помощи с правительственными номерными знаками и надписью на дверце: «Военно-морской госпиталь, Бетесда. Скорая помощь. 14».

Водитель поставил автомобиль бок о бок с длинным белым микроавтобусом. Он вновь извлек зажигалку, откинул крышку и поднес на короткий момент пламя к правому окну. Дверца медицинской машины открылась, и из нее на дождь выскочил молодой человек. На вид ему не было и тридцати. Под распахнутым форменным плащом виднелся белый халат госпитального служащего.

Водитель спортивного автомобиля нажал на кнопку в подлокотнике своего сиденья. Правое стекло опустилось.

— Влезайте! — прокричал он, перекрывая шум дождя. — Вы там насквозь промокнете!

Молодой человек с характерной латиноамериканской внешностью втиснулся в машину, захлопнул за собой дверцу и смахнул рукой капли влаги со смуглого лица. Под буйной черной шевелюрой ярко сверкали крупные, выразительные глаза.

— Вы мой должник, мамочка, — произнес латинос. — О, большая мама должна мне большую шоколадку.

— Я, конечно, заплачу, хотя можно сказать, что вы всего-навсего погасили свой старый должок.

— Давайте без шуток, мама майор.

— Если бы не я, вас бы давно уже расстреляли в районе военных действий или в лучшем случае вы ворочали бы до сей поры камни в Ливенуорте. Не забывайте, капрал, об этом.

— Я пустил в расход этого шамана для вас! Платите!

— Вы пустили в расход, как вы выражаетесь, двух военных полицейских в Плейку, которые застукали вас в тот момент, когда вы пытались украсть наркотики из военного грузовика с медикаментами. Разве вам не повезло, что я оказался рядом? В реке очутились еще двое «пропавших без вести».

— Еще бы, мамочка, конечно повезло! А кто была свинья, сообщившая мне о грузовике? Это были вы, майор!

— Я знаю, что вы весьма, предприимчивая личность. Все эти годы я внимательно наблюдал за вами. Вы меня ни разу не видели, но я видел вас и всегда знал, где можно вас отыскать. Долги надо возвращать.

— Это верно, но вы ошибаетесь, майор. Недавно я видел вас вечером в телевизионных новостях. Вы вылезали из здоровенного лимузина в Нью-Йорке. У здания ООН, не так ли? Или это были не вы?

— Думаю, что нет.

— Конечно вы! Я всегда узнаю свою большую мамочку, как только завижу. Вы, должно быть, крупная шишка! Так что придется платить, мама. Придется платить, и очень много.

— Бог мой, до чего же вы мне надоели!

— А вы заплатите, и дело с концом.

— Прежде всего пистолет, — возразил человек в плаще. — Я его вам дал и теперь хочу получить назад. Я сделал все для вашей безопасности, никакая баллистическая экспертиза не сможет установить его происхождения.

Санитар сунул руку в карман форменного плаща и вынул маленький пистолет, размером и калибром идентичный тому, который водитель спортивной машины использовал всего час назад на стоянке у Потомака.

— Он разряжен, — заметил латиноамериканец, протягивая в темноте пистолет. — Вот он, берите!

— Передайте его сюда!

— Да забирайте! Что за черт, я в этой темноте ничего не вижу! Черт! Что это?!

Водитель, потянувшись за пистолетом, промахнулся, и его ладонь скользнула по голой руке собеседника, задрав широкий рукав плаща.

— Простите, — произнес он, — Мой перстень, кажется, оцарапал вам руку.

— Плевать, мамочка. Деньги. Давайте мне мой заслуженный заработок.

— Сейчас. — Человек в черном плаще опустил пистолет в карман и чиркнул зажигалкой. В свете пламени стала видна лежавшая между ними на сиденье пачка банкнот, скрепленная эластичной лентой. — Вот они. Пятьдесят штук по сто долларов. Деньги чистые, разумеется. Пересчитаете?

— Зачем? Теперь я знаю, где вас можно найти, — осклабился санитар, открывая дверцу машины. — И вам, большая мамочка, придется частенько встречаться со мной.

— Буду ждать с нетерпением, — ответил водитель.

Санитар захлопнул дверь и направился к своей машине. Ветер раздувал полы его плаща. Человек в машине отклонился в тень и внимательно наблюдал за ним, взявшись за ручку дверцы, готовый выскочить наружу, как только произойдет то, на что он рассчитывал.

Санитар начал спотыкаться, потом потерял равновесие и повалился вперед, уцепившись в последний момент за борт «скорой помощи». Задрав голову, он взвыл от боли, и через три секунды рухнул на мокрую траву.

Человек в плаще выскочил из машины и быстрым шагом направился к покойнику, доставая на ходу из кармана стеклянный цилиндр. Присев рядом с лежащим санитаром, он закатал широкий рукав на безжизненной руке. Держа в левой руке стеклянный пузырек, в правую взял шприц, наполнил его и вонзил иглу в расслабленную плоть. Спустя некоторое время шприц был пуст. Не вынимая его, человек в плаще перегнулся через лежащее перед ним тело, подтянул вторую руку покойника и зафиксировал его пальцы на стекле и головке шприца. Потом отпустил ее. Рука упала.

Человек распрямился. Он заметил, что несколько банкнот из тех, которые он только что передал санитару, валялись на земле. Остальные, очевидно, оказались под трупом. Шагнув к «скорой помощи», он открыл дверцу. Внутри царил полный порядок — как и полагается в военно-морском госпитале. Вынув из кармана маленький автоматический пистолет, он бросил его на сиденье. Потом из внутреннего кармана плаща извлек четыре стеклянных флакончика — два полных и два пустых. На каждом была наклейка с одинаковым текстом:

Военно-морской госпиталь, Бетесда. Использование под строгим контролем. Содержимое: С17 Н19 NO3 H2O.

Морфий.

Подержав флаконы в руке, человек в плаще бросил их на пол кабины.

Неожиданно резкий порыв ветра швырнул ему в лицо холодные струи дождя. Мужчина попытался удержать свою шляпу, но опоздал. Шляпа, ударившись о борт микроавтобуса, покатилась по траве. Человек в плаще поспешил к ней. Даже в темноте была видна густая проседь, пересекавшая ото лба к затылку его волнистую темную шевелюру.

По правде говоря, Николай Петрович Маликов был сильно раздражен, и намокшие волосы были лишь частичной причиной его раздражения. Он опаздывал. В силу своей должности — заместителя госсекретаря Артура Пирса ему еще следовало переодеться и вообще привести себя в приличный вид. Человек, занимающий столь высокое положение в правительственном аппарате США, не должен бегать по грязи под проливным дождем. Вернувшись домой, нужно срочно вызывать лимузин — ведь он договорился провести вторую половину вечера с английским послом, чтобы за бокалом обсудить проблемы, связанные с ОПЕК[44], и подумать о тех совместных мерах, которые могли бы предпринять их правительства.

Строго говоря, это было не то, что ожидало получить от него руководство в Москве, но сведения о возможной англо-американской стратегии в области нефтяной политики тоже были небезынтересны. Любая информация такого рода приближала Военную к власти, которую она искала и к которой стремилась с того времени, когда Ягода подвигнул ВКР на эту стезю более чем полвека назад. Только один-единственный человек, человек, который знает тайну Энтони Мэттиаса, сможет привести Военную контрразведку к ее окончательному триумфу. Триумфу во благо всего человечества.

Артур Пирс, выросший на ферме в Айове, но рожденный в русском поселке Раменское под Москвой, повернулся и зашагал к своей машине. Он не имеет права на усталость. Нельзя остановиться ни на мгновение, разгадывая эту бесконечную шараду.

* * *

Посол Эдисон Брукс в недоумении уставился на Брэдфорда.

— Вы утверждаете, что их тайный агент, этот «крот», знает кто такой Парсифаль! Позволительно спросить, на основе чего вы сделали столь экстраординарные заявления?

— На основании событий на Коста-Брава, — ответил заместитель госсекретаря. — А также и тех, что произошли за последние семьдесят два часа.

— Давайте все по порядку, — распорядился президент.

— На последней стадии операции «Коста-Брава» Хейвелока снабдили радиопередатчиком, калибровка настройки которого была изменена, — начал Брэдфорд. — Это сделали специалисты ЦРУ в Мадриде — они, естественно, не имели ни малейшего представления о том, с какой целью это делается или кто им станет пользоваться. Как вы знаете, вся операция на Коста-Брава готовилась и координировалась Стивеном Маккензи, наиболее опытным специалистом ЦРУ по проведению мероприятий такого рода. Секретность операции была полностью гарантирована.

— Абсолютно, — вмешался Беркуист. — Маккензи умер от коронарной недостаточности три недели спустя. В его смерти не было ничего подозрительного. Врач, широко известный и уважаемый специалист, подвергся самому тщательному допросу. Маккензи умер естественной смертью.

— Ему одному были известны все, подчеркиваю, все детали, — продолжил Брэдфорд. — Он нанял катер, двух мужчин и женщину-блондинку, которая знала чешский. Этого должно было быть вполне достаточно — в темноте и на некотором расстоянии, — чтобы точно сыграть ту роль ужасов на пляже. Все трое — обычные подонки общества: два мелких торговца наркотиками и проститутка. Им обещали весьма приличное вознаграждение. Вопросов они не задавали. Хейвелок послал свое радиосообщение, пользуясь шифром КГБ. Он думал, что сообщение получит группа Баадера-Майнхоф, находящаяся на катере неподалеку от берега. На самом деле сигнал принял Маккензи и дал команду своим людям приступать. Через несколько минут Хейвелок увидел то, что ему полагалось увидеть. Операция на Коста-Брава завершилась.

— И вновь я должен сказать, — нетерпеливо прервал его голос, — мы с генералом знакомы с основными фактами...

— Операция на Коста-Брава завершилась, — невозмутимо, но все же чуть быстрее продолжил Брэдфорд. — Кроме президента и нас троих о ней никто не знал. Маккензи организовал ее подготовку и проведение так, что ни одна группа не знала, что делают остальные. Мы же сообщили лишь о том, что полностью отвечало версии об агенте-двойнике. Нет никаких сверхсекретных докладов или материалов в досье, которые противоречили бы этой версии. Со смертью Маккензи ушел последний человек вне нашей группы, знавший правду об операции.

— Не совсем так, — произнес Хэльярд. — Осталась Дженна Каррас. Она скрылась от вас, но она тоже знает.

— Она знает лишь то, что ей было сказано. Кстати, ведь именно я беседовал с ней в отеле в Барселоне. И у меня было две задачи. Во-первых, напугать ее и тем самым заставить поступать так, как мы хотим. Таким образом, мы якобы спасаем ее жизнь. Во-вторых, лишить ее равновесия, заставить вести себя необычно, что вызвало бы подозрения у Хейвелока и укрепило бы его в мысли о том, что он имеет дело с агентом КГБ. У него не должно было остаться ни сомнений, ни эмоций. Если бы женщина строго следовала моим инструкциям, то сейчас находилась бы в полной безопасности. Можно сказать и иначе: если бы мы вовремя нашли ее, то сейчас ей не приходилось бы убегать от человека, стремящегося убить ее (и Хейвелока тоже), с целью сохранить в тайне всю правду о Коста-Брава. Их хотят убрать, потому что они оба знают правду.

Посол Брукс присвистнул от изумления.

— Итак, мы наконец добрались до последних семидесяти двух часов, — сказал он, — которые начались со звонка в Рим — звонка, происхождение которого нам так и не удалось установить. Перед этим был произнесен пароль. Его предложил Дэниел Стерн.

— Да, сэр. Коль-де-Мулине. Мне уже что-то показалось подозрительное в докладе агента-наблюдателя. Но я не мог определить для себя, что именно. Теперь, после разговора с ним, многое видится четче.

— Некий тип по имени Риччи, которого он раньше не видел, — произнес Брукс. — Два специалиста-взрывника, о которых ему также ничего не было известно.

— И мощный взрыв, произошедший через двенадцать минут после, подчеркиваю, после перестрелки на мосту, — добавил Брэдфорд. — А кроме того, его формулировка — Каррас как укол по самолюбию Советов. Дескать, пусть Москва подавится своей приманкой...

— Все это сплошная ложь, — вмешался генерал Хэльярд. — Бомба предназначалась для машины, в которой находилась Каррас. Сколько, вы говорите, было убито? Семь человек на дороге у подхода к мосту? Господи, да заряд такой мощности просто разнес бы в клочья и автомобиль, и всех, кто в нем сидел. И выясняется, что наши люди ничего не знали об этом.

— В результате стараний человека, именуемого Риччи, — добавил Брэдфорд. — Какой-то никому не известный корсиканец и с ним два человека огневой поддержки, которые на самом деле являются специалистами-взрывниками. Их прислал Рим. Но двое исчезли и даже не делали попытки вступить в контакт с посольством. По словам нашего агента, это ненормально. Они просто не осмелились вернуться в Рим.

— Их посылали наши люди, — сказал Беркуист. — Но возникли они со стороны. У них была особая договоренность с человеком, который сделал последний звонок в Рим. «Двусмысленность».

— Тот же самый человек, господин президент, который способен связаться с Москвой и заполучить подлинные шифры КГБ, в которые только и мог поверить такой профессионал, как Хейвелок. Человек, который знает всю правду о Коста-Брава и который стремится не меньше, а может, и больше нашего сохранить суть операции в тайне.

— Но почему? — спросил генерал.

— Потому что, если мы вернемся к истокам и тщательно проанализируем все ее аспекты, мы сможем установить, что он там присутствовал.

Президент и генерал отреагировали на эти слова так, как реагируют люди, узнавшие о неожиданной смерти близкого человека. Только Брукс остался спокоен. Он внимательно смотрел на Брэдфорда, не скрывая, что по достоинству оценил его интеллектуальные способности.

— Ничего себе заключеньице, сынок, — только и смог произнести генерал.

— Никак иначе я не могу это объяснить, — продолжил Брэдфорд. — Казнь Хейвелока была санкционирована. Необходимость ее была понята даже теми людьми, которые уважали его за прошлые заслуги. Он стал другим — психопатом, убийцей, представляющим опасность для всей агентурной сети. Но почему женщину решили переправить через границу на Коль-де-Мулине? Почему специально подчеркивалось, что она не больше, чем подсадная утка, а ее бегство — урок для русских, в то время как уже была приготовлена взрывчатка, которая должна была разнести машину с Каррас так, чтобы от нее ничего не осталось? Зачем?

— Затем, чтобы поддержать версию ее гибели на Коста-Брава, — сказал Брукс. — Если она останется жива, она может попросить убежища и рассказать все. Ей нечего терять.

— То, что было только имитировано той ночью на пляже, должно было произойти на самом деле, — пояснил президент. — Она должна была быть уничтожена в районе моста, чтобы никто уже не мог опровергнуть версию о ее смерти на Коста-Брава.

— Значит, вы утверждаете, что человек, который позвонил и санкционировал казнь Хейвелока, — неуверенно произнес помрачневший генерал, — вы полагаете, что тип, который использовал пароль «Двусмысленность» и послал Риччи с двумя нитроглицеринщиками на Коль-де-Мулине через Рим... он был на побережье той ночью?

— Все говорит за это, генерал.

— Но, Господи, каким образом...

— Потому, что этот человек знает, что Дженна Каррас жива, — ответил Брукс, по-прежнему не сводя глаз с Брэдфорда. — По крайней мере, ему известно, что на Коста-Брава была убита не она. Больше никто об этом не знает.

— Все это не более чем умозрительные рассуждения. Все осталось бы в тайне, если бы мы сами не разыскивали ее вот уже без малого четыре месяца.

— Мы ищем, даже не упоминая о ней, — возразил заместитель госсекретаря. — Естественно, не намекая на то, что она жива. Разыскивается не конкретный человек, а некая женщина, опытный специалист в конспиративной деятельности, которая может обратиться к людям, с которыми она работала раньше под различными псевдонимами. Мы обращаем внимание лишь на внешние данные и знание языков.

— Не могу согласиться с вами, — покачал головой генерал с видом военного стратега, заметившего ошибку в плане тактического маневра. — Маккензи сделал из операции на Коста-Брава мозаику, целостная картина которой была известна только вам. ЦРУ в Лэнгли ничего не знало о Мадриде, а о вашей встрече в Барселоне не ведали ни в Лэнгли, ни в Мадриде. И в этих условиях кто-то сумел вычислить то, о чем не мог иметь ни малейшего представления? Если вы, конечно, уверены в том, что Маккензи вас не продал или не допустил промаха.

— Я не думаю, что виноват Маккензи. — Заместитель госсекретаря выдержал паузу. — Полагаю, что человек, использовавший пароль «Двусмысленность», занялся проблемой Парсифаля три месяца назад. Он знал, на что следует обращать внимание, и поэтому был крайне встревожен вызовом Хейвелока в Мадрид под грифом секретности «четыре ноля».

— Следовательно, это человек с максимальной степенью допуска к государственным тайнам — здесь, в госдепе, — вмешался посол. — Он имеет доступ к самым секретным служебным материалам.

— Да. Он следит за деятельностью Хейвелока и чувствует, что что-то происходит. Он летит в Испанию, находит Хейвелока в Мадриде и следует за ним до Барселоны. Там уже был я, так же как и Маккензи. Он безусловно знает меня в лицо, поскольку мы с Маккензи дважды встречались, логично допустить, что он видел нас вместе.

— И дополняя ваше предположение, вполне резонно полагать, что в КГБ на Маккензи имеется досье. Оно настолько пухлое, что советская разведка не могла не встревожиться. — Брукс наклонился вперед, глядя прямо в глаза Брэдфорду. — Пересылается фотография, и человек, которого мы сейчас стараемся вычислить, увидев вас с Маккензи в Барселоне, тотчас понимает, что заваривается серьезная секретная операция.

— Да, все могло произойти именно так. Согласен.

— С чересчур большим количеством теоретических допущений свашей стороны, — упрямо гнул свое генерал.

— Мне кажется, Мэл, что заместитель госсекретаря еще не закончил. — Посол кивнул на бумаги, которые перелистывал Брэдфорд. — Не думаю, что он дал разгуляться своему воображению без достаточного на то основания. Разве я не прав?

— В целом правы.

— Почему не ответить простым «да»?

— Да, — поправился Брэдфорд. — Боюсь, что могу предстать перед судом за свой вчерашний поступок; но я счел это необходимым. Мне надо было скрыться от телефонных звонков и посетителей. Я понял, что нужно перечитать все материалы и как следует все обдумать. Я отправился в хранилище секретных документов Управления консульских операций и взял показания Хейвелока, сделанные под действием химических препаратов. Я забрал сверхсекретный документ домой и изучал его до трех ночи, сравнивая с устным отчетом Маккензи по возвращении из Барселоны. Между ними имеются некоторые противоречия.

— В чем именно? — спросил Брукс.

— В том, что планировал Маккензи и что видел Хейвелок. Он видел то, что мы хотели, — бросил президент. — Вы сами сказали это несколько минут тому назад.

— Не исключено, что он видел больше, чем мы думаем, и значительно больше того, что намеревался продемонстрировать Маккензи.

— Но Маккензи сам там был, — запротестовал Хэльярд. — Что за чертовщину вы несете?

— Маккензи находился примерно в семидесяти ярдах от Хейвелока и пляж ему был не очень хорошо виден. Его больше интересовала реакция Хейвелока, чем тот спектакль, который он неоднократно репетировал. По сценарию все должно было произойти у самой воды. Пули уходят в воду, женщина падает на песок, ее тело перекатывается в волнах прибоя... Неподалеку, в пределах досягаемости — катер... С определенного расстояния и в темноте это должно было создать нужный эффект.

— Выглядит весьма убедительно, — согласился Брукс.

— Да, очень, — кивнул Брэдфорд. — Но в описании Хейвелока все было иначе. То, что видел он, оказалось несравненно более убедительно.

Под влиянием препаратов в клинике в Вирджинии он буквально пережил все это заново, включая и эмоциональный шок. Он видел, как пули врезались в песок, как женщина с криками бежала по направлению к дороге, а не к воде, и двух человек, уносящих тело. Двух человек.

— Но ведь двое и были наняты, — удивленно заметил Хэльярд. — В чем проблема?

— Один из них должен был оставаться в двадцати футах от берега на катере с работающим двигателем. Второй — стрелять из автомата, потом доставить «мертвое тело» к катеру и затащить на борт. Расстояние, степень освещенности, игра луча прожектора — все это было отработано заранее. Прожектор остался единственным элементом первоначального плана; Хейвелок видел его. Перед ним развернулся вовсе не спектакль. Хейвелок был свидетелем настоящего убийства.

— Боже мой! — Генерал откинулся на спинку кресла.

— Маккензи ни о чем подобном не упоминал? — поинтересовался Брукс.

— Я не думаю, что он вообще видел всю сцену. Мне он только сказал: «Похоже, мои артисты устроили спектакль что надо». Он оставался на холме над дорогой еще несколько часов, наблюдая за Хейвелоком, и ушел перед рассветом, опасаясь, что Хейвелок заметит его.

Эдисон Брукс потер подбородок ладонью и задумчиво произнес:

— Значит, человек, которого мы ищем, который нажал на спусковой крючок на Коста-Брава, человек, узнавший пароль «Двусмысленность» от Стерна и объявивший Хейвелока «не подлежащим исправлению», является советским агентом, засевшим в государственном департаменте?

— Да, — ответил заместитель госсекретаря.

— И он стремится так же отчаянно отыскать Парсифаля, как и мы, — заключил президент.

— Да, сэр.

— Но, если я правильно вас понял, — поспешно заговорил Брукс, — здесь есть одна крупная неувязка. Он не передал информацию потрясающей важности своему руководству в КГБ. В ином случае мы непременно знали бы об этом.

— Больше того, господин посол, он не только не переправил информацию, но и сознательно ввел в заблуждение одного из крупных руководителей КГБ. — Брэдфорд выбрал из пачки один документ и уважительно передал его направо седоволосому политику. — Это я приберег напоследок. Не случайно и не с целью поразить вас, а лишь потому, что документ не имеет смысла, если предварительно не обсудить все связанные с ним вопросы. Честно говоря, я до сих сам не до конца в нем все понимаю. Это шифрограмма от Петра Ростова из Москвы. Он начальник Управления внешнеполитической стратегии КГБ.

— Шифрограмма из советской разведки?! — с изумлением воскликнул Брукс, принимая листок бумаги.

— Вопреки широко распространенным представлениям, — улыбнулся заместитель госсекретаря, — разработчики стратегии противостоящих разведок часто вступают в контакт. Это очень практичные люди, занимающиеся чертовски практичным делом. И не любят создавать ненужных проблем там, где их нет. Судя по сообщению, КГБ не имеет никакого отношения к событиям на Коста-Брава. Он хочет, чтобы мы знали об этом. Подполковник Бейлор в своем докладе, кстати, сообщал, что Ростов в Афинах выследил Хейвелока, и, хотя имел возможность вывезти его из Греции через Дарданеллы в Россию, почему-то решил этого не делать.

— Когда вы это получили? — спросил отставной посол.

— Двадцать четыре часа назад, — ответил президент. — Мы долго изучали послание, стараясь полнее уловить смысл. Ответа, естественно, не требуется.

— Прочтите вслух, Эдисон, — попросил Хэльярд.

— Шифровка адресована Д. С. Стерну. Начальнику Управления консульских операций, государственный департамент Соединенных... — Брукс поднял глаза на Брэдфорда. — Стерн убит три дня назад. Разве Ростов может не знать об этом?

— Если бы знал, не послал бы. Он не имеет права допустить даже малейшего подозрения на то, что КГБ повинно в его смерти. Он действительно не знает, что Стерн погиб. Впрочем, как и все остальные.

— Было сообщение только о гибели Миллера, — пояснил Беркуист. — Мы не могли скрыть ее — шум поднялся по всему госпиталю в Бетесде. Но смерть Стерна и Даусона — секрет, пока, по крайней мере. Мы перевезли их семьи в хорошо охраняемый лагерь в Колорадо-Спрингс.

— Читайте, — сказал генерал.

Брукс поднес листок поближе к лампе и начал читать медленно, монотонно:

— "Предательская акция на Коста-Брава осуществлена не нами. Мы также не заглотили наживку в Афинах. Известное своей гнусностью Управление консульских операций не прекращает своих провокационных действий. Советский Союз продолжает протестовать против нарушения этим учреждением права на жизнь и против актов террора в отношении невинных объектов: как личностей, так и целых народов. А если это грязное подразделение американского государственного департамента полагает, что имеет агента за стенами, окружающими площадь Дзержинского, то пусть оно знает, что предатели будут разоблачены и получат заслуженное возмездие. Повторяю, Коста-Брава — не наших рук дело".

Дочитав, Брукс уронил ручку, сжимавшую листок бумаги, и тяжело вздохнул.

— Великий Боже, — прошептал он.

— Я понял слова, произнес Хэльярд, — но не понял, что он хочет этим сказать.

— Начнем с известного, — предложил Брукс. — На площади Дзержинского нет никаких стен.

— Вот именно, — произнес Брэдфорд и, обращаясь к президенту, добавил: — На это мы не обратили внимания. Стены есть вокруг Кремля.

— Как вокруг, так и внутри, в прямом и переносном смысле, — продолжил бывший посол. — Он хочет сообщить нам, что события на Коста-Брава не могли произойти без помощи агента или агентов в Москве.

— Это понятно, — прервал его Беркуист. — А как насчет стен? Кремль? Как вы это понимаете?

— Он предупреждает нас. Он говорит, что не знает, кто стоит за этой операцией, и до тех пор, пока не выяснит этого, не может контролировать ситуацию.

— Потому что с ними нет обычных каналов связи? — спросил президент.

— И необычных тоже, — добавил Брукс.

— Борьба за власть. — Президент повернулся к заместителю госсекретаря. — От наших разведслужб за последнее время поступало что-нибудь серьезное по данной проблеме?

— Ничего такого, что выходило бы за рамки обычных трений. Старая гвардия потихоньку вымирает, появляются более молодые честолюбивые комиссары.

— Какова позиция генералитета? — поинтересовался генерал.

— Половина из них желает взорвать Омаху, а вторая половина хочет переговоров по ОСВ-3.

— И Парсифаль может их объединить, — сказал государственный деятель. — Все руки потянутся к кнопке запуска ракет.

— Но Ростов ничего не знает о Парсифале, — возразил Брэдфорд. — Он не имеет представления...

— Он что-то подозревает, — прервал его посол. — Он знает, что операция госдепа на Коста-Брава каким-то образом связана с неизвестными ему людьми в Москве. Он пытается их выявить, но не может. Это его чрезвычайно беспокоит. Возникло какое-то неравновесие. Аномалия на самом высоком уровне.

— Как вы пришли к такому умозаключению? — произнес президент, изучая текст шифрограммы, словно надеясь обнаружить в нем нечто, ускользающее от его внимания.

— Здесь об этом не сказано, сэр, — ответил Брэдфорд, кивнув Бруксу. — За исключением слова «наживка», которое относится к Хейвелоку. Как вы помните, он решил не проводить захват Хейвелока в Афинах. Ростов знает о весьма необычных отношениях, существующих между Майклом Хейвелоком и Энтони Мэттиасом. Оба чехи, учитель и ученик, оба из тех, кто выжил... во многих отношениях отец и сын, в общем, два сапога пара. А если кто-то из них или оба связаны с кем-то в Москве? Если да, то с какой целью? Непредосудительные цели можно исключить, поскольку в таком случае незачем скрывать эти связи. Несколько месяцев назад мы уже задавались вопросом о том, что задумал Мэттиас, и какая роль в этом отводится Хейвелоку. Чтобы это выяснить, мы устроили спектакль на Коста-Брава.

— Но тут появился Парсифаль, и все остальные проблемы на этом фоне оказались несущественным, — вмешался Беркуист. — Мы оказались прижатыми к стене. И мы все еще прижаты к стене. Правда, она с той поры выросла, стала мощнее и даже раздвоилась, так что теперь мы оказываемся спиной к ней, в какую бы сторону ни повернулись. К поискам Парсифаля добавились поиски еще одного человека. Кого-то, находящегося здесь, среди нас, того, кто следит за каждым нашим шагом. Советский агент, способный достать секретный код из Москвы и изменить ход операции на Коста-Брава... Господи, мы просто обязаны обнаружить его! Если он доберется до Парсифаля раньше нас, то он и тот безумец в Кремле, которому он служит, смогут диктовать нашей стране любые условия.

— Вы же прекрасно знаете, где его искать, — откликнулся генерал. — Так отловите его! Ясно, что он принадлежит к самой верхушке госдепартамента, имеет доступ к посольской секретной связи и, очевидно, дьявольски близок к Мэттиасу. Ибо, если я вас правильно понял, именно он подставил Каррас. Он достал этот знаменитый шифр, он поместил шифр в ее чемодан, он фактически приговорил ее к смерти.

— Думаю, он организовал не только шифр, но и все остальное, — задумчиво произнес Брэдфорд. — Чемодан перебежчика от Баадера-Майнхоф, наши собственные шифры и инструкции из Москвы. Одним словом, все, что обнаружилось в Барселоне... неизвестно откуда и непонятно как.

— Полагаю, дальнейшее давление на Мэттиаса бесполезно, — полуутвердительно, полувопросительно произнес Брукс.

— Бесполезно, — ответил Брэдфорд. — Он не скажет ничего нового. «Улики неопровержимы. Все соответствует истине. Все данные поступили ко мне по особым каналам».

— До Святого Антония донесся благовест! — взорвался президент.

— "Крот" в госдепе! — не мог успокоиться генерал. — Господи, да неужели его так трудно вычислить? Со сколькими сотрудниками мог переговорить Стерн? О каком отрезке времени идет речь? Несколько минут? Несколько часов? Надо просто установить, с кем он общался в тот день, вот и все!

— Стратеги из Консульских операций работают в обстановке строжайшей секретности, — сказал Брэдфорд. — У них нет расписания встреч и совещаний. В случае необходимости они просто звонят нужному человеку из госдепа, ЦРУ или Совета Национальной безопасности и немедленно получают аудиенцию. Никаких протоколов при этом, естественно, не ведется. Все это делается из соображений внутренней безопасности. Любая записка такого рода заинтересованному человеку может дать массу важнейшей информации.

— Исказить любой ценой поток правдивой информации, — задумчиво, как бы про себя, произнес президент.

— По нашему мнению, Стерн мог говорить с кем-то из шестидесяти — семидесяти пяти сотрудников госдепа, — продолжил Брэдфорд. — И, скорее всего, эта цифра занижена. Надо учесть, что есть авторитетные лица в группах специалистов, и специалисты среди известных авторитетов, у каждого из которых допуск, по максимальной степени секретности. Список может оказаться бесконечным.

— Но мы же говорим только о государственном департаменте, — с нажимом произнес седовласый Брукс. — И всего о четырех часах, которые прошли между последним разговором Стерна с Римом и окончательным утверждением начала операции на Коль-де-Мулине. Это значительно сужает сферу поиска.

— Кем бы он ни был, он тоже прекрасно понимает это, — возразил Брэдфорд. — Именно поэтому он постарался скрыть свои перемещения. Проверка журнала прихода и ухода ничего не даст.

— Неужели никто так и не видел Стерна? — стоял на своем Брукс. — Ведь вы наверняка провели опрос.

— Да, и постарались не привлекать лишнего внимания. Ни один из опрошенных не признал, что видел его в интересующие нас двадцать четыре часа. Но мы и не ожидали ничего иного.

— Его никто не видел? — недоверчиво нахмурился генерал.

— Кое-кто видел, разумеется, — кивнул Брэдфорд. — В частности, секретарь внешней приемной на шестом этаже секции "Л". Даусон оставил для Стерна записку, и тот взял ее по пути к лифту. Он мог быть в одном из семидесяти кабинетов, расположенных за этой приемной.

— Кто в то время находился на месте? — Посол, не успев закончить своей фразы, энергично мотнул головой, показывая, что сам понимает бессмысленность подобного вопроса.

— Вот именно, — отреагировал не на слова, а на жест Брэдфорд. — Это не поможет. Судя по журналу регистрации, в это время на своих местах находилось двадцать три человека. Там проходили совещания, инструктажи, секретари вели протоколы; местопребывание каждого было проверено. Ни один из присутствовавших не отлучался на такой срок, чтобы успеть позвонить в Рим.

— Но, черт побери, вам же нужно разобраться всего с одним этажом! — воскликнул генерал. — Семьдесят пять кабинетов — семьдесят пять человек. Не сто пятьдесят или тысяча. Всего семьдесят пять; и один из них — ваш «крот»! Начните с ближайшего окружения Мэттиаса и вытяните из них все, что они знают. Если потребуется, поместите всех до одного в клинику!

— Возникнет паника. Весь государственный департамент будет деморализован, — сказал Брукс. — Если не... существует целая клика, особая группа среди его приближенных.

— Вы не знаете, что это за человек. — Брэдфорд сплел пальцы под подбородком, подыскивая слова. — Он же первый, единственный и неповторимый Доктор Мэттиас, учитель, просветитель, генерал идей. Сократ с Потомака, вокруг которого собираются толпы повсюду, где он появляется. Он превозносит тех, кто увидел исходящее от него сияние, и с невероятным сарказмом жестоко побивает тех, кто оказался Фомой неверным. При этом он умеет облачить эту жестокость в исключительно смиренные фразы. Как случается со многими самопровозглашенными арбитрами элитарных кругов, его высокомерие делает его дьявольски непостоянным. Какая-то группа попадает ему на глаза, и ее члены тотчас превращаются в его милых, любимых сыновей и дочерей. Но это продолжается лишь до той поры, пока не возникает следующая группа и он не выступает в нужный момент со льстивыми речами. Так происходит смена придворных, перед которыми он может вещать дальше. За последний год эта черта характера, естественно, получила развитие, но присутствовала она в нем всегда. — Здесь Брэдфорд позволил себе улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой. — Впрочем, я могу быть предвзятым по отношению к нему, ведь мне не приходилось попадать в круг избранных.

— А как вы думаете, — поинтересовался посол, — почему вас туда не пускали?

— Точно не могу сказать. За мной сложилась определенная репутация. Вероятно, она его не устраивала. Но, скорее всего, потому, что я давно и очень пристально наблюдаю за ним. Мне это нравилось, тем более, что я понимал, что это его тоже не устраивает. Понимаете, люди, подобные ему, обычно ведут «лучших и талантливейших» весьма странными путями. Многие мои коллеги достигли профессиональных высот, и я не думаю, что Мэттиасу это по вкусу. Ведь профессионализм предполагает трезвость взгляда. Томизм[45] уже не популярен; слепая вера Может испортить зрение и способность смотреть вперед. — Брэдфорд подался вперед и пристально посмотрел на Хэльярда. — Прошу прощения, генерал. Я отвлекся. Дело в том, что я не могу вычленить отдельную группу без гарантии того, что мы не спугнем «крота» раньше, чем обнаружим его. В этом я уверен. Если мы обнаружим его, он выведет нас на человека, которого мы зовем Парсифалем. Возможно, этот человек временно и потерял его, но он знает, кто такой Парсифаль.

Старшие члены группы молча переглянулись и вновь обратили свои взоры на Брэдфорда. В прозрачных глазах помрачневшего генерала застыл вопрос. Президент, слегка кивая головой, тоже смотрел на Брэдфорда, подперев щеку ладонью.

Наконец посол, внушительно выпрямившись в своем кресле, нарушил молчание.

— Весьма похвально, господин заместитель госсекретаря. Но могу ли я предложить несколько иной сценарий?.. Мэттиасу нужно создать неопровержимое дело против Каррас, чтобы по неизвестным нам причинам вынудить Майкла Хейвелока подать в отставку. К этому моменту какие-то предыдущие дела уже превратили Мэттиаса в марионетку Парсифаля — по сути, в заложника в его руках. Парсифаль понимает, что в его интересах поддерживать навязчивую идею госсекретаря. Он обращается к хорошо законспирированному советскому агенту в госдепе. Материалы, которые должны изобличить Каррас, получены, изучены и приняты. Обвинение принято всеми, за исключением двух сотрудников ЦРУ, которые приходят к вам и сообщают, что все это — ложь, выдумка от начала и до конца. И вы, Эмори Брэдфорд, получаете общее представление о том, что происходит. Президент, обеспокоенный возможностью заговора в государственном департаменте, посвящает нас всех, подчеркиваю — всех в сложившуюся ситуацию. Мы привлекаем специалиста по тайным операциям организовать... происшествие на Коста-Брава. Это происшествие или, лучше сказать, сцена оказывается убийством, и в этот момент, по вашему мнению, «крот» почему-то теряет Парсифаля из вида.

— Да, Парсифаль, кто бы он ни был, получил от «крота» все, что хотел, и отшвырнул его. «Крот» изумлен, не исключено, что он в отчаянии. Он наверняка дал Москве обещания, основанные на заверениях Парсифаля. Обещания, вне сомнения, сулили крупное поражение американской внешней политики и, не исключено, ее полный крах.

— Либо что-нибудь не менее приятное, — ровным голосом заметил президент.

— Тот, кто получает информацию от Парсифаля, сможет контролировать Кремль. — Брукс сидел по-прежнему прямо, раздвинув плечи. Напряжение читалось и на его бледном аристократическом лице. — Мы на пороге войны, — ровным голосом заключил он.

— Я повторяю, — воскликнул Хэльярд. — Надо перетрясти как следует этих несчастных семь с небольшим десятков чиновников госдепа. Устройте чистку, объявите карантин. Объяснение простое, но эффективное и вполне понятное. Это можно сделать вечером, после работы. Вытащить из квартир, из ресторанов и пропустить через ваши лаборатории. Надо найти этого «крота»!

Призыв генерала к силовым действиям произвел сильное впечатление на гражданских; все молчали. Генерал понизил голос.

— Я понимаю, что от этого дурно пахнет, но у вас просто не остается иного выбора.

— Нам потребуется двести человек в качестве санитаров и шоферов, — сказал наконец Брэдфорд. — И от тридцати до сорока машин с правительственными номерами. Никто ничего не должен знать.

— Кроме того, нам придется иметь дело с семьями и соседями, как только «санитары» примутся вечером стучать в их дома, — подхватил Беркуист. — Боже мой, вот сукин сын! Человек на все времена.— Президент глубоко вздохнул. — Нам не удастся выйти сухими из воды. Слухи распространятся со скоростью лесного пожара в засуху. Пресса поднимет крик и наклеит на нас все ярлыки, которые исхитрится придумать. И вполне заслуженно, по правде говоря. Массовые аресты без всяких объяснений — а ничего объяснить мы не сможем, штурмовые отряды, несанкционированные допросы с применением психотропных средств. Нас распнут во всех редакционных статьях по всей стране, наши чучела будут болтаться на виселицах во всех университетских городках. Короче говоря, нас проклянут со всех амвонов и на каждом углу, не говоря уж о братьях-законодателях, которые просто изойдут желчью. Импичмент гарантирован.

— Но что более важно, господин президент, — произнес посол, — и я прошу прощения за свои слова, более важно то, что подобное действие с нашей стороны приведет Парсифаля в состояние паники. Он увидит, что мы предпринимаем, поймет, кого хотим выявить, чтобы добраться до него самого. Он может привести в исполнение свои угрозы, совершить то, о чем даже страшно помыслить.

— Да, я все понимаю. Мы погибнем, если двинемся, и будем беспомощны в том случае, когда останемся на месте.

— Мой план может сработать, — стоял на своем генерал.

— Мог бы, если его провести осторожно и правильно, господин президент, — добавил Брэдфорд.

— Скажите же, ради Бога, каким образом?

— Тот, кто станет отчаянно сопротивляться нашим действиям, отказываясь от допроса, скорее всего, окажется человеком, которого мы ищем.

— Или человеком, которому просто есть что скрывать, — мягко добавил Брукс. — Мы живем в тревожное время, господин заместитель государственного секретаря. И, кстати, в городе, где планка, за которой начинается вмешательство в личную жизнь, расположена весьма низко. Вы можете загнать в угол человека, всего-навсего не желающего демонстрировать свое грязное белье — недоброжелательные высказывания о руководстве, непопулярные политические взгляды, любовную интрижку на службе.

Брэдфорд, признавая справедливость мысли политика, решил предложить иной путь.

— Есть еще один подход, на который нам пока не хватило времени. Необходимо проследить все заграничные вояжи. Надо установить местонахождение всех и каждого, работающего на этом этаже в ту неделю, когда имела место операция на Коста-Брава. Если моя догадка верна... если не ошибаюсь, его там не было. Он был в Мадриде, в Барселоне.

— Наверняка он позаботился о прикрытии, — возразил Хэльярд.

— Даже если так, генерал, ему все равно придется отчитаться за время отсутствия в Вашингтоне. Сколько таких случаев может быть?

— Когда вы сможете приступить? — спросил Беркуист.

— С самого утра...

— Почему же не с ночи? — прервал Брэдфорда генерал.

— Если бы материалы были под рукой, я смог бы начать и сегодня. Но они под замком. Чтобы их получить, надо вызывать сотрудника. В столь поздний час это может вызвать ненужные разговоры. Этого нельзя допустить.

— Даже утром, — вмешался посол, — как вы сможете избежать излишнего постороннего любопытства, удержать все в секрете?

Брэдфорд задумался, опустив голову.

— Допустим, я объясню тому, кто ведет отчетность по командировкам, что изучается вопрос рациональности использования рабочего времени. У нас постоянно кто-то занимается такой чепухой.

— Приемлемо, — согласился Брукс. — Банально и в силу этого вполне приемлемо.

— Совершенно не приемлемо, — откликнулся вдруг президент, разглядывая стену, на которую всего час назад проецировались лица четырех мертвых стратегов. — «Человек на все времена» называют они его. Тот, настоящий[46] был большим ученым, государственным мужем, создателем «Утопии»... одновременно он сжигал еретиков, хотя все почему-то благополучно забывают об этом. «Проклятие неверующим, они не видят того, что открыто моему взору, а я безгрешен»... Если бы мог, то, клянусь, я поступил бы с ним точно так, как толстяк Генри поступил с Томасом Мором. Я отрубил бы Мэттиасу голову и водрузил бы ее в качестве назидания на монумент Джорджа Вашингтона. Еретики — ведь тоже граждане республики, и в силу этого, мой дорогой святой Антоний, они по конституции не могут быть еретиками. Будь он проклят, этот сукин сын.

— Вы догадываетесь, что произойдет в таком случае, господин президент?

— Да, господин посол, догадываюсь. Народ, вытянув шеи, будет пялиться на его постоянно благодушную рожу, несомненно на ней останутся знаменитые очки в черепаховой оправе — и в своей неизбывной народной мудрости люди заявят: да, этот святой человек был прав, он был прав всегда. Граждане, включая еретиков, канонизируют его — и в этом, как в капле воды, проявится вся ирония истории.

— Я думаю, что он все еще способен на это, — словно сам себе проговорил Брукс. — Он предстанет перед народом, и вновь начнутся хвалебные крики. Ему предложат корону, и он откажется, но народ будет настаивать до тех пор, пока коронация не станет неизбежной. Еще одна ирония истории. Слава не Цезарю, а Антонию. Через палату представителей и сенат будет проведена конституционная поправка[47], и президент Мэттиас воссядет в Овальном кабинете. Невероятно, не исключено. Даже сейчас.

— А может, стоит предоставить ему такую возможность, — негромко, с горечью произнес Беркуист. — Может быть, народ — в его извечной мудрости — не ошибется? Может быть, этот великий человек действительно всегда прав? Иногда мне кажется, что я не знаю, как ответить на этот вопрос. Возможно, он действительно видит вещи, которые недоступны взгляду других. Даже сейчас.

* * *

Аристократичный посол и прямодушный генерал покинули подземное помещение, договорившись встретиться все вместе завтра в полдень. Им следовало прибыть поодиночке и войти через южный портал Белого дома, чтобы избежать назойливых журналистов. Однако, если утром Брэдфорд найдет что-нибудь существенное, время совещания может быть сдвинуто на более ранний час; президент готов ради этого изменить свой распорядок дня. «Крот» — прежде всего, ибо он может указать путь к безумцу, которого президент и его советники называли Парсифалем.

— "Весьма буквально, господин заместитель госсекретаря", — негромко повторил Беркуист, по-любительски подражая плавной, изящной манере речи посла. В интонации крылась не столько ирония, сколько уважение. — Один из последних представителей старой школы, не правда ли, Эмори?

— Да, сэр. Таких, как он, остались единицы. Да и среди них никто так не печется о своем облике, как господин посол. Налоги и демократизация либо отучили их от аристократических замашек, либо отторгли от общества простых людей. Им неуютно в этом обществе, и это, я полагаю, большая потеря для нашей страны.

— К чему этот похоронный тон, Эмори? Это вам не вдет. Нам нужен этот человек. Торговцы властью в Капитолии все еще без ума от него. Если у Мэттиаса и имеется соперник, то это только Эдисон Брукс. За такими, как он, стоят «Мейфлауэр»[48], Плимут Рок, Нью-йоркские Четыреста и состояния, заработанные горбами иммигрантов, что породило чувство вины у наследников — этих великодушных либералов. Либералов, которые рыдают при виде вздутого от голода черного брюха в дельте Миссисипи. При всем при этом — "дворецкий, не убирайте «Шато д'Икем»[49].

— Да, господин президент.

— Вы хотите сказать: «Нет, господин президент». Я вижу это по вашим глазам, Эмори. В глазах можно много прочитать. Поймите меня правильно, я восхищен этой элегантной старой перечницей и тем, что у него в голове. Так же как и «канатоходцем» Хэльярдом, одним из тех немногих старых вояк, которые еще читали Конституцию и понимают значение гражданских властей. Высказывание «война слишком важное дело, чтобы доверять ее генералам» — чушь собачья. Хотел бы посмотреть, как мы с вами осуществляли бы прорыв на Рейне. Другое дело — окончание войны и послевоенная жизнь. Генералы терпеть не могут первого и понятия не имеют о втором. Хэльярд не такое, и в Пентагоне это знают. Объединенный комитет начальников штабов прислушивается к нему, потому что он сильнее их. В нем мы тоже нуждаемся.

— Согласен.

— В этом суть моей должности. Только необходимость. Не симпатии или антипатии, а необходимость. Если мне суждено будет возвратиться когда-нибудь в Миннесоту живым, целым и невредимым, я смогу рассуждать, нравится мне кто-то или нет. Сейчас этого я себе позволить не могу. Сейчас мне нужно только одно — остановить Парсифаля, пресечь все его замыслы, все его планы относительно Энтони Мэттиаса. И вслед за Эдисоном я должен искренне поблагодарить вас, Эмори. Вы проделали чертовски трудную работу.

— Благодарю вас, сэр.

— И особенно за то, о чем вы не сказали. Хейвелок. Где он сейчас?

— Почти наверняка в Париже. Дженна Каррас направлялась именно туда. Сегодня утром мне удалось выкроить время, и я позвонил своим знакомым в национальное собрание, в сенат, в несколько министерств, на Ke-д'Орсе и в наше посольство, конечно. Мне пришлось давить, намекать, что выполняю распоряжение Белого дома, не упоминая вас, разумеется.

— Могли бы и упомянуть.

— Пока рано, господин президент. Может, и вообще не придется, но сейчас уж точно ни к чему.

— В таком случае мы поняли друг друга, — сказал Беркуист.

— Да, сэр. Необходимость.

— Хэльярд мог бы понять. Он — солдат, у него практический склад ума. Но Брукс не понял бы — под личиной дипломата в нем живет несгибаемый моралист.

— Я это понял, поэтому и не стал уточнять нынешний статус Хейвелока.

— Он остается тем же, что и был на Коль-де-Мулине. Если он разоблачит тайну Коста-Брава, это переполошит Парсифаля больше, чем все наши проверки в госдепе. Хейвелок — в центре проблемы с самого начала.

— Я все понимаю, сэр.

— Однажды во время Второй мировой войны, — задумчиво произнес Беркуист, глядя на пустой белый экран, — Черчилль оказался перед жуткой дилеммой. Союзной разведке удалось расшифровать код немецкой шифровальной машины «Энигма». Это достижение означало, что стратегические решения Берлина могли быть перехвачены, тысячи и тысячи жизней — а в конечном итоге, может быть, и миллионы — спасены. И вот поступило сообщение, что немцы готовят массированный воздушный налет на Ковентри, причем это сообщение прошло только по «Энигме». Но признать то, что оно стало известно, начать эвакуацию города или хотя бы усилить оборону означало обнаружить, что загадка «Энигмы» решена... Ковентри был наполовину сметен с лица земли, но тайна осталась тайной. По тем же причинам мы не имеем права разглашать секрет Коста-Брава. На карту поставлены миллионы жизней. Найдите Хейвелока, господин заместитель госсекретаря. Найдите его, и пусть он умрет. Возобновите приказ о его казни.

Глава 19

Хейвелок понял, что его заметили. Какой-то человек поспешно опустил газету в тот момент, когда Майкл шел по огороженному канатом проходу из зала прилета авиакомпании «Эр Франс» к паспортному контролю аэропорта имени Кеннеди. Благодаря своему дипломатическому статусу он был освобожден от таможенного досмотра, что обеспечивало быстрое прохождение всех формальностей. Его небольшой чемодан был заклеен лентой, на которой красовалась надпись «Дипломатический». После того как он выйдет в общий коридор, предъявив свое удостоверение члена французской делегации ООН, первым делом необходимо уничтожить документы, которыми снабдила его Режин Бруссак. На контроле все будут очень просто: реально существующее имя будет сверено со списком. Майкл заявит, что не имеет другого багажа, после чего будет свободен для того, чтобы приступить к своим поискам, или для того, чтобы быть убитым в Соединенных Штатах.

Итак, чтобы обезопасить Режин Бруссак, а в конечном итоге — и самого себя, он должен как можно скорее избавиться от фальшивых документов. Затем следует установить личность типа с газетой. Мужчина с сероватым цветом лица неторопливо поднялся со своего кресла, сложил газету, сунул ее под мышку и направился к внешнему, заполненному людьми коридору, параллельному переходу, ведущему к сомнительной свободе. Кем может быть этот человек?

Если он это не узнает, то не исключено, что его убьют раньше, чем он начнет свои поиски или доберется до промежуточной станции в лице Джекоба Хандельмана. Этого допустить ни в коем случае нельзя.

Чиновник в форме иммиграционной службы был вежлив и проницателен. Все вопросы он задавал, глядя прямо в глаза Хейвелоку.

— У вас больше нет багажа, сэр?

— Нет, месье. Всего лишь одно место, которое перед вами.

— Следовательно, вы не намерены оставаться долго на Первой авеню?

— Сутки, может быть, двое, — ответил Майкл, сопроводив свои слова чисто галльским пожатием плеч. Une conference.[50]

— Я уверен, что ваше правительство организовало для вас доставку в город. Не хотите ли вы дождаться прибытия оставшейся части делегации?

Чиновник работал просто прекрасно.

— Прошу прощения, месье, но вы вынуждаете меня пойти на откровенность, — смущенно улыбнулся Майкл. — Меня ждет одна леди, мы так редко видим друг друга. Возможно, в ваших документах отмечено, я несколько месяцев работал на Первой авеню в прошлом году. Я очень спешу, mon ami, и думаю только об одном, как побыстрее выбраться отсюда.

Чиновник сверился с каким-то списком и, неторопливо потянувшись к кнопке, снизошел до улыбки в ответ на широкую улыбку Майкла.

— Всего доброго, сэр, — сказал служащий иммиграционной службы.

— Премного благодарен, — ответил Хейвелок, поспешно минуя автоматически отодвинувшееся металлическое заграждение.

Vive les amoues des gentilshommes feaxais[51], подумал он.

Мужчина с серым лицом стоял в очереди около телефонов-автоматов. Все аппараты были заняты. Он немедленно достал газету и развернул ее перед собой. Итак, он не успел позвонить, и в данных условиях это самое лучшее, на что мог рассчитывать Майкл.

Хейвелок быстро прошел мимо этого человека, глядя прямо перед собой. Затем он сразу свернул налево в широкий коридор, заполненный пассажирами, торопящимися к выходу на посадку. Людей здесь было гораздо меньше, и большинство из них — в форме различных авиакомпаний.

Еще один левый поворот. Этот коридор был длиннее и еще уже. Навстречу попадались немногочисленные мужские фигуры в рабочих комбинезонах и светлых рубашках с закатанными рукавами. Майкл оказался в административной зоне грузового комплекса. Ни пассажиров с чемоданами на колесиках, ни бизнесменов в деловых костюмах с портфелями, ни общественных телефонов. Одни голые стены и редкие застекленные двери.

Наконец он нашел мужской туалет с надписью «Только для служащих аэропорта». Майкл толкнул дверь и оказался в просторном помещении, облицованном керамической плиткой. На дальней стене гудела пара вентиляторов. Окон в туалете не было. Слева — ряд кабинок, справа — писсуары и умывальники. У одного из писсуаров стоял человек в комбинезоне с фирменной надписью «Эксельсиор эрлайн катерерз». Из кабинки раздался звук спускаемой воды. Хейвелок подошел к одному из умывальников и пристроил чемодан под раковиной.

Человек отступил от писсуара, застегнул молнию и взглянул на Майкла. Его взгляд задержался на дорогом темном костюме, только вчера купленном в Париже. Затем с независимым видом, говорящим «а я все-таки вымою руки, господин начальник», он подошел к ближайшей раковине и пустил воду.

Из кабинки выскочил еще один, на ходу застегивая ремень и чертыхаясь себе под нос. Судя по пластиковой карточке на груди, он был бригадиром грузчиков; люди его положения вечно куда-то спешат.

Мужчина в комбинезоне вытянул бумажное полотенце из сверкающего хромом устройства на стене, вытер руки и швырнул жесткую коричневую бумагу в корзину для мусора. Затем он открыл дверь и вышел в коридор. Хейвелок успел подскочить к ней раньше, чем она захлопнулась, придержал и выглянул в коридор.

Неизвестный сыщик стоял примерно в сорока футах у двери одного из кабинетов, небрежно прислонившись к стене, и делал вид, что читает газету. Потом взглянул на свои часы и перевел взгляд на матовую стеклянную панель. Ни дать ни взять — человек, ожидающий своего приятеля, чтобы отправиться с ним на ленч или в бар ближайшего от аэропорта мотеля. В нем не было ничего угрожающего, но именно в этом Майкл и увидел угрозу. В профессионализме.

Итак, они оба должны сохранять контроль над собой, должны уметь ждать, оставаться профессионалами. Преимущество было за тем, кто стоял за дверью; он уже контролировал ситуацию. Тот, кто оставался в коридоре, не знал ничего и не мог позволить себе даже отойти к телефону, так как объект слежки может вообще исчезнуть.

Ждать. Держать себя под контролем. И избавиться от фальшивых документов, которые могут вывести преследователей на Режин Бруссак и на человека по имени Джекоб Хандельман. Имя в списке пассажиров не таило в себе угрозы — его вставил туда безмозглый компьютер; кто нажимал на клавиши — установить невозможно. Другое дело документы. Можно без особого труда выявить их происхождение. Майкл разорвал все бумаги и спустил мелкие обрывки в унитаз. Зайдя в самую дальнюю кабину, он при помощи перочинного ножа отодрал ленту с надписью «Дипломатический», гарантирующую багаж от досмотра, и открыл чемодан. Из-под аккуратно сложенной одежды он извлек короткоствольный автоматический пистолет «лама» и бумажник со своим паспортом и прочими документами. В их безопасности Майкл не сомневался, однако лучше не показывать их вовсе. На улицах страны, его усыновившей, документы требовались очень редко. Одно из тех преимуществ, которому он был особенно благодарен.

Пока он уничтожал фальшивые документы, доставал бумажник и пистолет, рассовывал их по нужным местам, в туалете побывало два посетителя. Они пришли вместе. Судя по разговору — летчики «Эр Франс», — командир корабля и второй пилот. Они спорили, мочились, ругались по поводу предполетной бюрократической волокиты и рассуждали о том, сколько им принесет продажа настоящих гаванских сигар в баре ресторана «Оберж-о-Куан», расположенного, по-видимому, где-то в центральном Манхэттене. Выходя из туалета, они продолжали обсуждать свои возможные доходы.

Хейвелок снял пиджак, аккуратно сложил его и повесил на руку, оставаясь в кабинке, дверцу которой он слегка приоткрыл. Посмотрев на часы, Майкл обнаружил, что провел в туалете не менее четверти часа. Уже пора, подумал он.

И не ошибся. Светлая металлическая дверь качнулась слегка назад, и Хейвелок вначале увидел лишь плечо и край сложенной газеты. Неизвестный бесспорно был профессионалом, никакого свернутого пиджака или пальто, чтобы скрыть оружие, ничего лишнего, что могло бы помешать или быть использовано против владельца. Всего-навсего свернутая газета, которую так легко выронить, чтобы без помех открыть огонь.

Человек проскользнул в дверь, прижимаясь спиной к белой панели. Его глаза обшарили стены, вентиляторы, ряд кабинок. Удовлетворившись осмотром, он присел, но явно не для того, чтобы изучить пространство под дверями ближайших к нему кабин. Он повернулся лицом к входной двери. Майкл не мог понять, что же тот делает.

Но через мгновение сообразил, и перед глазами тут же возник образ другого профессионала, с моста на перевале Коль-де-Мулине, блондина в мундире итальянского пограничника. Но киллер по имени Риччи знал обстановку и заранее подготовился к тому, чтобы заблокировать дверь сторожевой будки. Серолицему профессионалу пришлось импровизировать, проявить сообразительность. Он принес с собой выломанный где-то в коридоре кусок деревянной доски, которыми были облицованы стены аэропорта, и теперь подсовывал его под дверь. Наконец он выпрямился, прижал ботинком обломок доски и повернул ручку. Дверь оказалась заблокированной. Они остались один на один. Человек обернулся.

Хейвелок в узкую щель изучал своего противника. На первый взгляд по своему физическому сложению он не представлял особой опасности. Ему было уже за пятьдесят; плоское сероватое лицо, густые брови, высокие скулы, порядком изреженная шевелюра. Ростом не больше пяти футов восьми дюймов. Человек был худ и узкоплеч. Но когда Майкл увидел его левую руку — правая скрывалась под газетой — он был поражен огромной крестьянской лапой, которая бывает только у людей, занимающихся тяжелым физическим трудом.

Мужчина двинулся вдоль ряда кабинок, дверцы которых примерно на два дюйма не доходили до кафельного пола. Чтобы увидеть, занята ли кабина, ему следовало держаться не более чем в трех футах от лицевой панели. В ботинках на толстой каучуковой подошве он перемещался совершенно бесшумно. Неожиданно преследователь махнул рукой, отбрасывая газету. Хейвелок ошарашенно разглядывал пистолет. В руках у человека, приближающегося к нему, был знаменитый «буран» — пистолет советской ВКР! В этот момент русский пригнулся.

Пора! Майкл швырнул свернутый пиджак через стенку кабинки вправо. Русский отпрыгнул, разворачиваясь на звук и вскидывая пистолет, и оказался спиной к Майклу.

В тот же момент Хейвелок распахнул дверцу, метнул свой чемоданчик в противника, вложив в бросок всю силу, и прыгнул вперед, нацеливаясь на пистолет. Ему удалось ухватиться левой рукой за ствол и рвануть его вверх. Русский развернулся, сграбастав Майкла своими грозными ручищами, но тот захватил левую руку противника и резко крутанул ее, поворачиваясь всем телом. Лицо врага исказилось от боли. Майкл вырвал пистолет и ударил рукояткой ему по черепу. Тот обмяк, и Хейвелок, пригнувшись, мощным толчком плеча отправил его в полет по направлению к писсуарам.

Человек с серым лицом упал на колени, упираясь правой рукой в пол, а левой держась за грудь. Скривившись от боли, он хватал ртом воздух.

— Нет! Нет! — воскликнул он по-русски. — Я хочу только поговорить.

— С заблокированной дверью и с пистолетом в руках?

— А вы согласились бы на беседу, если бы я просто подошел и представился? Может, еще и на русском?

— Можно было попытаться.

— Не было времени, вы слишком быстро исчезли... Можно? — Русский слегка разогнулся, отрывая руку от пола, показывая, что хочет встать.

— Давайте, — кивнул Хейвелок, сжимая в руке «буран». — Вы пытались позвонить по телефону.

— Естественно. Надо было сообщить, что вы отыскались. Что вы такого сотворили? Я не знаю, может, мне не стоит задавать этот вопрос?

— А что вы вообще знаете? Как вам удалось меня разыскать? — Майкл поднял пистолет и нацелил его в голову русского. — Советую говорить правду. Я ничего не потеряю, когда в туалете обнаружат ваш труп.

Русский спокойно взглянул на ствол и затем посмотрел в глаза Хейвелока:

— Действительно, вам нечего терять. И вы не станете колебаться. Сюда вместо меня следовало направить более молодого сотрудника.

— Как вам удалось узнать, что я прилетел именно этим рейсом?

— А я и не знал. И никто не знал... Один сотрудник Военной контрразведки был ранен в Париже. Ему ничего не оставалось, кроме как обратиться к нам.

— Экспортно-импортная фирма на Бомарше? — прервал его Хейвелок. — Штаб-квартира КГБ в Париже? Русский проигнорировал вопрос.

— Нам известно, — продолжил он, — что у вас весьма широкие связи во французских правительственных кругах. В военной разведке, на Ke-д'Орсе, среди депутатов. Если у вас появилось желание покинуть Францию, то вы могли это сделать только имея дипломатическое прикрытие. Все рейсы «Эр Франс», в списках пассажиров которых числились дипломаты, были взяты под наблюдение. Везде. Лондон, Рим, Бонн, Афины, Голландия, вся Южная Америка — словом, повсеместно. Мне не повезло, что вы выбрали Штаты. Этого никто не ожидал. Ведь вы объявлены «не подлежащим исправлению».

— Похоже, об этом скоро начнут писать в газетах.

— Да, это хорошо известно в определенных кругах.

— Если вы хотели поговорить именно об этом, то Москва зря тратит такое количество человеко-часов во всех аэропортах мира.

— Я хочу передать вам сообщение от Петра Ростова. Он полагает, что после Рима вы его выслушаете.

— Рим? Почему Рим?

— Палатинский холм. По-видимому, он для вас послужил убедительным доказательством. Вы должны были умереть на Палатине.

— Неужели? — Хейвелок посмотрел в глаза сотрудника КГБ, потом — на выражение его губ. Итак, Ростов знал о Палатине; этого следовало ожидать. Ведь там обнаружили тела. Труп бывшего американского оперативника — известного мастера тайных убийств, и пару раненых итальянских наемников, которым нечего терять и которые частенько подзарабатывают, рассказывая правду. Москва не могла не знать. Но Ростов не знал о Дженне Каррас или о Коль-де-Мулине, иначе бы он не преминул этим воспользоваться. Достаточно было быстро сказать: «Дженна Каррас жива! Коль-де-Мулине!» Это было бы гораздо убедительнее. — Ну, и что же он хочет передать?

— Он просил сказать, что наживка сменилась. Он понял это и полагает, что вы согласитесь с ним. Он просил сказать, что больше не враг вам: ваши враги — другие; возможно, что это и его враги тоже.

— Что все это значит?

— Я не могу ответить. — Его густые брови неподвижно нависли над глубоко посаженными глазами крестьянина. — Я всего-навсего посыльный. Смысл должен быть понятен вам, а не мне.

— Но вам известно о Палатине.

— Известие о смерти маньяка распространяется очень быстро. И это понятно, если учесть, что он ваш противник и убил нескольких ваших хороших друзей. Как там его прозвали, «ходячий пистолет», да? Романтическая личность из ваших вестернов, которые, между прочим, я просто обожаю. Но в жизни такие типы обычно оказываются грязными беспринципными свиньями, лишенными какой-либо морали; ими движет либо жажда наживы, либо патологическая жестокость. В те времена он мог бы стать президентом огромной корпорации, не так ли?

— Пощадите меня. Оставьте ваши рассуждения для начальной школы.

— Ростов хотел бы получить ответ, но вовсе не обязательно, что бы вы дали его немедленно. Я могу связаться с вами. Через день, два дня, через несколько часов. Вы можете сами назначить место. Мы готовы вас вывезти. Укрыть в безопасном месте.

Майкл вновь вгляделся в лицо русского. Как и Ростов в Афинах, человек, стоящий перед ним, говорил правду, ту правду, которой его снабдили в Москве.

— Что Ростов предлагает?

— Я уже сказал — безопасность. Вы понимаете, что вам предстоит здесь. Очередной Палатинский холм.

— Безопасность в обмен на что?

— Об этом вы договоритесь с Ростовым. Зачем я буду выдвигать условия? Мне вы все равно не поверите.

— Передайте Ростову, что он ошибся.

— Насчет Рима? И Палатинского холма?

— Да, насчет Палатина, — проговорил Хейвелок. Мелькнула мысль о том, что один из руководителей КГБ интуитивно нащупал истину в потоке большой лжи. — Мне не нужна безопасность из рук Лубянки.

— Следовательно, вы отказываетесь от его предложения?

— Я отказываюсь от приманки.

В этот момент в дверь кто-то бухнул кулаком, после чего последовал поток невнятных проклятий и новая серия ударов в металлическую панель. Кусок доски, просунутый под край двери, подался не больше чем на дюйм, однако это позволило человеку снаружи заорать, не переставая молотить в дверь:

— Эй, какого дьявола! Откройте!

Хейвелок не шевельнулся. Русский оглянулся на дверь и быстро заговорил:

— На тот случай, если вы передумаете, запомните следующее. В парке Брайан, за Публичной библиотекой есть ряд мусорных ящиков. Поставьте на любом из них красную метку, лучше всего лаком для ногтей. И с десяти вечера того же дня прогуливайтесь по Бродвею, по его восточной стороне, между Сорок второй и Пятьдесят третьей улицами. К вам подойдут и сообщат адрес для контакта. На улице, разумеется. Никаких ловушек.

— Что там происходит? Ради Бога, откройте же эту проклятую дверь!

— Мне показалось, что вы предложили мне самому выбирать место встречи?

— Можно и так. Тогда просто скажете человеку, который к вам подойдет, где вы хотели бы встретиться. Но не раньше, чем через три часа.

— Чтобы подмести вокруг?

— Открой же! Сукин ты сын!

Послышался второй голос, на сей раз с начальственными интонациями:

— Успокойтесь, в чем дело?

— Дверь закрыта, я не могу попасть туда. Я слышу, как они там разговаривают.

Еще один толчок, новый скрип доски по плиткам, еще один дюйм.

— Мы принимаем меры предосторожности, как и вы, — сказал русский. — Отношения между вами и Ростовым... это — отношения между вами и Москвой. Мы — не в Москве, я — не в Москве. Если со мной что-то случается в Нью-Йорке, я не зову полицию.

— Послушайте, вы там, — загремел властный голос. — Я предупреждаю вас, шпана! Помехи нормальному функционированию международного аэропорта являются преступным действием. Это относится и к туалетам! Я вызываю Службу безопасности аэропорта! — Начальственный голос обратился к несчастному, топтавшемуся у дверей. — На вашем месте я бы поискал другой мужской туалет. Эти ребятишки, которые шалят с иглой, бывают невменяемы и агрессивны.

— Я, начальник, обольюся, прежде чем добегу до другой ссальни! И они вроде бы говорят не как ребятишки. А вот и полицейский! Эй, коп!

— Он не слышит, прошел слишком быстро. Я пойду к телефону.

— Вот дерьмо!

— Пошли, — произнес Хейвелок, поднимая с пола пиджак и надевая его на себя, перемещая при этом пистолет из одной руки в другую.

— Вы оставляете мне жизнь? В сортире не будет мертвых тел?

— Я просто хочу, чтобы Ростов услышал мой ответ. О метках на мусорных ящиках можете забыть.

— Может быть, вы и мое оружие мне вернете?

— Мое великодушие не простирается столь далеко. Понимаете, ведь вы все же мой враг. Во всяком случае, оставались таковым в течение длительного времени.

— Очень трудно объяснить утрату пистолета. Вы это должны понять.

— Скажите, что вы продали его на рынке, и это ваш первый шаг по пути к капитализму. Покупай по дешевке, а лучше получи задарма и затем продай подороже. У вас прекрасный пистолет, за него много дадут!

— Прошу вас!

— Вы просто не понимаете, товарищ.Вы будете удивлены, сколько людей в Москве вас сразу зауважают! — Хейвелок положил руку на плечо русского и подтолкнул его к двери. — Выбивайте доску, — сказал он, засовывая за пояс пистолет и поднимая чемодан.

Человек с серым лицом безмолвно повиновался. Расшатав доску ботинком, он вытолкнул ее, и дверь распахнулась.

— Великий Боже! — воскликнул толстяк в небесно-голубом комбинезоне грузчика. — Парочка трахающихся геев!

— Охрана сейчас прибудет! — прокричал человек в белой рубашке, высовываясь из двери кабинета в дальнем конце коридора.

— Боюсь, что вы опоздали, мистер начальник, — откликнулся грузчик, разглядывая их во все глаза. — Вот она, ваша шпана. Два престарелых пидора, которые решили, что на стоянке автомобилей им будет слишком холодно.

— Пошли, — прошептал Хейвелок, беря русского под руку.

— Какая гнусность! Мерзость! — завопил человек в рубашке. — В вашем-то возрасте! Как вам не стыдно? Кругом одни извращенцы!

— Вы еще не изменили свое мнение относительно пистолета? — спросил русский, выходя в коридор и скривившись, когда Майкл взял его под локоть левой, поврежденной руки. — Я буду серьезно наказан. Я не пользовался им уже много лет. Он теперь у меня как бы предмет одежды, вы же понимаете.

— Извращенцы! Ваше место в тюрьме, а не в общественном туалете! Вы — угроза обществу!

— А я вам говорю — вы получите повышение, как только нужные люди узнают о том, что вы сумели заработать кучу долларов.

— Педерасты!!!

— Отпустите мою руку. Этот идиот привлекает к нам внимание.

— Но почему? Вы же такой душка.

Они достигли второго коридора, ведущего налево к центру аэровокзала. Здесь, как и раньше, туда-сюда торопились рабочие в цветных комбинезонах, руководители в белых рубашках; из дверей кабинетов выпархивали миленькие секретарши. Впереди, в главном коридоре, толпы пассажиров текли в противоположных направлениях — на вылет и для получения багажа.

Через мгновение Хейвелок и его спутник растворились в потоке прибывших пассажиров. Тут же они увидели троицу полицейских, расталкивающих публику с чемоданами и сумками. Хейвелок поменялся с русским местами. Теперь тот оказался слева. Поравнявшись с полицейскими, Майкл с силой толкнул спутника в плечо, бросив его на фигуры в мундирах.

— Нет! Кишки! — по-русски выкрикнул тот, валясь на полисмена.

— Что за черт! — рявкнул тот, потеряв равновесие, и сбил с ног двух своих коллег, один из которых, в свою очередь, уронил престарелую леди с голубоватыми крашеными волосами.

Хейвелок ускорил шаги, торопясь миновать удивленных пассажиров, толпящихся у эскалаторов, ведущих к месту выдачи багажа. Слева возвышалась сооруженная в соответствии с чьей-то безумной идеей арка в виде небесного свода, ведущая в центральный зал аэровокзала. Он направился туда; путь стал свободнее. Здание терминала с огромными, от пола до потока, окнами было залито ярким послеполуденным солнцем. Шагая к выходу, над которым значилось слово «Такси», Майкл оглядел помещение вокзала. На огромных табло мелькали белые буквы и цифры, обозначая прилеты и отправления самолетов множества авиакомпаний. Расписание жило своей жизнью. Под гигантским куполом зала располагалось множество круглых киосков, торгующих всякой всячиной. Вдоль стен — ряды телефонов-автоматов; при каждом — изрядно потрепанные толстенные телефонные справочники. Майкл направился к ближайшему и уже через полминуты нашел то, что хотел. «Хандельман, Дж.» жил в верхнем Манхэттене. Сто шестнадцатая улица, Морнингсайд-Хайтс.

Джекоб Хандельман, приют на дороге, торговец убежищами для преследуемых и бегущих. Человек, который должен найти укрытие для Дженны Каррас.

* * *

Остановитесь здесь, — попросил Хейвелок таксиста, увидев вывеску в старинном стиле — синий балдахин с бахромой над входом, украшенный маленькой золотой короной и надписью «Отель Кингз Армз». Он очень надеялся, что ему не придется заночевать в городе; каждый час увеличивал расстояние между ним и Дженной. Но с другой стороны, совершенно невозможно расхаживать вокруг Колумбийского университета в поисках Джекоба Хандельмана с чемоданом в руках. Садясь в машину в аэропорту, он попросил шофера проехать через мост Трайборо, затем свернуть на запад к Гудзону и уже оттуда — на юг в сторону Морнингсайд-Хайтс. Он хотел проехать по 116-й улице, посмотреть на дом, а затем найти надежное место, где можно оставить багаж. Была середина дня, и нужный Майклу человек мог находиться где угодно на обширной территории университетского городка.

Во время учебы в аспирантуре Принстона Майклу довелось дважды побывать в Колумбийском университете. Один раз — на лекции заезжей знаменитости из Оксфорда о постнаполеоновской Европе, другой — на межуниверситетском семинаре аспирантов. На семинаре обсуждались проблемы трудоустройства. Ни в одном из этих кратких посещений не было ничего запоминающегося. В результате он практически не знал ничего о географии университетского городка. Это обстоятельство, возможно, не имело никакого значения. Гораздо хуже было то, что он ничего не знал о Джекобе Хандельмане.

Отель «Кингз Армз» располагался за углом по соседству с жилищем Хандельмана. Это был один из тех симпатичных маленьких отелей, которые пытались сохранить свой дух старины, невзирая на порядки кампуса, подобно старому «Тафту» в Нью-Хейвене или «Инну» в Принстоне. Повидавший немало на своем веку, отель был скорее местом временного пристанища приглашенной профессуры, нежели студенческих тусовок. Вид и запах потемневшей от времени настоящей английской кожи придавал всей атмосфере подлинный академический дух. Не исключено, что здесь что-то знают о Хандельмане, тем более, что жил тот неподалеку.

— Естественно, мистер Хирфорд, — произнес клерк, читая регистрационную карточку. — Доктор Хандельман время от времени посещает нас — немного вина или ужин с друзьями. Очаровательный джентльмен, с прекрасным чувством юмора. У нас тут все зовут его Рабби.

— О, я не знал, что он был раввином!

— Не уверен, что он действительно был раввином, хотя вряд ли кто-либо здесь просил его предъявлять документы. Он профессор философии и, насколько мне известно, частенько выступает с лекциями по иудаизму. Вы получите громадное удовольствие от общения с ним.

— Не сомневаюсь. Большое спасибо.

— Коридорный! — позвал клерк, звоня в колокольчик.

* * *

Дом, в котором жил Хандельман, располагался между Бродвеем и Риверсайд-Драйв; отсюда открывался симпатичный вид на парк Риверсайд и полноводный Гудзон. Это было солидное здание из белого камня, своего рода памятник эпохи первоначального накопления капиталов. Эти выстроенные в вычурном стиле здания, переживая кратковременные периоды исторического любопытства, медленно, но неуклонно умирали, слишком громоздкие и неуклюжие, чтобы приносить прибыль. Когда-то в его парадном за массивными дверями из стекла и кованого железа сидел швейцар; теперь же его заменил двойной замок на внутренней двери и переговорное устройство, позволяющее посетителям общаться с жильцами.

Хейвелок нажал на кнопку звонка с единственной целью — проверить, дома ли Хандельман. Динамик молчал. Он позвонил еще раз. Тишина.

Майкл вышел на улицу и перешел на противоположную сторону, размышляя над дальнейшими действиями. Он уже позвонил в справочную университета и узнал местонахождение и номер кабинета Хандельмана. Потом, представившись сотрудником администрации, интересующимся расписанием профессора на четверг, узнал, что до четырех часов тот встречается с соискателями-докторантами. Было уже около пяти; Майкл начал нервничать. Куда он мог деться? В принципе нет никаких оснований полагать, что профессор после работы должен прямиком спешить домой, но у торговца безопасностью, который только спрятал или еще прячет женщину, бежавшую из Парижа, должны быть определенные обязательства. Хейвелок думал о том, что лучше — пойти к профессору в университет или пытаться перехватить его на улице. Не исключено, что собеседование затянулось или его пригласили на ужин; но в университете кто-нибудь мог подсказать, где его искать. Майкл умел ждать, но сейчас он чувствовал, как от напряжения буквально сводит мышцы живота. Он несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая себя. Нет, с этим человеком нельзя встречаться ни в университете, ни на улице, ни в каком-либо общественном месте. Встреча должна произойти там, где хранятся карты, коды и другие рабочие материалы «полупроводника» — а храниться они могут только в безопасном месте и всегда под рукой. Например, в тайнике под доской пола или в стене: если это микропленки, то тайником может стать каблук или даже пуговица.

Майкл не видел фотографии Хандельмана, но вполне представлял себе, как тот может выглядеть. Розовощекий, цветущий бармен в отеле «Кингз Армз» — трепливый третьесортный поэт из Дублина описал внешность Рабби. Джекоб Хандельман был среднего роста, с белоснежной длинной шевелюрой и короткой седой бородкой, слегка склонный к полноте и с едва заметным брюшком. А ходит он, сказал бармен, «неторопливо и горделиво, как будто в его жилах течет кровь иудейских царей, сэр, словно он — пророк, исторгающий воду из камня, или Ной, восходящий на Ковчег Завета... Ах, у него такая мудрость в глазах и такое доброе сердце, сэр!»

Хейвелок внимательно выслушал бармена и заказал двойное виски.

Три минуты шестого. «Дыши глубже, — приказывал себе Майкл. — Дыши и думай о Дженне, думай о том, что ты собираешься ей сказать. Пройдет еще час, или два, или немного дольше. Может быть, полночи. Полночи для человека на полпути. Ради всего святого, не зацикливайся на этом».

Солнце клонилось к закату и окрашивало оранжево-желтым заревом небо за Гудзоном над Нью-Джерси. Скоростная дорога Уэст-Сайд была забита машинами, автомобили на идущей параллельно ей Риверсайд-Драйв шли лишь немного быстрее. Холодало; вечереющее небо затягивали облака, предвещая снег, несмотря на март месяц.

Майкл затаился в подворотне.

По противоположному тротуару медленно шествовал полноватый среднего роста человек в длинном черном пальто. В его походке было действительно что-то величественное. Общему облику полностью соответствовали серебряные пряди, ниспадающие из-под полей черной шляпы. В свете зажегшихся уличных фонарей Майкл мог рассмотреть и седую бородку. Это был он — «полупроводник», хозяин промежуточной квартиры, человек, отправляющий своих постояльцев только в одну сторону...

Джекоб Хандельман подошел к застекленной двери ярко освещенного подъезда и остановился на мгновение перед ней. Хейвелок, пристально вглядевшись, вдруг понял, что где-то уже видел этого человека. Он лихорадочно соображал, не мог ли Рабби принимать участие в какой-то операции восемь — десять лет тому назад? Где-нибудь на Среднем Востоке... в Тель-Авиве... Ливане? Четкое ощущение того, что он знал Хандельмана раньше, не проходило. Может, дело в походке? Эта замедленная поступь человека, словно облаченного в средневековую мантию? Или это очки в стальной оправе, прочно сидящие на крупном лице?

Хейвелок расслабился. Их пути вполне могли пересечься в силу множества причин в разных ситуациях. Они могли оказаться в какой-то период времени в одном и том же секторе. Уважаемый профессор якобы находился на каникулах, а в самом деле встречался с кем-нибудь типа Режин Бруссак. Вполне возможно.

Хандельман вошел в подъезд, поднялся по ступеням и подошел к длинному ряду почтовых ящиков. Майклу пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы преодолеть желание перебежать улицу и немедленно заговорить с ним.

«Он может не захотеть с тобой разговаривать!» Слова Бруссак.

Старик вполне может завопить в подъезде, призывая на помощь. А тот, кто сейчас действительно нуждается в помощи, не имеет представления о том, что находится за закрытой дверью на противоположной стороне улицы, какие приспособления установили мудрые горожане для того, чтобы защитить себя от квартирных краж. Всякого рода охранные системы запрудили рынок.

Придется подождать, пока Джекоб Хандельман не доберется благополучно до своей квартиры. Затем стук в дверь и слова «Ke-д'Орсе». Этого должно быть достаточно, чтобы тот, кто внутри, понял, что представляет собой человек, преодолевший все системы безопасности в подъезде; более того, сам факт того, что гость знает, что хозяин квартиры — «полупроводник», секретный помощник разведслужб, должен заставить Хандельмана открыть дверь. Он не позволит себе отказаться.

Старик скрылся внутри. Дверь из стекла и кованого железа медленно закрылась за ним. Через три минуты в нескольких окнах по фасаду четвертого этажа вспыхнул свет. Вполне логично, что квартира Хандельмана имела номер 4-А. «Полупроводник», как и другие секретные агенты — например, тот резидент ВКР в Париже, — должен всегда иметь возможность контролировать улицу.

Но в данный момент он ничего не контролировал; занавески не шелохнулись. Майкл вышел из своего укрытия и пересек дорогу. Внутри украшенного орнаментом входа он чиркнул спичкой и, держа ее на уровне пояса, всмотрелся в фамилии рядом с кнопками интеркома.

«Р.Чарлз, Смотритель, 1-Д».

Он нажал кнопку и приблизил лицо к микрофону.

— Да, в чем дело? — откликнулся мужской голос с британским акцентом.

— Мистер Чарлз? — спросил Хейвелок, не понимая, почему голос смотрителя показался ему несколько странным.

— Да, это я. Кто там?

— От Правительства Соединенных Штатов, государственный департамент...

— Что?

— Нет никаких причин для беспокойства, мистер Чарлз. Если вы подойдете к двери, то сможете проверить мое удостоверение через стекло и решить, пропустить меня сразу или записать номер телефона, по которому вы могли бы удостоверить мою личность.

Поразмыслив немного, Р.Чарлз откликнулся:

— Логично!

Через тридцать секунд в вестибюле возник здоровый мускулистый молодой человек. На нем были спортивные шорты и куртка от тренировочного костюма с крупными цифрами «20», что примерно соответствовало возрасту ее владельца, хотя скорее означало его принадлежность к одной из футбольных студенческих команд Колумбийского университета. Так вот какой вид охраны выбрали себе обитатели Морнингсайд-Хайтс! Что ж, тоже логично: позаботься о ближнем своем, и он в свою очередь позаботится о вас. Бесплатное жилье за внушительные габариты. Майкл достал свое старое удостоверение личности в черном пластиковом футляре. Срок действия его был, разумеется, смазан. Р.Чарлз вгляделся сквозь стекло, пожал плечами и открыл дверь.

— Что за чертовщина? — поинтересовался он скорее с любопытством, нежели с враждебностью. Человеку его комплекции не пристало быть агрессивным. Мощные ноги и шея, мускулистые руки вполне были способны напугать кого угодно. Так же, как и его молодость.

— Здесь живет человек, которого я хотел бы увидеть по официальному делу государственного департамента. Его сейчас нет дома. Я звонил, естественно. Он наш друг.

— О ком вы?

— О Джекобе Хандельмане. Он нас иногда консультирует, но об этом мало кому известно.

— Старина Хандельман?

— Прекрасный человек, уверяю вас, мистер Чарлз. Но боюсь, что ему не понравится, если он узнает то, о чем я сказал вам, — улыбнулся Хейвелок. — На улице дьявольски холодно.

— Я не могу пустить вас в его квартиру. И не пущу.

— Ну что вы! Я бы никогда на это не согласился! Я просто подожду здесь, если вы не возражаете.

Мистер Р.Чарлз явно колебался, разглядывая удостоверение личности, которое Майкл продолжал держать в руке.

— Да... ну что же... О'кей... Я бы мог пригласить вас к себе, но мы с приятелем горбатимся вовсю к завтрашнему экзамену.

— Простите. Я об этом как-то не подумал...

В этот момент из двери в дальнем конце вестибюля появилась фигура еще более внушительных размеров. Молодой человек в спортивном костюме в одной лапище держал пару стаканов, во второй раскрытую книгу.

— В чем дело, старик?

— Да ничего. Тут один хочет встретиться с Рабби.

— Еще один? Ладно, кончай время тратить. Ты у нас умный, а мне бы к утру управиться...

— Вы играете в одной команде? — спросил Майкл, пытаясь выглядеть как можно современнее.

— Нет. Он предпочитает борьбу. Только судьи слишком часто выставляют его с ковра за грязные приемы, о'кей, Мастиф, иду.

Мастиф исчез за дверью.

— Нормально. У вас даже голос официальный. Рабби должен появиться с минуты на минуту.

— Пунктуальный человек?

— Как швейцарский хронометр. — Двадцатый номер собрался было уходить, но передумал и вновь обратился к Хейвелоку. — Знаете, а я ведь и сам вычислил что-то такое. Ну вроде того, что вы сказали.

— Это как?

— Не знаю... наверное, из того, какие люди к нему приходят. Иногда поздно вечером. Не университетского стиля.

Майкл подумал, что он ничего не потеряет, если поинтересуется подробнее. В конце концов, парень сам начал.

— Нас сейчас очень беспокоит одна женщина. Я не хотел об этом говорить, но ради интересов самого Рабби... Мы надеемся, что она здесь побывала. Вы ее случайно не видели? Блондинка, примерно пяти футов пяти дюймов роста, возможно, в плаще, не исключено, что в шляпке. Вчера или сегодня?

— Вчера вечером, — ответил молодой человек. — Сам-то я не видел, но Мастифу повезло. Классная дамочка, по его словам. Правда, немного нервная. Нажала не на ту кнопку и подняла старого Вайнберга — он из Б-4, и еще более нервный тип.

— Услышать это — большое для нас облегчение. В котором часу она вчера здесь появилась?

— Думаю, что примерно в это время. Я разговаривал по телефону, когда Вайнберг завопил в интерком.

— Благодарю вас.

Двадцать четыре часа тому назад, подумал он. И «полупроводник» уже у себя наверху. Она в пределах досягаемости, он чувствует это всем своим существом.

Вслух же Майкл произнес:

— Совершенно случайно в силу стечения обстоятельств вы стали обладателем секретной информации. Прошу вас, уважайте мое доверие.

— Ну до чего же вы официальны! Итак, я никогда не видел вас, мистер Хейвалач. Но если власти введут призыв студентов на военную службу, я обращусь к вам за помощью.

— Не стесняйтесь. Еще раз спасибо.

— Будьте здоровы. — Могучий студент направился в свою комнату. Как только дверь за ним закрылась, Хейвелок метнулся в глубину холла к широкой каменной лестнице с вытертыми от времени ступенями. Он не стал пользоваться лифтом. Шум мог встревожить мускулистого студента, который был вполне способен пренебречь сомнительным удовольствием обладания секретной информацией ради прозаического чувства долга.

В Париже Майклу достало здравого смысла наклеить на подошвы Дорогих черных туфель, купленных одновременно с костюмом, толстый слой резины. Теперь это оказалось как нельзя кстати. Он мчался наверх, перескакивая ступени и резко разворачиваясь на площадках — практически бесшумно. Менее чем через полминуты Майкл достиг четвертого этажа. Квартира 4-А находилась в самом конце слабоосвещенного холла, выложенного керамической плиткой. Он немного выждал, восстанавливая дыхание. Затем подошел к двери и надавил на кнопку звонка. Раздался нежный звон колокольчика, через секунду за дверью послышались шаги...

— Кто там? — произнес удивительно высокий мужской голос.

— Доктор Джекоб Хандельман?

— Кто там, пожалуйста? — Человек говорил с явным немецко-еврейским акцентом.

— У меня есть новости с Ke-д'Орсе. Можно поговорить?

— Што? — Человек за дверью умолк, словно осмысляя услышанное, а потом зачастил: — Вы ошибаетесь. Я даже не понимаю, о чем вы говорите. Я никого не знаю на... как вы сказали... Ke-д'Орсе?

— В таком случае мне придется связаться с Парижем и сказать моему информатору, что она совершила ужасную ошибку. Разумеется, имя Джекоба Хандельмана будет стерто из памяти компьютера в известных вам катакомбах.

— Одну минуточку, пожалуйста. Мне нужно освежить старческую память.

Хейвелок услышал, как человек быстро отошел от двери, потом вернулся, и в двери с лязгом повернулся ключ. Замков было несколько. Наконец дверь открылась. Коротки оглядев Майкла, седовласый мужчина кивком головы пригласил Хейвелока входить.

Что это? Почему он так уверен в том, что знал этого человека раньше, старика с длинными белыми волосами и седой бородкой? Это крупное, с мягкими чертами лицо, но глаза за стеклами очков в металлической оправе... Нет, все это так зыбко...

— Вот вы и в моем доме, сэр, — произнес Хандельман, закрывая дверь и манипулируя запорами. — Мне в жизни приходилось немало поездить, не всегда по своему желанию, как и многим тысячам других в моем положении. Не исключено, что у нас есть какой-то общий друг, хотя в данный момент я не в силах его припомнить. На Ke-д'Орсе? Естественно, я знаю многих профессоров Сорбонны...

А может, это высокий звенящий голос? Или вопросительное движение головы? Или его манера стоять, твердо опираясь на всю ступню, внешне как бы расслабленно, но на самом деле — очень собранно? Нет, это не что-то отдельное, это какое-то общее впечатление...

— "Общий друг" — не совсем точно сказано, — возразил Майкл. — Имя вам известно. Бруссак. Министерство иностранных дел, Четвертый отдел. Она должна была сегодня с вами связаться, а она, как мне известно, человек слова. Я полагаю, что Бруссак сдержала свое обещание.

— О, я ежедневно получаю в университете десятки посланий и только мой секретарь знает их число, мистер... Мистер?..

— Хейвелок.

— Мистер Хейвелахт. Позвольте, позвольте! Я знавал в Берлине в старое время некоего Хабернихта. Фридриха Хабернихта. Что-то похожее, правда?

— Приблизительно.

А может, дело в походке? Этот четкий, выверенный шаг, который он недавно видел на улице? Величественный... высокомерный, ему больше всего соответствуют средневековый плащ или сутана высокопоставленного иерарха церкви... Хейвелок не выдержал:

— А мы ведь с вами где-то встречались, не так ли?

— Мы?! — Старик вскинул брови, поправил очки в металлической оправе и уставился на Майкла. — Совершенно не представляю! Конечно, если вы не были студентом одного из моих больших потоков. Но это, я полагаю, происходило много лет назад. В таком случае вы, бесспорно, могли меня запомнить, но это не значит, что я запомнил вас. Возраст и закон больших чисел... вы понимаете.

— Ерунда. Не обращайте внимания. Много лет назад? Насколько много?..

— Так вы говорите, что не имеете вестей от Бруссак?

— Я пока вам ничего не говорю. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь... Я просто говорю, что не знаю. Вы сообщили, что эта личность... Бруссак передала мне какое-то сообщение сегодня, и я ответил, что в мой офис ежедневно поступают десятки сообщений, но до меня они могут дойти лишь через несколько дней. Опять же — возраст и закон больших чисел...

— Я это уже слышал, — перебил его Хейвелок. Он остался стоять и внимательно рассматривал комнату. Книжные шкафы вдоль стен, антикварная мебель, чересчур мягкие кресла, лампы под абажурами с бахромой, подушечки — отнюдь не спартанская, скорее — старинная академическая атмосфера. — Дженна Каррас! — внезапно громко произнес Майкл.

— Еще одно сообщение? — с искренним простодушием старика, удивленного настойчивостью молодого оппонента, спросил Хандельман.

— Мне следует побеседовать с моим секретарем. Она слишком сильно заботится обо мне.

— Дженна Каррас приходила к вам вчера вечером, я точно знаю!

— Три... нет, четыре человека навещали меня вчера — и все мои студенты. У меня даже где-то есть их имена и планы двух дипломных работ. — Хандельман подошел к стоящему у стены письменному столу, на котором царил хаос.

— Перестаньте! — заорал Хейвелок. — Вы переправили ее дальше, и я Должен найти эту женщину! Именно в этом состояло сообщение Бруссак.

— Так много сообщений, — монотонно пробубнил старик, как будто цитируя Талмуд. — А... Куда же подевались эти имена... эти планы... — бормотал Хандельман, склонившись над столом и роясь в кипе бумаг. — Так много посетителей и разных посланий... невозможно запомнить.

— Послушайте меня! Бруссак не сообщила бы мне вашего имени и не сказала бы, где можно вас разыскать, если бы я решил вам солгать. Мне необходимо найти ее! С ней — с нами — поступили просто ужасно, и она не понимает этого!

— "Возражения, произнесенные в диспуте с Арием"[52], — пропел Хандельман. Он выпрямился и держал в свете лампы пачку исписанных листков. — Очень интересная тема. Речь идет о Никейском. Соборе — это пятый век. Мало кто понимает тот период дискуссий с Восточной церковью.

«Он может не захотеть с тобой разговаривать». Слова Бруссак.

— Куда вы ее отправили, черт побери?! Прекратите ваши игры! Потому что, если потребуется, я...

— Что? — откликнулся Джекоб Хандельман, откладывая бумаги и оборачиваясь. Стекла очков в металлической оправе резко блеснули в свете торшера.

Вот оно. Оно здесь. Глаза за стеклами в металлической оправе, собранность за внешней расслабленностью... Походка. Нет, это походка не прелата, вступающего под церковные своды, не средневекового барона, входящего в пиршественный зал... это поступь человека в мундире. В черном мундире!

Хейвелока ослепили молнии прошлого, в голове прогремели взрывы... тогда и сейчас, сейчас и тогда! Не восемь и не десять лет тому назад, а много раньше. Его ранние годы. Ужасные годы! Этот человек один из тех! Образы прошлого подтверждали догадку. Он увидел стоящего перед ним человека точно так, как видел его в то время. Крупное лицо — без бороды, — длинные прямые волосы, но не седые, а соломенного — арийского -цвета. Он прохаживался с самодовольным видом вдоль траншей. Автоматная очередь. Крики.

Лидице!

Майкл, словно в трансе, двинулся к Хандельману, вытянув вперед руки со скрюченными, как когти, пальцами. Зверь, готовый к схватке с мелким и злобным хищником.

— Ш-ш-ш-ш-то с вами? — прошипел старик. — Опомнитесь! Вы с ума сошли! Посмотрите на себя... Вы же больны!.. Не приближайтесь ко мне.

— Раввин! Господи, ну и сукин сын! Неслыханная сволочь! Кем ты был тогда — обер-лейтенант? Майор?.. Нет, рейхсфюрер[53]! Я узнал тебя! Лидице!

Глаза старика, увеличенные толстыми линзами, расширились в ужасе.

— Вы сумасшедший! Полный, законченный безумец! Оставьте мой дом! Вам нет в нем места. После всех страданий, которые мне пришлось перенести, теперь мне приходится выслушивать бред безумца!

Причитания старикана, шарящего правой рукой по столу, чуть было не отвлекли внимание Майкла. Он прыгнул вперед лишь тогда, когда в руке оказался пистолет. Прежде чем открыть дверь, старик — на всякий случай — неплохо подготовился. Рейхсфюрер не забыл свое прошлое. Убийца чехов, поляков, евреев. Человек, скрывший свою личину под именем одного из тех несчастных, которых он пачками отправлял в газовые камеры или на расстрел.

Старик не успел увернуться и оказался прижатым спиной к столу. Хейвелок схватился за пистолет, всунул палец под спусковой крючок, заблокировав его, и резко рванул руку вниз с намерением вырвать оружие. Но старик оказался крепок. Не выпуская пистолета, он изогнулся, мгновенно напрягшись. Жутко оскалившись, он левой рукой вцепился в лицо Хейвелоку, пытаясь выцарапать глаза.

Хейвелок отчаянно крутил головой; в этот момент старику удалось вывернуться из-под него, но не больше. Оба, как в клинче, лежали на краю стола, не в силах вырваться. Неожиданно для старика Майкл высвободил правую руку, сжимавшую пистолет, и мгновенно изо всех сил обрушил кулак в то место, где, по его предположению, должна была быть физиономия Хандельмана.

Немец вскрикнул — разбитые стекла очков врезались в глаза. Он схватился обеими руками за лицо. Со стуком ударился о пол пистолет.

Хейвелок поднялся, рывком поставил немца на ноги и зажал ему пасть ладонью. Глаза обжигала боль, кровь и слезы застилали зрение, но он все же мог видеть, а нацист — нет.

— Если разинешь пасть — пристрелю немедленно! — сообщил он. — Садись!

Майкл развернул немца от стола и толкнул его в ближайшее кресло с такой силой, что голова того ударилась о спинку. Оправа разбитых очков, как ни странно, прочно держалась на носу, словно составляла единое целое с этой отвратительной мордой.

— Я ослеп! — взвизгнул старый вояка из Лидице. — Сумасшедший ворвался в мой дом и...

— Перестань! Я там был и все помню!

— Безумие! — судорожно глотая воздух, Хандельман поднял руку, чтобы снять очки.

— Не трогать! — приказал Хейвелок. — Оставь очки на месте.

— Молодой человек, вы...

— Молчать! А теперь слушай меня внимательно. Я могу проследить жизнь человека по имени Джекоб Хандельман за последние полвека. Я найду старые фотографии и немцев, которые еще живы и помнят его. Затем распространю твое фото, без бороды, разумеется, в некоторых районах Праги. Ты бывал там. Я тебя видел и даже хотел убить. Мальчишка лет девяти-десяти страстно мечтал вонзить нож тебе под лопатку. И даже сейчас в Праге, Рудно или Кладно сыщутся люди, которые все еще мечтают об этом. Ты, выродок, стоишь у последней черты. Поэтому не рассказывай мне о тех, кто вчера у тебя не был, а говори о той, что была. Так где она сейчас?

— Я очень полезный человек...

— Не спорю. Кто может найти более безопасное место лучше, чем человек, столь преуспевший в этом деле для себя. И кто может защитить себя лучше, чем тип, который знает местонахождение множества беглецов. Ты, гадина, организовал для себя отличную крышу. Но со мной она бесполезна. Ты понимаешь меня? Потому что мне на все плевать. На все, кроме нее. Где Дженна Каррас?

— Ни в коей мере не соглашаясь с немыслимыми обвинениями в мой адрес, — пропищал немец, — я тем не менее мог бы предложить вам обмен.

— Ты сохранишь свою жизнь, — бросил Хейвелок. — Мне она не нужна. Для меня вполне достаточно того, что ты знаешь о моем существовании и о том, что я могу прикончить тебя в любой момент. Это я тебе и предлагаю в обмен. Где она?

— Верхний ящик стола. — Хандельман указал дрожащей рукой в направлении беспорядочной кучи бумаг. Он по-прежнему ничего не видел. — Поднимите пенал; под ним — сложенный листок зеленой бумаги.

Майкл подошел к столу, выдвинул ящик и извлек из-под изящной коробки для ручек и карандашей листок тонкой зеленой бумаги. Майкл развернул его. Это оказалось фирменным бланком философского факультета Колумбийского университета. Четким разборчивым почерком там была записана информация, ради которой Хейвелок был готов пойти на убийство.

"Бруссак. Просьба о зачислении в аспирантуру.

Имя: Арвидас Кореску. Препоруч. вниманию Когоутека.

ССД-3, Мейзон-Фоллз, Пенсильвания".

— Кореску — имя, которым она пользуется? — резко спросил Хейвелок.

— Временно. Временные документы могут быть изготовлены в течение нескольких часов. Постоянные будут сделаны позже... если будут, конечно. — Что вы хотите этим сказать?

— За все надо платить. Ничего не делается за просто так.

— Естественно. Крючок заглочен, и катушка спиннинга раскручивается. На конце лески, видимо, впечатляющая добыча.

— Вы догадываетесь, что у меня много влиятельных... друзей в самых разных местах.

— Кто такой Когоутек?

— Славянин. — «Полупроводник» пожал плечами. — По-моему, он фермер.

— Когда она уехала?

— Ее увезли сегодня утром.

— Какую легенду ей предложили?

— Очередная бедная родственница, беженка, откуда-то с Балкан. Вырвалась из лап медведя, как говорится. Когоутек подыщет для нее работу. У него есть друзья в профсоюзе текстильщиков.

— Таким образом она сможет платить ему и вам: в ином случае новых документов не последует.

— Всем нужны документы, — проскулил Хандельман, — чтобы водить автомобиль, пользоваться банком...

— Или избежать внимания иммиграционных властей, — прервал старика Хейвелок. — Но эта угроза остается навсегда, не так ли?

— Мы — страна, где правят законы, сэр.

— Меня от тебя тошнит, — проговорил Хейвелок, подходя к креслу. — Я мог бы прикончить тебя сейчас, не испытывая при этом ничего кроме наслаждения. Ты догадываешься об этом, философ? Но я не стану делать этого. Я хочу, чтобы, ты помнил о такой возможности, чтобы мысли об этом не оставляли тебя ни на секунду ни днем, ни ночью. Ты станешь вздрагивать при любом стуке в дверь. Живи, гадина, с этим страхом. Хайль Гитлер!

Он повернулся и направился к двери.

За спиной раздался странный треск. Майкл мгновенно обернулся и увидел старика, устремившегося к нему с длинным ножом, направленным прямо ему в грудь. Хандельман за какую-то долю секунды успел сорвать с лица разбитые очки и выхватить оружие, упрятанное в пухлом кресле. Дух науки, витавший в комнате, неожиданно сменился запахом ничейной полосы на отдаленном участке фронта. Хейвелок отпрыгнул, но острое как бритва лезвие успело пропороть пиджак и порезать тело. На белой рубашке проступила кровавая полоса.

Правая рука Майкла нырнула под пиджак за автоматическим пистолетом, отнятым у итальянца в Чивитавеккия. Одновременно он ударил ногой перед собой, не целясь, старясь просто угодить в немца. Когда тот замахнулся ножом вторично, Хейвелок отклонился, выхватил пистолет и направил ствол в лицо Хандельману.

Он выстрелил дважды. Старик, обливаясь кровью, повалился на пол. На месте одного глаза зияла кровавая дыра.

«Лама» заставила навеки замолчать еще один автомат Лидице. Но Хейвелок не испытывал радости, о которой говорил раньше. Все происшедшее уже не имело значения.

По-прежнему главным и единственным оставалась Дженна Каррас. Он все-таки разыскал ее! Теперь она не сможет остановить его. Конечно, она может его убить, но прежде ей придется взглянуть ему прямо в глаза. И теперь только это имело значение!

Майкл сунул «ламу» за пояс, зеленый листок — в карман и выбежал из квартиры.

Глава 20

— Ее фамилия — Бруссак, господин президент, — произнес Эмори Брэдфорд в телефон, сидя за столом в своем кабинете в задании государственного департамента. — Мадам Режин Бруссак. Ke-д'Орсе, Министерство иностранных дел, Четвертый отдел. Позавчера вечером она вступила в контакт с нашим посольством и рекомендовала прислать радиофицированный автомобиль в район Аржентеля для того, чтобы забрать бывшего американского разведчика, с которым у нее была назначена встреча. «В весьма необычных обстоятельствах», добавила она.

— Хейвелок?

— Практически она именно это и сказала.

— Ну и?

— Машина всю ночь каталась по улицам Аржентеля, но на связь так никто и не вышел.

— И как же она это объяснила, ваша Бруссак? Надеюсь, ей были заданы соответствующие вопросы?

— Разумеется, и в суровом тоне. Она заявила, что Хейвелок не явился.

— Что же дальше?

— Один из наших людей походил вокруг ее дома и поспрашивал. Ему удалось узнать, что Бруссак вернулась домой после часа ночи. Если это правда — а, очевидно, так оно и есть, потому что два соседа подтвердили этот факт, то почему же она не позвонила в посольство и не отозвала машину?

— Ее об этом спросили?

— Нет, сэр. Наши люди ждут дополнительных инструкций. Ведь довольно странно и необычно, когда персонал посольства начинает тайно собирать сведения о высокопоставленном сотруднике Министерства иностранных дел.

Чарлз Беркуист помолчал, а затем произнес решительно:

— Попросите посла Ричардсона позвонить мадам Бруссак и со всем уважением пригласить ее посетить посольство как можно скорее, желательно в течение часа. Естественно, за дамой следует направить автомобиль. Президент Соединенных Штатов желает с ней побеседовать совершенно конфиденциально.

— Господин президент...

— Делайте как я вам сказал.

— Хорошо, сэр.

— Да, и еще, Эмори.

— Слушаю вас, сэр.

— Как наше второе дело? Я имею в виду тех семьдесят с лишним дипломатов, которые могли быть вне города во время испанской операции. Брэдфорд, собираясь с духом, ответил не сразу.

— На данный момент у меня отсутствуют пятеро.

— Простите, что?

— Мне ничего не хотелось бы говорить ранее полудня, когда должна поступить вся информация. Сейчас установлено, что в тот момент отсутствовало девятнадцать человек. О четырнадцати есть полный отчет, о пятерых — данных пока нет.

— Получите их! Соберите всю информацию!

— Я стараюсь.

— К полудню! Чтобы все было!

* * *

Холодный дождь, начавшийся еще ночью, превратился в мелкую занудную морось. Небо за окнами Овального кабинета было по-прежнему серым. Если похолодает еще на пару градусов, газон перед Белым домом побелеет от снега. Беркуист стоял у окна и думал о сугробах в его родном поселке Маунтин-Айрон в Миннесоте. Господи, как ему хотелось оказаться там, дома! Послышалось жужжание зуммера телефона. Он бросил взгляд на часы и направился к письменному столу. Было одиннадцать часов пятнадцать минут.

— Да?

— Связь с Парижем, сэр.

— Благодарю. — Беркуист нажал красную кнопку и проговорил в микрофон: — Мадам Бруссак?

— Qui, Monsieur President[54]. Это большая честь для меня, сэр. Я весьма польщена тем, что меня пригласили для беседы с вами. — Пожилая женщина говорила твердо, но в тоне ее голоса тем не менее можно было уловить удивление и некоторый испуг.

— Я должен быть вам благодарен, мадам. Я дал инструкцию, чтобы при разговоре никто не присутствовал. Мы одни?

— Да, Monsieur President. Посол Ричардсон был так добр, что позволил мне воспользоваться его кабинетом. Честно говоря, я весьма удивлена.

— Даю слово президента США в том, что мы с вами одни, мадам Бруссак. Этот телефон невозможно прослушать. Ни третья сторона, ни технические средства не могут зарегистрировать содержание переговоров. Вы принимаете мое честное слово?

— Абсолютно. Зачем бы такой августейшей фигуре, как вы, вводить в заблуждение скромного сотрудника с Ke-д'Орсе.

— О, на это может существовать множество причин. Но я не стану так поступать.

— Хорошо. Теперь я полностью убеждена.

— Прекрасно. Мне нужна ваша помощь в деле исключительной важности и такой же деликатности. Оно никоим образом не затрагивает интересы правительства Франции. Ваша помощь, даже самая малая, имеет для нас исключительное значение. Даю вам честное слово — как президент Соединенных Штатов.

— Мне достаточно даже вашего личного слова.

— Нам совершенно необходимо войти в контакт с отставным сотрудником нашей внешнеполитической службы. Он недавно покинул государственный департамент. Его зовут Майкл Хейвелок.

— Но, Monsieur le...

— Не перебивайте, пожалуйста, — остановил ее Беркуист. — Позвольте мне договорить. У Белого дома так много важнейших проблем, что он вовсе не имеет возможности заниматься вопросами вашей деятельности или поступками мистера Хейвелока. Нам требуется всего-навсего войти с ним в контакт. И в этом, я надеюсь, вы сможете нам помочь. Куда он направился, каким путем, под каким именем. Все, что вы мне сообщите, останется тайной. Ничто, никакая деталь не будет использована против вас или вашей работы. Обещаю.

— Monsieur...

— И последнее, — продолжил президент с нажимом. — Вне зависимости от того, что этот человек вам говорил, его правительство ни в коей мере не желает причинить ему неприятности. Мы уважаем его заслуги, мы испытываем огромную благодарность за тот Вклад, который он внес в наше дело. Трагедия, которую он считает только своей личной, на самом деле трагедия для нас всех. Это все, что я могу вам сказать — и надеюсь, что, приняв во внимание источник полученных сведений, вы, мадам Бруссак, поможете нам, поможете мне.

Беркуист слышал неровное дыхание собеседницы и чувствовал, как тяжело стучит его сердце. Дождь за окном незаметно переходил в снег. Девственно белые сугробы в Маунтин-Айрон всегда выглядели особенно красиво на закате. Они сверкали и переливались на солнце, радуя глаз; можно было бесконечно любоваться искристой, красочной игрой цвета.

— В то время, как вы пытаетесь найти его, — заговорила Бруссак, — он сам ищет другого человека.

— Нам это известно. Мы и ее тоже разыскиваем. Чтобы спасти ей жизнь. И ему.

Президент прикрыл глаза. Он солгал. Он еще не раз вспомнит об этом среди родных холмов Миннесоты. Но тогда же он припомнит о Черчилле и Ковентри. «Энигма»... Коста-Брава.

— В Нью-Йорке есть один человек.

— В Нью-Йорке?! — Беркуист в изумлении подался вперед. — Он здесь? Она?..

— Вас это удивляет?

— Да, и весьма.

— Таков и был наш расчет. Это я отправила ее. И его тоже.

— Итак, что это за человек в Нью-Йорке?

— К нему следует подходить осторожно, проявить, как вы изволили заметить, большую деликатность. Его никак нельзя компрометировать. У вас есть подобные ему люди в Европе. Нам всем они нужны, Monsieur le President. Даже если мы знаем, что они принадлежат другим... ммм... фирмам, мы оставляем их в покое.

— Я вас прекрасно понимаю. — Беркуист действительно все понял. В словах Бруссак явно прозвучало предостережение. — И этот человек может сказать, где находится Хейвелок.

— Он может сообщить, где находится она. Это все, что вам нужно знать. Но повторяю, нашего человека надо будет убедить поделиться сведениями и ни в коем случае не компрометировать.

— Я направлю к нему доверенного человека. Только он один будет все знать. Даю слово.

— Понимаю. Должна сказать, что лично я с этим человеком не знакома и знаю его только по досье. Он великий человек, глубоко сочувствующий обиженным, потому что сам много пережил, месье. В апреле 1945 года его освободили из лагеря Берген-Бельзен в Германии.

— К нему будет проявлено максимальное уважение со стороны Белого дома, мадам. О конфиденциальности я уже имел возможность упомянуть. Его имя, будьте добры.

— Джекоб Хандельман. Колумбийский университет.

* * *

В подземном комплексе Белого дома три человека внимательно слушали, как Эмори Брэдфорд неторопливо излагал результаты своего расследования. Тот говорил подчеркнуто монотонно, перечисляя места пребывания девятнадцати сотрудников с пятого этажа секции "Л"государственного департамента, которые отсутствовали в Вашингтоне в дни событий на Коста-Брава. Когда он закончил, слушатели, казалось, были разочарованы, и больше всего — президент. Беркуист налег грудью на стол; на его крупном, скандинавского типа лице, изборожденном глубокими морщинами, гневно сверкнули глаза.

— Вы были настолько уверены в себе сегодня утром, — произнес он, обращаясь к Брэдфорду. — Не хватает всего лишь пяти, сказали вы, только о них нет отчета. Что случилось?

— Я ошибся, господин президент.

— Проклятье, я вовсе не это хотел услышать!.. Впрочем, продолжайте. Кто же эта пятерка?

— Одна женщина. Она лежала в клинике. Ее супруг, юрист, в течение нескольких месяцев вел долгое дело в Гааге. Они жили раздельно. Картина здесь достаточно ясна.

— Почему вы вдруг принялись за женщин? — спросил Хэльярд. — Я вовсе не хочу применять двойных стандартов, но женщина наверняка бы раньше оставила следы.

— Совсем не обязательно, если она — через посредство Москвы — руководит мужчинами. По правде говоря, я очень разволновался, когда всплыло ее имя, и даже решил было, что попал в точку, но оказалось, что это не так.

— Давайте покороче, Эмори, — нетерпеливо перебил его президент. — Переходите к следующим.

— Два атташе нашего посольства в Мексике. Они ездили в Вашингтон для инструктажа и вернулись в Мехико не сразу, а только пятого.

— Объяснения? — спросил президент.

— Короткий отпуск. Они ехали разными путями и к ним присоединились семьи. Первый катался на лыжах в Вермонте, второй провел время на Карибском море. Проверка расходов по кредитным карточкам все подтверждает.

— Кто еще?

— Артур Пирс.

— Пирс? — с изумлением воскликнул генерал. — Представитель Соединенных Штатов в ООН?

— Да, генерал.

— Ну здесь я бы хотел сказать, что вы встали на неверный путь. Думаю, Эдисон со мной согласится.

— С вами согласился бы и Мэттиас, — кивнул Брэдфорд. — Я думаю, в государственном департаменте не найдется второго такого человека, который подобно Пирсу столь долго имел бы прямой доступ к старику. Он и назначил Пирса в нашу миссию в ООН с очевидным намерением сделать его через некоторое время постоянным представителем.

— Позвольте внести некоторые поправки, — вмешался Беркуист. — Это все же я назначил его туда после того, как его дал нам Мэттиас, а потом забрал к себе обратно. В прошлом году он работал пару месяцев в Совете национальной безопасности, но затем великий человек заявил, что Пирс нам нужнее в Нью-Йорке.

— В свое время я требовал от Пентагона, чтобы они закупили этого парня на корню, — воскликнул генерал. — Я хотел оставить его в армии. Таких людей нельзя терять. Ему вся эта неразбериха в Юго-Восточной Азии не нравилась гораздо больше, чем мне, но его послужной список, несмотря на это, так же хорош, как и мой... Просто он оказался дальновиднее.

Посол задумчиво откинулся на спинку кресла и добавил:

— Я знаю Пирса. Мое внимание к нему привлек один карьерный дипломат старой школы. Думаю, что я не меньше других ответствен за его появление в государственном департаменте. Он один из немногих в наши дни, кто в таком возрасте сумел буквально выбиться из грязи в князи. По своему влиянию, естественно, а не по богатству. Но если бы он захотел, то стал бы очень богат. Фермерский парнишка из Айовы — весьма скромное начало. Затем блестящие успехи в школе и университете, везде получал стипендии. Дюжина крупнейших корпораций, не считая «Рэнд» и «Брукингз»[55], буквально охотились за ним. Я пытался убедить его с практической точки зрения. Оставляя в стороне вопрос патриотизма, я сказал, что служба в госдепе повысит его ценность на будущем рынке труда. Он еще молодой человек; добившись успеха на государственном поприще, он сможет сам впоследствии назначать себе цену. Этот молодой человек являет собой типичный пример реализации американской мечты. Как можно даже подумать о том, что он работает на Москву?

— Я действовал без всякой предвзятости, особенно в этом случае, — сказал Брэдфорд. — Артур Пирс — мой друг, а у меня их не так много. Я считаю, что он один из лучших умов в государственном департаменте. Но несмотря на узы дружбы, я изучил все представленные мне материалы. Материалы были даны только мне, должен заметить. Их не касались ни секретари, ни помощники.

— Что же вы такое получили, что могло посеять подозрения о его принадлежности к советской разведке? Этот человек — просто ходячая добродетель, воплощение всех наших национальных святынь!

— Ошибка в регистрационном журнале нашего представительства в ООН. Сначала обнаружилось, что в конце декабря — начале января — как раз когда была операция на Коста-Брава — Пирс не ответил на четыре запроса Ближневосточного отдела. Затем, естественно, они появились — все четыре справки, достойные учебника дипломатического анализа. Они чрезвычайно глубоки по содержанию и при этом специально увязаны с процедурами, принятыми в Совете Безопасности. Кстати сказать, их использовали для блокирования особо агрессивных советских предложений.

— Ошибки в журнале нашли свое объяснение? — спросил Брукс.

— Обычный сумасшедший Дом. Все объяснилось, и даже есть подтверждение этим объяснениям. В огромном потоке бумаг, оказывается, двадцать процентов материалов не доходит до адресата. Ответы Пирса попали в это число.

— Итак, кто же последний в вашем списке? — не сдавался Беркуист, хотя по его глазам было видно, что он уже не верил в эффективность этого поиска, и только безнадежное положение вынуждало его дослушать до конца.

— Человек, который, по моему убеждению, мог быть вражеским агентом. Я был готов обратить на него внимание Службы безопасности Белого дома. Слава Богу, что я так не поступил. Он вспыльчивая, очень скандальная личность.

— Кто это?

— Николай Ситмарин. Родился и вырос в Ленинграде. Родители — диссиденты, эмигрировавшие более десяти лет назад. Самый лучший аналитик по советским делам в государственном департаменте, его оценки оправдываются на семьдесят процентов. Он действительно находка, и я подумал, что для Москвы это прекрасный способ запустить «крота» в нашу почву. Восемнадцатилетний сын иммигрантов, диссидентов, уехавших из Союза по семейной визе, которую было крайне сложно получить в то время.

— Ситмарин — еврей? — поинтересовался генерал.

— Нет, хотя мне кажется, что большинство отвечает на этот вопрос положительно. И это, с моей точки зрения, могло служить дополнительным прикрытием для советского агента. Диссидентство в России, вопреки господствующему мнению, не только еврейский феномен. Кроме того, он получил неплохую рекламу в прессе — тридцатилетний вундеркинд, ведущий собственную вендетту. Все выглядело так связно, так логично. Мне казалось, что я не могу ошибиться.

— Ну и каковы же оказались реальные обстоятельства? — слегка раздраженно спросил президент.

— Вновь необъяснимое отсутствие. Его не было на службе с середины рождественской недели до восьмого января. Он уезжал из Вашингтона. У него не было запланировано никаких служебных командировок. Я попросил кадры связаться с его шефом, и тот все объяснил.

— Что именно? — нетерпеливо бросил Беркуист.

— Начальство предоставило ему отпуск. Мать Ситмарина тяжело заболела в Чикаго.

— Чертовски удачная болезнь, не так ли?

— Настолько удачная, что она едва не отдала Богу душу. Больница графства все подтвердила.

— Но она все же не скончалась, — вмешался Брукс.

— Я лично беседовал с начальником регистратуры. Медик вполне осознал важность моего расследования и зачитал историю болезни.

— Попросите выслать ее вам, — распорядился президент. — У нас до черта убедительных объяснений, но мы-то знаем, что по крайней мере одно из них лживо.

— Согласен, — произнес Брэдфорд. — Но какое именно? И не из последних пяти, а из всех девятнадцати. Вполне вероятно, что кто-то — он или она — считает, что оказывает своему шефу невинную услугу. Этот человек и не подозревает, что за этим стоит «Двусмысленность» и, в конечном итоге, советский агент. Что особенного в том, если начальник провел несколько лишних дней на лыжном курорте или на острове в Карибском море? Или даже... простите меня, переспал с кем-нибудь.

— Кончайте, ради Христа. Отправляйтесь к себе и продолжайте раскопки. Найдите объяснение, которое не выдерживает проверки.

— То, в котором вы уловите внутреннее противоречие, — добавил посол. — Упоминание о несостоявшемся совещании, отложенной конференции, чеки покупок в кредит с сомнительными подписями... или о тяжело больной женщине, помещенной в больницу под чужим именем.

— На это потребуется время, — произнес заместитель государственного секретаря.

— Вам так много удалось проделать за двенадцать часов, — заявил сочувственно Брукс. — Я вновь должен похвалить вас.

— За вами вся власть Белого дома, если вам потребуется что-то получить. Используйте ее! Найдите «крота»! — в раздражении вскинул голову Беркуист. Он и мы участвуем в погоне за безумцем. Если русские доберутся до Парсифаля первыми, мы утратим возможность проводить какую-либо связную внешнюю политику. В том случае, если Парсифаль впадет в панику, произойдет практически то же самое. — Президент уперся ладонями в крышку стола. — Что еще надо обсудить? Дело в том, что я сейчас держу за дверями кабинета двух любопытствующих сенаторов из Комитета по иностранным делам. Нутром чую, что они что-то пронюхали о Мэттиасе. — Беркуист замолчал, поднялся на ноги и, взглянув на Брэдфорда, продолжил: — Эмори, я хочу быть уверен, что каждый человек на острове Пул абсолютно надежен.

— Да, сэр. Всех их просветили насквозь до кончиков ногтей. Ни один не оставляет остров на значительный срок.

— Все весьма относительно, — заметил Брукс. — Что такое значительный срок? Со стороны все выглядит весьма неестественно.

— Потому что сами обстоятельства противоестественны, — вмешался генерал Хэльярд. — Патрули вооружены, а само место — неприступная крепость.

— Вооружены? — переспросил президент; он не мог скрыть своей душевной боли. — Ах да, конечно вооружены. Безумие!

— А как Хейвелок? — поинтересовался посол. — Есть что-нибудь новое?

— Нет, — ответил Верховный главнокомандующий, выходя из-за стола и направляясь к дверям. — Господин заместитель госсекретаря, позвоните мне позже. — И, не вдаваясь в объяснения, уточнил: — В три часа дня.

* * *

Пошел снег, еще не очень сильный. Маленькие белые крупинки беззвучно бились в ветровое стекло и отскакивали в ночную тьму, как тысячи крошечных астероидов. Несколько минут назад машина, арендованная Хейвелоком, миновала дорожный указатель. Мелькнула надпись, выполненная из светоотражающего материала: МЕЙЗОН-ФОЛЛЗ — 3 МИЛИ.

Он рассчитался в «Кингз Армз», с удовлетворением заметив, что дежурный служащий сменился, и взял такси до аэропорта Ла Гардиа. На поспешно купленной дорожной карте он нашел Мейзон-Фоллз в Пенсильвании; ничего не оставалось, как лететь в Питтсбург. Его больше не беспокоила слежка со стороны русских. Во-первых, русский, которого он сумел перехитрить, уже наверняка сообщил своему начальству о прибытии Хейвелока; и, во-вторых, Ла Гардиа — не международный аэропорт. Дипломаты не пользуются им для полетов в дальние страны.

Майкл в последний момент успел приобрести билет на рейс компании «Ю. С. Эс. Эйр», отлетающий в 7.56 и прибывающий в Питтсбург в 9.15. Там он по кредитной карточке арендовал машину с правом оставить ее в любой конторе фирмы «Хертц». В 9.45 Хейвелок уже катил на юг, через сельскую местность по дороге номер 51.

МЕЙЗОН-ФОЛЛЗ. ОСНОВАН В 1858.

Сквозь начинающуюся метель — снегопад к этому времени усилился — Майкл заметил впереди справа красное сияние неоновой вывески. Он подъехал к ней, притормозил и прочитал надпись: «Бар Хэрри». В этом месте подобное название выглядело абсурдно: либо тот, кто придумал его, обладал завидным чувством юмора, или же это был просто человек по имени Хэрри, который не знал о существовании знаменитых заведений под этим названием в Париже и Венеции. А может, и знал.

Последнее допущение оказалось верным. Внутри помещения все стены были украшены фотографиями Парижа времен Второй мировой войны. На некоторых из них был изображен солдат, стоящий у дверей «Бара Хэрри» на левом берегу Сены. Заведение было отделано под старину. Неполированная мебель из тусклого темного дерева, тяжелая посуда и высокая стенка бара позади стойки. Музыкальный автомат в углу блеял для полудюжины посетителей мелодию в стиле кантри. Посетители полностью гармонировали с окружением: исключительно мужчины, все во фланелевых рубашках в красную клетку, вельветовых с широким рубцом брюках и высоких тяжелых ботинках, в которых ходят в поле или амбаре. Это были фермеры или наемные сельскохозяйственные рабочие. К этому заключению можно было прийти, увидев у входа потрепанные жизнью грузовики и осознав, что находишься не где-нибудь, а в Мейзон-Фоллз, Пенсильвания.

Хейвелок огляделся в поисках телефона. Оказалось, что аппарат висит вовсе не на месте — всего в шести футах от музыкального ящика. Этот факт его не очень тронул, большее беспокойство вызвало отсутствие телефонного справочника. Ему нужно было установить адрес. В аэропорту у него не было времени отыскать среди множества справочников нужный, а из международного аэропорта Питтсбурга Майкл хотел убраться как можно быстрее.

Он подошел к бару, остановился между двух табуретов и подождал, когда пожилой, туповатый на вид Хэрри обратит на него внимание.

— Да, что будем?

— Шотландское виски со льдом и телефонную книгу, пожалуйста, если есть.

Хозяин бросил взгляд на Майкла и ответил:

— Здесь не сильный спрос на шотландское. Боюсь, что оно у меня не лучшего качества.

— Я, возможно, и не отличу лучшего.

— Ваше горло сразу поймет. — Хэрри открыл правую дверцу бара, но вместо того, чтобы достать стакан и лед, извлек оттуда телефонную книгу и положил ее перед Майклом. Лишь после этого он двинулся налево к освещенной полке с рядами бутылок.

Хейвелок поспешно пролистал книгу, его указательный палец заскользил по колонке имен на букву "К".

«Когоутек, Янош, ССД-3, ящик 12».

«Свободная сельская доставка», направление 3, могла находиться в любом месте Мейзон-Фоллз, поселения с небольшим числом жителей, но довольно разбросанным. Многие акры сельскохозяйственных угодий, многочисленные дороги, причудливо вьющиеся по сельской местности. Звонок по телефону несомненно посеет тревогу, так как если существует пароль, то он не имеет о нем ни малейшего представления. А такой оговоренный код, принимая во внимание все обстоятельства, наверняка существовал. Упоминание по телефону имени Джекоба Хандельмана было равносильно приглашению позвонить в Нью-Йорк с целью получить подтверждение. Никакого ответа из дома мертвого «полупроводника» не последует до тех пор, пока его тело не обнаружат. Это может случиться к утру, но не исключено, что пройдет и несколько дней.

— Пожалте, — сказал Хэрри, поставив стакан с выпивкой на стойку.

— Вы случайно не знаете человека по имени Когоутек? — негромко спросил Хейвелок. — Янош Когоутек.

Хозяин бара слегка прищурился, пытаясь припомнить.

— Имя определенно знакомо, но его самого не знаю. Нет. Он один из этих, из иностранцев, которые имеют землю где-то в западном секторе.

— И вы не знаете, где точно в западном секторе?

— Нет. А что, разве там не сказано? — Хэрри махнул рукой в сторону телефонной книги.

— Ничего кроме «ССД» и номера ящика.

— Господи, да чего же проще. Позвоните.

— Я бы предпочел не делать этого. Как вы сказали, он иностранец, а иностранец может и не понять по телефону.

— Эй, — вдруг гаркнул Хэрри, перекрывая шум. — Кто из вас, засранцы, знает парня по имени Когоутек?

— Иностранец, — буркнул один в красной клетчатой рубашке.

— У него больше сорока акров там, на западе, — добавил другой, в охотничьей шапке. — Эти херовы беженцы с помощью правительства могут себе позволить иметь столько земли. А мы ни хрена.

— А вы не знаете, где это? — спросил Хейвелок.

— Может, в Чэмберлене или Янгфилде, а может быть, и у Большой Развилки. Точно не знаю где. А что, в книге разве ничего не говорится?

— Нет. Только «ССД-три» и все. Ну и еще номер ящика.

— Третье направление, — произнес еще один посетитель, с густой щетиной и слезящимися глазами. — Да это же участок Дэйви Хукера! Он почтальон и большой сукин сын. Все время тянет со своих за доставку. Получил работу при помощи своего дядьки, проклятый взяточник.

— Так вы знаете, где это?

— Еще бы. Большая Развилка. Дорога идет точно на запад и начинается от депо. А само депо в миле отсюда, если ехать по пятьдесят первой.

— Большое спасибо. — Майкл поднес стакан к губам и выпил содержимое. Напиток никуда не годился, виски не имело ничего общего с Шотландией. Он сунул руку в карман, вытащил деньги и положил два доллара на стойку бара.

— С вас шестьдесят центов, — сказал Хэрри.

— В честь старых добрых времен, — ответил Хейвелок. — Ради другого заведения, расположенного в Париже.

— Эй, вы там были?

— Приходилось, пару раз.

— Что же не сказали-то?! Я бы нацедил вам приличное виски. Я вам вот что скажу: в сорок пятом мы с приятелем...

— Прошу извинить, но мне действительно некогда.

Майкл отошел от стойки и двинулся в направлении двери. Он не видел, как в дальнем конце бара мужчина поднялся с табурета и пошел к телефону.

* * *

Большая Развилка представляла собой слегка извилистую, бесконечно длинную проселочную дорогу. Она начиналась менее чем в миле к западу от заброшенного железнодорожного депо. Первый почтовый ящик, обозначенный цифрой 5, гордо возвышался на столбе справа от него. Несмотря на метель, Майкл легко заметил его в свете фар. Следующий ящик Хейвелок наверняка прозевал бы, если бы не обратил внимания на разрыв в придорожных зарослях. Влево отходила узенькая дорожка, и ящик не был виден с шоссе. Это был номер 7, что начисто отвергало теорию о четных и нечетных цифрах, якобы означающих различные стороны дороги. Придется ехать медленнее и быть начеку.

Следующие три ящика он проскочил на протяжении полумили. На сей раз номера шли подряд. Последним был десятый.

Далее, примерно в двух сотнях ярдов, путь раздваивался. Это, видимо, была первая из нескольких развилок, давших название дороге. Он выбрал то направление, которое вело прямо, то есть правое плечо развилки. Номер 11 появился лишь через полторы мили. Заметив ящик, он вздохнул с облегчением и на мгновение прикрыл глаза, потому что начал уже сомневаться в правильности выбранного пути. Майкл сильнее нажал на акселератор. Во рту пересохло, мышцы задеревенели от напряжения, глаза слезились от постоянного внимания к обочинам.

Если дорога казалась нескончаемой — особенно из-за несущихся навстречу густых хлопьев снега, залепляющих лобовое стекло, то ожидание последнего ящика было просто мучительным. Хейвелок теперь ехал по прямому ровному участку; по обе стороны дороги, судя по отсутствию огоньков, не было ничего, кроме полей и пастбищ. Может, он проскочил мимо, не заметив ящик за снежной пеленой? Или не увидел какую-нибудь развилку? Впрочем, это маловероятно. Снег стал гуще, но не настолько, чтобы занести поворот.

Вот он! Справа от дороги. Большой черный почтовый ящик в форме домика из гофрированного железа. Закрытое сейчас отверстие было достаточно широким для того, чтобы принимать небольшие посылки. Номер 12 был выведен белой краской — яркой белой эмалью, блестящей в свете фар. Хейвелок притормозил и принялся вглядываться через боковое стекло. И здесь — ни огонька, ни единого признака жизни. Только намек на какое-то подобие дороги, ведущей во тьму за смутно различимой стеной леса.

Хейвелок свернул и поехал по ней, напряженно всматриваясь в темноту. Он хотел найти что-нибудь приметное, такое, что нельзя будет пропустить на обратном пути. Надежда вскоре оправдалась. Ярдов через двести он обнаружил подходящую зацепку. Не очень убедительную, правда, но в условиях снегопада вполне приемлемую. Это была полоса дикого кустарника, подходящая к самой дороге. Возможно, она означала границу владений или просто то, что интересы владельца не распространяются на эту территорию. Как бы то ни было, он решил остановиться здесь.

Майкл съехал на заросшую высокой травой обочину, подрулил к зарослям, выключил фары и открыл чемодан, лежавший на переднем сиденье. Он достал все свои документы и сложил их в эластичный карман на внутренней стороне крышки. Потом извлек из чемодана тяжелый пакет из освинцованной пластмассы, непроницаемый для рентгеновских лучей. Такие емкости используются для транспортировки фотографических материалов. Из него Хейвелок извлек автоматический пистолет «лама» с полной обоймой. Порывшись в чемодане, он вытащил еще и нож для чистки рыбы в ножнах из тонкой кожи со специальным карабином; этот нож неплохо послужил ему на Коль-де-Мулине. В тесноте кабины Майкл с трудом завернул полу пальто и пристроил его за спиной на поясе под одеждой. Он надеялся, что не придется воспользоваться оружием; слова — более предпочтительное, а часто — и более аффективное средство.

Хейвелок выбрался из машины, присыпал заснеженной палой листвой следы колес и направился к ферме, расположенной по адресу:

«Большая Развилка, почтовый ящик 12, ССД-3, Мейзон-Фоллз, Пенсильвания».

Майкл остановился, не пройдя и тридцати футов по узкой проселочной дороге, исчезающей во тьме. Может, чутье, выработанное годами работы на территории противника, где любая неизвестная тропа могла таить в себе смертельную опасность, а может, просто резкий порыв ветра заставил его повернуть голову — этого он не мог сказать наверняка, но зато сразу увидел сбоку это маленькое зеленоватое пятнышко света примерно в двух футах над землей. Казалось, что пятнышко висит в воздухе; на самом деле это был глазок фотоэлемента, укрепленный на тонком Колышке. Другой его компонент должен находиться на противоположной стороне дороги. Невидимый глазу луч пересекал темноту, соединяя оба устройства. Фотоэлемент не реагирует на мелкие предметы, но человек или автомобиль, прерывая луч более чем на доли секунды, мгновенно включают сигнал тревоги.

Майкл осторожно шагнул вправо. Продравшись сквозь холодный сырой кустарник, он обошел коварный прибор и вновь остановился. За кустарником параллельно земле на высоте плеча тянулась одна преграда — заграждение из колючей проволоки. Снежинки цеплялись за острые зубцы и исчезали, уносимые ветром. Хейвелок не видел проволоки, когда ступил на боковую дорогу у почтового ящика номер 12. Оглянувшись назад, он все понял. Заграждение начиналось лишь там, где кусты были достаточно высоки, чтобы скрыть его. Охранная сигнализация динамического действия. Продираясь сквозь кусты, проволоку можно не заметить, зацепиться — и тут же срабатывает сигнал тревоги. Янош Когоутек оказался весьма предусмотрительным человеком. Принимая во внимание его местоположение, он не пожалел затрат на собственную безопасность. И все-таки, несмотря на фотоэлементы и проволоку, проход где-то должен быть, решил Майкл. Фотоэлемент явно не один; дублирование охранных сигнализаций — в порядке вещей. Размышляя, насколько далеко может зайти это дублирование, Майкл продолжал продираться сквозь кустарник, разводя руками колючие ветки и выискивая над землей новые зеленые светлячки.

Хейвелок миновал три фотоэлемента, затем еще один, установленные на расстоянии двухсот пятидесяти — трехсот футов один от другого. Наконец он добрался до деревьев, стоящих сплошной стеной, словно сама природа приняла участие в охране территории. Майкл насквозь промок, по лицу струился пот, брови обледенели. Но путь между толстых стволов деревьев, растущих в продуманном беспорядке, имитирующем непроходимую чащу, стал значительно легче. Майкл сообразил, что оказался на склоне. Всмотревшись вперед, он увидел, что дорога резко пошла под уклон, теряясь из виду. Между деревьями петляла почти не занесенная снегом узкая тропа; по ней Майкл и двинулся мимо зарослей высокой травы и отдельно стоящих кустов. Ветки с налипшим снегом гнулись под ветром.

Открывшаяся внизу перед Майклом панорама одновременно пугала и не давала отвести взгляд. Подобное чувство он испытал, когда впервые увидел Джекоба Хандельмана. Майкл ринулся вниз через заросли кустарника. Он падал, поднимался и падал вновь, не в силах отвести глаз от развернувшейся пред ним картины.

На первый взгляд это была обычная ферма, затерявшаяся в сельской глубинке. Расположенная под холмом, она представляла собой комплекс простых, грубых, надежных бревенчатых зданий, рассчитанных на самые суровые зимы. Далее, насколько можно было разглядеть, простирались леса. В некоторых окнах сквозь снегопад мерцали огоньки. Центральный дом, амбар, силосная башня, сарай, навес для сельскохозяйственной техники — словом, обычная ферма. Но было в ней и нечто необычное.

Во-первых, необычно выглядели въездные ворота. Внешне они были совершенно непритязательны. Сваренные из металлических труб с натянутой между ними стальной сеткой. Ничего особенного, за исключением высоты. Ворота были значительно выше стандартных, словно строитель слегка промахнулся, а потом решил оставить все, как есть. Странным был и забор, тянущийся по обе стороны от этих вызывающих неприятное чувство ворот — какой-то скособоченный и тоже слишком высокий для того, чтобы просто служить защитой от лесной живности. Может, все дело в перспективе? Забор при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж высоким, как издалека, — не более семи футов... Но было в нем нечто весьма странное... что-то неправильное. И наконец Майкл понял. Дело было не в «скособоченности». Дело было в том, что верхняя часть забора была наклонена внутрь. Забор защищал не от вторжения снаружи, а от побега изнутри!

Неожиданно под крышей силосной башни вспыхнул прожектор. Слепящий луч быстро перемещался по направлению к Майклу.

В восьмидесятые годы двадцатого века он оказался перед страшным символом человеческой бойни, словно всплывшим из глубокого прошлого. Перед ним был концлагерь!

— А мы все гадали, сколько времени вам потребуется, — произнес за спиной чей-то голос.

Майкл дернулся, пытаясь выхватить пистолет. Но опоздал.

Мощные руки схватили его за горло, опрокидывая на спину. Кто-то прижал к лицу влажную мягкую тряпку с резким запахом.

Он еще смог различить яркий свет прожектора, нашедшего свою жертву, потом ноздри словно опалило и наступила тьма. Сознание отключилось.

Глава 21

Сначала вернулось ощущение тепла; в этом не было ничего особенно приятного — просто констатация факта. Майкл открыл глаза. Все кругом было как в тумане; постепенно предметы начали принимать нормальные очертания. Одновременно он ощутил подступающую к горлу тошноту. Лицо горело как обожженное крапивой. Майкл все еще чувствовал острый запах эфира, которым была пропитана тряпка.

За темным экраном в большом камине жарко полыхали дрова. Майкл лежал на полу перед самым очагом. Пальто исчезло, от промокшей одежды шел пар. Что-то давило под спину. Сообразив, что это всего-навсего кожаный чехол, а значит, нож на месте, Майкл возблагодарил Бога за эту боль.

Очень осторожно, дюйм за дюймом, Майкл стал поворачивать голову и сквозь полуприкрытые веки изучать помещение. Кроме пламени камина, комнату освещало несколько настольных ламп. Откуда-то из коридора доносились приглушенные голоса двух человек. Они мирно беседовали и пока не обращали на него внимания. Интерьер помещения полностью гармонировал с внешним видом здания — массивная функциональная мебель, толстые жесткие плетеные половики на дощатом полу, на окнах — красные клетчатые занавески, приобретенные, видимо, по каталогу магазина «Все для фермеров». Простая жилая комната в простом сельском доме. Ни больше, ни меньше. Ничего, что могло бы вызвать у случайного гостя ощущение чего-то неладного, какого-то иного предназначения этого места. Лишь по подчеркнуто спартанскому виду обстановки можно было предположить, что рука женщины не касалась этой комнаты.

Майкл медленно повернул руку с часами. Был час ночи, значит, он оставался без сознания почти сорок пять минут.

— Эй, да он очухался! — воскликнул один из мужчин.

— Позови мистера Когоутека, — сказал второй, направляясь через комнату к Хейвелоку. Он обошел диван и вытащил из-под кожаной куртки оружие. Это был автоматический пистолет испанского производства марки «лама», который пропутешествовал вместе с Майклом от туманной гавани Чивитавеккия, через Палатинский холм и Коль-де-Мулине до Мейзон-Фоллз, Пенсильвания.

— Какая хорошая железка, мистер Никто. Много лет мне не доводилось держать в руках такую пушку. Премного вам благодарен.

Майкл не успел ответить, потому что в коридоре послышались быстрые тяжелые шаги и в комнате появился крупный мужчина со стаканом темной жидкости, от которой шел пар.

— Что-то ты разболтался, — прогремел Янош Когоутек. — Берегись, как бы тебе не пришлось ходить по снегу.

Hoes ne sniegu ber buttow, — перевел про себя последнюю фразу на чешский Майкл.

Когоутек говорил с акцентом обитателя Западных Карпат. Слова о хождении босиком по снегу были частью чешско-моравского нравоучения нерадивым, никчемным людям, неспособным сохранить свой заработок или пропившим одежду. Буквально оно звучало так: «Чтобы почувствовать холод, походи-ка босым по снегу».

Теперь Хейвелок мог разглядеть этого человека, скорее — буйвола в человеческом обличье. Из расстегнутого воротника выпирала мощная шея; рубашка едва не лопалась на его мощной груди и широченных плечищах. Он был не высок и тем не менее казался огромным. Лишь по лицу, которое точнее было бы назвать мордой, с глубоко посаженными глазами и резкими складками обвислой, битой долгими годами трудной жизни кожи, можно было определить, что лет ему немало. Горячая темно-коричневая жидкость в стакане оказалась не чем иным, как чаем — черным карпатским чаем. Этот буйвол был чехом по рождению и моравом по складу характера.

— А, так вот кто посягал на нашу собственность! —прогрохотал он, уставившись на Хейвелока. — Человек с пистолетом, но без документов. У него нет ни кредитной карточки; ни водительских прав, ни даже бумажника, куда их можно было бы положить. Он атакует мою ферму, как головорез из отряда коммандос. Кто же этот таинственный ночной сталкер? Что ему надо? И как его следует называть?

— Гавличек, — глухо назвал свою фамилию Майкл, стараясь говорить по-чешски с моравским акцентом. — Меня следует называть Михаил Гавличек.

Когоутек тут же перешел на чешский:

— Чех?

— Конечно.

— Что тебе здесь нужно?

— Женщина.

— Какая?

— Та, которую доставили сюда сегодня утром.

— Сегодня утром привезли двух! Какая из них?

— Была блондинка... когда я видел ее в последний раз.

Когоутек сально осклабился и произнес, не скрывая восхищения:

— Аппетитная телка! И фигурка ничего!

— Меня интересует не ее фигурка, а информация, которой эта женщина располагает. — Майкл немного приподнялся и спросил: — Я могу сесть?

— Лежать! — проревел буйвол, сделал пару шагов и ткнул носком ботинка в горло Майкла, опрокидывая его на пол перед камином.

— Будь ты проклят! — заорал Майкл, схватившись за шею. Настал момент, когда следовало проявить гнев и произнести слова, имеющие решающее значение. — Я заплатил! Ты соображаешь, что делаешь?

— За что же ты заплатил и когда? Тогда, когда спрашивал обо мне в кабаке у шоссе? За то, чтобы среди ночи проскользнуть в мой дом с пистолетом в руках? Сейчас я тебе заплачу за все!

— Я делал так, как мне было сказано!

— Кем?

— Джекобом Хандельманом.

— Хандельманом? — Толстая обветренная рожа Когоутека даже вытянулась от изумления. — Вы заплатили Хандельману? Это он направил вас ко мне?

— Он сказал, что позвонит и предупредит, — быстро проговорил Майкл, перенося на Хандельмана обещание Режин Бруссак. Старый хрен из Нью-Йорка отрицал это, надеясь выкачать из Майкла дополнительную плату. — Ни при каких обстоятельствах я не должен был вам звонить. Мне было приказано миновать почтовый ящик, оставить машину на дороге и двигаться пешком по направлению к ферме.

— А шоссе? Вы задавали вопросы обо мне в кафе на шоссе!

— Откуда я мог знать, где находится эта ваша Большая Развилка? Вы что, постоянно держите там человека? Он вам позвонил?

Уроженец Моравии отрицательно покачал головой.

— Не имеет значения. Итальянец, владелец грузовика. Иногда он мне завозит продовольствие. — Когоутек замолчал, его взгляд вновь приобрел угрожающее выражение. — Но вы не пошли по дороге. Вы пробирались как вор, как вооруженный грабитель.

— Я, приятель, не совсем идиот. Мне известно кое-что о вашем хозяйстве, и я догадался о существовании системы сигнализации. Для вашего сведения, мне пришлось работать в подполье. Я обнаружил фотоэлементы и принял все меры предосторожности. Кому хочется, чтобы на него бросились собаки или чтобы по нему открыли пальбу. А иначе почему бы я так долго добирался сюда от придорожного кафе?

— Значит, вы заплатили Хандельману?

— И очень щедро. Так я могу подняться?

— Вставайте! Садитесь! Садитесь! — приказал горный буйвол, указывая на небольшую скамейку слева от камина. На его физиономии было написано еще большее изумление. — Вы что, дали ему деньги?

— Очень много. За это он мне сказал, что я должен дойти до места, откуда будет внизу видна ферма. У ворот меня будет ждать человек, он подаст мне сигнал к спуску взмахом фонаря. Но у ворот я никого не увидел. Погода к этому времени стала совсем гнусной, и я решил спускаться самостоятельно.

Продолжая держать в руке стакан с чаем, Когоутек пересек комнату и подошел к столу у стены, на котором стоял телефонный аппарат. Поставив стакан, он поднял трубку и принялся накручивать диск.

— Если вы звоните Хандельману...

— Я не звоню Хандельману, — бросил Когоутек. — Я никогда не звоню Хандельману. Я говорю с одним человеком, тот — с другим, и только третий уже беседует с немцем.

— Вы имеете в виду Рабби?

Когоутек поднял голову и бросил взгляд на Хейвелока.

— Да, да, Рабби, — подтвердил он, воздерживаясь от дальнейших комментариев.

— Ну что же, кто бы он ни был... в его квартире трубку не поднимут. Я хотел вам это сказать.

— Почему?

— Он сообщил мне, что собирается в Бостон. Читать лекции в каком-то заведении, именуемом то ли Брандезе, то ли Брандиз.

— Еврейская школа, — уточнил буйвол и произнес в трубку по-английски: — Это Янош. Позвоните в Нью-Йорк. Вы назовете имя Гавличек. Поняли? Гав-ли-чек. Я жду разъяснений. Он положил трубку, взял свой чай и направился назад к камину. — Убери эту штуку! — приказал он охраннику, который самозабвенно полировал «ламу» о рукав кожаной куртки. — Выйди в коридор.

Охранник повиновался, а Когоутек уселся напротив Майкла в кресло-качалку старинного вида.

— Теперь подождем, Михаил Гавличек. Надеюсь, не очень долго. Минут десять... от силы пятнадцать.

— Я не могу нести ответственность за то, что его нет дома, — пожав плечами, произнес Хейвелок. — Меня бы здесь не было, если бы мы с ним не пришли к согласию. Я бы не знал ни вашего имени, ни места, где можно вас отыскать, если бы он мне не сказал, правильно?

— Посмотрим.

— Где женщина?

— Здесь. Тут у нас несколько зданий, — ответил гороподобный собеседник, прихлебывая чай и лениво покачиваясь в кресле. — Она, конечно, в потрясении. Здесь ведь не совсем то, что она ожидала увидеть. Но она поймет в конце концов. Они все в итоге приходят к пониманию. Мы — их единственная надежда.

— Что значит — в потрясении?

— Вас это трогает? — скривился Когоутек.

— Всего лишь профессионально. Мне надо ее увезти, и я вовсе не желаю иметь дополнительные проблемы.

— Посмотрим.

— С ней все в порядке? — спросил Майкл, пытаясь не выдать беспокойства.

— Ну, как и некоторые другие — те, что с образованием, — она утратила чувство реальности. Надеюсь, что временно. — Когоутек ухмыльнулся и выдавил из себя мерзкий смешок. Отхлебнув из стакана, он продолжил: — Мы объясняем ей порядки, а она заявляет, что наши правила для нее неприемлемы. Представляете? Неприемлемы!.. — Буйвол опять хохотнул. — За ней теперь будут внимательно наблюдать. И она все поймет, прежде чем покинет эти стены. Они все в конечном итоге понимают.

— Вам не придется беспокоиться, я ее увезу.

— Это вы говорите.

— Я заплатил.

Когоутек прекратил раскачивание и наклонился вперед.

— Сколько?

Он давно уже собирался задать этот вопрос, но в традициях карпатских горцев — идти к цели кружным путем. Майкл понял, что тот колеблется: ответа из Нью-Йорка может и не быть. Буйвол готов начать торговлю.

— Может, вам лучше услышать об этом от самого Хандельмана? Если он дома, конечно.

— Может, мне все же лучше услышать это от вас, приятель?

— Откуда вы знаете, что мне можно доверять?

— А почему вы считаете, что я могу доверять Рабби?

— А как же иначе? Я нашел вас, нашел вашу ферму. Конечно, не так гладко, как мне хотелось бы, но все же нашел.

— По-видимому, вы представляете интересы весьма влиятельных кругов, — сказал Когоутек, неожиданно меняя тему. Любимая тактика горцев при ведении переговоров.

— Настолько влиятельных, что я не ношу с собой документы, удостоверяющие мою личность. Но это вам, как я понимаю, уже известно. Стареющий лев вновь начал раскачиваться.

— Высокая степень влияния означает наличие денег.

— Да. В достаточном количестве.

— Итак, сколько вы заплатили Хандельману?

Движение кресла-качалки прекратилось.

— Двадцать тысяч долларов США.

— Двадцать тысяч?.. — обветренное лицо Когоутека частично утратило свой бурый цвет, маленькие, глубоко сидящие глазки сверлили Майкла из-под нависших век. — Весьма приличная сумма, приятель.

— Он сказал, что дело того стоит. — Хейвелок закинул ногу на ногу, его мокрые брюки здорово нагрелись от огня. — Мы к этому были готовы.

— А вы готовы узнать, почему он не связался со мной?

— При ваших мерах предосторожности и многоступенчатой связи это не удивительно. Он спешил в Бостон, мог звонить с дороги, кого-то не оказалось дома...

— Этот «кто-то» из дома не выходит. Он калека. А вы поспешили в поставленную вам ловушку, которая могла стоить вам жизни. Майкл вытянул ноги и взглянул в лицо Когоутека.

— Фотоэлементы?

— Не только. Вы упомянули о собаках, у нас есть и они. Правда, нападают они только по команде, но незваный гость об этом не знает. Они окружают его и облаивают. Как вы поступаете в таком случае?

— Разумеется, стреляю.

— И имеете все шансы быть убитым. Майкл, помолчав, подхватил мысль.

— А у Рабби остаются двадцать тысяч долларов, о которых вы не имеете представления. И я не могу рассказать о них, потому что стал покойником.

— Теперь вы все поняли.

— И он готов подставить вас всего за двадцать тысяч? Не могу поверить.

Буйвол вновь принялся раскачиваться в кресле.

— У него могли быть и иные соображения. У меня здесь имеются кое-какие мелкие проблемы — ничего такого, что нельзя держать под контролем, — но мы находимся в зоне экономической депрессии. Некоторые начинают завидовать, если ваша ферма преуспевает. Хандельман мог решить заменить меня. На это у него могли быть свои причины.

— Я все же не понимаю, каким образом мое вторжение могло способствовать этим планам.

— У меня на руках оказывается труп. Покойник мог успеть рассказать кому надо, куда он идет. Вполне спокойно мог позвонить, когда еще был жив.

— Но вы застрелили человека, вторгнувшегося в ваше частное владение, и при этом вооруженного пистолетом. Вы защищались. Никто не может вас осудить.

— Никто, — согласился Когоутек, продолжая раскачиваться. — Но тем не менее этого достаточно, чтобы сказать: от морава одни неприятности. Мы не можем больше этого позволить. Гнать его подальше!

— Почему?

Горец опять отхлебнул из стакана.

— Вы заплатили двадцать тысяч. Готовы еще потратиться?

— Что же, не исключено, что меня можно убедить сделать это. Нам нужна женщина; она работала на наших врагов.

— Кто это «вы»?

— А вот этого я вам не скажу. Даже если бы и сказал — для вас лично это не имеет никакого значения... Почему же вас надо гнать? Когоутек пожал широкими плечами и сменил тему.

— Ферма всего лишь первый этап людей вроде этой женщины... Кореску.

— Ее зовут иначе.

— Не сомневаюсь. Впрочем, меня это совершенно не касается. В конечном итоге ее смирят точно так же, как и других, что здесь были до нее. Поработает тут месяц-другой, затем будет переведена в другое место. На юг, юго-запад, северные районы среднего запада — одним словом, туда, куда мы решим ее направить. — Буйвол ухмыльнулся. — А документы тем временем «вот-вот будут готовы». Надо подождать всего лишь месяц... заплатить конгрессмену... встретиться с сенатором. Через некоторое время они становятся как овечки.

— Но даже овечки могут взбунтоваться.

— С какой целью? Улучшить свое существование? Для того чтобы немедленно отправиться туда, откуда сбежали? Чтобы их там расстреляли, или сослали в сибирский ГУЛАГ, или просто придушили в темном переулке? Вы должны понять — эти люди пребывают в постоянном страхе. Нет, мы занимаемся просто фантастически выгодным бизнесом!

— Ну, а документы когда-нибудь все же приходят?

— О да. Довольно часто. Особенно для талантливых и способных к продуктивной деятельности. Они продолжают нам платить долгие годы.

— Но мне кажется, что степень вашего риска все же высока. Кто-то может отказаться платить, кто-то станет угрожать разоблачением.

— В таком случае нашими усилиями на свет появляется иной документ, приятель. Свидетельство о смерти.

— Теперь моя очередь спросить — кто это «вы»?

— И моя очередь ответить: «А вот этого я вам не скажу».

— И Рабби хочет отлучить вас от этого «фантастического бизнеса».

— Не исключено.

Резко зазвонил телефон. Когоутек вскочил с кресла-качалки и поспешно пересек комнату.

— Возможно, мы сейчас это и выясним, — сказал он, снимая трубку на втором звонке. — Да?

Хейвелок затаил дыхание. Любопытный университетский атлет, отвечающий за безопасность жильцов, мог в этот момент оказаться в коридоре... У аспиранта могла быть назначена встреча с руководителем... Так много случайностей...

— Продолжайте поиск, — отрывисто бросил уроженец Карпат.

У Майкла отлегло от сердца.

Когоутек вернулся к креслу, забыв стакан на телефонном столике.

— У Хандельмана никто не отвечает.

— Он в Бостоне.

— И на какую сумму вас можно убедить?

— Я много с собой не ношу, — ответил Хейвелок, прикидывая количество наличности, оставшейся в чемодане. Из денег, взятых в парижском банке, должно было остаться около шести тысяч долларов.

— У вас оказалось с собой двадцать тысяч для Рабби.

— Это было оговорено заранее. Я могу дать аванс. Скажем, пять тысяч.

— Аванс от какой суммы?

— Скажу откровенно, — проговорил Майкл, наклоняясь вперед. — На эту женщину отпущено тридцать пять тысяч. Из них двадцать я уже потратил.

— Отнимем еще пять. Остается десять, — заметил буйвол.

— Деньги в Нью-Йорке. Вы их сможете получить завтра, но я должен увидеть женщину и увезти ее еще до наступления утра.

— И очутиться в самолете с моими десятью тысячами долларов в кармане.

— Зачем мне это нужно? Это бюджетные средства, я к ним не имею отношения. Кроме того, я полагаю, что вы можете потребовать справедливую долю и от Хандельмана. Вор у вора дубинку украл. Если вы сможете прихватить Рабби сейчас, то вам, может быть, удастся отставить от фантастического бизнеса его самого.

Когоутек громогласно заржал.

— Ты, чех, тоже, наверное, родился в горах. Но какие гарантии я могу получить?

— Пошлите со мной вашего самого лучшего, самого доверенного человека. Я безоружен. Прикажите ему все время держать меня под прицелом.

— И в аэропорту? Вы меня за козла принимаете?

— Мы отправимся на машине.

— Но почему такая срочность?

Ее ждут рано утром. Я обязан доставить ее одному человеку на угол Шестьдесят второй улицы и Йорк-авеню, там, где начинается скоростная Ист-Ривер-Драйв. У него остальные деньги. Этот человек должен переправить женщину в аэропорт Кеннеди. С «Аэрофлотом» достигнута полная договоренность. Ваш человек не позволит ей пересесть в другую машину, пока не получит денег. Каких еще гарантий вам надо?

Когоутек качнулся в кресле и хитро взглянул на собеседника.

— Рабби — вор. Может, чех точно такой же?

— В чем вы видите подвох? Вы что, не можете доверять своим лучшим людям?

— Самый лучший из них — я собственной персоной. Может, мне и поехать?

— Почему бы и нет?

— Решено! Мы едем вместе. Женщина сидит со мной. Один ствол — к ее голове, другой — к вашей. Пара револьверов, приятель. Ну, где ваши пять тысяч?

— В моей машине на дороге. Пошлите кого-нибудь вместе со мной. Но в машину я влезу один, ваш человек останется снаружи. Это обязательное условие, иначе сделка не состоится.

— Вы, коммунисты, всегда ужасно подозрительны.

— Мы научились этому в горах.

— Ах ты, чех!

— Где женщина?

— Там, на заднем дворе. Она отказывается от пищи. Запустила подносом в нашего кубинца. Но она человек образованный, что не всегда является положительным качеством, хотя и приносит хорошие барыши позже. Вначале ее надо сломать. Возможно, кубинец уже приступил к делу. Он горячий мужчина с железными яйцами. Эта женщина принадлежит к его любимому типу.

Майкл улыбнулся. Эта улыбка далась ему труднее, чем любая другая за всю его жизнь.

— Комната прослушивается? — поинтересовался он.

— Зачем? Куда они денутся? Какие действия смогут замыслить в одиночестве? Кроме того, установка и обслуживание подобного оборудования породит море слухов. Мне хватило шума из-за электронной сигнализации на дороге. Теперь ее приезжает обслуживать специальный человек из Кливленда.

— Я хочу взглянуть на нее. И убраться отсюда как можно скорее.

— Почему бы и нет? После того, как я получу свои пять тысяч долларов.

Когоутек прекратил раскачиваться, повернул голову и проорал по-английски:

— Эй! Проводи-ка нашего гостя до его машины. Пусть он подгонит ее поближе. Да держи его на прицеле!

Через шестнадцать минут Хейвелок уже отсчитывал банкноты, передавая их Когоутеку.

— Ну, теперь можешь сходить к этой бабе, приятель, — удовлетворенно проворчал тот.

* * *

Майкл прошел через весь огороженный участок. Силосная башня осталась слева.

— Сюда, направо, — подсказал сопровождавший его человек с испанской «ламой» в руке.

У опушки леса стоял амбар. Но на самом деле это был больше, чем простой амбар. Он был двухэтажным, и в нескольких окнах второго этажа горел свет. Окна пересекали темные полосы, в которых без труда можно было угадать металлические прутья. Тот, кто находился внутри здания, не мог выбраться наружу. Лагерный барак. Концентрационный лагерь.

Майкл с удовольствием ощущал прикосновение жесткой кожи к спине. Рыбный нож находился на своем месте. Майкл был уверен, что без труда справится с охранником и сможет завладеть «ламой». Стоит сделать вид, что споткнулся, поскользнулся на обледеневшей траве, и человек в кожаной куртке — покойник. Но пока еще рано. Это может понадобиться позже, когда он обо всем договорится с Дженной, а до этого ему еще предстоит убедить ее поверить ему... Если же нет — им обоим не жить. Он просто умрет, она — сгорит в том аду, который ей уготован.

Послушай меня! Услышь меня, ведь нас с тобой только двое в этом обезумевшем мире! Что с нами произошло? Что они с нами сделали?

— Постучите в дверь, — приказал идущий сзади. Хейвелок забарабанил кулаком. Изнутри голос с сильным латиноамериканским акцентом произнес:

— Да? В чем дело?

— Открывай. Распоряжение мистера «Ка». Это я, Райан. Пошевеливайся!

Дверь приоткрылась на пару дюймов; в щели показался невысокий плотный человек в обтягивающей рубашке с короткими рукавами и парусиновых штанах. Вначале он уставился на Майкла, затем заметил охранника и распахнул дверь.

— Мне никто не звонил, — сказал он.

— Мы думали, что ты занят, — плотоядно ухмыльнулся Райан.

— Интересно, с кем я мог быть занят? С парой свиней или с безумной бабой?

— Как раз она нам и нужна. Он, — кивнул охранник на Майкла, — хочет на нее посмотреть.

— В таком случае у него должен стоять столбом, ей-богу! — откликнулся кубинец. Минут десять назад я заглядывал к ней. Она спит. Она не спала, наверное, двое суток, не меньше.

— Тем лучше. Он просто прыгнет на нее, — сказал охранник, подталкивая Майкла к двери.

Все трое поднялись по ступеням на второй этаж и вошли в узкий коридор; по обе стороны тянулись ряды стальных дверей с глазками, сквозь которые можно было контролировать поведение узников.

«Мы живем в подвижной тюрьме». Где были сказаны эти слова? В Праге? Триесте?.. В Барселоне?

— Она здесь, — сказал латиноамериканец, останавливаясь у третьей двери. — Хотите взглянуть?

— Откройте дверь, — приказал Хейвелок, — и подождите меня на лестнице.

— Надеюсь... — начал было кубинец.

— Распоряжение мистера «Ка»! — прервал его человек в кожаной куртке. — Делай, что тебе сказано!

Кубинец выбрал нужный ключ из связки на поясе, открыл замок комнаты и отступил в сторону.

— Убирайтесь отсюда оба, — сказал Майкл.

Пара зашагала прочь по коридору.

Хейвелок распахнул дверь.

В маленькой комнате стоял полумрак; тусклый свет едва пробивался сквозь зарешеченное окно, залепленное снегом. У стены он увидел узкую кровать, точнее — солдатскую койку. Дженна заснула не раздеваясь, даже не укрывшись одеялом, уткнувшись лицом в подушку. Светлые волосы рассыпались по плечам, одна рука бессильно свисала, почти касаясь пола. И поза, и тяжелое дыхание говорили о том, что она вконец измучена. У Майкла сдавило в груди. Ведь он сам во многом — причина ее страданий. Он растоптал ее доверие, ее чувства, ее любовь — и чем же он лучше тех скотин, которые загнали ее сюда? Он сгорал от стыда. И от любви.

Рядом с койкой стоял торшер. Если включить его, Дженна может проснуться. Внезапно Майкла охватил леденящий страх. Ему много раз в жизни приходилось рисковать, но никогда на карту не ставилось так много. Если он проиграет — это будет непоправимо. Он проиграет все. Дженну он потеряет навсегда, и останется только одно — расквитаться с лжецами. В этот момент он был готов полжизни отдать за то, чтобы повернуть время вспять, чтобы можно было, не зажигая света, просто прикоснуться к ее руке, тихо окликнуть ее по имени, увидеть ее лицо... Как это происходило сотни, тысячи раз. Но и ожидание становилось мучительной пыткой. Где взять слова?.. Если бы все, что произошло между тем давним жутким спектаклем и этим мгновением, оказалось просто кошмарным сном... Стоит лишь включить торшер — и сон кончится или начнется по новой... Майкл глубоко вздохнул и сделал шаг вперед.

В темноте взметнулась рука. В живот Майклу вонзилось что-то острое, но явно не нож. Майкл отпрянул, захватив кисть и вывернув... нет он не мог сделать этого, не мог причинить ей новую боль. «Она убьет тебя, если сможет», — сказала Бруссак. Дженна взвилась на койке, левой ногой нанесла мгновенный удар по почкам, острые ногти вонзились в шею. Майкл не мог заставить себя сопротивляться. Правой рукой она ухватила его за волосы, резко дернула голову вниз. Удар кленом пришелся в переносицу. Из глаз Майкла посыпались искры.

— Скотина! — сдавленным от ярости голосом прошипела она. Она оказалась талантливой ученицей. Ведь это он учил ее — используй врага. Убивай его только тогда, когда не остается другого выхода. Но прежде все равно постарайся использовать. Он ошибся, приняв расстегнутую на груди кофточку и задравшуюся юбку за признак крайнего утомления. Это было сделано специально для того, чтобы распалить похоть той скотины, что подглядывала за ней в глазок камеры — заманить его и попытаться бежать.

— Стоять! — громким шепотом произнес он по-чешски, держа ее за руки и стараясь не причинить боли. — Это я! — Преодолевая сопротивление, он сделал пару шагов к торшеру, левой рукой нащупал выключатель и зажег свет. Они стояли лицом к лицу.

В больших карих глазах Дженны было то смешанное выражение страха и ненависти, с которым она смотрела на него из иллюминатора маленького самолета на Коль-де-Мулине. Она издала вопль, который, казалось, шел из самой глубины души. Так кричат смертельно напуганные дети; так кричат женщины, испытывая бесконечную боль. Дженна отчаянно отбивалась ногами. Вывернувшись, она запрыгнула на кровать и прижалась к стене. Она отчаянно, слепо тыкала перед собой руками, пытаясь нанести удар. С расширившимися от ужаса глазами она защищалась как зверек, загнанный в угол, который в последние мгновения своей жизни мог только биться и царапаться в захлопнувшемся капкане. В кулаке она зажала свое единственное оружие — вилку с окровавленными зубцами.

— Послушай меня, — снова свистящим шепотом произнес Майкл. — Все это подстроено против нас обоих! Я все время пытаюсь тебе это объяснить; ради этого я ищу тебя, это я хотел сказать тебе и там, на перевале!

— Не ври! Ты пытался убить меня!.. Сколько раз уже? Если я должна умереть, то ты...

Майкл сделал резкое движение вперед и крепко прижал руку с вилкой к стене.

— Бруссак поверила тебе... но потом она поверила и мне! Постарайся понять. Она поняла, что я говорю правду.

— Нет у тебя никакой правды! Ты лжец! Лжец! — Она плюнула ему в лицо и, отчаянно отбиваясь ногами, повторила попытку вцепиться ногтями свободной руки ему в шею.

— Эти люди хотели вывести меня из игры, и использовали для этой цели тебя! Я не знаю почему... но уже убиты люди... какая-то женщина. Это должна была быть ты! Они убьют нас обоих. Теперь у них не остается иного выхода!

— Лжец!

— Да, в нашем деле действуют лжецы — но меня среди них нет!

— Нет есть! Нет есть! Ты продался хищникам! Сволочь!

— Нет! — Продолжая крепко держать руку с окровавленной вилкой, он потянул ее вниз.

Дженна скривилась от боли, но сопротивлялась с меньшей силой. К страху и ненависти добавилась тень сомнения. Он подвел её руку с зажатой в кулаке вилкой к собственному горлу и прошептал:

— Тебя не надо учить. Ты знаешь, что делать. Один удар — и мне конец. Но прежде я хочу дать тебе совет. Сделай вид, что ты не противишься им, оставайся пассивной, однако будь начеку с охранником — он настоящий кобель, но ты сама это знаешь. Чем скорее ты начнешь с ними сотрудничать, тем раньше покинешь это место. Помни, твоя главная цель — получить документы. Когда ты уйдешь отсюда, постарайся дозвониться до Бруссак в Париже. Уверен, тебе это удастся. Она поможет тебе, потому что знает всю правду. — Он замолчал и отпустил ее руку. — Теперь действуй. Если не веришь — убей меня.

Ее взгляд был подобен жуткому беззвучному воплю, проникшему в самые глубины его подсознания, туда, где хранилась неизбывная и мучительная память о прошлом. Губы Дженны задрожали. Страх, недоумение еще оставались, но ненависти больше не было в выражении ее лица. На глаза навернулись слезы. Это было похоже на действие целительного бальзама, возвращающего человека к жизни.

Рука скользнула вниз. Майкл прикоснулся к ней, почувствовав тепло в своей ладони. Ее пальцы разжались, вилка звякнула об пол, тело расслабилось, и Дженна зарыдала глубоко и надрывно.

Он обнял ее. Это было все, что он мог сделать. И все, что ему было надо в этот момент.

Рыдания постепенно стихли. Несколько минут они стояли, тесно прижавшись и слыша дыхание друг друга. Наконец Майкл прошептал:

— Мы выберемся отсюда, хотя это будет не так просто. Ты видела Когоутека?

— Да, ужасный тип.

— Он поедет с нами — в надежде получить за тебя выкуп.

— Но ничего не получит, — сказала Дженна, чуть отстраняясь и не отрывая взгляд от его лица; смотрела и не могла насмотреться. Дай же мне разглядеть тебя. Господи...

— У нас нет времени...

— Ш-ш-ш... — Она прижала пальцы к его губам. — Время должно быть, потому что у нас не осталось ничего иного.

— Я тоже так думал, когда ехал сюда и когда увидел тебя здесь. — Он улыбнулся и нежно провел ладонью по ее волосам и лицу. — Ты сыграла замечательно. Просто прекрасно.

— Я тебя поранила.

— Небольшой порез и пара царапин. Гордиться нечем.

— У тебя кровь... на шее.

— И на спине, да еще и вилкой в живот! — подхватил Майкл. — Ты сможешь позже облегчить мои страдания, и я буду тебе крайне признателен, но сейчас все полностью соответствует картине, которую я им обрисовал. Я увожу тебя назад рейсом «Аэрофлота».

— Мне продолжать отбиваться?

— Нет. Демонстрируй враждебность. Ты прекратила сопротивление, так как понимаешь, что проиграла. Физическое сопротивление только ухудшит твое положение.

— А как Когоутек?

— В машине он сядет рядом с тобой и будет держать под прицелом нас обоих.

— Тогда я стану как можно больше курить. Он одуреет.

— Да. Что-то вроде этого. Дорога длинная. Многое может случиться. Заправочная станция, небольшая заминка, ночь... Он, конечно, здоровый буйвол, но ему все-таки под семьдесят. — Хейвелок обнял ее за плечи. — Он может попытаться накачать тебя наркотиками. Я постараюсь этого не допустить.

— Ничего опасного он мне не даст. Он хочет получить свои деньги. Я ничего не боюсь, мой храбрец. Я буду знать, что ты находишься рядом, и мне известно, на что ты способен.

— Ну, пошли!

— Михаил. — Она взяла его руки в свои. — Что случилось? Со мной... с тобой? Они говорили такие вещи... такие ужасающие вещи. Я не хотела им верить, и все же поверила — доказательства были неопровержимы!

— Абсолютно! Ведь я сам был свидетелем твоей смерти. После этого я бежал сам не зная куда, вплоть до того вечера в Риме. Увидев тебя, я понял — мне нужно бежать за тобой, чтобы добраться до тех подонков, которые нам все это устроили.

— Но как им это удалось?

— Сейчас нет времени. Я тебе все расскажу, и ты тоже. Тебе должно быть многое известно — имена, факты... Мы сведем это воедино, но не сейчас. Позже.

Они стояли, крепко обнявшись, словно передавали друг другу вместе с ощущением тепла и надежду на лучшее будущее. Потом Майкл вынул платок из нагрудного кармана и приложил к шее. Дженна отвела его руку и сама мягкими движениями промокнула кровь, погладила переносицу, куда пришелся удар коленом, и пригладила волосы на висках.

— Не забывай, дорогой, — прошептала она, — обращаться со мной сурово. Толкай меня, тащи меня, крепко держи за руку, как ты делал это только что. Мужчина, которого исцарапала женщина — не важно, враг он или нет, — должен быть очень зол. Особенно если он оказывается среди других мужчин. Раны, причиненные его мужскому достоинству, несут ему больше страданий, чем раны телесные.

— Благодарю вас, доктор Зигмунд Фрейд. А теперь пошли.

При виде окровавленной шеи Хейвелока охранник в кожаной куртке осклабился, а кубинец кивнул головой, словно говоря: «Вот видите? Я предупреждал».

Майкл, как ему было ведено, подталкивал Дженну впереди себя, крепко держа ее за локоть. Губы его были крепко сжаты. Всем своим видом он выражал с трудом сдерживаемую ярость.

— Мы идем к Когоутеку и немедленно убираемся из этого места! — резко бросил он. — Я не потерплю комментариев, понятно?

— Неужели такой большой дядя пострадал от рук маленькой злой девочки? — ухмыльнулся охранник.

— Заткнись, идиот!

— С другой стороны, если присмотреться, она не такая уж и маленькая.

Янош Когоутек уже одел толстую непромокаемую куртку и меховую шапку. Он тоже заулыбался, увидев, как Майкл прижимает к шее носовой платок.

— А может, она карпатская ведьма? — спросил он по-английски, обнажив в ухмылке желтые от никотина зубы. — Старухи утверждают, что ведьмы обладают силой дикой кошки и мудростью демонов.

— Не знаю, как насчет кошки, приятель, но то, что она сука, так это точно. — Майкл толкнул Дженну по направлению к двери. — Пора ехать. Из-за снега нам дольше придется добираться.

— Там ничего страшного, кроме ветра, — откликнулся тот, направляясь к Дженне с мотком толстой веревки. — Ветер сдувает снег с дороги.

— А это еще зачем? — спросил Майкл, указывая на веревку.

— Держи ее руки, — приказал Когоутек охраннику и сообщил Майклу: — Вам, может быть, приятно находиться в обществе этой кошки, а мне совсем нет.

— Но я курю, — запротестовала Дженна. — Разрешите мне курить. Я ужасно нервничаю. Что мне делать?

— Может быть, вы предпочтете иглу? Тогда и курить не захочется?

— Наркотики исключены, — категорически заявил Майкл. — Наши люди не примут ее в таком виде. В аэропорту за этим пристально следят, особенно на подобных рейсах.

— В таком случае свяжем. Иди сюда. Держи.

Охранник в кожаной куртке приблизился к Дженне, но она сама нервно протянула руки вперед, словно не желая испытывать лишних прикосновений.

Когоутек помедлил и произнес, ни к кому не обращаясь:

— А она была в туалете?

Не услышав ответа, он повторил иначе:

— Скажи мне, женщина, тебе надо в туалет?

— Все в порядке, — отозвалась Дженна.

— Нам ехать несколько часов. Вы понимаете, что остановок не будет? Я не выпущу вас даже на обочину, даже под дулом пистолета. Понятно?

— Я же сказала, что все в порядке.

— Связывайте ее поскорее и пошли, — бросил Хейвелок, в нетерпении вышагивая по комнате. Дженна отрешенно уставилась немигающим взглядом прямо перед собой. Она прекрасно играла свою роль. — Надеюсь, этот беглый бандит сядет за руль?

Охранник одарил его злобным взглядом, а Когоутек ухмыльнулся.

— Вы не так уж далеки от истины, Гавличек. Его несколько раз сажали за разбойные нападения. Да, он нас повезет.

Буйвол крепко стянул руки Дженны, повернулся и крикнул:

— Аксель!

— У него мое оружие, — сказал Майкл, указывая на человека в кожаной куртке. — Мне хотелось бы получить его назад.

— И вы его получите. На том углу в Нью-Йорке.

На зов хозяина в дверях возник второй охранник, тот самый, которого Хейвелок увидел, очнувшись на полу у камина.

— Да, мистер Когоутек.

— Ты завтра дежуришь по расписанию?

— Да, сэр.

— Держи связь с грузовиками, идущими в северном направлении. Пусть один из них подберет меня в Мононгеле, когда я туда прилечу. Я позвоню из аэропорта.

— Хорошо.

— Пошли, — бросил горный буйвол, направляясь к дверям. Майкл взял Дженну за локоть. Шествие замыкал охранник в кожаной куртке. Снаружи ветер выл сильнее, чем раньше, снег, закручиваясь спиралями, еще злее бил в лицо. Вслед за Когоутеком они торопливо пересекли открытое пространство и подошли к машине. У ворот, до которых было еще около пятидесяти ярдов, торчал третий охранник в белой куртке с капюшоном. Заметив их, он подошел к центральному запору.

Машина, на которой они должны были ехать, представляла собой закрытый фургон с деревянными скамейками вдоль бортов для пяти-шести человек. На стенах висели мотки веревок. Глухой, без окон кузов произвел удручающее впечатление на Дженну. Хейвелок хорошо ее понижал. В ее стране — в его родной стране — в течение многих лет людям доводилось видеть такие машины, слушать произносимые шепотом истории о конвоирах, уводивших мужчин, женщин и детей. Сейчас дело происходило в Мейзон-Фоллз, штат Пенсильвания, в Соединенных Штатах Америки, но конвоиры и водитель ничем не отличались от их собратьев в Праге и Варшаве, сначала действовавших по приказу Берлина, потом — Москвы.

— Ну давай, полезай! — рявкнул Когоутек размахивая большим автоматическим пистолетом 45-го калибра; охранник придерживал заднюю дверцу.

— Я не ваш пленник! — психанул Хейвелок. — Мы обо всем договорились! Мы заключили соглашение!

— И часть соглашения состоит в том, приятель, что вы мой гость и одновременно заложник — до Нью-Йорка. Когда товар будет доставлен и платежи произведены, я буду счастлив отложить пистолет и пригласить вас на ужин.

Горный буйвол громко захохотал. Майкл вслед за Дженной забрался в фургон и сел с ней рядом. Когоутеку это явно не понравилось.

— Женщина сядет со мной, — приказал он. — Вы — напротив. Двигайтесь! Живо!

— Вы параноик, — произнес Хейвелок, пересаживаясь и стараясь забиться поглубже в тень.

Дверца захлопнулась. Охранник возился со щеколдой и замком. Сквозь лобовое стекло пробивался тусклый свет. Когда заведется мотор, от света приборной доски и отблеска фар в кабине станет светлее. Пользуясь моментом, Майкл отвернул полу пальто и плавно повел правую руку за спину с намерением достать нож. Если он не извлечет его сейчас, то позже, оказавшись за рулем своей машины, это будет сделать неимоверно труднее.

— В чем дело? — рявкнул Когоутек, направляя на него пистолет. — Что вы там делаете?

—Эта сука изодрала мне своими когтями спину. Рубашка присохла, больно, — спокойно объяснил Майкл и, внезапно сменив тон, выкрикнул: — Может, ты меня хочешь пощупать?!

Когоутек ухмыльнулся и посмотрел на Дженну.

— Карпатская чародейка! Наверное, сейчас полнолуние. Жаль, мы этого не видим. — Он грубо захохотал и добавил: — Надеюсь, Лубянка так же надежна, как раньше. Не то она там сожрет всех охранников.

При слове «Лубянка» Дженна вздрогнула, коротко вздохнула и прошептала:

— О Боже мой! Боже мой!

Когоутек воззрился на нее. Хейвелок понял, что она специально отвлекает внимание. Он быстро вытянул лезвие из ножен и укрыл его в правой руке. Вся операция заняла не больше десяти секунд.

Наконец распахнулась водительская дверца, охранник сел за руль, включил свет и оглянулся через плечо. Старый буйвол кивнул. — Водитель повернул ключ зажигания. Мотор, судя по звуку, был довольно мощным. Менее чем через минуту они миновали ворота и начали подниматься на холм по крутому склону. Широкие шины уверенно подминали под себя грунтовую дорогу; фургон лишь покачивался на неровностях почвы. После стены деревьев начался асфальт. До шоссе оставалось каких-нибудь четверть мили. Шофер-охранник прибавил газу, но вдруг резко затормозил. Фургон качнулся и замер. На приборной доске ярко мигал красный сигнал. Он щелкнул переключателями, и сквозь шум и треск эфира послышался взволнованный голос:

— Мистер Когоутек! Мистер Когоутек!

Охранник вытащил из-под приборной доски микрофон и надавил кнопку.

— В чем дело? Ты знаешь, что пользуешься аварийным каналом?

— "Воробей" в Нью-Йорке... сейчас он на телефоне. Хандельман мертв! Он сам слышал это по радио! Застрелен в собственной квартире, и полиция разыскивает мужчину...

Хейвелок метнулся вперед, зажав нож в кулаке вниз лезвием. Левой рукой он схватился за ствол пистолета. Дженна отскочила. Когоутек начал подниматься, но Майкл успел прижать его руку с оружием к деревянной скамье и со всего маху пронзил ее насквозь, вогнав стальное лезвие глубоко в дерево.

Когоутек взвыл. Водитель не успел обернуться, как Дженна уже вскинула связанные руки и кулаками врезала ему по шее, ухитрившись еще и выбить микрофон. Ударом рукоятки пистолета по голове Хейвелок окончательно нейтрализовал морава; тот завалился на бок и сполз на пол. Рука осталась пригвожденной к деревянной скамье.

— Михаил!

Охранник пришел в себя от удара и уже был готов вытащить «ламу» из-под куртки. Майкл подскочил к водителю и приставил ствол пистолета к виску. Перегнувшись через плечо охранника, он заломил ему руку, не давая возможности извлечь оружие.

— Мистер Когоутек! Вы меня слышите? — не унимался голос в динамике, пробиваясь через помехи. — Что делать «Воробью»? Он ждет указаний!

— Передай ему, что все понял, — приказал Хейвелок, сильнее надавливая пистолетом. — Скажи, что «Воробью» ничего не следует предпринимать, что выйдете на связь сами.

— Мы все поняли, — хриплым шепотом повторил охранник. — Скажи «Воробью», чтобы тот ничего не предпринимал. Мы сами выйдем на связь.

Майкл отбросил микрофон и указал пальцем на «ламу»:

— Теперь отдай его мне. Медленно. Возьми его двумя пальцами. Только двумя. — И, усмехнувшись, добавил: — Ведь это же мой пистолет, не так ли?

— Я и собирался его вернуть, — дрожащими губами пролепетал напуганный охранник.

— На сколько лет ты сократил жизнь людей, которых перевозил в этом фургоне?

— Я к ним не имел никакого отношения, клянусь! Я зарабатываю себе на хлеб и делаю только то, что мне скажут.

— Все вы лишь повинуетесь приказам. — Майкл взял «ламу», приставил ствол к затылку водителя и распорядился: — А теперь вывози нас отсюда.

Глава 22

Стройный, средних лет человек с темными прямыми волосами открыл дверь телефонной будки на углу 116-й улицы и Риверсайд-Драйв. Мокрый снег залепил стекла кабины, размывая алые вспышки мигалок на крышах полицейских машин. Человек опустил монету, набрал "О"и после короткой паузы — еще пять цифр. Услышав второй гудок, он еще несколько раз покрутил диск. В тот же момент в жилой зоне Белого дома раздался телефонный звонок.

— Да?

— Господин президент?

— Эмори? Как прошла встреча?

— Не состоялась. Он мертв. Его застрелили.

В трубке послышался протяжный вздох. Через какое-то время президент нарушил молчание.

— Расскажите, что произошло.

— Это дело рук Хейвелока, хотя имя в сообщении искажено. Мы можем отрицать существование такого человека в государственном департаменте.

— Хейвелок?... О мой Бог!

— Мне еще не известны детали, но общая картина ясна. Наш рейс был задержан из-за метели, мы почти час кружили над Ла Гардиа. Когда я прибыл на место, здесь уже собралась толпа, полиция, пресса, «скорая помощь»...

— Пресса?

— Да, сэр. Хандельман в здешних кругах личность известная. И не только потому, что он еврей, переживший Берген-Бельзен, но и из-за его положения в университете. Его уважали, даже боготворили.

— О Господи... Что вы узнали? Каким образом? Надеюсь, ваше имя там не фигурирует?

— Нет, сэр. Я как сотрудник государственного департамента обратился в полицию, местный сыщик мне все рассказал. По-видимому, у Хандельмана была назначена встреча с аспиранткой. Та приходила дважды и на третий раз позвонила смотрителю. Они поднялись к квартире Хандельмана, увидели, что дверь не заперта, вошли и обнаружили труп. Смотритель вызвал полицию, и когда представители власти появились, он признался, что впускал человека с удостоверением сотрудника госдепа. Смотритель говорит, что фамилия человека Хавилич, парень не может припомнить имени, но утверждает, что удостоверение было в полном порядке. Полиция все еще в квартире Хандельмана: снимает отпечатки пальцев, собирает образцы крови и одежды.

— Что стало известно публике?

— В этом городе слухи распространяются быстро. Все это стало известно через двадцать минут. При всем моем желании я никак не мог помешать. Но госдеп не должен ничего прояснять. Мы от всего откажемся.

Помолчав немного, президент произнес:

— Когда придет время, государственный департамент будет полностью сотрудничать с властями. А пока я прошу подготовить — на условиях полной секретности — специальный материал. Он должен быть посвящен деятельности Хейвелока после его отставки. Там должно быть указано, что правительство выражает беспокойство за его психическое состояние. Следует указать на проявления маниакальной склонности к убийству, подчеркнуть... его лояльность. Однако, исходя из высших интересов государственной безопасности, документ должен держаться в секрете. О нем не сообщат широкой публике.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю.

— Все факты будут опубликованы после того, как Хейвелок перестанет являть собой угрозу интересам национальной безопасности.

— Простите, сэр...

— Судьба одной личности не имеет значения, — тихо произнес президент. — Вспомните Ковентри, господин заместитель госсекретаря. И «Энигму»... Парсифаль.

— Я понимаю причины, но отнюдь не сам принцип, сэр. Как мы можем быть уверены в том, что найдем его?

— Он сам нас найдет. И в первую очередь — вас. Если все, что мы узнали о Хейвелоке, соответствует истине, а мы полагаем, что это так, то он не стал бы убивать Джекоба Хандельмана, не имея на то исключительных причин. И он ни за что не убил бы его, не выяснив, куда отправили Каррас. Как только Хейвелок встретится с ней, он узнает и о вас.

Брэдфорд глубоко вздохнул, выпустив облачко пара изо рта, и после паузы произнес:

— Да, конечно, господин президент.

— Возвращайтесь сюда как можно скорее. Нам надо приготовиться... вам надо приготовиться. Я попрошу, чтобы мне прислали двух человек с острова Пул. Они встретят вас в аэропорту. Оставайтесь в помещении Службы безопасности аэропорта до их прибытия.

— Хорошо, сэр.

— Теперь слушайте меня внимательно, Эмори. Я отдаю четкий приказ выделить вам круглосуточную охрану. Они головой отвечают за вашу жизнь. За вами охотится убийца, который выдал врагам государственную тайну. Это то, что скажу я. Вы продолжаете руководствоваться прежней версией: Хейвелок «не подлежит исправлению». Каждый лишний час его жизни — дополнительная угроза безопасности нашей агентурной разведке.

— Я понимаю.

— И еще, Эмори.

— Да, сэр?

— До этих событий я совсем вас не знал. Я имею в виду лично, — мягко произнес Беркуист. — Какое у вас положение дома?

— Дома?

— Он же придет за вами именно туда. В доме есть дети?

— Дети? Нет, детей там нет. Старший сын в колледже, младший мальчишка в пансионате.

— Я слышал, что у вас, кажется, девочки?

— Две. Они живут вместе с их матерью в Висконсине.

— Понимаю. Я не знал этого, У вас другая жена?

— Была. И тоже недолго.

— Значит, в доме нет женщин?

— Иногда появляются, но сейчас никого нет. За последние четыре месяца — почти никого.

— Понимаю.

— Я живу один. Ситуация оптимальная, господин президент.

— Да, я думаю, что это именно так.

* * *

Веревками, так удачно оказавшимися в фургоне, они привязали охранника к рулевой колонке, а Когоутека — к скамье.

— Найди что-нибудь и перевяжи ему руку, — сказал Майкл. — Он мне нужен живой. Я хочу, чтобы кое-кто задал ему несколько вопросов.

В ящике для перчаток под приборной доской Дженна обнаружила шарф. Выдернув лезвие и освободив огромную лапу этого буйвола, она разорвала шарф вдоль и умело перебинтовала запястье. Кровотечение остановилось.

— Это поможет часа на три-четыре. Дальше не знаю. Если он, придя в себя, сдерет ее, то может умереть от потери крови... Зная об этом типе так много, я не стану молиться за него.

— Кто-нибудь да найдет его. Их. Наткнутся на фургон. Примерно через час — рассвет, а Большая Развилка — это дорога штатного значения. Присядь-ка на минутку.

Хейвелок запустил двигатель, просунув ногу поверх ноги охранника, выжал сцепление и включил скорость. Крутя несчастного охранника вместе с рулевым колесом, Майкл сумел вывести машину и поставить ее поперек дороги.

— О'кей. Теперь убираемся отсюда.

— Вы не можете бросить меня здесь, — взмолился охранник. — За что, о Господи?!

— Вы были в туалете?

— Что?!

— Надеюсь, что да. Ради вашего здоровья.

— Михаил?

— Да?

— Радио. Он может вызвать подмогу. Нам каждая секунда дорога.

Хейвелок поднял с сиденья трофейный пистолет и несколько раз ударил массивной рукояткой по циферблатам, указателям и переключателям на приборной доске. Брызнули осколки стекла и пластика. Напоследок он вырвал микрофон вместе с проводами и, уже выбираясь наружу, произнес, обращаясь к Дженне:

— Мы оставим включенными габаритные огни, чтобы никто в них не врезался. — Он помог ей выбраться из машины и добавил: — Осталось еще одно дело.

Ветер сдувал снег с шоссе, намечая небольшие сугробы у обочин, где сохранилась высокая трава. Майкл передал пистолет Когоутека Дженне и переложил «ламу» в правую руку.

— Эта пушка производит слишком много шума, — пояснил он. — На ферме могут услышать. Подожди минутку.

Он обошел фургон сзади и двумя выстрелами пробил шины. Потом проделал ту же процедуру с передними колесами. Фургон покачнулся и замер. Майкл сунул «ламу» в карман.

— А теперь давай его обратно, — кивнул он на пистолет в руке Дженны и выпростал подол рубашки из брюк.

— Что ты собираешься делать? — спросила она, передавая оружие.

— Протереть его как следует. Большой пользы это не принесет, потому что наших следов полно внутри машины. Но вдруг они не станут искать там отпечатков? Пистолет же осмотрят наверняка.

— И что?

— Я ставлю на то, что наш славный водитель будет клясться родной матерью, что железка принадлежит не ему, а боссу, мистеру Когоутеку.

— Баллистическая экспертиза, — сообразила Дженна. — Нераскрытые убийства.

— Что-нибудь в этом роде. Ферму разберут по кирпичику, и, возможно, перекопают все вокруг. Не исключено, что обнаружатся убийства, которые пока еще и не числятся как нераскрытые.

Он протер пистолет, открыл дверцу водителя и бросил оружие на переднее сиденье.

— Эй! Что вы делаете? — закричал водитель, извиваясь в веревках. — Отпустите меня, ради всего святого. Я же вам ничего плохого не сделал! Они отправят меня опять на десять лет!

— Приговоры всегда смягчаются для тех, кто готов выступить свидетелем со стороны обвинения. Подумайте о такой возможности. — Хейвелок захлопнул дверцу и вернулся к Дженне. — Моя машина примерно в четверти мили от съезда на дорогу, ведущую к ферме. С тобой все в порядке?

Она взглянула ему в глаза. Смешинки запутались в ее светлых, сбившихся на ветру волосах. Лицо выглядело изможденным, но в глазах была жизнь.

— Да, дорогой. Со мной все в порядке. Мы вместе, а значит — я дома.

Майкл взял ее за руку, и они двинулись по дороге.

— Пойдем по середине, — сказал он, — чтобы не оставлять следов.

* * *

Она сидела, тесно прижавшись к нему, склонив голову ему на плечо. Они почти не разговаривали, наслаждаясь молчанием. Они были слишком утомлены, слишком озабочены, чтобы рассуждать здраво, — по крайней мере, в данный момент. Им и раньше приходилось бывать в таком состоянии, и они знали: молчание и ощущение того, что они вместе, — лучшее средство успокоиться.

Припомнив слова Когоутека, Хейвелок направился на север к пенсильванской скоростной дороге, так называемой «Пенсильвания терн-пайк». И по ней к востоку в направлении Харрисбурга. Старый морав оказался прав: поземка и легкий морозец оставили практически чистой проезжую часть. Несмотря на плохую видимость, можно было поддерживать достаточно высокую скорость.

— Это что, главное шоссе? — спросила Дженна.

— Да, это автомагистраль штата Пенсильвания.

— Несколько разумно оставаться на ней? Если Когоутека найдут до рассвета, не установят ли наблюдение за этой самой автомагистралью, как устанавливают контроль над шоссе в Европе?

— Если он сообщит о нас полиции, то в самую последнюю очередь. Мы знаем, что представляет собой его ферма. Он скорее придумает историю о вторжении вооруженного человека, изобразит себя заложником, жертвой. Охранник заговорит лишь в том случае, если у него не останется иного выбора, или пока они не найдут его личного дела. В этом случае он начнет торговаться с властями. Так что, по-моему, беспокоиться не о чем.

— Если полиция, то ты прав, дорогой, — легко возразила Дженна, нежно прикоснувшись к его руке. — А если нет? Тебе хочется верить, что это будет полиция. А если кто-то другой? Допустим, фермер или водитель молоковоза. Я думаю, что Когоутек готов хорошо заплатить за то, чтобы его тихо-мирно, доставили домой.

Майкл скосил глаза. В тусклом свете приборов лицо Дженны выглядело утомленным, под глазами — синие круги — следы пережитого страха. И несмотря на все это, она рассуждала более здраво, чем он. Вероятно, ей чаще приходилось уходить от преследования. Главное в этой ситуации — не поддаться панике. Несмотря на боль, страх и усталость — держать себя в руках. Он прикоснулся губами к ее щеке и прошептал:

— Ты великолепна.

— Я просто боюсь, — ответила она.

— И ты безусловно права. Знаешь, есть песенка «загадай желание — пусть оно исполнится...». К сожалению, в жизни так не бывает, а мне действительно этого захотелось. Гораздо больше шансов за то, что на Когоутека наткнется местный житель, а не полиция. При первой возможности мы сворачиваем на юг.

— Куда? И вообще, куда мы направляемся?

— Прежде всего туда, где мы наконец сможем спокойно побыть одни и никуда не бежать.

* * *

Над темной грядой Аллегенских гор занимался холодный рассвет. Дженна сидела в кресле у окна в номере мотеля. Время от времени она поворачивала голову в сторону Майкла, и тогда ее ниспадающие на плечи светлые волосы отсвечивали золотом. Потом она снова прикрывала глаза, словно так ей было легче вынести боль, которую доставлял ей его рассказ.

По мере того как его история подходила к концу, Майкл все отчетливее понимал ужасную в своей простоте мысль: он оказался палачом. Он сам убил свою любовь.

— Господи, что же они с нами сделали! — прошептала Дженна. Она встала и прижалась лбом к холодному стеклу.

Хейвелок стоял молча, не сводя с нее глаз, а в голове вихрем проносились все те кошмарные туманные видения, с которыми он безуспешно боролся многие годы. Воспоминания прошлого, как призраки, преследовали его; он пытался загнать их назад, похоронить навечно, но злые видения возвращались из небытия и не хотели оставаться в своих могилах. «Что у вас останется, если исчезнут воспоминания, мистер Смит?» Ничего. Но как часто он жаждал забвения, в котором нет ни мыслей, ни воспоминаний, и был готов согласиться на пустоту ради избавления от боли... Но сейчас Майкл прервал свой кошмарный сон и возвращался к жизни — так же, как некоторое время назад вернулась Дженна, когда слезы смыли ее ненависть. Но реальность все еще оставалась крайне хрупкой. Она пока состояла из раздельных кусочков, которые следовало собрать вместе и скрепить между собой.

— Нам надо выяснить все до конца, — произнес Майкл. — Бруссак рассказала мне о тебе, но кое-что я не понял.

— Я ей сказала не все, — ответила Дженна, глядя в окно. — Нет, я ей не врала, просто опустила некоторые моменты. Боялась, что она откажет мне в помощи.

— Что именно опустила?

— Имя человека, который приходил беседовать со мной. Он много лет работает в вашем правительстве. Его деятельность оценивалась неоднозначно, но до сих пор, как мне кажется, его уважают. Во всяком случае, я о нем слышала.

— Так кто это был?

— Брэдфорд. Эмори Брэдфорд.

— О Боже... — Хейвелок был просто потрясен. Еще одно имя из прошлого, и прошлого тревожного. Этот человек был одной из тех политических комет, которые возникли во времена Кеннеди и особенно вознеслись при Джонсоне. Но потом, когда, как большинство этих комет, исчезли с вашингтонского небосвода и обосновались в международных банках и фондах, престижных юридических конторах и правлениях корпораций, Брэдфорд остался, даже утратив большую часть своего блеска и влияния на полях политических битв. Никто не понимал, почему он не оставил правительственную службу. Даже не принимая во внимание возможности разбогатеть, он мог выбрать массу иных вариантов, но, однако, решил не делать этого. Брэдфорд... Может быть, все это время он просто выжидал, надеясь, что возникнет новый Камелот[56] и вознесет его к небывалой славе? Вполне может быть. Если Брэдфорд приезжал к Дженне в Барселону, значит, он был в самом центре организации событий на Коста-Брава, событий, которые преследовали цели гораздо более серьезные, нежели обманом превратить двух любящих людей во врагов. Мистификация на Коста-Брава означала, что в высшие эшелоны власти Соединенных Штатов проникла рука Москвы.

— Ты знаешь его? — спросила Дженна, все еще глядя в окно.

— Лично — нет. Мы никогда не встречались. Но ты права. Он далеко не однозначен, и он известен практически всем. Когда я последний раз слышал о Брэдфорде, он был заместителем государственного секретаря, не очень заметным, но очень влиятельным. Этакий серый кардинал. И он тебе сказал, что работает в Мадриде по линии Консульских операций?

— Он сказал, что временно передан в распоряжение Консопа для выполнения задания чрезвычайной важности, связанного с внутренней безопасностью.

— Со мной?

— Да. Он показал мне копии документов, обнаруженных в банковском персональном сейфе в Рамблазе. — Дженна повернулась к нему лицом. — Помнишь, ты мне говорил несколько раз, что тебе надо уехать в Рамблаз?

— Это тайник для связи с Лиссабоном, об этом я тебе тоже говорил. Впрочем, не важно. Все это подстроено.

— Но ты меня не понимаешь. Я запомнила это слово.

— Они и не сомневались. Какие документы тебе продемонстрировали?

— Инструкции из Москвы, которые могли предназначаться только для тебя. Там были указаны даты, пути следования; все соответствовало нашим с тобой маршрутам — где мы были или куда собирались. Шифры. Если эти шифры были поддельными, значит, я в жизни не видела ни одного русского шифра.

— Те же, что мне! — со злостью воскликнул Майкл.

— Да, я сразу поняла это, когда ты рассказал, что тебе сообщили в Мадриде. Они нам с тобой подсовывали практически одно и то же — вплоть до радиоприемника в гостиничном номере.

— И морские радиочастоты? Я-то думал, что ты проявила небрежность. Ведь мы никогда не слушали радио.

— Когда я увидела приемник, во мне все обмерло, — призналась Дженна.

— А я, когда нашел ключ в твоей сумочке — ведь из Мадрида сообщили, что у тебя есть ключ от аэропортовской камеры хранения, — я почувствовал, что просто не могу больше оставаться с тобой в одном номере.

— Вот так. Каждому из нас подсунули неопровержимые доказательства. Я изменилась по отношению к тебе, и ничего не могла с собой поделать. А когда ты вернулся из Мадрида, то тоже оказался совсем другим. Было такое впечатление, что тебя со страшной силой тянет в разные стороны, словно ты должен был выполнить какое-то обязательство, но не передо мной, не перед нами. Мне уже было ясно, что ты продался русским, но не могла понять причины. Я думала, может, ты спустя тридцать лет узнал что-то новое об отце — ведь иногда происходят очень странные вещи, — или у тебя новое конспиративное задание, например, ты должен стать двойным агентом и реализуешь легенду перебежчика... Как бы то ни было, в твоей жизни для меня больше не было места. — Дженна отвернулась к окну и продолжила едва слышно: — Затем Брэдфорд снова связался со мной; на этот раз он едва держал себя в руках и быд в состоянии, близком к панике. Он сообщил, что перехвачен приказ Москвы о том, что меня необходимо ликвидировать и ты должен заманить меня в ловушку. Все должно было случиться этой же ночью.

— На Коста-Брава?

— Нет, он ни разу не упомянул о Коста-Брава. Брэдфорд сказал, что около шести вечера мне позвонит мужчина и произнесет нечто такое, что могло исходить только от тебя. Он скажет, что ты не можешь подойти к телефону, и что мне следует сесть в машину и ехать в Виллануэва, а ты встретишь меня у фонтана на площади. Но это не состоится, так как мне не добраться до Виллануэва, меня похитят по пути.

— Я намеренно сказал тебе, что собираюсь в Виллануэва, это было частью стратегии, разработанной в Консопе. Зная, что я нахожусь по делам в двадцати милях к югу, ты поймешь, что успеешь добраться до пляжа Монтебелло на Коста-Брава. И это должно было стать последней уликой против тебя. Я потребовал, чтобы мне разрешили там присутствовать, и молил Бога, чтобы ты не появилась на этом пляже.

— Все точно сходилось. Так, как и было задумано! — воскликнула. Дженна. — Брэдфорд сказал, что, если будет этот звонок, мне надо бежать. В вестибюле гостиницы вместе с ним будет еще один американец, наблюдающий за агентурой КГБ. Они вдвоем доставят меня в консульство.

— Но ты не поехала с ними. И на пляже убили другую женщину.

— Я не могла отправиться с этими людьми. Как-то вдруг я всем перестала доверять... Ты помнишь тот инцидент в кафе на площади Изабель, незадолго до твоего отъезда в Мадрид?

— Пьянчуга, — ответил Хейвелок, который помнил всю сцену даже чересчур хорошо. — Он натолкнулся на тебя, почти упал, а потом все норовил поцеловать тебе руку в знак прощения. И ты разрешила. Парень просто повис на тебе.

— Мы потом долго смеялись; и ты — гораздо больше, чем я.

— Через пару дней я уже не смеялся. Я был убежден, что именно в этот момент он и передал тебе ключ от бокса в камере хранения аэропорта.

— О котором я не имела ни малейшего представления.

— И который я обнаружил в твоей сумочке, потому что туда его подсунул Брэдфорд, когда был в номере. Я в это время находился в Мадриде. Наверное, ты в этот момент отлучилась куда-нибудь.

— Я была в шоке. Мне стало плохо. Я выходила в туалет.

— Это объясняет появление приемника, морские радиочастоты... Итак, что же дальше с этим пьяницей?

— Я узнала его в том американце, что ждал меня в вестибюле отеля. Мне было не до того, чтобы рассуждать — случайное это совпадение или нет, я просто развернулась и потопала обратно.

— Он тебя не заметил?

— Нет, я поднялась по лестнице. Я испугалась, сама не знаю почему. Может, потому, что он раньше играл другую роль, — не знаю. Помню только одно — злое выражение его лица. Он не осматривал вестибюль в поисках агентов КГБ, а только часто смотрел на часы. И тут я всерьез испугалась. Все смешалось, мне было так горько, как никогда в жизни. Ты собирался позволить меня убить, но вдруг я перестала доверять им.

—Ты вернулась в номер?

— Избави Бог! Я поднялась на свой этаж и на лестничной площадке попыталась подумать, что мне делать дальше. Я даже решила было, что зря не доверяю американцам, что у меня просто истерика и я поступаю глупо, но в этот момент в коридоре послышался шум, я приоткрыла дверь... и поняла, что поступила правильно.

— Они пришли за тобой?

— Вышли из лифта. Брэдфорд постучал в дверь, а второй достал пистолет. Не получив ответа, они огляделись, убедились в том, что в коридоре никого нет, и тот, с пистолетом, ногой вышиб дверь и бросился вперед. Так не поступают люди, претендующие на роль спасителя. Я убежала.

Хейвелок внимательно смотрел на нее, тщетно пытаясь уразуметь услышанное. Во всем было так много двусмысленности... «Двусмысленность». Где же тот человек, который произнес это слово как приговор — «Двусмысленность»?

— Как они заполучили твой чемодан?

— Судя по твоему описанию, это мой старый. Кажется, я его оставила в кладовке той квартиры, которую снимала в Праге. Кстати, ты сам мог отнести его туда.

— Его мог найти и КГБ.

— КГБ?

— Некто, работающий на КГБ.

— Да, конечно. Ты ведь, кажется, об этом говорил, не так ли?.. Кто-то должен там быть.

— Какую условную фразу тебе должны были сказать по телефону, чтобы ты не сомневалась, что это мои слова?

— Они тоже связаны с Прагой. Он сказал, что был «мощенный булыжником двор в центре города».

— Понятно, — кивнул Хейвелок. — Пражская секретная полиция. Они должны были знать об этом. В своем докладе в Вашингтон я подробно описал, как тебе все это замечательно удалось. И как я чуть не умер со страху, наблюдая за тобой из окна.

— Мы набирали очки. Мы хотели вырваться из этой передвижной тюрьмы.

— И ты собирался начать преподавать.

— Историю.

— И мы намеревались завести детей...

— Провожать их в школу...

— Любить и воспитывать их...

— Водить на хоккей.

— А ты еще сказал...

— Я люблю тебя...

— Михаил...

Первые шаги, которые они сделали навстречу друг другу, были неуверенными, но эта павана[57] тут же закончилась, и они бросились в объятия. Из ее глаз хлынули слезы, смывающие прочь последние баррикады, возведенные между ними лжецами и приспешниками лжецов. Они все крепче прижимались друг к другу, тела напряглись в ожидании, понятном им обоим. Их губы встретились, пытаясь передать то, что нельзя было высказать словами. Стены их передвижной тюрьмы были прочны, как никогда, и, даже понимая это, сейчас они были абсолютно свободны.

Мечта воплотилась в жизнь, действительность обрела свои привычные очертания. Дженна была рядом; она спала, касаясь щекой его плеча, губы полуоткрыты. Он кожей ощущал тепло ее глубокого, ровного дыхания. Как прежде, прядь ее волос покоилась у него на груди, словно и во сне она хотела быть единым целым с ним. Майкл осторожно, чтобы не разбудить, приподнялся и посмотрел на ее лицо. Синяки под глазами не исчезли, но посветлели; на бледных щеках проступил намек на румянец. Пройдут дни, возможно — недели, прежде чем из ее огромных глаз навсегда уйдет выражение страха. Но она преодолела этот страх, несмотря ни на что, она вынесла все чудовищные испытания, выпавшие на ее долю.

Дженна проснулась и потянулась в солнечных лучах. Глядя на нее, он думал о том, через какие мучения ей пришлось пройти, какие внутренние ресурсы призвать для того, чтобы просто выжить. Где ей пришлось побывать? Кто помогал ей, кто причинил зло? Как много вопросов, требующих ответа, как много ему хочется узнать. Какая-то часть его сущности принадлежала еще неоперившемуся юнцу, ревнующему к теням, которые он не желал рисовать в своем воображении, в то время как другая — человеку, прошедшему через ад и слишком хорошо знающему, какую цену приходится платить за то, чтобы остаться живым в этом бурном и так часто жестоком мире. Со временем Майкл получит ответы на все вопросы. Они придут вместе с воспоминаниями, хорошими и плохими, но он не станет их торопить. Процесс исцеления нельзя форсировать, иначе Дженна может вновь погрузиться в море ужаса. Вспоминая о муках, она только продлит их.

Она опять пошевелилась и теснее прижалась к плечу. Такое теплое дыхание. Хейвелок внезапно осознал всю абсурдность своих размышлений. Так где, по его мнению, он сейчас находится... где находятся они? Какие возможности они имеют? Что им позволят делать? Как он осмеливается предаваться мечтаниям о каком-то будущем?

Джекоб Хандельман мертв. Его убийца практически установлен — в любом случае его имя известно лжецам в Вашингтоне. Охота на человека приобретает благородный оттенок. В газетах напишут, что обожаемый всеми ученый зверски убит свихнувшимся бывшим сотрудником разведки, уже объявленным правительством в розыске за разнообразные преступления. И кто поверит, что этот добрейший престарелый еврей, переживший ужасы лагерей смерти, на самом деле — человек-чудовище, отдававший приказы автоматчикам в Лидице? Бред безумца!

Бруссак отвернется от него. Ни один человек, к которому он мог бы обратиться, не захочет иметь дела с ним... с ними. На отдых нет времени. Дорог каждый час. Решающее значение имеет скорость, с которой он — они вдвоем — начнет действовать. Майкл взглянул на часы. 2.45. Три четверти дня потеряно. Надо продумать стратегию, разработать план первоочередных действий... лжецов надо ловить ночью.

И все же помимо этого было и нечто иное. То, что принадлежало им и только им, то, что снижало боль и вносило ясность в этот мир. Если этого не останется — не останется ничего.

Майкл сделал то, что так часто видел во сне. Когда этот сон возвращался, он всегда просыпался в холодном поту, так как понимал, что грезит о невозможном. Теперь невозможное стало возможным. Майкл прошептал ее имя, взывая к ней через глубины сна, и спустя мгновение ее рука тихо легла на его ладонь. Дженна открыла глаза и молча прильнула к нему, откинув одеяло. Он ответил крепким объятием. Ее руки обвили его, губы приникли к его губам. Они не произнесли ни слова, и только нарастающий любовный экстаз исторгал из глубины души сладостные непроизвольные крики. Они нуждались друг в друге, и этих криков вовсе не надо было бояться:

* * *

Они еще дважды находили друг друга; в третий раз желания оказалось больше, чем сил. Комнату уже не заливали солнечные лучи; в окне полыхал оранжевый деревенский закат. Майкл прикурил и протянул сигарету Дженне; они сидели в постели и смеялись над тем, на что они растратили все силы, чувствуя полное истощение.

— Теперь ты, наверное, выбросишь меня и заведешь себе горячего жеребца из Анкары.

— Тебе не за что извиняться, мой дорогой... мой Михаил. Кроме того, мне не нравится, как там готовят кофе.

— Ты меня успокоила.

— Любимый мой, — произнесла она, дотрагиваясь до повязки на его плече.

— Я тебя люблю. Так много надо наверстывать.

— Не только тебе. Нам обоим. Не мучайся. Я поверила в их ложь так же, как и ты. Невероятную ложь, изложенную невероятным способом. И мы не знаем почему.

— Мы знаем цель, что частично проясняет и ответ на вопрос «почему?». Их цель — отправить меня в отставку и продолжать держать под контролем. Под микроскопом.

— При помощи моей «измены», моей смерти? Есть множество гораздо более простых способов избавиться от человека, в услугах которого перестали нуждаться.

— Например, убить его, — кивнул Хейвелок. Немного подумав, он отрицательно покачал головой. — Да, это простой способ, но в таком случае они не могут быть уверены, что после смерти не всплывет предусмотрительно оставленная и смертельно опасная для них информация. Из-за этого опасения убийство зачастую и не происходит.

— Но сейчас они стремятся тебя убить. Ты объявлен «не подлежащим исправлению».

— Видимо, кто-то изменил свою позицию.

— Некто, скрывающийся под кодом «Двусмысленность», — произнесла Дженна.

— Связанная с разоблачением опасность, видимо, менее важна на фоне какой-то более серьезной для них угрозы. То, что я знаю, или они полагают, что знаю, отходит на второй план. Но опять дело во мне. В том, что мне удалось узнать.

— Я не понимаю.

— Ты, — сказал Хейвелок. — Коста-Брава. Вся эта история должна быть похоронена.

— Связь с Советским Союзом?

— Не знаю. Кто была та женщина на берегу? С какой целью, по ее мнению, ее туда доставили? Почему это была не ты? Слава Богу, что не ты, но почему? Куда они собирались отправить тебя?

— В могилу, думаю.

— Если так, то почему тебя не отправили на этот пляж? Почему не убили там?

— Возможно, они чувствовали, что я не поеду с ними. Ведь я же сбежала из отеля.

— Они не могли знать об этом заранее. Напротив, эти люди были уверены, что ты в их руках: испуганная, потрясенная, ищущая защиты. Кроме того, они ни разу не упомянули Коста-Брава — не пытались подготовить тебя.

— Я бы сама поехала туда той ночью. Тебе стоило только позвонить. Я бы приехала. Они бы провели казнь, и ты увидел бы то, что хотели палачи.

— Бессмысленно! — Майкл закурил еще одну сигарету. — В этом и вся загвоздка. Тот, кто организовывал Коста-Брава — мастер своего дела, крупный специалист. Операция была подготовлена блестяще, рассчитана до последней секунды... Нет, то, что ты говоришь, не имеет смысла.

Он замолчал. Молчала и она.

— Михаил, — наконец негромко произнесла она, подавшись чуть вперед и сосредоточенно глядя перед собой. — Две операции.

— Что?

— А если были задуманы две операции, а не одна? — Она взглянула на него сияющими глазами. — Первую организовали в Мадриде — против меня. Ее продолжение — в Барселоне, против тебя.

— Пока одно и то же одеяло.

— Но потом одеяло было разодрано, — стояла на своем Дженна. — Их стало два.

— Как это?

— Первоначальная операция была перехвачена другими, — ответила она. — Теми, кто в ней сначала не участвовал.

— Перехвачена и изменена, — начал понимать Майкл. — Ткань осталась той же, но всё стежки поменялись настолько, что по существу операция стала иной. Одеяло стало другим!

— И все-таки не ясно, ради чего все это было устроено?

— Ради контроля, — ответил он. — Когда ты скрылась, контроль был утрачен. Бруссак сообщила мне, что после Коста-Брава относительно тебя был разослан секретный циркуляр.

— Ужасно секретный, — согласилась Дженна, гася сигарету. — Судя по нему, тот, кто перехватил и изменил операцию, мог и не знать, что я ускользнула из Барселоны живой.

— Не знал до тех пор, пока я не увидел тебя и не сообщил об этом всем, кого это могло касаться. С этого момента мы оба были приговорены к смерти. Один в соответствии с требованиями безопасности — это я. На это имеются санкции. Тебя необходимо устранить из общих стратегических соображений — никто не давал на это официального разрешения. Бомба и взрыв в окрестностях Коль-де-Мулине. Все похоронено навсегда.

— За этим тоже стоит «Двусмысленность»?

— Никто иной не мог этого сделать. На это был способен человек, знающий необходимый пароль и способный решающим образом определять ход событий на мосту.

Дженна посмотрела на него, затем перевела взгляд за окно. Оранжевый закат догорал.

— Пока все же у нас очень много пропусков и неясных мест.

— Мы заполним некоторые пробелы. Не исключено, что и все.

— Эмори Брэдфорд.

— И еще кое-кто, — сказал Хейвелок. — Мэттиас. Четыре дня назад я пытался позвонить ему из Канье-сюр-Мер. Я использовал его личную линию — очень мало, кто знает этот номер. Он отказался разговаривать со мной, и я не мог понять почему. Это было совершенно невероятное, выходящее из ряда вон событие. Но тем не менее он отказался, и я подумал о самом худшем — самый близкий человек выбросил меня из своей жизни. Затем ты упомянула о Брэдфорде и я решил, что мог и ошибиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь, что Антона там просто не было. Представь, что кто-то иной занял его домик, воспользовался личной телефонной линией.

— Брэдфорд?

— Или кто-то другой из остатков его компании. Возвращение политических комет, старающихся вернуть былую яркость. Как пишет «Таймс», Мэттиас находится в продолжительном отпуске. А если это не так? Что, если самый выдающийся государственный секретарь в истории Соединенных Штатов содержится в изоляции? В какой-нибудь клинике, лишенный возможности заявить о себе.

— Но это невероятно, Михаил. Человек на таком посту не может не функционировать. Он должен проводить встречи, принимать решения...

— Все это могут сделать вторые и третьи лица, помощники, существующие в его штате.

— По-моему, это абсурд.

— Может быть, и нет. Когда мне сказали, что Антон не желает со мной говорить, я не успокоился на этом. Я сделал еще один звонок — на сей раз одному старику, соседу Мэттиаса, с которым тот обязательно встречается, когда приезжает к себе в Шенандоа. Его фамилия Зелинский, он бывший профессор, приехавший много лет тому назад из Варшавы. У них с Антоном прекрасные отношения. Они обычно играют в шахматы и вспоминают прошлое. Зелинский хорошо действовал на Антона, и оба это знали, в первую очередь сам Антон. Однако когда я разговаривал с Зелинским, тот сказал, что у Антона на него больше нет времени. Представляешь, нет времени?

— Но это вполне возможно, Михаил.

— Это очень странно. Мэттиас сам распоряжается своим временем. Он бы не бросил старого друга, не объяснив ему, по крайней мере, что произошло. Тем более он не поступил бы так со мной. На него это совершенно не похоже.

— Ну и как ты это можешь объяснить?

— Я припоминаю слова Зелинского. Он сказал, что оставлял Мэттиасу записки, в ответ ему звонили люди и от имени Мэттиаса выражали сожаление, говоря, что он очень редко приезжает в свою долину. Но он приезжал. Он был там, когда я звонил. Или предполагалось, что был. Я хочу сказать, что на самом деле он мог и отсутствовать.

— Теперь ты противоречишь самому себе, — прервала его Дженна. — Если твое допущение верно, то почему они просто не сказали, что его нет?

— Не могли. Я использовал личную линию; кроме него, никто не имеет права подходить к этому телефону. Кто-то по ошибке снял трубку и был вынужден выкручиваться из положения.

— Кто-то, работающий на Брэдфорда?

— Кто-то, участвующий в заговоре против Мэттиаса, и я не могу исключать Брэдфорда. Какие-то люди в Вашингтоне тайно имеют дело с людьми в Москве. Совместно они организуют операцию на Коста-Брава, убеждая Мэттиаса в том, что ты — советский агент. Он поверил, его записка ко мне не оставляет в этом никаких сомнений. Мы не знаем, что там наверху стряслось, но Мэттиас в отличие от Брэдфорда здесь ни при чем. Антон не доверял Брэдфорду и ему подобным. Он считал их приспособленцами самого худшего толка. Он не подпускал их к ведению самых важных переговоров, так как был уверен, что эти люди всюду ищут прежде всего личную выгоду. И он был прав. В свое время они вовсю манипулировали общественным сознанием, вешая лапшу на уши всей стране и распоряжаясь в государственном аппарате как у себя дома. — Майкл замолчал и затянулся сигаретой. Дженна не сводила с него глаз. Выпустив струйку дыма, он продолжил: — Вполне вероятно, что он возвращается к своей практике, правда, я не представляю, с какой целью. Скоро стемнеет, и мы сможем отправиться в путь. Мы направимся в Мэриленд и оттуда на юг в Вашингтон.

— К Брэдфорду?

Хейвелок кивнул, Дженна взяла его за руку.

— Они свяжут твое имя с Хандельманом и предположат, что ты нашел меня. Они знают, что первым я назову Брэдфорда. Его будут охранять.

— Знаю, — ответил Майкл. — Пора одеваться. Нам еще надо поесть и купить газету, почитать, что сообщают информационные агентства. Поговорим в машине. — Он направился к своему чемодану, но замер на полпути. — Господи, твои вещи! Я не подумал, ведь у тебя ничего нет.

— Люди Когоутека сгребли все. Они сказали, что все вещи европейского происхождения — одежда с ярлыками, все мелочи — они забирают для моего же собственного блага — чтобы не оставлять следов. Пообещали позже подобрать мне что-нибудь подходящее.

— Подходящее для чего?

— Я так переволновалась, что даже не думала об этом.

— Забрать все свои вещи и бросить в камеру!

«Да, предстоит не только многое восстановить, но и рассчитаться за все», -подумал он и вслух произнес:

— Пошли.

— Нам надо будет по дороге купить аптечку, — сказал Дженна. — Тебе надо сменить повязку. Я сама это сделаю. Надо рассчитаться за все!

Глава 23

У входа в одну из закусочных на окраине Хейгерстауна они увидели сверкающий газетный автомат. В нем оставалось всего два экземпляра дневного издания «Балтимор-сан». Они взяли оба — в первую очередь для того, чтобы проверить, не опубликованы ли там фотографии, способные пробудить бдительность кого-нибудь из посетителей придорожного ресторана. Стараться упредить возможные осложнения давно стало для них правилом жизни.

Они заняли угловой столик, сели друг против друга, принялись поспешно листать страницы. Когда была перевернута последняя, Майкл и Дженна с облегчением вздохнули. Фотографий в газете не оказалось. Интересующая их статья была опубликована на третьей полосе.

— Ты, должно быть, умираешь от голода, — сказал Хейвелок.

— Честно говоря, я бы сначала выпила, если тут что-нибудь подают.

— Подают. Сейчас закажу. — Он повернул голову в сторону буфетной стойки и помахал поднятой рукой.

— У меня даже мысли нет о еде.

— Странно. Когоутек сказал, что ты отказалась от ужина и запустила подносом в его кубинца.

— Подносом с объедками. Я поела. Ты же всегда мне говорил, никогда нельзя отказываться от пищи в напряженные моменты — неизвестно, когда удастся поесть в следующий раз.

— Правильно. Всегда слушайся маму, детка.

— Я слушалась ребенка, который спасался от смерти в лесах.

— Древняя история. А зачем ты швырнула поднос? Чтобы отогнать его?

— Чтобы завладеть вилкой. Ножа там не оказалось.

— Вы великий человек, мадам.

— Я была просто в отчаянии. Перестань мне льстить. Пухленькая, сильно накрашенная официантка подошла к столику и оценивающе оглядела Дженну. Заметив легкую тень зависти в ее взгляде, Майкл не испытал ни удовлетворения, ни сочувствия. Он уже к этому привык. Дженна Каррас принадлежала к тому редкому типу женщин, которые в любой ситуации — от смертельной схватки с врагом до постельных утех — остаются настоящими леди. Хейвелок заказал аперитив.

— Вернемся к плохим новостям, — произнес Майкл, раскрывая газету.

— Они на третьей странице.

— Знаю. Ты уже прочитала?

— Мельком. Продолжение на одиннадцатой странице. Я даже подумала вначале, не поместили ли они там и фотографию.

— Я тоже так решил. — Майкл приступил к чтению, Дженна наблюдала за ним.

Подошла официантка и поставила стаканы на стол.

— Еду мы закажем чуть позже, — сказал ей Хейвелок, не отрываясь от газеты.

По мере чтения на его лице отразилась целая гамма чувств — сначала облегчение, потом озабоченность и, наконец, тревога. Отложив газету, он откинулся на спинку дивана, задумчиво глядя мимо Дженны.

— Ну что? Что ты там вычитал?

— Вашингтон все спускает на тормозах, — негромко ответил он. — Прикрывают меня... буквально выгораживают.

— Может, ты что-то не понял?

— Боюсь, что я все понял. Вот послушай: «Согласно сведениям, полученным из государственного департамента, в его штате не находится и никогда не находился человек с внешностью, именем или отпечатками пальцев, приписываемых подозреваемому. Далее представитель госдепа заявил, что возможные спекуляции по поводу совпадения звучания имени названным предполагаемым убийцей с именами бывших или настоящих сотрудников являются несправедливыми и необоснованными. После получения сообщения от полиции Манхэттена была произведена тщательная компьютерная проверка, которая дала отрицательный результат. Тем не менее, из сообщения государственного департамента следует, что убитый профессор Хандельман выступал в качестве консультанта департамента по вопросам, связанным с размещением беженцев из Европы, уделяя особое внимание тем, кто пострадал от фашизма. Согласно предположению полиции Манхэттена, убийца мог принадлежать к террористической группировке, крайне враждебно настроенной по отношению к лицам еврейской национальности. Представитель государственного департамента заметил, что практика выдавать себя за государственных служащих довольно широко распространена среди преступников во всем мире». Вот так, — заключил Майкл, взглянув на Дженну. — Они отмели все подозрения.

— Может, они и сами в это верят?

— Невозможно. Хотя бы потому, что в госдепе и вне его не меньше сотни человек знают о моей работе в Консопе. Они сопоставят звучание имен и тут же вспомнят обо мне. Во-вторых, отпечатки моих пальцев в квартире Хандельмана, которые элементарно сличить с образцами в моем личном деле. И наконец, Хандельман не имел ни малейшего отношения к деятельности правительственных учреждений; именно в этом была его сила. Его дом служил перевалочным пунктом для людей с Ke-д'Орсе, а они ни за что не обратились бы к его услугам, если бы он пользовался вниманием со стороны нашего правительства. Нет, на нас с тобой поставили крест.

— И что же отсюда следует?

Майкл потянулся за бокалом с виски и сделал глоток.

— Слишком откровенная лажа, — пробормотал он себе под нос.

— Просто ловушка. Они хотят, чтобы ты попал в нее, направляясь, возможно, к Брэдфорду. Они тебя захватят.

— И исправят свою ошибку в реализации постановления «исправлению не подлежит», если ты позволишь мне эту неуклюжую игру слов. Покойник уже ничего не расскажет, и тогда они объявят, что прикончили убийцу. Добраться до Брэдфорда несложно, выбраться, тем более вместе с ним, — невозможно... Но если нельзя попасть к нему, надо заставить его самого найти меня.

— Они этого не допустят. Брэдфорд со всех сторон окружен стражей, которая высматривает Хейвелока. Тебя убьют, как только заметят.

Майкл отпил еще глоток виски. Где-то в глубине сознания зародилась неясная мысль, и он пытался придать ей четкость.

— Высматривают меня... — повторил он, опуская бокал на стол. — Ищут меня... Но меня же больше никто не ищет, кроме тех типов, которые все это и затеяли.

— Ты их называешь лжецами, — заметила Дженна.

— Да. Нам нужна помощь, но я полагал, что мы не сможем получить ее. Все, к кому мы можем обратиться, думал я, отвернутся от нас. Теперь ситуация изменилась: они отменили общую охоту.

— Не глупи, Михаил. Это всего лишь деталь большой ловушки. Тебя ищут, так же как и меня. Облава на тебя идет открыто, без всяких экивоков. Ты — это ты. Все учреждения, имеющие отношение к нашим делам, оповещены о тебе. Скажи, кому из правительства ты мог бы довериться?

— Никому, — согласился Хейвелок. — Никто не может противостоять фирме, объявившей меня «не подлежащим исправлению», если бы я решился кому-нибудь довериться.

— В таком случае о чем же ты говоришь?

— Каньё-сюр-Мер... — по-прежнему задумчиво начал Хейвелок. — В доме Саланна, когда я не смог поговорить с Антоном, я позвонил Зелинскому... я тебе говорил. Помнишь? Собственно, это Зелинский о нем упомянул. «Александр Великий», — сказал он. Речь шла о Раймонде Александере. Это не просто общий знакомый. Он наш очень хороший друг. Он мог бы мне помочь.

— Каким образом?

— Дело в том, что он — вне правительства. Вне, и в то же время тесно с ним связан. Он необходим Вашингтону точно так же, как Вашингтон нужен ему. Он пишет для «Потомак ревю» и знает всю их кухню, как никто другой. Он дорожит своими связями, и поэтому ни за что не подпустил бы меня к себе, если бы мое имя сейчас появилось в газетах. Но последнего не случилось.

— Ну и как он мог бы нам помочь?

— Я точно не знаю. Может, ему удастся ради меня вытащить Брэдфорда к себе. Он проводит аналитические интервью. Дать интервью Александеру — большая честь для любого правительственного чиновника. Раймонд вне подозрений. Они могут привезти Брэдфорда в танке, но в дом ему придется проходить самостоятельно. Допустим, я намекну Раймонду о возможных неожиданных перестановках в госдепе, в центре которых стоит Брэдфорд, и предложу проинтервьюировать... Во время интервью я мог бы остаться в доме и слушать, чтобы подтвердить точность ответов.

— В доме?

— Он работает только у себя — это часть таинства. Так же как Джеймс Рестон из «Тайме». Если политик или чиновник заявляет, что он побывал в Файари-Ран[58], то это означает скорое появление статьи Рестона. Если тот же человек скажет, что только что вернулся из Фокс-Холлоу[59], все понимают: его интервьюировал сам Раймонд Александер. Его нора расположена в Вирджинии, к западу от Вашингтона. Отсюда до нас — часа полтора, два от силы.

— Он пойдет на это?

— Не исключено. Хотя я и не скажу ему всего, он может согласиться. Мы же друзья.

— По университету?

— Нет, не совсем. Я познакомился с ним через Мэттиаса. Когда я только начинал работать в госдепе, Мэттиас частенько по разным поводам приезжал в Вашингтон, чтобы обхаживать влиятельных ослов. Антон регулярно звонил мне и приглашал разделить ужин с ним и Александером. Я никогда не отказывался, и не только потому, что мне нравилась компания, но и потому, что в те времена рестораны мне были не по карману.

— Очень мило со стороны твоего приятеля.

— Но не очень мудро для великого человека, учитывая характер моей деятельности. Он вел себя как учитель, подталкивающий вверх своего не очень одаренного ученика родом из Праги. Между тем самое последнее, в чем я нуждался, так это в такой рекламе. Я тихонько поделился этим соображением с Александером, мы оба посмеялись и в результате время от времени ужинали вместе, когда Антон удалялся в свою башню в Принстоне, чтобы возделывать научные сады, прекратив на время плести беседки из виноградных лоз в Вашингтоне. Не думай, великий Мэттиас не забывал поливать свои саженцы...

— Вы ужинали дома у Александера?

— Всегда. Раймонд тоже понимал, что он не тот человек, с которым мне полезно появляться на публике.

— Следовательно, вы добрые друзья.

— Да, более или менее.

— Он — фигура влиятельная?

— Бесспорно.

Дженна коснулась его руки и тихо спросила:

— Михаил, но почему бы не рассказать ему все?

Хейвелок помрачнел и накрыл ее руку своей ладонью.

— Не думаю, что он захочет это слушать. Он старается избегать такого рода вещей.

— Но он журналист. Из Вашингтона. Почему ты так говоришь?

— Он аналитик, политический обозреватель, а не репортер криминальной хроники. Он не станет копаться в этой грязи. Он не любит наступать на хвост. Его амплуа — высказывать свое мнение.

— Но то, что ты ему можешь рассказать, выходит за все рамки.

— Раймонд посоветует мне обратиться прямо в Службу безопасности госдепа, полагая, что вопрос будет рассмотрен по справедливости. Но этого не случится. Я просто получу пулю в затылок. В свои шестьдесят пять этот грубиян считает, что все россказни о заговорах — начиная с Далласа и кончая «Уотергейтом» — стопроцентная чушь собачья. А если он узнает, как я поступил с Хандельманом, он сам позвонит в Службу безопасности.

— Довольно странный друг.

— Нет, вполне нормальный; не надо только переступать через определенную черту. — Майкл помолчал, повернув ее руку ладонью кверху. — Но кроме вероятности выманить Брэдфорда в Фокс-Холлоу, он может помочь нам кое-что прояснить. Я попробую узнать у него, где находится Мэттиас. Объясню, что не хочу звонить сам, так как у меня нет времени на встречу, и Антон может быть огорчен. Он скажет. С его связями он должен знать.

— А если не знает?

— Это тоже о многом говорит, верно? В таком случае я заставлю его вытащить Брэдфорда, даже если для этого мне придется приставить револьвер к его виску. Но если он дозвонится до Мэттиаса в его убежище в Шенандоа... в этом случае мы узнаем, о чем я даже боюсь подумать. Это будет означать, что государственный секретарь Соединенных Штатов имеет связи с Москвой, и в частности с Комитетом государственной безопасности.

* * *

Поселок Фокс-Холлоу был совсем небольшим. Улицы освещались газовыми фонарями, а архитектура домов по распоряжению мэрии носила все признаки колониального стиля. Магазины в поселке именовались «лавками», а покупателями в них были самые богатые люди Вашингтона и Нью-Йорка. Сельское очарование местности было не просто заметно, оно подчеркивалось всеми средствами. Но все эти прелести существовали не для пришельцев: туристов здесь не поощряли, а если быть точным, их без всяких затей отпугивали. Минимальные полицейские силы имели вооружение и средства связи на уровне Пентагона. Для Вирджинии Фокс-Холлоу был изолированным участком суши и столь же недоступным, как если бы он находился далеко в океане.

По мере приближения к реке Потомак потеплело; снег стал реже уже в районе Харперз-Ферри, а около Лисбурга сменился холодным мелким дождем. К этому времени Хейвелок проработал сценарий своей встречи с Раймондом Александером. Достоверность рассказу должны были придать бюрократическая подкладка и определенная связь с его прошлой секретной деятельностью. В Нью-Йорке случилось убийство (если Александер еще не слышал о нем, то к утру обязательно узнает из газет, которые читает от корки до корки), и убийца выдавал себя за сотрудника государственного департамента. При этом его внешность и звучание имени, к сожалению, напоминали внешность и фамилию самого Майкла. Госдеп доставил его сюда из Лондона на военно-транспортном самолете, полагая, что любая помощь со стороны бывшего сотрудника Управления консульских операций может оказаться полезной.

Идея относительно Брэдфорда получит уточнение в ходе беседы. Но основная мысль будет состоять в следующем: заместитель госсекретаря вскоре будет полностью реабилитирован за прошлые грехи и вновь выйдет на авансцену большой политики. Хейвелок скажет о том, что в Лондоне получил подробную информацию о секретных, но весьма интенсивных переговорах, которые проводил Брэдфорд по деликатному вопросу размещения баллистических ракет НАТО. Переговоры ведут к серьезному изменению всей политической линии. От этой информации у Александера потекут слюнки. Он обожал именно такую предварительную утечку информации, так как получал достаточно времени взвесить все «про» и «контра». Если старый боевой конь решит интервьюировать Брэдфорда — особенно со скрытым свидетелем, способным подтвердить искренность ответов — он должен убедить заместителя госсекретаря прибыть утром в Фокс-Холлоу, у Хейвелока уже зарезервировано место на дневной рейс до Лондона, и он хотел бы, если время позволит, заскочить хотя бы на несколько минут к своему старому другу Энтони Мэттиасу. Если, конечно, Александер знает, где его найти.

Что же касается Брэдфорда, то у того не будет выбора. Если его позовет к себе знаменитый журналист, ему придется согласиться. Разные события, включая Коста-Брава, требуют, чтобы он всеми силами не привлекал к себе внимания. А отказ от интервью с Раймондом Александером — лучший способ вызвать к своей персоне всеобщий интерес. Когда же он появится в доме, оставив охрану снаружи, Майкл будет тут как тут. Его исчезновение поставит в тупик лжецов и нанятых ими охранников. Большой и довольно несуразный дом Ачександера стоит прямо в густом лесу, который тянется на многие мили. Никто не знает всех его тайных тропинок и оврагов так, как Михаил Гавличек. Он выведет Брэдфорда на заброшенную лесную дорогу, где уже будет ждать машина с женщиной за рулем. С той женщиной, которую Брэдфорд встречал в Барселоне. После беседы с Александером в их распоряжении будет вся ночь, для того чтобы изучить карту и придумать легенду для местной полиции, которая может патрулировать дороги. Они смогут сделать это! Они должны сделать это!

— Как все мило! — в восхищении воскликнула Дженна, увидев газовые фонари на улице и белые алебастровые колонны перед фасадом магазинчика.

— Кругом охрана, — произнес Майкл, заметив бело-синюю патрульную машину, стоящую впереди у тротуара. — Спрячься! — бросил он Дженне. — Исчезни!

— Что?

— Прошу тебя, быстрее!

Дженна сползла с сиденья и скорчилась на полу. Проезжая мимо патрульной машины с офицером за рулем, Хейвелок сбросил газ, взял вправо и остановился впереди.

— Что ты делаешь? — прошептала потрясенная Дженна.

— Собираюсь представиться, прежде чем он спросит, кто я такой.

— Здорово придумано, Михаил.

Хейвелок вылез из машины и подошел к патрульному автомобилю. Полицейский опустил боковое стекло и первым делом взглянул на номерной знак. Этого Майкл и хотел — номер арендованной машины мог увести расследование в сторону, если позже будет сообщено о появлении в районе подозрительного автомобиля.

— Офицер, не могли бы вы мне подсказать, где здесь телефон-автомат? Мне казалось, что он должен быть на этом углу, но я не появлялся здесь уже пару лет.

— Вам приходилось бывать здесь раньше? — изображая дружелюбие, откликнулся полицейский, настороженно разглядывая Майкла.

— Ну, конечно. Частенько проводил здесь уик-энды.

— Вы приехали в Фокс-Холлоу с какой-то целью, сэр?

— Ну... — протянул Майкл, показывая всю бестактность подобного вопроса, и пожал плечами — что делать, полиция выполняет свою работу. — Я вас понимаю, — продолжил он, понизив голос. — Моя цель — встретиться с моим старым другом Раймондом Александером. Я хочу позвонить ему и предупредить, что явился... На тот случай, если к нему заглянул кто-то такой, с кем мне не хотелось бы встречаться. Вам, вероятно, известно, что это обычное дело, когда речь идет о министре Александере. Если так, то я либо подожду, либо приеду в следующий раз.

При упоминании имени Александера, отношение полицейского заметно изменилось. Он привык видеть гостей известного политического комментатора в роскошных лимузинах и автомобилях с военными номерами; перед ним сейчас был иной автомобиль, но ключевые фразы «старинный друг» и «проводил уик-энды» сделали свое дело.

— Да, сэр. Конечно, сэр. В пяти кварталах отсюда — ресторан с телефоном в вестибюле.

— "Фонарщик"? — спросил, припомнив название, Хейвелок.

— Точно.

— Не думаю, что это самое подходящее место. Там сейчас может быть много народа. Лучше бы мне позвонить с улицы.

— Тогда на Акации.

— Если вы подскажете, как туда добраться, мы со стариной Р. А. будем вам весьма признательны.

— Поезжайте вслед за мной, сэр.

— Огромное спасибо. — Майкл двинулся было к своей машине, но остановился и обернулся к офицеру. — Понимаете, это смешно, но обычно меня всегда привозили к Александеру. Если я правильно помню, мне надо будет свернуть налево по Уэбстер, потом — на Андерхилл-Роад, и по ней еще две или три мили, так?

— Около шести миль, сэр.

— Ах вот как? Благодарю.

— После того как вы позвоните, я смогу проводить вас и до места, сэр. В городе сейчас спокойно.

— Вы очень любезны. Думаю, это уже лишнее.

— Нет проблем. Это наша работа.

— Еще раз благодарю.

* * *

Реакция Раймонда Александера была именно той, на какую и рассчитывал Хейвелок. Журналист настаивал, чтобы он заскочил хотя бы пропустить пару рюмок. Майкл сказал, что рад повидать старого друга, а кроме того, у него есть любопытные новости из Лондона, которые наверняка заинтересуют Раймонда. Он хочет поделиться ими в знак благодарности за многочисленные ужины, которые с такой щедростью устраивал для него Раймонд.

На обратном пути Майкл задержался у патрульного автомобиля.

— Мистер Александер попросил меня узнать ваше имя. Он вам весьма признателен.

— Ну что вы, сэр... Моя фамилия Льюис, патрульный Льюис, и у меня нет в участке однофамильцев, сэр.

Льюис, подумал он. Харри Льюис, профессор политологии из университета Конкорд. Сейчас у Майкла не было времени размышлять о Харри, но скоро это предстоит. Льюис, видимо, убежден, что Майкл скрылся от цивилизации. В некотором роде это так. Но он вернется в мир после того, как лжецы будут обнаружены и разоблачены.

— Что-нибудь случилось, сэр?

— Нет, ничего. Просто я знаю одного человека по фамилии Льюис и вспомнил, что надо ему позвонить. Еще раз спасибо. Поехали. Я за вами. Хейвелок сел за руль и посмотрел на Дженну.

— Как ты там поживаешь?

— Отвратительно! Я чуть не сошла с ума от страха! А если бы он вдруг решил подойти?

— Я бы остановил его, позвал бы из кабинки. Но не думаю, что это нам угрожало. Полицейские в Фокс-Холлоу не отходят от своих радиопередатчиков. Мне не хочется, чтобы тебя видели без необходимости. Во всяком случае, здесь и вместе со мной.

Поездка до обиталища Александера заняла не более двенадцати минут. Изгородь из светлого штакетника, окружающая владения журналиста, сияла в свете фар двух машин. Сам дом расположился в глубине, довольно далеко от дороги. В оформлении здания удачно сочетались камень и дерево. Дорога, закругляясь, подходила к широким каменным ступеням подъезда с массивными дубовыми дверями. Ярко освещенное пространство перед фасадом и с обеих сторон дома было тщательно ухожено. На лужайке с коротко подстриженной травой росло несколько могучих высоких деревьев; там, где поляна кончалась, лес стоял стеной. Майкл помнил, что и за домом картина была та же самая. Когда он захватит Брэдфорда, этот лес станет его помощником.

— Когда он уедет, — произнес Майкл, обращаясь к Дженне, — можешь вылезти и размяться. Но не выходи из машины. Я не знаю, какие системы тревоги Александер мог расставить вокруг дома.

— Довольно странное предупреждение для такой свободной страны, как твоя, Михаил.

— И не кури.

— Ну, спасибо.

— Пожалуйста.

Хейвелок специально зацепил клаксон, выбираясь из машины. Это вполне выглядело как случайность, но цель была простой — проверить, нет ли у дома собак. Он направился к патрульной машине, надеясь, что гудок сослужит и еще одну службу. Он не ошибся. Дверь распахнулась, на пороге появилась горничная.

— Привет, Маргарет! — воскликнул Майкл, обходя багажник полицейской машины. — Сейчас подойду! — Он посмотрел на полицейского. Сцена приветствия не осталась им незамеченной. — Еще раз благодарю вас, мистер Льюис, — сказал Майкл, извлекая из кармана банкноту. — Мне хотелось бы...

— Нет, нет, сэр! Но тем не менее признателен... Желаю вам хорошо провести вечер.

Полицейский с улыбкой кивнул, перевел рычаг переключения передач и отъехал.

Хейвелок помахал ему вслед. Итак, ни полицейских, ни собак, но система скрытой сигнализации не исключена. Дженне ничего не угрожает, пока она остается в машине. Он поднялся по каменным ступеням к горничной.

— Добрый вечер, сэр, — произнесла женщина с сильным ирландским акцентом. — Но меня зовут не Маргарет, а Энид.

— Прошу прощения.

— Мистер Александер ждет вас. Я никогда не слышала о Маргарет, девушку до меня звали Гретхен, она скончалась четыре года назад, упокой, Господи, ее душу.

Раймонд Александер ждал его в своей тесно заставленной книжными стеллажами библиотеке. Он легко поднялся из мягкого кресла и пошел навстречу Майклу, радушно протягивая руку для приветствия. Его походка была гораздо легче, чем можно было ожидать от такой величественной фигуры. Над розовыми пухлыми щеками, ясными зелеными глазами и высоким лбом лоснилась грива не по возрасту густых, без седины волос. Поддерживая свой архаичный стиль, он облачился в темно-красный бархатный смокинг такого покроя, который Майклу доводилось видеть только в юные годы в Гринвиче, штат Коннектикут.

— Майкл, старина, как я рад тебя видеть! Господи, неужели почти пять лет!.. — воскликнул журналист своим высоким голосом, по обыкновению глотая слова.

— Эти годы пошли вам на пользу, Раймонд. Выглядите вы просто великолепно.

— Чего нельзя сказать о вас. Простите меня, молодой человек, но вы выглядите вроде моего кота, когда он проведет ночь на улице. Пожалуй, отставка не пошла вам на пользу. — Александер прервал долгое рукопожатие и поднял вверх ладони. — Да, да, мне все известно. Я не теряю из виду моих друзей. Наливайте себе что хотите. Вы помните правило этого дома. Боюсь, вам просто необходимо выпить.

— Спасибо. Не откажусь, — ответил Майкл, направляясь к хорошо знакомому бару у стены, отделанному кованой медью.

— Кроме того, вам следует хорошенько выспаться. Начало беседы выглядело обнадеживающим, Майкл не преминул этим воспользоваться. Он уселся напротив журналиста и рассказал тому об убийстве в Нью-Йорке и о том, как государственный департамент вывез его на самолете из Лондона в четыре утра по Гринвичу.

— Я утром прочитал об убийстве, — сказал Александер, покачивая головой. — Фамилия похожа на вашу, но я, разумеется, сразу решил, что это нелегко. Вы, со всем вашим прошлым? Может быть, кто-то украл ваше старое удостоверение?

— Нет, это подделка, во всяком случае, мы пришли к такому выводу. Но эти два дня мне показались вечностью. В какой-то момент я даже подумал, что мне грозит тюрьма.

— А я вот что вам скажу. Они ни в коем случае не поступили бы так, если бы Антон мог предварительно оценить ситуацию.

Только самые близкие друзья Мэттиаса произносили его имя по-чешски. Поскольку Майклу это было известно, заявление журналиста его встревожило. Придется менять продуманный сценарий — было бы неестественно не спросить о Мэттиасе. Заговор против Брэдфорда может подождать.

— Я задавал себе этот вопрос, — говорил Хейвелок, зажав Стакан в ладонях и стараясь придать голосу некоторую небрежность. — И решил, что он просто дьявольски занят. Кстати, уж коли мы о нем заговорили, я как раз хотел поинтересоваться, где он сейчас. Если в Вашингтоне, то я мог бы попытаться заскочить к нему, хотя времени в обрез. Мне надо лететь в Лондон, а если я позвоню ему сам... вы знаете Антона. Он настоит на том, чтобы я задержался на пару дней.

На лице Александера появилось выражение участия. Он наклонился вперед в своем пухлом кресле и спросил:

— Значит, вы ничего не знаете?

— О чем?

— Проклятье! Паранойя секретности в правительстве заходит слишком далеко! Он вам второй отец, вы для него как сын! Вы смогли сохранить в тайне тысячи операций, и они вам ничего не говорят!

— Что «не говорят»?

— Антон болен. Мне печально, что вы услыхали это только от меня, Майкл.

— Насколько серьезно болен?

— Слухи разные. Очень серьезно или даже смертельно. Очевидно, он сам не знает об этом, но, как обычно, думает о себе в последнюю очередь. Когда до госдепа дошло, что я узнал об этом, Антон прислал мне личную записку, требуя хранить все в тайне.

— Как же вам удалось узнать?

— Одно из странных совпадений, о которых совсем не думаешь до тех пор... пока не начнешь задумываться. Несколько недель назад меня заманили на какую-то вечеринку в Арлингтоне — вы знаете, насколько я не терплю эти изнурительные упражнения на выносливость в пустой болтовне, но хозяйка была ближайшей подругой моей покойной жены.

— О, примите мои соболезнования, — прервал его Майкл, который весьма смутно помнил жену журналиста — истощенное существо, увлеченное садом и аранжировкой букетов. — Я не знал.

— Ничего, ничего. Прошло уже два года.

— Итак, вечеринка в Арлингтоне.

— Да. К моему великому смущению, на меня практически напала молоденькая дамочка, находящаяся в сильном подпитии. Я бы все понял, если бы это была хищная самка, ищущая короткой сексуальной связи, потому что, как вы понимаете, я, естественно, был самым выдающимся и наиболее желанным представителем мужского пола среди всех присутствующих. Но, увы, действительность оказалась иной. У нее, видите ли, возникли семейные сложности совершенно необычного свойства. Ее муж, армейский офицер, пребывал вне дома — подразумевалось, «вне супружеского ложа» — около трех месяцев. И ни одна душа в Пентагоне не могла сообщить ей, где находится супруг. Она симулировала болезнь или, может быть, внушила ее себе, и мужу разрешили краткосрочный отпуск по чрезвычайным обстоятельствам. Заполучив его наконец, дамочка потребовала доложить ей, где он обретался все это время, что делал — подразумевалось, «проводил ли время с другой». Он отказался отвечать, и тогда, как только солдатик уснул, супруга порылась в его карманах и нашла пропуск с места службы, о котором никогда и не слыхивала. По совести говоря, я тоже не знал о существовании такового. Я подозреваю, что она тут же растолкала муженька и вступила в битву. В порядке самообороны он был вынужден признать, что все дело является совершенно секретным. И вот тут-то ей и подвернулся я — очень влиятельный человек, который, увы, тоже не смог пролить свет на тайну.

— Речь идет об Антоне? — спросил Майкл.

— Только утром я сообразил, что дважды два будет четыре. До того, как милосердный, а может быть, сексуально озабоченный гость отвез ее домой, она успела заявить мне, что страна должна быть поставлена в известность, а правительство ничем не отличается от вождей России-матушки. Наутро она мне позвонила. Женщина была вполне трезва, но находилась в состоянии серьезной паники. Дамочка извинилась за, по ее словам, «отвратительное поведение» и умоляла выкинуть из памяти все, о чем она болтала. Я был само сочувствие, но при этом присовокупил, что интуиция ее, видимо, не обманывает. Хотя я и не тот человек, который может быть ей полезен, и ей лучше поискать кого-нибудь еще. В ходе беседы она сказала, что ее муж может погибнуть, так как его блестящая военная карьера пошла прахом. Вот так.

— Что «так»? Почему вы решили, что это имеет отношение к Мэттиасу?

— Потому что в то же утро я вычитал в «Вашингтон пост» о том, что Антон решил продлить свои короткие вакации и не примет участия в заседании сенатского Комитета по иностранным делам. Я вспомнил о том, что сказала мне эта женщина, и о том, что Антон всегда использовал любую возможность, чтобы появиться в сенате. И я подумал... А почему бы и нет? Я, как и вы, знаю, где он проводит свободное время...

— В охотничьем домике в долине Шенандоа, — произнес Майкл, и у него появилось чувство, что он уже слышал все это.

— Вот именно. Я рассудил: если сообщение верно и он решил отдохнуть еще несколько дней, может, он не откажется порыбачить со мной или сыграть в его обожаемые шахматы. Так же, как и вы, я знаю тот самый номер. Я позвонил ему.

— Его там не оказалось, — вставил Майкл.

— Этого мне не сказали, — поправил его журналист. — Мне заявили, что государственный секретарь не может подойти к телефону.

— К тому самому телефону?

— К тому самому... Его личной линии.

— По которому никто не отвечает кроме него.

— Именно. — Александер не спеша отпил бренди. Хейвелок едва сдержался, чтобы не встряхнуть велеречивого писаку. Ну давай же, не томи!

Вместо этого он спокойно произнес:

— Вы не могли не испытать потрясения...

— А вы бы разве не почувствовали того же?

— Безусловно. — Я уже чувствовал. Неужели ты не можешь прочитать это в моих глазах? -И что же дальше?

— Во-первых, я позвонил Зелинскому. Вы ведь помните старого Леона, не так ли? Когда бы Мэттиас ни приезжал или ни прилетал в охотничий домик, он всегда приглашал Зелинского на ужин — это уже многолетняя традиция.

— Вы с ним поговорили?

— Да. Леон сказал мне весьма странные вещи. Он заявил, что уже несколько месяцев не встречался с Антоном, что Мэттиас перестал отвечать на его звонки, и он полагает, что у великого человека нет времени на посещение долины.

Майклом полностью овладело ощущение того, что он уже один раз пережил весь этот рассказ. Он стряхнул наваждение и спросил:

— Ведь вы приятели с Зелинским, правда?

— В основном через Антона. Иногда мы встречаемся. Время от времени он приезжает ко мне на ленч или на партию в шахматы. Никогда на ужин. Он не водит машину в темноте. Но я хочу продолжить. Мэттиаса не было в том месте, где он должен был находиться, если взял отпуск. Я не мог поверить, что он отказался от встречи со старым Леоном. Ведь тот же, в конце концов, позволяет ему иногда и выиграть.

— А я ни за что не поверю, что вы бросили расследовать эту историю.

— И окажетесь правы. Я не бросил. Я позвонил в секретариат Антона и пригласил к телефону его первого помощника. Я подчеркнул, что хочу поговорить только с человеком, который замещает государственного секретаря на время его отсутствия, настолько важен мой вопрос. И угадайте, с кем меня соединили?

— С кем же?

— С Эмори Брэдфордом. Вы помните его? Брэдфорд — Бумеранг, гроза генералитета, хотя раньше он выступал их адвокатом. Я был в восторге, потому что искренне восхищен его способностью перевоплощаться. Однако я всегда знал, что Мэттиас терпеть не может всю эту стаю. Во всяком случае, он с большим уважением относится к тем, кто предпочел погибнуть в пламени, но не отречься от своих взглядов.

— И что же Брэдфорд сказал вам? — Майкл так сжал бокал в руке, что еще немного — и раздавил бы его.

— Вас интересует, что он заявил мне после того, как я высказал ему свои подозрения? Естественно, я не упомянул о женщине, и видит Бог, в этом не было никакой необходимости. Брэдфорд был потрясен. Он умолял меня ничего не говорить и ничего не писать, клялся, что Мэттиас лично свяжется со мной. Я согласился, и часа в три дня фельд-курьер доставил мне послание Мэттиаса. До настоящего времени я связан словом. Но я ни на секунду не поверю, чтобы он решил отказаться от вас.

— Даже не знаю, что и сказать. — Хейвелок отпустил бокал и глубоко вздохнул. Журналист мог интерпретировать это как ему угодно, но для Майкла это была прелюдия к вопросу. Возможно, самому важному вопросу в его жизни.

— Вы случайно не запомнили место службы мужа той женщины? Вы сказали, что раньше никогда не слышали об этой точке.

— Да, запомнил, — ответил Александер, внимательно глядя на Хейвелока. — Никто не знает, что я это знаю. Никому не известен и источник информации.

— А мне вы не могли бы сказать? Никто не узнает мой источник информации, даю слово.

— Зачем вам это, Майкл?

Хейвелок выдержал паузу и улыбнулся.

— Может, пошлю ему корзину фруктов, ну а уж письмо-то — обязательно.

Журналист кивнул, улыбнулся и произнес:

— Место называется остров Пул, это где-то недалеко от побережья Джорджии.

— Благодарю.

Александер обратил внимание на пустой стакан гостя.

— Вы не забыли правила моего дома? Наливайте. И мне, и себе.

Майкл поднялся с кресла и кивнул, улыбаясь. Напряжение все еще не оставило его.

— Вам — с удовольствием. Но мне уже пора двигаться. — Он взял бокал журналиста и добавил: — Меня уже ждут на аэродроме.

— Вы уходите? — воскликнул старый боевой конь, подняв в изумлении брови. — А как же та информация из Лондона, которая, по вашим словам, заставит меня раскошелиться на лучший ужин в вашей жизни, молодой человек?

Хейвелок остановился у бара из кованой меди и начал наливать коньяк.

— Я подумал еще раз, пока ехал к вам, — произнес Майкл, наливая бренди Алёксандеру, — и решил, что я, пожалуй, был слишком самоуверен.

— Попросту купили меня? — хохотнул Раймонд.

— Решайте сами. Речь идет об очень сложной и весьма секретной разведывательной операции, которая, по моему мнению, ничего нам не даст. Хотите услышать об этом?

— Остановитесь на этом месте, мой мальчик! Вы пришли не к тому писаке. К такой теме я не прикоснусь. Я целиком и полностью разделяю максиму Антона: восемьдесят процентов разведывательной деятельности представляют собой шахматную партию, разыгрываемую идиотами на радость параноидальным кретинам!

* * *

Усевшись в машину, Майкл уловил слабый запах табака.

— Ты все-таки курила, — сказал он.

— Я чувствовала себя малышом на кладбище, — ответила Дженна снизу. — Как насчет Брэдфорда?

Хейвелок запустил двигатель, включил передачу и направил машину к выезду с участка.

— Теперь можешь вылезать.

— Так как же насчет Брэдфорда?

— Мы позволим ему помучиться некоторое время без нас. Пусть покряхтит.

— Михаил, что ты мелешь?

— Нам предстоит ехать всю ночь. Утром мы немного отдохнем и двинемся дальше. Нам надо добраться до места завтра к концу дня.

— Боже мой, да куда же?

— До места, именуемого остров Пул, где бы он ни находился.

Глава 24

Остров был расположен недалеко от берега к востоку от Саванны. Почти безлюдный клочок земли площадью не более двух квадратных миль пять лет назад перешел в собственность государства, которое решило использовать его как центр океанических исследований. Несколько раз в неделю, как утверждали рыбаки, туда прилетали геликоптеры военно-воздушной базы Хантер. Посадочная площадка была не видна за высокими пиниями, окаймлявшими скалистую береговую линию.

Хейвелок и Дженна добрались до Саванны к половине четвертого дня, в четыре Майкл уже нашел неприметный мотель на приморском шоссе. В четыре двадцать они шли вдоль пирса с пришвартованными прогулочными и рыболовными катерами. Рыбаки возвращались в гавань с дневным уловом. К четверти шестого они успели переговорить с несколькими из них, а в пять тридцать Хейвелок начал конфиденциальную беседу с начальником причала. Без десяти шесть двести долларов перекочевали из рук в руки, и он стал арендатором пятнадцатифутового ялика с двенадцатисильным подвесным мотором. Майкл мог воспользоваться лодкой в любое время; ночной вахтенный на пирсе был предупрежден.

Потом они вернулись по шоссе к торговому центру в Форт-Пуласки. В магазине спортивных товаров он купил все необходимое — шерстяную шапочку, плотно облегающий свитер, брюки и прочные высокие ботинки на резиновой подошве — все черного цвета. Кроме одежды, он приобрел также фонарик, клеенчатый непромокаемый пакет, охотничий нож и пять комплектов семидесятидвухдюймовых шнурков из сыромятной кожи.

— Свитер, шапочка, фонарь, нож, — быстро и сердито выпалила Дженна. — Всё в одном экземпляре. А надо в двух. Я пойду с тобой.

— Нет. Ты останешься.

— Ты забыл о Праге и Варшаве? Триесте и Балканах?

— Я-то не забыл, а ты запамятовала. Во всех этих местах нами была подстелена соломка, на которую мы могли упасть, хотя бы для того, чтобы выиграть время. Кто-то в посольстве или консульстве мог в случае необходимости выступить с угрожающими заявлениями в нашу пользу.

— Мы ни разу не прибегали к услугам этих людей.

— Потому что нас ни разу не поймали.

Она посмотрела на Майкла, всем своим видом демонстрируя нежелание соглашаться с логикой его рассуждений.

— Ну и какие же угрожающие слова буду знать я?

— Я их для тебя запишу. Здесь неподалеку я заметил писчебумажный магазинчик. Мне понадобится блокнот желтой бумаги формата юридических документов и копирка. Пошли.

Вернувшись в мотель, Майкл сел за письменный стол. Дженна устроилась в кресле рядом. По мере того как он заканчивал страницу, она принимала из его рук вторые экземпляры и проверяла, насколько отчетливы копии. Четкими печатными буквами нумеруя каждый абзац, полностью называя все имена и факты, он исписал девять страниц, излагая ряд совершенно секретных операций, проведенных правительством Соединенных Штатов Америки за последние восемнадцать месяцев в Европе. Он называл имена и координаты информаторов, нелегалов и двойников, а также фамилии и должности сотрудников трех посольств, работающих на Центральное разведывательное управление. На десятой странице он поместил полный отчет о событиях на Коста-Брава, назвав Эмори Брэдфорда и тех людей, с которыми он говорил и которые подтвердили подлинность улик — улик, полученных с помощью КГБ. Хейвелок привел слова офицера ВКР в Париже о том, что Москва знала об обмане. На одиннадцатой странице он описал роковую встречу на Палатинском холме с сотрудником американской разведки, который умер, спасая его жизнь. Перед смертью он понял, что в Вашингтоне на ключевых позициях находятся лжецы. На двенадцатой, он вкратце изложил события на Коль-де-Мулине и упомянул о приказе, изданном под кодовым именем «Двусмысленность». На тринадцатой, последней странице он поведал правду об убийце из Лидице, именовавшем себя Джекобом Хандельманом, и об истинном предназначении фермы в Пенсильвании, которая поставляла рабов так же исправно, как концентрационные лагеря поставляли их Альберту Шпееру[60]. Последняя строка записи звучала следующим образом: «Государственный секретарь Энтони Мэттиас насильственно содержится в правительственном заведении на острове Пул в Джорджии».

— Вот твои слова, — сказал он, протягивая Дженне последнюю страницу.

Майкл поднялся со стула и потянулся. Немудрено, что все тело ныло. Ведь он яростно строчил почти два часа без передышки. Пока Дженна читала, Майкл подошел к окну, выходящему на шоссе; далее темнела океанская гладь. Свет луны время от времени прорывался через разрывы облаков. Ветра не было, море казалось спокойным. Оставалось надеяться, что в ближайшее время погода не изменится.

— Сильные аргументы, Михаил, — сказала Дженна, кладя на стол последнюю страницу.

— И при этом соответствующие истине.

— Прости меня за то, что я не могу тебя одобрить. Это может принести смерть многим людям, многим друзьям.

— Только не последние четыре страницы. Там нет друзей... кроме Апачи, но и тот ушел.

— В таком случае и используй только четыре страницы. Хейвелок отвернулся от окна.

— Нет, надо говорить все или не говорить совсем. Здесь не может быть середины. Они должны поверить, что я выполню угрозу; И что более важно — они должны поверить, что ты сделаешь это. Если появится хоть малейшее сомнение, я — покойник, да и ты, скорее всего, тоже. Угроза должна быть реальной, а не оставаться пустой болтовней.

— Ты предполагаешь, что тебя могут схватить?

— Если я найду то, что надеюсь найти, то сделаю все, чтобы меня задержали.

— Но это же безумие! — воскликнула Дженна, вскакивая с кресла.

— Ничего подобного. Обычно ты права, но сейчас ошибаешься. Остров — как раз тот самый короткий путь, который нам нужен. — Он подошел к стулу, на который сложил покупки, сделанные в спортивном магазине. — Я оденусь, и мы поработаем над системой телефонной связи.

— Ты намерен идти до конца?

— Да, камерен.

— Будем использовать телефон-автомат, — неохотно предложила она. — Каждый разговор не более двенадцати секунд.

— Звонить станешь только по одному номеру. — Майкл передумал и вернулся к столу. Он написал карандашом на листке несколько цифр, вырвал его из блокнота и передал Дженне. — Это приемная Управления консульских операций. Прямой набор — я объясню как. Не забудь приготовить карман монет.

— У меня нет карманов.

— Так же как денег и платьев, — добавил Хейвелок. Он взял ее за плечи и притянул к себе. — Это надо поправить, верно? Отвлекись немного. Отправляйся по магазинам.

— Ты — сумасшедший!

— Нет, серьезно. У тебя не так много времени, но магазины в центре открыты до половины одиннадцатого. Затем тебе останутся боулинг, пара ресторанов и супермаркет, открытый всю ночь.

— Не верю своим ушам! — воскликнула она, слегка отстраняясь.

— Придется поверить. Это гораздо безопаснее, чем звонить из автоматов вдоль шоссе. — Майкл посмотрел на часы. — Сейчас без десяти девять. До острова Пул от берега — всего полторы мили. Мне понадобится не больше двадцати минут... Ну, скажем, я там буду в десять. Я хочу, чтобы ты начала звонить в одиннадцать. Ты наберешь этот номер и произнесешь всего два слова: «бильярд или пул»[61]. Поняла?

— Конечно. «Бильярд или пул».

— Великолепно. Если тебе не ответят сразу, вешай трубку и звони с другого аппарата. Повторяй звонки каждые пятнадцать минут.

— Ты не сказал об ответе. Как он должен звучать?

— "Мы предпочитаем пул".

— "Мы предпочитаем пул". Что потом?

— Последний звонок. И вновь через пятнадцать минут. К линии будет подключен кто-то другой. Он себя не назовет, но пароль повторит. Как только он это сделает, зачитай две первые строки на первой странице. Я захвачу с собой копии, так что достоверность слов получит подтверждение. Читай и вешай скорее трубку.

— После этого мне останется только ждать, — сказала Дженна, прижавшись щекой к его щеке. — Теперь тюрьма станет неподвижной.

— Неподвижной, и даже очень. Накупи еды в супермаркете и оставайся здесь. Никуда не выходи. Я тебя найду.

— Когда это случится, как ты думаешь?

Хейвелок осторожно отодвинулся и посмотрел ей в глаза.

— Через день, может — через два. Надеюсь, не больше, хотя все возможно...

— И в этом случае... — упавшим голосом подхватила Дженна, но не закончила фразу.

— Через три дня позвони Александеру в Фокс-Холлоу и скажи ему, что я либо убит, либо схвачен. Скажи также, что Энтони Мэттиас содержится в заключении. Сообщи ему, что у тебя имеются доказательства, написанные моей собственной рукой, и пленка, наговоренная мной же в доме Саланна в Канье-сюр-Мер. В таких обстоятельствах он не откажется взяться за дело. Опасность угрожает его обожаемой республике. — После короткой паузы Майкл тихо закончил: — И пусть останутся только четыре последние страницы. Сожги первые девять. Ты права. Эти люди не заслужили смерти.

Дженна закрыла глаза и прошептала:

— Я тебя люблю, Михаил. Так люблю, что, если потеряю, эти люди не будут иметь для меня никакого значения.

* * *

По воде пошла рябь, которая обычно возникает, если на пути подводных течений оказывается массивная преграда. Майкл находился примерно в четверти мили от скалистого берега острова с его подветренной стороны. Ветер уносил негромкий звук мотора в открытое море. Скоро ему придется выключить двигатель и перейти на весла, чтобы выгрести к темной линии прибрежных сосен. Маяком ему будет служить слабое сияние света за их вершинами.

Он заключил дополнительное соглашение с ночным вахтенным на пирсе. Договор, который заключил бы каждый уважающий себя оперативник, допускающий, что арендованную лодку придется бросить. Никто по доброй воле не откажется, конечно, от средства, обеспечивающего отход, — но не исключено, что таким средством может оказаться просто выигрыш во времени. Очень часто пять лишних минут отделяли успех от провала. Но пока путешествие проходило без осложнений. Может, ему удастся завести ялик в какую-нибудь темную бухточку и оставить до возвращения.

Пора. Он нажал кнопку, двигатель тихонько кашлянул и замолк. Майкл пересел на среднюю банку и вставил весла в уключины. Течение, отражающееся от берега острова, оказалось сильнее, чем он ожидал. Хейвелок навалился на весла, чтобы быстрее преодолеть течение, надеясь, что сумеет добраться до берега, прежде чем силы оставят его. Рана, полученная на Коль-де-Мулине, напомнила о себе. Надо быть осторожнее и больше работать корпусом.

Звук! Нет, не однообразный скрип весел в уключинах и не удары волн о нос шлюпки. Приглушенный звук... Двигатель.

Свет.Луч прожектора пробежал по поверхности моря в полумиле справа от него. Патрульный катер выходил из-за дальней оконечности острова. Он сделал поворот право на борт и двинулся точно по направлению к ялику. Может, система охраны острова включает в себя и сонары[62]? Такие приборы, способные уловить звук винта любого, даже маломерного суденышка, устанавливают обычно на буях вдоль берега. А может, это обычный патрульный обход? Времени на размышление не было. Низко пригнувшись, Хейвелок вынул весла из уключин и сунул их под банки на дно ялика. Дотянувшись до швартового конца, он сбросил его в воду и затем сам скользнул за борт, глубоко дыша и напрягая мышцы, чтобы прогнать холод. Майкл проплыл чуть назад и, ухватившись за вал гребного винта одной рукой, другой побрызгал водой на крышку двигателя, чтобы охладить его. Поскольку он шел к острову на самых малых оборотах, то уже через пару минут только очень чувствительная рука сможет определить, что мотор недавно работал. Если, конечно, кто-то додумается до такой проверки.

Слепящий луч прожектора неожиданно ударил в глаза. К рокоту мощного двигателя присоединился прерывистый вой сирены. Катер резко ускорил движение по направлению к ялику. Хейвелок нырнул и поплыл под водой от берега. Течение помогало ему. Ялик находился примерно в четверти мили от острова — слишком большое расстояние для пловца в этих водах. Возможно, это соображение послужит на пользу ему, когда лодку осмотрят.

К тому времени, когда катер на холостых оборотах стал борт о борт со шлюпкой, Хейвелок был уже в двадцати ярдах у него за кормой, натянув поглубже мокрую шерстяную шапочку. Луч прожектора шарил по поверхности воды. Майклу пришлось дважды нырять с открытыми глазами при его приближении. Поиски продолжались, но, по счастью, теперь не за кормой, а лишь впереди и по сторонам. Двое с баграми подтянули ялик к катеру, чтобы взять на буксир. Человек, стоящий на носу, прокричал:

— Со стоянки Лео, лейтенант! В Саванне! Регистрационный номер Джи-Эй ноль-восемь-два!

— Радируй на базу, пусть они свяжутся со стоянкой и проинформируют нас! — скомандовал офицер, обращаясь к невидимому радисту в рубке катера. — Номер Джи-Эй ноль-восемь-два! Запомнил?

— Так точно, сэр!

— И сообщи на базу наши координаты. Пусть организуют проверку в четвертом секторе.

— Эта штука не могла добраться туда, лейтенант, — произнес человек с кормы. — Она бы села на горизонтальных сетях. Там, где нет рифов, поставлены горизонтальные сети.

— Но тогда какого же дьявола шлюпка здесь? Нашли там какую-нибудь одежду или оборудование? Хоть что-то обнаружили?

— Нет, — прокричал первый, перебравшись в ялик. — Кроме рыбной вони — ничего, сэр!

Хейвелок слушал переговоры, покачиваясь на волнах. Его удивило одно обстоятельство. Команда катера была в камуфляжных комбинезонах цвета хаки, офицер — в полевой куртке. Это были люди из армии, а вовсе не военные моряки, тем не менее катер был с опознавательными знаками военно-морских сил США.

— Лейтенант! — послышался голос из рубки; вслед за голосом показалась и голова в наушниках. — Вахтенный от Лео сообщает, что пара пьяниц арендовали ялик и пригнали его на место довольно поздно. Он считает, что они, вероятно, плохо привязали шлюпку и ее унесло отливом. Он будет очень нам благодарен, если мы вернем ее. Очень волнуется за свою задницу. Сама-то лодка — дерьмо, но двигатель стоит денег.

— Не нравится мне все это, — произнес офицер.

— Оставьте, сэр. Кто сможет проплыть полмили по такой воде? Кроме того, рыбаки видели поблизости акул.

— А если лодка уже побывала там?

— И прошла через горизонтальные сети? — спросил человек на корме. — Там даже к берегу негде пристать, лейтенант.

— Черт с ней. Закрепляй конец, и мы немного покружим, ближе к сетям и рифам. Лео — наш должник!

Хейвелок понял, что сам должен ночному вахтенному гораздо больше, чем те сто долларов, которые дал ему. Мотор патрульного катера взревел, человек из ялика перебрался на борт, а второй закрепил швартовый конец на кормовой утке. Через несколько секунд патрульное судно направилось зигзагами в сторону берега. Его, мощный прожектор рыскал во тьме по поверхности воды.

Горизонтальные сети.Обширные поля из легкой ткани, удерживаемые на плаву под самой поверхностью воды пробковыми буями или бочонками из пенопласта. Их крупная ячея прошита струнной проволокой. Рыба не может ее порвать, а винты моторов делают это без труда, вызывая сигнал тревоги.

Рифы.Большие отрезки побережья недоступны для судов любого размера. Надо не упускать из виду патрульный катер, он приближается к рифам.

Акулы.О них Майкл даже и не думал. Размышлять о них в данной ситуации просто бессмысленно.

Теперь следует собрать все силы для того, чтобы достигнуть берега, преодолевая сильное течение. Выгребая брассом в промежутках между волнами и подныривая под сами волны, Хейвелок медленно продвигался вперед. Он понял, что близок к цели, когда увидел за деревьями мелькающие пятна света. Время для него не имело значения. Его ход отмечался лишь нарастающей тяжестью в ногах и руках. Хейвелок постарался максимально сосредоточиться на достижении своей цели. Он обязан добраться до сети или рифа. До любой опоры, на которой можно задержаться и отдохнуть.

Первой появилась сеть. Майкл, перебирая вдоль ее края руками, двинулся направо. Наконец он достиг бочковидного куска пенопласта, играющего роль буя. Отсюда сеть уходила к берегу. Еще несколько усилий, и он зацепился ногой за шершавую поверхность подводного рифа. Через несколько мгновений — еще удар. Теперь он понял, что достиг прибрежных скал. Все еще не отпуская край сети, Майкл перевел дыхание. Лучи фонарей перемещались между стволов сосен и один за другим исчезали в глубине побережья. Патрульная проверка четвертого сектора, очевидно, не принесла результатов. Когда исчез последний отблеск, Хейвелок двинулся к берегу, держась за края сети. Волны прибоя норовили швырнуть его на острые скалы. Надо держаться ближе к сети! Белые зубцы рифов светились в темноте; их острые, словно бритва, края, за тысячелетия обточенные, приливали и отливали, представляли серьезную опасность при сильной волне.

Майкл забирал влево, не отрываясь от сети, и вдруг та исчезла. Сеть исчезла! В тот же момент он почувствовал под собой песок. Он преодолел рукотворный барьерный риф. Он — на суше. Подтягиваясь на руках, он выполз на берег, почти не чувствуя ног. Луна, выглянувшая из облаков, ненадолго осветила заросшую травой песчаную дюну впереди, ярдах в двадцати. Майкл пополз дальше, к желанному месту отдыха. Добравшись до дюны, он перевернулся на спину и замер на сухом песке, вперив взгляд в темное небо. Ему пришлось отдыхать добрую половину часа, до тех пор пока не почувствовал, что кровообращение восстановилось и он вполне владеет конечностями. Десять лет назад, а возможно и пять, для восстановления после таких усилий ему потребовалось бы самое большее пятнадцать минут. Теперь же он мечтал о нескольких часах, а лучше полной ночи сна в горячей ванне.

Майкл приподнял руку и взглянул на часы. Было 10.43. Через семнадцать минут Дженна первый раз позвонит в приемную Консульских операций. Хейвелок надеялся, что до первого звонка он пробудет на острове целый час, сумеет осмотреться и принять решение. Но реальность оказалась совсем иной. Опоздание против намеченного расписания составляет сорок три минуты. С другой стороны, никакое расписание не имело бы значения, если бы он напоролся на сеть.

Майкл поднялся, несколько раз присел, резко развел руками в стороны, повращал торсом, разминая мышцы. Он не замечал неудобства от мокрой одежды и песчинок, прилипших к телу. Его вполне удовлетворило то, что организм мог функционировать, что сигнал от мозга к мышцам получал должный отклик. Если возникнет необходимость, он сможет быстро двигаться. Ум был ясен. Больше ничего и не требовалось.

Майкл проверил экипировку. Водонепроницаемый фонарь — на поясе слева, рядом с клеенчатым пакетом; охотничий нож в ножнах — справа. Он снял пакет, открыл уплотнительный клапан и просмотрел содержимое. Тринадцать свернутых листков остались сухими, так же как и маленький автоматический испанский пистолет. Он извлек оружие, сунул его за ремень и пристроил пакет на место. Затем Майкл проверил содержимое карманов брюк. Сыромятные ремешки оказались в целости и сохранности. Каждый ремешок в отдельности был свернут в клубок — пять в правом кармане и пять в левом. Если потребуется больше десяти — значит, не пригодится ни один. Они окажутся бесполезными. Итак, все готово.

Шаги...Или ему послышалось? Если звук реален, то они совсем не похожи на звук шагов по песку или мягкой почве — редкие четкие звуки, словно кто-то печатает шаг по твердой поверхности. Хейвелок, пригнувшись, перебежал в тень высоких деревьев и вгляделся в темноту по направлению звука.

Еще стук, теперь слева, гораздо дальше. Звук шагов приближался. Он был похож на первый — такой же неторопливый и четкий. Хейвелок двинулся между деревьев. Немного не доходя до опушки, он залег и все понял. Вдоль берега шла ровная бетонка, сразу за ней в обе стороны, насколько хватало глаз, тянулся глухой забор высотой не менее двенадцати футов. Яркий свет, заливавший пространство за забором, был виден Майклу еще с воды. Но теперь он стал гораздо ярче.

Справа показался неторопливо шагающий солдат. Он был одет так же, как команда патрульного катера, — в камуфляжный комбинезон цвета хаки, на поясе — табельный автоматический кольт 45-го калибра. На лице этого юного пехотинца явственно читалось выражение скуки от бессмысленной траты сил и времени. Слева, ярдах в пятидесяти, появился его напарник. Как это ни было трудно, но он ухитрялся переставлять ноги еще медленнее. Двигаясь с тупой монотонностью автоматов, они встретились в каких-нибудь тридцати футах от Майкла.

— Тебе что-нибудь объяснили? — поинтересовался подошедший справа.

— Ага. Течением принесло из Саванны какую-то гребную посудину с подвесным мотором. Только и всего. В шлюпке никого не было.

— Кто-нибудь догадался проверить двигатель?

— Ты о чем?

— Смазочное масло. Оно должно быть теплым, если мотор работал. Как во всяком движке.

— Да брось ты. Какого черта сюда кого-нибудь понесет?

— А я и не говорю, что сюда. Но проверить на всякий случай не помешало бы.

— Забудь. Они все еще ведут поиск по схеме «Три-шестьдесят», словно кто-нибудь мог перелететь на крыльях. Похоже на то, что все здешние подгонялы свихнулись.

— А ты бы на их месте не чокнулся? Солдат слева взглянул на часы и сказал:

— Ты попал в точку. Ладно, увидимся в казарме.

— Увидимся, если Джексон вовремя заступит на пост. Вчера он появился в патруле на полчаса позже. Представляешь? И заявил при этом, что должен был досмотреть по ящику какой-то вшивый сериал.

— В конце концов он достукается. Уиллс уже сказал ему позавчера, что однажды кто-нибудь уйдет, не сдав дежурства, и подаст рапорт, что смена не явилась. Пусть тогда отдувается.

— Он все равно сумеет отговориться.

Солдатики расстались и пустились в обратный путь по тому же бессмысленному маршруту. Из услышанного Майкл сделал для себя вывод, что поисковая группа прочесывала остров, а постоянные часовые вот-вот должны смениться. Охрана, видимо, была поставлена плохо, если полуночная смена могла, себе позволить опоздать на полчаса. В этом была какая-то неувязка. С одной стороны, остров являл собой неприступную крепость, с другой — патрулирование считалось солдатами совершенно бессмысленным времяпрепровождением. Почему?

Ответ, как он предположил, можно найти в одном старом наблюдении. Рядовые солдаты первыми догадываются о том, что какой-то вид их деятельности лишен смысла. Из этого следовало, что прибрежные системы охраны дублируются приборами, размещенными на суше. Майкл внимательно изучил высокий забор. Он был сооружен из свежих досок желтоватого цвета. Нетрудно было догадаться, какие охранные приспособления были спрятаны за ним. Двойное и тройное направленное излучение, реагирующее на массу, объем и тепло тела. Сквозь эту преграду невозможно было проникнуть, так же как и проползти под ней или перепрыгнуть. Он увидел то, на что вначале не обратил внимания: забор, как и дорога, плавно загибался в оба конца, пропадая из поля зрения. Значит, ворота за поворотом. Там, разумеется, стоит пост охраны, но тем не менее — это единственная возможность попасть внутрь. Хотя и весьма непростая.

Поиск «Три-шестьдесят»!

Солдаты с ручными фонарями прочесывали сосновый лес и прибрежный песок, дабы исключить у начальства даже тень сомнения. Они начали поиск позади него на клочке побережья, обозначенного как четвертый сектор. Майкл насчитал около дюжины фонарей, довольно быстро перемещавшихся. Откуда бы солдаты ни появились, они должны, вне всякого сомнения, туда же и возвратиться, замкнув круг поиска... Ночь темна, луна выглядывает редко. Конечно, надежда на то, что удастся использовать поисковый отряд в своих целях, была слабой, но иных вариантов Майкл придумать не мог. Для того чтобы не упустить даже мизерные шансы, необходимо двигаться. Двигаться уже сейчас.

Самым логичным объектом нападения был патрульный солдат справа. Он не только был ближе всех от него, но и находился практически вне поля зрения остальных, так как уже уходил по дороге за изгиб забора. Хейвелок поднялся, пересек дорогу и помчался по песчаной обочине, досадуя на хлюпающие мокрые ботинки. Он достиг поворота; впереди, примерно футах в шестистах, в ярком свете прожекторов, он увидел ворота. Майкл побежал быстрее, сокращая расстояние до медленно бредущего солдата и надеясь, что шум ветра в вершинах деревьев заглушит хлюпанье в проклятых ботинках.

Оставалось каких-нибудь двенадцать футов, когда солдат в тревоге замер и начал оборачиваться. Хейвелок прыгнул, пролетев по воздуху последние шесть футов, и правой ладонью плотно зажал рот пехотинцу. Левой Майкл ухватил его за горло и повалил навзничь, успев подставить ему под спину колено.

— Не пытайся кричать, — прошептал он. — Идет тренировка Службы безопасности, учения, ты меня понимаешь? Половина гарнизона поставлена в известность, другая — нет. Теперь я переведу тебя через дорогу, свяжу и заткну рот. Не бойся, я сделаю все это не туго. Ты просто выбываешь из маневров, о'кей?

Юный часовой был настолько испуган, что только часто моргал в ответ. Майкл не мог доверять ему, или — правильнее было бы сказать — он не мог рассчитывать на то, что солдатик не ударится в панику. Майкл поднял с земли пилотку и встал, заставляя солдата сделать то же самое. Продолжая зажимать тому рот, он перебежал с солдатом через дорогу, в тень под деревья, где снова повалил пленного на землю. К этому моменту они уже довольно далеко углубились в четвертый сектор.

— Я отпущу руку, — сказал Майкл, присев на корточки. — Но если ты пискнешь, мне придется тебя вырубить. Ты понял? Я не хочу из-за твоих воплей терять очки. О'кей?

Молодой человек согласно кивнул, и Хейвелок медленно отвел ладонь, готовый при малейшем подозрении на крик вновь прихлопнуть ему рот. Патрульный растер щеки и тихо сказал:

— Я чуть было не уссался от страха. Что здесь происходит?

— То, что я тебе сказал, — ответил Майкл, снимая с пояса пленника пистолет и расстегивая ему куртку. — Идет проверка Службы безопасности, — добавил он, извлекая из кармана сыромятный ремень и заводя руки солдата за спину. — Мы должны попытаться проникнуть внутрь. — Он связал руки патрульного, обмотав их ремнем до локтей.

— В лагерь?

— Точно.

— Ничего не выйдет, дядя. Вы проиграете!

— Система тревоги?

— В семь слоев, до Мемфиса и обратно. Прошлой ночью на загородке сгорел пеликан. Чадил полчаса. Будь я сукин сын, если нам днем на обед не давали «курочку».

— Ну а как там внутри?

— Что «внутри»?

— Сигнализационные системы установлены?

— Только в Джорджтауне.

— Что такое Джорджтаун?

— Ну уж нет, я порядок знаю. Я имею право назвать вам только свое имя, звание и номер части!

— Ворота, — с угрозой в голосе произнес Хейвелок. — Кто стоит у ворот?

— Охрана, кто же еще? Проверяют при входе и выходе.

— Ладно. Теперь скажи мне...

Майкл прервал себя, уловив краем глаза за деревьями свет фонаря. Отряд завершал круг поисков. Больше нет времени на беседы. Майкл оторвал клок рубашки солдата, свернул в комок и, не обращая внимания на сопротивление мальчишки, заткнул кляпом рот. Вторым ремешком он обмотал ему голову, чтобы кляп не выпал, и завязал свободные концы вокруг шеи. Третий ремень был израсходован на ноги.

Хейвелок надел на себя солдатскую куртку, перепоясался ремнем с пистолетом, снял вязаную шапочку и сунул ее в карман, вместо нее натянув поглубже пилотку. Из-под промокшего свитера вытащил водонепроницаемый фонарь, прикинул расстояние до места, где сходились лучи, и побежал направо между сосен, абсолютно не представляя себе, что там впереди.

Остановился он у подножия скалы; внизу бушевали волны, поднялся ветер. Выждав, когда вверху над ним прошел последний солдат, Майкл подтянулся на руках, поднялся и побежал за исчезающей в темноте фигурой. С опытом, приобретенным за многие годы, Майклу потребовалось всего тридцать секунд, чтобы полностью упаковать свою жертву, воткнув кляп и связав по рукам и ногам. Он бросился догонять ушедший вперед отряд.

— Все, парни! Собачий труд кончился! — послышался громкий властный голос. — Назад, по своим конурам!

— Дерьмовое дело, капитан. Мы-то думали, что сюда доставили баржу блядей, а на деле вышла охота за пиратскими сокровищами.

— Считай, что это была тренировка, сосунок. Может, в следующий раз повезет больше!

— Что он станет делать с бабой? — откликнулся третий. — У него даже в кегли не получается!

Хейвелок шел сзади, ориентируясь на свет фонарей. Они вышли к дороге. Впереди показались ярко освещенные ворота с бетонной площадкой; на светлой ровной поверхности бетона расползлись пятна света перед ними. Отряд шел гурьбой. Майкл постарался затесаться в середину, ближе к концу.

Часовой у стального барьера громко считал проходящих мимо солдат:

— Один, два, три, четыре...

Майкл шел восьмым. Он опустил голову и начал тереть кулаками глаза.

— ...семь, восемь, девять...

Итак, он внутри. Майкл опустил руки и поднял голову.

У него перехватило дыхание и ноги чуть не подкосились. Было полное ощущение, что какая-то неземная сила кинула его через время и пространство.

Он оказался не в секретном лагере у побережья Джорджии, на маленьком клочке земли, именуемом островом Пул.

Он оказался в Вашингтоне, округ Колумбия. В столице Соединенных Штатов.

Глава 25

Все это напоминало кошмарный сон — реальность была извращена, оторвана от действительности, деформирована в угоду демонической фантазии. Уменьшенные копии известных сооружений соседствовали с шестифутовыми фотографиями хорошо знакомых ему мест. Там были узенькие улицы, возникающие из ничего и так же неожиданно заканчивающиеся. На улочках стояли указатели, светофоры и фонари — все в миниатюре. Мягкий свет, льющийся сверху, заливал массивные, сделанные в натуральную величину подъезды зданий, за фасадами которых ничего не было.

Вот стеклянные двери государственного департамента. А это — отделанный камнем подъезд нового здания ФБР. Напротив него, за маленьким парком с белыми скамеечками — коричневые ступени, ведущие к главным дверям Пентагона. Еще дальше налево виднелась кованая высокая решетка с воротами, обрамленными двумя стеклянными сторожевыми будками — южный въезд в Белый дом. Невероятно!

Но сверкающие автомобили были нормальных размеров. Такси, две армейские легковые машины, пара огромных лимузинов, припаркованные в разных местах, являли собой неподвижный символ совсем иного мира. Справа, за миниатюрным парком, располагались и другие легко узнаваемые символы — гипсовые модели мемориала Джефферсона, памятника Вашингтону и небольшой компактный дубликат здания Конгресса. Каждый — высотой не более четырех футов.

Абсолютная иллюзия реальности, и в то же время — чистейший бред! Перед Майклом раскинулась огромная декорация для съемки фильма. Немыслимые фотографии, крошечные макеты, фрагменты каких-то зданий. Вся сцена могла быть порождена больной фантазией режиссера, желающего использовать этот бред наяву для передачи своего личного видения города Вашингтона, округ Колумбия.

Противоестественно.

Странно-кошмарный, нелепый мир копировал реально существующее место, расположенное всего в нескольких сотнях миль отсюда!

Майкл понял, что это уже выше его сил. Надо оторваться от видения и попытаться отыскать хоть крохи здравого смысла, попробовать докопаться до сути кошмарного спектакля. Надо найти Антона Мэттиаса.

Отряд начал разбредаться в разные стороны. За фальшивым фасадом здания госдепа виднелась лужайка, идущая под уклон. По краям ее была насажена живая изгородь, теряющаяся в темноте. Неожиданно от ворот донесся вопль, заставивший Майкла напрячься:

— Проклятый сукин сын! Где этот ублюдок?!

— Кто, сержант?

— Да Джексон, лейтенант. Он опять опаздывает!

— Сообщите о нем в донесении, сержант. Патрульные слишком расслабились. Я требую навести порядок.

Солдаты начали оглядываться, откровенно посмеиваясь. Хейвелок воспользовался моментом и нырнул с освещенной улицы за угол, в тень.

Он прислонился спиной к массивной и прочной стене. За ней, видимо, скрывалось нечто реальное, не составляющее единого целого с фальшивым фасадом. Пользуясь темнотой, он присел на корточки, пытаясь осмыслить увиденное. Это казалось делом нелегким. Он, естественно, знал о советском тренировочном центре под Новгородом, именуемом «Американской площадкой». Это был огромный комплекс, где все было американизировано. Там находились магазины и супермаркеты, мотели и бензоколонки. Там все расплачивались американской валютой и говорили на американском английском, используя сленг и разнообразные диалекты. Он слышал и о другом советском эксперименте на Урале, где был сооружен армейский городок США. Там строжайшим образом исполнялись уставы и обычаи армии Соединенных Штатов и там говорили на американском английском, при этом особенно поощрялся казарменный язык. Все до мельчайших деталей воспроизводило заокеанскую реальность. Кроме того, существовали так называемые «памятливые путешественники» — глубоко законспирированные агенты, о которых столь уничижительно отозвался в Афинах Ростов. Но они еще живы и функционируют. Этих людей — как мужчин, так и женщин — привозили в Америку в младенчестве, воспитывали в американских семьях, так что они полностью были погружены в американскую действительность. Однако их жизненной миссией оставалось служение Советскому Союзу. Говорили — это подтвердил и Ростов, — что аппарат «путешественников» полностью находится в ведении Военной контрразведки, банды фанатиков, с трудом контролируемой даже со стороны КГБ. Ходили слухи, что некоторым из этих фанатиков удалось достигнуть влиятельных постов и могущественного положения. Где кончаются слухи и начинается реальность? И что представляет собой место, куда он сейчас попал?

Неужели это возможно? Неужели гарнизон острова Пул укомплектован выходцами из Новгорода и с Урала, неужели рядовые — это молодые «путешественники», а офицеры — те из них, кому уже удалось продвинуться по служебной лестнице? И всем этим заправляют их коллеги, которые достигли высокого положения в госдепе и оказались способными на то, чтобы похитить Антона Мэттиаса?.. Эмори Брэдфорд... Может, он сам?..

Возможно, что все это не больше чем слухи. Просто кто-то в Вашингтоне работал в сговоре с Москвой. В самой этой уже бесспорно установленной связи было достаточно безумия.

Но он ничего не узнает, если останется торчать в тени стены. Необходимо двигаться, исследовать и, самое главное, не дать себя схватить.

Майкл прокрался вдоль стены и выглянул из-за угла. В неярком свете он рассмотрел обсаженную деревьями улицу с макетами зданий. От ворот через парк по направлению к далеким гипсовым монументам шли три офицера; четверо солдат торопились к куполообразному строению, расположенному между двумя непонятного назначения кирпичными корпусами, более всего похожими на первый этаж богатых апартаментов. Затем, к удивлению Хейвелока, из левого кирпичного корпуса вышел человек в цивильной одежде; за ним поспешал второй, в белом лабораторном халате, в чем-то явно убеждающий того на ходу. У Майкла промелькнула мысль, не говорят ли они между собой по-русски, но он тут же отмел нелепую идею. Двое, пройдя по тропке, свернули направо к перекрестку с фальшивым светофором. Они еще раз свернули направо, продолжая беседовать. Первый теперь укорял за что-то своего компаньона в белом халате, но тоже так тихо, что слов было не разобрать. Здесь вообще было тихо. Тишину и покой замерших декораций нарушал лишь стрекот цикад. Какую бы тайну ни хранил остров Пул, она лежала под весьма мирным покровом... Очередная ложь, созданная лжецами.

После того как двое гражданских скрылись из виду, Хейвелок обратил внимание на металлический указатель, прикрепленный к столбу на противоположной стороне улицы. Он видел его столько раз, сколько ездил к Мэттиасу в Джорджтаун! Голубая стрела и надпись: «Чесапик — Огайо Кэнал». Это был весьма живописный водный проток, отделяющий шумный Вашингтон от покоя жилых анклавов Джорджтауна, тихие улицы которого предоставили приют самым богатым и наиболее влиятельным людям столицы.

Джорджтаун.

«Есть ли внутри система тревоги?»

«Только в Джорджтауне».

Антон Мэттиас находился где-то дальше на этой улице, за мостом, под которым может не быть воды, в доме-фальшивке. Господи! Неужели они построили копию его дома и отрепетировали похищение? В принципе это возможно. Согласно президентскому приказу резиденция госсекретаря круглые сутки находилась под охраной, как и полагалось ради безопасности самого ценного национального достояния. Но тем не менее похищение было не только возможно теоретически, оно реализовалось на практике. Для этого был лишь один способ. Чтобы не поднять тревоги, Мэттиаса нужно было брать только в его доме, сменив охрану по приказу лжецов из госдепа. Операция была отрепетирована и исполнена.

Майкл небрежной походкой вышел на улицу — рядовой, желающий подышать свежим воздухом или утомившийся от шумной компании своих сослуживцев. Он достиг кирпичного здания слева и, перейдя через газон, вышел на тротуар. На этой улице, идущей под уклон, фонари не горели. Майкл пошел быстрее, чувствуя себя гораздо уютнее в тени деревьев. Он увидел дорожку, ведущую в направлении трех зданий с куполообразными крышами. В нескольких окнах горел свет, в других мелькали голубоватые отсветы включенных экранов телевизоров. Майкл понял, что перед ним жилые помещения для офицеров и гражданских лиц. Может, там живут выпускники Новгорода и Урала?

Мир цивилизации оторвался внезапно. Асфальт и тротуары закончились, далее вела простая, абсолютно темная грунтовая дорога с высоким кустарником вдоль обочин. Но если есть дорога, должна же она куда-нибудь вывести? Майкл решил пробежаться. Джоггинг[63] перед сном — прекрасное объяснение поздней прогулки для того, кто решит его остановить. Ну а обезвредить любопытного — дело техники. Майкл подумал о Дженне, которая там, в городе, всего в нескольких милях от него, переходит от одного телефона к другому, озадачивая своими звонками дежурного Управления консульских операций. Ее фразы остаются без ответа; ответа может и вообще не быть. Мысль об этом приводила Хейвелока в ярость. Он соглашался с риском своей профессии и относился к опасности с уважением; разумная осторожность и чувство страха — весьма важные средства самозащиты, но он никак не мог согласиться с предательством в своих кругах. Ибо в таком случае надеяться не на что и остается признать, что жизнь потрачена впустую.

Впереди, слева от дороги, мелькнул отблеск света. Майкл перешел на бег. Постепенно он различил очертания дома, вернее, части его, заканчивающегося вторым этажом, — знакомый фасад дома Антона в Джорджтауне с прилегающей к нему территорией, воспроизведенной в мельчайших подробностях. Майкл остановился на границе грунтовой дороги и асфальта, не веря своим глазам.

Те же кирпичные ступени, которые вели к той же белой двери над знакомым порталом, освещенным двумя бронзовыми каретными фонарями. Полная копия оригинала, находящегося в нескольких сотнях миль отсюда. И те же кружевные занавески на окнах! Майкл не сомневался, что и интерьер дома в Вашингтоне воспроизведен без ошибок. Уроки Новгорода превосходно усвоены, плоды учебы реализовались на крошечном острове, расположенном от побережья Соединенных Штатов в минутах пути по морю и в нескольких секундах по воздуху. Господи, да что же произошло?

— Стоять на месте, солдат! — раздался голос за спиной. — Какого черта ты здесь делаешь?

Хейвелок отвернулся, прикрывая пистолет на ремне. Из кустов появился охранник с оружием в руках, но в гражданской одежде.

— Что с вами? — откликнулся Хейвелок. — Неужели человеку нельзя погулять?

— Ты не шел, ты бежал.

— Джоггинг, приятель. Знаешь такое слово?

— Я сам занимаюсь этим каждое утро, приятель, когда только не дежурю по ночам. Но не в одиночку и не на этой дороге. Ты должен знать порядки. Никто не имеет права заходить в шестой сектор и вообще сходить с асфальта.

— Да ладно, — протянул Майкл. — Вредно быть таким формалистом... Из дома послышались звуки музыки. Майкл сразу узнал эту вещь, которую любил слушать Мэттиас, — «Музыку на воде» Генделя. Его друг был там.

— Каждый вечер одно и то же, проклятье, — пожаловался человек в штатском.

— Почему?

— Откуда я знаю? Он выходит в сад и заводит свою шарманку на час, иногда больше.

«Музыка помогает думать, Михаил. Чем прекраснее музыка, тем глубже мысли. Знаешь, здесь, видимо, имеется какая-то причинно-следственная связь».

—Очень здорово, что вы, ребята, позволяете ему это.

— Почему бы и нет? Что у него еще осталось и что его ждет дальше?

— Зато твою задницу ждут большие неприятности, если ты немедленно не уберешься отсюда, — сказал охранник, убирая револьвер. — Тебе повезло, что я не... Эй, погоди! У тебя там что — пистолет?

Хейвелок прыгнул вперед, схватил охранника за горло и бросил на землю через левое бедро. Он уперся коленом в грудь лежащего, выхватил из-под куртки охотничий нож и прошипел:

— А вот тебе не повезло. Ты откуда, приятель? Из Новгорода? С Урала? Ты из «памятливых»? — Майкл приставил лезвие ножа под нос охранника и шепотом произнес: — Я исполосую тебе всю морду, если ты будешь молчать. Во-первых, сколько здесь человек? Только тихо!

Он снял руку с горла часового. Тот закашлялся и прохрипел:

— Вам не выбраться отсюда.

Хейвелок полоснул его ножом. По лицу потекла кровь.

— Не доводи меня до крайности, сука! У меня и так слишком много накопилось! Ну? Сколько их там?

— Один.

— Врешь!

— Нет. Один. До четырех утра нас всего двое: один сторожит снаружи, второй — внутри.

— Охранная сигнализация — где? какая?

— Фотоэлементы. В дверях. На уровне груди и коленей.

— И все?

— Все. Достаточно, чтобы он не вышел незаметно.

— А в саду?

— Там стена. Достаточно высокая. Господи, да куда же ему бежать! Куда вы с ним денетесь?

— Посмотрим.

Майкл приподнял голову охранника за волосы, выпустил из руки нож и нанес короткий сильный удар в область за правым ухом. Тот потерял сознание. Хейвелок достал сыромятный ремень, разрезал его ножом надвое и связал руки и ноги жертвы. Потом запихал в рот часовому носовой платок. Пришлось потратить еще один ремешок, чтобы кляп не выпал. Оттащив тело в кусты, он двинулся к дому.

Музыка Генделя по-прежнему гремела в ночи, медь и струны оркестра сплетали свою бравурную мелодию. С небольшой возвышенности Майкл хорошо мог рассмотреть ступени главного входа в этот эрзац-дом и окно с кружевными занавесками. Пригнувшись, он подбежал к стене, осторожно выпрямился и прижался лицом к стеклу. Словно опять оказавшись в ином времени и пространстве, Майкл увидел обстановку до боли знакомой гостиной — прекрасные, но изрядно потертые ковры восточной работы, тяжелые удобные кресла, бронзовые светильники. Здесь Антон принимал посетителей; он называл ее парадной. Майкл провел в ней немало приятных часов. Но это была не такомната.

Хейвелок, пригнувшись, двинулся за угол этого недоделанного дома-двойника. Он помнил, как выглядит та — находящаяся за сотни миль отсюда — бетонная ограда сада. По пути ему пришлось трижды прижаться, минуя окна первого этажа и осторожно заглядывая внутрь. Во втором он увидел то, что его интересовало. В комнате на диване, покуривая сигарету, развалился мужчина массивного телосложения, устроив ноги на кофейный столик и уставившись в телевизор. Звук был включен на всю мощность — видимо, для того, чтобы заглушить надоедливую музыку.

У стены Майкл подпрыгнул, уцепившись руками за край. Превозмогая боль в плече, он подтянулся и распростерся наверху, утихомиривая боль.

Сад выглядел таким же, каким Майкл помнил тот сад, — несмотря на отсутствие освещения. Единственная лампа, рассеивающая полумрак, горела на знаменитом шахматном столике, к которому приткнулись два коричневых плетеных кресла. Вдоль мощеной дорожки, вьющейся меж — цветочных клумб, стояло еще несколько таких же кресел белого цвета.

А вот и он, его любимый приятель, — в кресле в самом конце сада. Его глаза закрыты, он слушает музыку. Те же очки в черепаховой оправе, те же аккуратно зачесанные назад седые волосы на крупной голове.

Хейвелок перевернулся на живот, свесил ноги, бесшумно спрыгнул на землю и затаился под стеной. Музыка звучала пианиссимо, зато телевизор орал во всю мочь. Охранник будет сидеть в доме; можно сказать — он будет сидеть там до тех пор, пока Майкл не заставит его оторвать свою жирную задницу от дивана. А когда этот жалкий прислужник лжецов выползет наружу, Майкл сумеет использовать его, а при необходимости — просто убьет. Там будет видно.

Хейвелок покинул свое укрытие под стеной и направился по мощеной тропинке в сторону Мэттиаса.

Вдруг без всякой видимой причины государственный муж открыл глаза. Майкл бросился к нему, выставив перед собой ладони, призывая хранить молчание. Мэттиас, не обращая внимания на предупредительные жесты Майкла, громко воскликнул, стараясь перекрыть звуки музыки.

— Здравствуй, Михаил! Хорошо, что ты забежал. Я как раз недавно вспоминал о тебе, о докладе, что ты принес пару недель назад. Как там его? Ах да! Кажется, «Значение ревизионизма гегельянства» или что-то в этом духе, столь же неуместное и нескромное... Ведь помимо всего прочего, мой дорогой академик, Гегель сам — лучший ревизионист своего учения. Ревизионист-максималист! Как тебе это нравится?

— Антон...

И вновь без всякого повода и предупреждения Мэттиас вскочил, глаза его расширились и округлились, лицо исказилось. Он попятился назад мелкими шажками, скрестив руки перед собой. Из груди вырвался ужасный хрип:

— Нет! Ты не можешь... не должен... приближаться ко мне! Ты ничего не понимаешь и не поймешь никогда! Убирайся прочь!

Хейвелок дико смотрел на друга. Истина оказалась еще страшнее, чем можно было предположить.

Энтони Мэттиас сошел с ума.

Книга третья

Глава 26

— Руки вверх! Лицом к стене! Ноги шире! Шевелись! Живее! Руки в стороны, ладони раскрыть!

Хейвелок, словно в трансе, не мог оторвать взгляд от Мэттиаса, который, подобно маленькому ребенку, опустившись на одно колено, прятался за кустом роз. От потрясения все происходящее воспринималось как в густом тумане. Разум отказывался понимать. Его друг, его ментор... его отец — сошел с ума. За цветочным кустом скрывалось жалкое подобие человека, который совсем недавно потрясал мир своими блестящими способностями, с трясущейся головой и глазами за стеклами очко, полными безотчетного и необъяснимого страха.

Хейвелок услышал шаги охранника по дорожке и понял, что сейчас последует удар. Почему-то его охватила апатия. Все стало безразлично.

Он успел почувствовать в голове вспышку невероятной боли и погрузился в темноту.

* * *

Очнулся он на ковре в гостиной. Перед глазами плыли огненные круги, ломило в висках, от сырого песка, набившегося в мокрые брюки, саднило кожу. Снаружи слышался топот шагов по ступеням и взвинченные голоса, отдающие какие-то приказы. До того как эти люди вошли в дом, Майкл ощупал куртку и пояс. Пистолет исчез, но дальше его не обыскивали. Допрос, видимо, был отложен до появления начальства.

К нему подошли двое: один — в мундире с майорскими знаками различия, другой — в штатском. Майкл узнал его. Это был агент Управления консульских операций, с которым ему приходилось работать ранее. Но где... в Лондоне или Бейруте... Париже или... Память отказывалась служить ему.

— Он самый, — произнес штатский. — Брэдфорд предупреждал меня, что это может случиться, хотя и не мог представить, каким образом. Значит, он был прав. Я сам разберусь с ним. Вы к этому делу не имеете никакого отношения.

— Только уберите его побыстрее отсюда, — ответил военный. — А что вы с ним будете делать, меня не касается.

— Хэлло, Хейвелок! — Человек из Консопа сверху вниз с презрением смотрел на Майкла. — Ты, я смотрю, был сильно занят в последнее время. Получил удовольствие, когда убивал старика в Нью-Йорке? Зачем ты это сделал? Решил пополнить свой счет на случай непредвиденных обстоятельств? Показалось мало и забрался сюда? Встань, выродок!

Тело ныло, голова раскалывалась от боли. Майкл медленно повернулся, встал на колени и с трудом заставил себя подняться на ноги.

— Что с ним случилось? Что произошло?

— Я не отвечаю на вопросы.

— Но кто-то должен... Боже милостивый, кто-то же должен ответить!

— И выдать тебе бесплатный билет на самолет? Ну уж нет, сукин ты сын. — Штатский повернулся к часовому, стоящему у противоположной стены. — Вы его обыскали?

— Нет, сэр. Я только изъял оружие и задействовал систему тревоги. У него на поясе остался фонарь и какая-то сумка.

— Давай помогу тебе, Чарли, — предложил Хейвелок, распахнув куртку и потянувшись к прорезиненному пакету. — Тебя зовут Чарли, верно? Чарли Лоринг... Бейрут.

— Да. Но оставь свои лапы в покое!

— Здесь то, что тебе надо. Подойди и возьми. Да не бойся, не взорвется.

Человек из госдепа кивнул майору, тот шагнул вперед и сжал руки Хейвелока. Тем временем Чарли Лоринг сорвал пакет с плетеного ремня.

— Открой его, — продолжал Хейвелок. — Это мой подарок тебе. Подарок всем вам.

Агент из Консопа расстегнул пакет и извлек сложенные желтые листки. Майор отпустил руки Хейвелока, а Чарли подошел к торшеру и начал читать. Через некоторое время он прекратил это занятие, оглянулся на Майкла и сказал офицеру:

— Подождите снаружи, майор. И вы тоже, — добавил он, взглянув на охранника. — В другой комнате, пожалуйста.

— Вы уверены? — спросил офицер.

— Вполне, — ответил Чарли. — Он никуда не денется, а если потребуется, я позову.

Когда они вышли, человек из госдепа повернулся к Хейвелоку:

— Ты самый последний подонок из всех, которых мне доводилось встречать.

— Обратите внимание, Чарли, ведь это — копия.

— У меня есть глаза.

— Позвони в Консоп. Каждые пятнадцать минут, начиная с одиннадцати, там раздается звонок. Задается всего лишь один вопрос: «Бильярд или пул?» Ответ должен быть: «Мы предпочитаем пул». Скажи им, чтобы они ответили именно так.

— И что потом?

— Потом подсоединись к линии, дождись следующего звонка, ответь нужным образом и слушай.

— Чтобы другой подонок зачитал мне это?

— Ну уж нет. Всего двенадцать секунд, Чарли. Засечь не удастся. И не надейся, что удастся расколоть меня наркотиками. Я уже прошел через это один раз и принял соответствующие меры. Я понятия не имею, откуда звонят, честное слово.

— Забей в задницу свое слово, дерьмо!

— Советую поторопиться, Чарли. Иначе копии этих страниц разлетятся по всей Европе. От Москвы до Афин, от Лондона до Праги, от Парижа до Берлина. Поэтому беги к телефону.

Через двадцать одну минуту Чарли Лоринг, уставившись в стену, дал Дженне Каррас требуемый ответ. Еще через одиннадцать секунд он бросил трубку и повернулся к Хейвелоку:

— Ты еще хуже, чем о тебе говорят. Грязнее грязи.

— И «не подлежу исправлению».

— Верно.

— Но ты тоже, Чарли. Тебя запрограммировали. Ты бесполезен. Ты забыл, что в нашем деле всегда надо задавать себе вопросы и все ставить под сомнение.

— Как это?

— Ты же без звука согласился с приговором, вынесенным мне. А ведь ты меня знал, знал многие мои дела, но для тебя это не имело значения. Сверху поступила команда, и ты как попугай повторяешь: «А почему бы и нет?»

— Я имею право тебя прикончить на месте.

— И расхлебывать все последствия? Не надо, Чарли, меня убивать. Позвони-ка лучше в Белый дом.

* * *

Хейвелок услышал оглушительный рев огромного геликоптера и понял, что президент Соединенных Штатов Америки осчастливил своим прибытием остров Пул. Время близилось к полудню. Солнце Джорджии раскалило воздух за окном. Комната, в которой он находился, несмотря на отсутствие решеток, вполне годилась на роль тюремной камеры. От земли — два этажа, внизу четыре солдата. Из окна можно было видеть фасады и фотографии знакомых зданий. Мир лжи, мир искусственной, искаженной и перевернутой реальности.

Майкл отошел от окна и присел на кровать, точнее — на тюремную койку. Он попытался представить себе, как переживает сейчас Дженна, каких нервных затрат все это ей стоит. Потом его мысли вернулись к Мэттиасу. Великий Боже, что с ним случилось? Он вспомнил кошмарную сцену в саду, пытаясь отыскать в ней хотя бы обрывки смысла.

"Ты не должен подходить ко мне. Ты не понимаешь. Ты никогда не поймешь!"

—Что «не поймешь»?

Майкл просидел, размышляя, довольно долго. Шум в коридоре вернул его к действительности. В центре двери открылась задвижка; за стеклом возникло лицо под фуражкой с золотым шитьем. Очередной лжец. Потом дверь распахнулась, и на пороге появился широкоплечий полковник средних лет. Он подошел к Хейвелоку, позванивая парой наручников.

Хейвелок повиновался. Браслеты защелкнулись на запястьях.

— А как насчет ног? — поинтересовался Майкл. — Они считаются оружием?

— У меня гораздо более эффективное оружие, — парировал офицер. — Я ни на секунду не спущу с вас глаз. Одно движение, которое мне покажется подозрительным, — я вхожу, и вы покойник.

— О, мне предстоит конфиденциальная беседа! Весьма польщен. Полковник повернул Хейвелока лицом к себе.

— Я не знаю, кто вы, что вы делаете или что сделали. Но запомните — ковбой! — я несу ответственность за этого человека, и мне ничто не помешает вышибить вам мозги прямо здесь. А потом разберемся.

— Кто здесь ковбой?

Как бы подчеркивая серьезность своей угрозы, офицер толкнул Майкла назад к стене.

— Оставайтесь на месте, — скомандовал он и покинул комнату. Через тридцать секунд дверь вновь открылась, и в помещение вступил президент США Чарлз Беркуист, держа в руке все тринадцать страниц обвинительного заключения, составленного Хейвелоком. Президент остановился перед Майклом и поднял желтые листки.

— Впечатляющий документ, мистер Хейвелок.

— И главное — правдивый.

— Не сомневаюсь. Часть ваших трудов, бесспорно, заслуживает самого глубокого презрения, но я не устаю повторять себе, что человек с вашими заслугами не станет столь бесцеремонно обрекать на смерть такое количество своих товарищей. И я понял, что это в основном угроза — неотвратимая угроза, которая должна заставить всех выслушать вас.

— В таком случае вы еще раз лжете самому себе, — сказал Майкл, неподвижно стоя у стены. — Я объявлен «не подлежащим исправлению». С какой стати меня должна заботить судьба других?

— Потому что вы разумный человек и понимаете, что всему должно быть свое объяснение.

— Ложное объяснение, вы хотите сказать.

— Частично. И некоторые из них останутся таковыми навсегда ради блага страны.

Хейвелок помолчал, изучая грубоватое скандинавское лицо, твердый взгляд, чем-то напоминающий взгляд охотника, потом произнес:

— Мэттиас?

— Да.

— И как же долго вы сумеете держать его в этой могиле?

— Столько, сколько сможем.

— Но ему требуется помощь.

— Нам тоже. Его следовало остановить.

— Что вы с ним сделали?

— То, что происходит сейчас, только часть истории, мистер Хейвелок. Вы тоже явились одной из ее составных. Все мы оказались в одной лодке. Мы превратили его в императора, хотя знали, что даже божественное право, а тем более человеческое, не позволяет вручать империю в собственность одного человека. Мы провозгласили его богом, не будучи хозяевами небес. Любой ум, даже вознесенный на столь недоступные высоты, имеет в наше сложное время свои ограничения. Мы с вами заставили его пребывать в вечной иллюзии своей уникальности, своего превосходства над остальными людьми. Мы требовали от него слишком многого. Он лишился рассудка. Его мозг — этот исключительно мощный аппарат — не выдержал и сломался. Когда этот человек перестал контролировать себя, он начал стремиться к контролю над всем остальным: Возможно, чтобы компенсировать свою слабость, убедить себя в том, что он является тем, кем мы его провозгласили, хотя, может быть, в глубине души он и подозревал, что это не так. Но теперь все кончилось.

— Что значит «стремиться к контролю над всем остальным»? Как мог он добиваться его?

— Связав страну рядом обязательств, которые, мягко говоря, неприемлемы. Постарайтесь понять. Мы с вами стоим на глиняных ногах; у него же были ноги из ртути. Да, даже я, президент Соединенных Штатов — самый могущественный человек на земле, как утверждают некоторые. Это неправда. Я связан по рукам и ногам. Я обязан учитывать голоса избирателей, руководствоваться так называемыми принципами политической идеологии, надо мной все время висит топор конгресса... Сдержки и противовесы, мистер Хейвелок. Для него же ничего этого не существовало. Мы сами превратили его в суперзвезду. Он не был связан ничем, ни с кем не считался. Его слово было законом. Суждения остальных должны были отступать перед блеском его интеллекта. И если к этому добавить его шарм...

— Все это общие места, — сказал Майкл. — Абстракции.

— Ложь? — спросил Беркуист.

— Не знаю. Мне нужны факты.

— Я намерен вам их продемонстрировать. Если и после этого у вас сохранится желание выполнить угрозу, пусть в будущем это останется на вашей совести, а не на моей.

— У меня нет будущего. Я «не подлежу исправлению».

— Я же сказал, что прочитал ваши записи. Все, до последней строчки. Приказ о вашей казни уже отменен. Даю вам слово президента Соединенных Штатов.

— Почему я должен поверить этому слову?

— На вашем месте я, пожалуй, тоже бы не поверил. Я просто ставлю вас в известность. Лжи было много, и ее остается немало. Но то, что я вам сказал, — правда... Я распоряжусь, чтобы с вас сняли наручники.

* * *

Интерьер большой слабо освещенной комнаты без окон напоминал декорацию к научно-фантастическому фильму. Вдоль стены располагалось с десяток телевизионных экранов, каждый из которых передавал всю «картинку» событий. За огромным пультом управления работало четыре оператора. В помещении постоянно появлялись какие-то люди в белых халатах, которые просматривали видеозаписи, делали заметки. Кто-то сразу уходил, кто-то задерживался, чтобы посовещаться с коллегами. Единственная цель всей этой деятельности заключалась в том, чтобы зафиксировать и подвергнуть анализу каждое движение Энтони Мэттиаса, любое произнесенное им слово.

Его лицо и вся фигура демонстрировались одновременно на нескольких экранах, под каждым из которых мелькали красные цифры, указывающие время записи. Под крайним слева экраном горела надпись: «Текущее». Весь день, начинающийся с утреннего кофе в саду, идентичном с садом в Джорджтауне, был для Мэттиаса иллюзией.

— Ему делают две инъекции еще до того, как он проснется, — произнес президент, расположившийся вместе с Хейвелоком за вторым, меньшим пультом у задней стены комнаты. — Один укол расслабляет мышцы и снимает физическое и умственное напряжение. Второй стимулирует работу сердца, улучшает кровообращение и при этом не влияет на действие первого наркотика. Не спрашивайте у меня медицинских терминов, я их не знаю. Я только знаю, какой эффект дают эти препараты. Мэттиас имеет возможность вступать в симулируемые контакты достаточно уверенным в себе... в некотором роде как муляж самого себя в прошлом.

— Значит, его день начинается? Его... воображаемый день?

— Именно. Просмотрите мониторы справа налево. День начинается с завтрака в саду. Ему приносят доклады разведывательных служб и газеты, относящиеся к тем дням, когда происходили интересующие нас события. Затем на следующем экране вы можете видеть, как он выходит из дома, спускается со своим помощником по ступеням. Помощник обсуждает с ним проблему, взвешивает варианты, прорабатывает схему действий — одним словом, делает то, что нам нужно. Вся тематика, между прочим, почерпнута из его дневников. В течение дня рассматривается всего один вопрос. — Беркуист помолчал и затем указал на третий монитор справа. — Здесь вы его видите в лимузине; помощник все еще продолжает говорить, привлекая его внимание к нужной проблеме. Затем Мэттиаса некоторое время возят, постепенно показывая знакомые ему места: мемориал Джефферсона, памятники, некоторые улицы, провозят мимо южного входа в Белый дом... последовательность демонстрации не имеет никакого значения.

— Но это же всего лишь фрагменты, — сказал Майкл. — Он не видит целого.

— Он вообще ничего не видит, у него всего-навсего создается общее впечатление. Но, как утверждают врачи, даже если Мэттиас увидит фрагменты или миниатюрные модели, его ум отторгнет реальность, и в его восприятии останутся полномасштабные видения. Точно так же, как он ранее отказался согласиться со своей деградацией и продолжал требовать для себя все больших и больших полномочий... В конечном итоге он присваивал их самовольно... Взгляните на четвертый экран. Он вылезает из машины у государственного департамента, входит в здание и при этом что-то объясняет помощнику. Все, что он произнесет, будет тщательно изучено. На пятом вы видите, как он проходит в кабинет — абсолютно точная копия помещения на восьмом этаже — тут же просматривает телеграммы и свою программу на день. Вновь здесь все предметы совершенно идентичны подлинникам. Шестой экран показывает нам, как Мэттиас ведет телефонные переговоры, те же переговоры, которые он проводил раньше. Иногда его ответы пусты; какая-то часть его сознания, видимо, не воспринимает голос или не идентифицирует собеседника... но иногда мы узнаем совершенно чудовищные вещи. Он здесь уже шесть недель, но нам кажется, что мы едва-едва поскребли поверхность. Мы только начинаем понимать то, в какой степени он превышал свои полномочия.

— Вы говорите о тех поступках, которые он совершал? — спросил Хейвелок, пытаясь на секунду отвлечься от пугающего развития событий.

Беркуист взглянул в лицо Майкла, освещенное отблеском огоньков панели управления и мерцанием мониторов на противоположной стене.

— Да, мистер Хейвелок, о тех... «поступках», которые он натворил. Если во всей истории законно избранных правительств на земле кто-то самым чудовищным образом превысил полномочия своего поста, то этот человек — Энтони Мэттиас. Нет пределов тому, что он обещал — что он гарантировал -от имени правительства Соединенных Штатов. Возьмем только один день — сегодня. Политические решения приняты, курс действий установлен, но они, в момент безумия, перестают удовлетворять нашего государственного секретаря, и он все меняет. Следите за седьмым экраном, под ним значится: «ТЕКУЩЕЕ». Послушайте. Мэттиас сидит за своим письменным столом, в его представлении он вернулся на пять месяцев назад в прошлое. В то время было принято двухпартийное решение закрыть наше посольство в одной из новообразованных африканских стран, правительство которой возмутило весь мир массовым убийством своих граждан, расстрелами и виселицами. Помощник объясняет: «Господин государственный секретарь! Президент, Объединенный комитет начальников штабов и сенат совместно выступают в настоящее время против любых дальнейших контактов...» Ответ: «Тогда мы им ничего не скажем, не так ли? Допотопные реакции не могут лежать в основании современной внешней политики. Я свяжусь лично с их правительством и предложу тем людям новый и соблазнительный вариант. Вооружение и лесть — самые лучшие смазочные материалы международной политики. Мы предоставим правительству этой страны и то и другое». Майкл был ошеломлен услышанным.

— Он это сказал? И он так поступил?

— Сейчас он только рождает эти идеи, — ответил Беркуист. — Через несколько минут он позвонит в наше представительство в Женеву и примет совершенно невероятные обязательства... Но все это лишь мелкие примеры. Лишь то, над чем они работают сегодня утром. Все, что вы слышали, вне сомнения возмутительно, но оно бледнеет в сравнении со многими другими «поступками». Их так много... они настолько невероятны и опасны...

— Опасны?

— Одно мнение перевешивает мнение всех остальных. Один человек вступает в немыслимые переговоры, разрабатывает невероятные соглашения, которые противоречат общенациональным интересам. Возмущенный конгресс подвергнет меня импичменту только за то, что я стану рассматривать эти соглашения. Но даже и такой факт — а подобные факты существуют — не столь значителен. Мы не смеем позволить миру узнать, что по-настоящему натворил этот человек. Когда об этом узнают, нашему унижению не будет предела; гигант на коленях станет умолять о прощении, если, конечно, до этого уже не загрохочут пушки и не начнут падать бомбы. Вы понимаете теперь, какие договоры он доверил бумаге.

— Имел ли он на это право?

— По конституции — нет. Но он же суперзвезда. Некоронованный король республики произнес свое слово. Божество высказало свою волю. Кто же осмеливается задавать вопросы королю или божеству? Само существование подобных документов — плодороднейшая почва для международного шантажа. Если мы не сумеем тихо, без шума лишить эти соглашения силы — отменить по дипломатическим каналам, ссылаясь на ожидаемую негативную реакцию конгресса, они неизбежно станут достоянием гласности. В этом случае все договоры и соглашения, заключенные нами за последнее десятилетие, все союзы, которые мы создали и создаем, окажутся под вопросом. Внешняя политика нашей страны просто рухнет, с нами никто не захочет иметь дела. А отсутствие стройной внешней политики для страны, подобной нашей, мистер Хейвелок, означает одно — войну.

Майкл наклонился вперед над пультом, внимательно вглядывался в монитор с надписью «ТЕКУЩЕЕ», напряженно подавшись вперед. Он почувствовал, как на лбу выступили крупные капли пота, и смахнул их ладонью.

— Неужели он так далеко зашел?

— Дальше, чем вы можете себе представить. Как вы знаете, Мэттиас оставался государственным секретарем почти шесть лет, но даже раньше, еще до того, как занял свой пост, он обладал серьезным, если не исключительным влиянием на внешнюю политику двух президентов. Он был личным полномочным послом для них обоих, разъезжая по земному шару и цементируя бастионы своей власти.

— Но эти бастионы служили на пользу дела!

— Да. И мне это известно лучше других. Именно мне удалось убедить его бросить консультативную деятельность и занять пост в правительстве. Я сказал, что мир нуждается в его слове, что пришло его время. Я апеллировал к его эго;у всех великих людей великое эго.Де Голль был прав, когда говорил, что человек с великой судьбой раньше всех чувствует свое будущее. То, что он не видит, является границей его возможностей. Бог свидетель, Мэттиас считал свои возможности безграничными.

— Несколько минут тому назад, господин президент, вы сказали, что мы сами сделали его Богом. Мы требовали от него слишком многого.

Майкл, совершенно подавленный услышанным, медленно покачал головой.

— Подождите секунду, — холодно заметил Беркуист, бросив на Хейвелока проницательный взгляд. — Я сказал так, чтобы упростить объяснение. Никто не способен сделать человека Богом, если человек сам этого не желает. А Мэттиас жаждал своего божественного воплощения всю жизнь! Он постоянно стремился испить святой воды, а в мыслях, возможно, жаждал искупаться в ней... Знаете, как его кто-то недавно назвал? «Неуемный Сократ с Потомака». И это совершенно точно. Он, мистер Хейвелок, игрок с высоким Ай Кью, первоклассно, блестяще использующий любую ситуацию. Это человек, обладающий громадной силой убеждения, способный заниматься всемирной дипломатией на высочайшем уровне — самом высоком, который мы могли обеспечить, и все это — оставаясь в центре мирового урагана. Он мог быть абсолютно великолепным и, как я уже говорил, мне это было известно лучше, чем кому-либо иному. Я использовал эти его качества. Но при всех своих достоинствах он был прежде всего игрок. Он все время заводил себя — этот всеведущий Энтони Мэттиас.

— И зная все это, — сказал Майкл, выдерживая взгляд Беркуиста, — вы все же не могли отказаться от него. Вы заводили его точно так же, как он заводил самого себя. Вы обращались к нему как к человеку «великого предназначения», разве не так?

Президент отвел взгляд, рассматривая пульт управления, и ответил тихо:

— Да. Пока он не разлетелся вдребезги. Я наблюдал за действиями, а не за человеком. Я был слеп, я не понимал, что происходит в реальности.

— Боже! — громким шепотом воскликнул Хейвелок. — В это невозможно поверить.

— Предвидя вашу реакцию, — прервал Майкла восстановивший свою уверенность президент, — я попросил, чтобы для вас подготовили несколько пленок. Они воссоздают подлинные беседы во время последних месяцев его пребывания на работе. Психиатры утверждают, что он говорил тогда именно это. Их правоту подтверждают и найденные в его кабинете записи. Надевайте наушники, а я нажму нужные кнопки... Следите за картинкой на крайнем справа мониторе.

В течение последующих двенадцати минут Хейвелок увидел и услышал такого Мэттиаса, которого даже не мог себе представить. Под влиянием комбинированного воздействия химии, зрительных образов и слов помощников он был в состоянии чрезвычайного эмоционального напряжения. Он кричал что-то, а через мгновение уже рыдал; очаровывал и обольщал в телефонную трубку дипломата, блестяще демонстрируя самоуничижение, и тут же по окончании разговора называл собеседника дураком и слабоумным. И самое главное — он лгал, хотя его главным достоинством всегда была искренность. Телефон был его основным рабочим инструментом, а рабочим органом служил глубокий голос с европейскими модуляциями.

— В первой записи, — сердито произнес Беркуист, нажимая на кнопку, — содержится его ответ на мое пожелание пересмотреть нашу политику оказания помощи республике Сан-Мигуэль.

«Вы придерживаетесь твердых взглядов, господин президент. Ваша политика содержит четкий призыв к соблюдению международных приличий и уважению прав человека. Я аплодирую вам, сэр. До свидания... Идиот! Кретин! Мы помогаем им не из братской любви, а исходя из геополитических реалий! Соедините меня с генералом Сандозой. Договоритесь с послом о весьма конфиденциальной встрече. Полковники должны понять, что мы их поддерживаем».

—Следующий маленький номер он выкинул после того, как палата и сенат приняли одобренную мной совместную резолюцию о нецелесообразности дипломатического признания...

«Вы же понимаете, господин премьер-министр, что наши обязательства в вашей части мира не позволяют нам принять ваше предложение, но хочу, чтобы вы знали — я лично полностью с вами согласен. Я встречаюсь с президентом... нет, нет, уверяю вас, он подойдет к вопросу непредвзято... кроме того, мне уже удалось убедить Председателя сенатского Комитета по иностранным делам. Желаемая цель — заключение договора между нашими странами, а если он войдет в противоречие с предыдущими договорами... что ж, просвещенный эгоизм был квинтэссенцией политики Бисмарка».

—Не могу в это поверить, — пробормотал ошеломленный Хейвелок.

— Я тоже не верил, но, увы, — все это правда. — Президент снова нажал на кнопку. — Теперь перенесемся в район Персидского залива...

«Вы, конечно, говорите сейчас неофициально. Не как министр финансов вашей страны, а как друг. Вы надеетесь на дополнительные гарантии получения восьмисот пятидесяти миллионов в текущем финансовом году и миллиарда двухсот миллионов — в следующем... Совсем нет, дорогой друг. Вопреки вашим сомнениям, это вполне приемлемые цифры. Я сообщаю вам это конфиденциально, но наша региональная стратегия совсем не такова, как выглядит на поверхности. Я подготовлю, на конфиденциальной основе, разумеется, меморандум о намерениях».

—А теперь — на Балканы, к одному советскому сателлиту, лояльному Москве и готовому вцепиться нам в глотку... Полное безумие!

«Господин премьер-министр, ограничения на продажу вооружений вашей стране не могут быть сняты в одночасье. Но они без труда могут быть обойдены. Я вижу весьма обширные и конкретные достоинства в идее нашего с вами сотрудничества. „Оборудование“ может и будет переправлено через одну из североафриканских стран. Ее режим считается враждебным нам, но с его лидером я, скажем неофициально, недавно и неоднократно встречался. Строго между нами. В настоящее время идет формирование новых геополитических блоков».

—Идет формирование! — взорвался Беркуист. — Самоубийство! Гарантия длительной нестабильности и моря крови, как в Йемене. Слушайте!

«Возникновение новой великой независимой страны, уважаемый господин Сирах Боль Шазар, получает незаслуженно медленное признание. Однако вы можете рассчитывать на негласную поддержку нашего правительства. Мы понимаем необходимость твердых и решительных мер, когда речь идет о внутренних подрывных силах. Вы можете быть уверены в том, что запрашиваемые вами средства будут отпущены. Трансферт трехсот миллионов долларов продемонстрирует законодательной ветви правительства США степень нашего доверия к вам».

—И последнее, — прошептал президент. Морщины на его лице стали заметнее, он выглядел совсем изможденным. — Новоиспеченный африканский безумец.

«Мы будем говорить откровенно и совершенно конфиденциально, генерал-майор Халафи. Мы с одобрением относимся к вашей идее проникновения на север к Проливам. Наши так называемые союзники в этом регионе оказались слабыми и недееспособными, но отход от них, учитывая существующие договоры, естественно, должен быть очень постепенным. Процесс обучения всегда идет с большими трудностями. Переобучение же тех, кто погряз в своем невежестве, является головоломной шахматной партией. По счастью, эту партию разыгрывают люди, которые понимают ситуацию. Вы получите свое оружие. Салом, мой воинственный друг!»

Услышанное произвело буквально парализующий эффект. Майкл ничего не мог понять. В тайне от всех, вопреки интересам Соединенных Штатов создавались союзы, в нарушение существующих договоров шли консультации о новых соглашениях, давались гарантии на миллиарды долларов — затраты, которые никогда бы не санкционировал конгресс и не потерпел бы налогоплательщик, принимались военные обязательства, аморальные по существу, оскорбляющие национальное достоинство и к тому же провокационные. Перед Хейвелоком предстала картина действий выдающейся личности, где расколовшееся сознание решало одновременно множество проблем глобального характера, каждая из которых несла в себе смертельный заряд.

Постепенно к Майклу вернулась способность рассуждать. Но первый вопрос, на который он хотел получить ответ немедленно, имел отношение к нему лично. Он снял наушники и повернулся к президенту.

— Коста-Брава, — хрипло произнес он. — Почему? Почему «не подлежит исправлению»?

— К первому я имею отношение, но не отдавал приказа о втором. Насколько мы смогли определить, официального решения по этому вопросу не принималось.

— "Двусмысленность"?

— Да. Но мы не знаем, кто это. Однако должен вам сказать, позже я подтвердил распоряжение.

— Почему?

— Потому что вспомнил текст присяги, которую вы давали, поступая на правительственную службу.

— Что именно?

— Отдать за страну жизнь в случае необходимости. Любой из нас готов пожертвовать жизнью, и вы знаете об этом не хуже меня. Видимо, не стоит напоминать, что многие тысячи отдали свои жизни даже в тех случаях, когда эта необходимость была весьма сомнительной.

— Следовательно, необходимость моей жизни или, вернее, моей смерти вопросов не вызывала?

— В то время, когда я отдавал распоряжение, — нет.

Майкл затаил дыхание и спросил:

— А женщина из Чехословакии? Дженна Каррас?

— О ее смерти никто никогда не помышлял.

— Но это же не так!

— Мы не помышляли.

— "Двусмысленность"?

— Очевидно.

— И вы не знаете... Боже мой! Значит, моя казнь была санкционирована. Вами.

Президент кивнул. Его нордический лик смягчился, из глаз исчезло выражение охотника, выслеживающего дичь.

— Будет позволено приговоренному к смерти спросить — почему?

— Пойдемте со мной, — сказал Беркуист, вставая из-за панели. — Наступило время конечной фазы вашего образования, мистер Хейвелок. Молю Бога, чтобы вы оказались к ней готовы.

Они вышли из зала и очутились в коротком белом коридоре, охраняемом здоровяком с нашивками мастера-сержанта; его лицо и знаки отличия на груди свидетельствовали, что он прошел немало важных баталий. При появлении президента он вытянулся по стойке смирно. Верховный главнокомандующий кивнул и последовал к широким черным дверям, углубленным в стене. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что это не просто дверь. Из-за плеча Беркуиста Майкл увидел массивную стальную панель, напоминающую вход в бомбоубежище, с круглой рукояткой вместо ручки и пластинкой сенсорного устройства. Президент приложил к датчику правую ладонь. По сенсору пробежал ряд цветных огоньков. Затем они остановили свой бег, образовав бело-зеленую полосу. Левой рукой Беркуист взялся за рукоятку. Огоньки побежали вновь. Когда они замерли, на приборе остались гореть три зеленые точки.

— Убежден, что вам известно о подобных устройствах больше, чем мне, — сказал Беркуист. — Могу добавить, что эту дверь могу открыть только я... И еще один человек в случае моей смерти.

Значение последней фразы было совершенно очевидно и не требовало комментариев. Президент открыл тяжеленную дверь, протянул руку и коснулся невидимой пластинки на ее внутренней стороне, отключая следующее контрольное устройство. Еще раз кивнув солдату, он жестом пригласил Хейвелока следовать за собой. Они вошли внутрь. Мастер-сержант подошел к стальной двери, закрыл ее, повернув колесо в нужную позицию, запер замок.

Интерьер комнаты был вполне аскетичен — голые стены, отсутствие мебели, если не считать продолговатого стола с пятью стульями вокруг; перед каждым — блокноты, заточенные карандаши и пепельницы. Слева — машинка для уничтожения документов, тишину нарушало лишь гудение кондиционера. В этом помещении, предназначенном для суперсекретных и срочных совещаний, был еще киноэкран, а у дальней стены на треноге — проектор необычной формы и маленький пульт управления.

Чарлз Беркуист молча подошел к пульту, приглушил освещение и щелкнул выключателем проектора. На экране вспыхнуло изображение двух фотографий, разделенных темной вертикальной полосой. На каждой был изображен текст каких-то документов, похоже оформленных, но, очевидно, разных по содержанию. Майкл вгляделся в экран, чувствуя, как его охватывает ужас.

— Здесь изображена суть того, что мы именуем «Парсифаль», — тихо сказал президент. — Вы помните последнюю оперу Вагнера?

— Не очень хорошо, — ответил Хейвелок, почти утратив дар речи.

— Не важно. Обратите внимание лишь на то, что как только Парсифаль получал копье, фигурировавшее при распятии Христа, он приобретал способность исцелять раны. В нашем случае все наоборот. Тот, кто получит эти документы, будет способен нанести смертельную рану всей планете.

— Я... я не могу... в это поверить! — прошептал Хейвелок.

— Я тоже хотел бы не верить этому, видит Бог, — откликнулся Беркуист. — Слева — текст договора между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом о нанесении совместного ядерного удара по территории Китайской Народной Республики. Цель — уничтожение всех военных объектов, правительственных центров, гидроэлектростанций, систем связи и семи крупнейших городов от маньчжурской границы до Южно-Китайского моря. — Президент выдержал паузу. — Справа — текст договора между Соединенными Штатами и Китаем об аналогичном совместном ядерном ударе по Советскому Союзу. Различия минимальны и имеют жизненно важное значение лишь для тех миллионов простых людей, которые сгорят или не сгорят в пламени атомного пожара. В этом договоре на пять городов больше, включая Москву, Ленинград и Киев, — двенадцать городов должны быть стерты с лица земли... Наша страна заключила два отдельных соглашения: одно — с Советским Союзом, второе — с Китайской Народной Республикой. В обоих случаях мы обязались использовать всю нашу ядерную мощь, чтобы, объединив усилия с партнером, уничтожить общего врага. Диаметрально противоположные обязательства. Соединенные Штаты оказываются в роли шлюхи, которая обслуживает двух взбесившихся жеребцов. Массовое уничтожение. Мир получает ядерную войну, мистер Хейвелок, с гениальной точностью спланированную Энтони Мэттиасом — суперзвездой.

Глава 27

— Это же... безумие! — прошептал Хейвелок, не отрывая глаз от экрана. — И мы — партнеры с каждой из двух стран? Любой из договоров обязует нас нанести ядерный удар — первый удар?

— И второй, и третий, если потребуется, с атомных подводных лодок, дежурящих у берегов Китая и России. Два безумных договора, мистер Хейвелок, и мы, как видите, принимаем непосредственное участие в каждом. И все это зафиксировано в письменном виде.

— Господи!.. — выдохнул Майкл, снова и снова изучая тексты, словно омерзительные останки каких-то чудовищ. — Если об этом узнают — все погибло.

— Теперь вы понимаете, — произнес Беркуист, тоже отрешенно глядя на экран, — насколько серьезна и безвыходна ситуация, в которой мы оказались. Если мы не станем беспрекословно выполнять все указания, которые поступают мне лично, нам грозит глобальная катастрофа в самом прямом смысле этого слова. Стоящая перед нами угроза проста: ядерный пакт с Россией будет показан лидерам Китайской Народной Республики, а соглашение с КНР — руководителям в Кремле. И те, и другие поймут, что оказались преданы самой богатой за всю историю человечества шлюхой. Именно в это они поверят, и мир погибнет в пламени ядерных взрывов. Последние слова, которые мы услышим: «Это — не учебная тревога! Это — война!» И все это, к сожалению, правда, мистер Хейвелок.

Майкл чувствовал, как дрожат руки и кровь стучит в висках. Что-то в словах Беркуиста странно задело его, но пока он не мог уловить причину тревоги и продолжал смотреть на экран.

— Там ничего не сказано о сроках, — машинально заметил он.

— Сроки будут уточнены позже. Это — меморандум о намерениях. В апреле и мае должны быть проведены специальные совещания, на которых и будут определены даты ударов. Встреча с русскими должна состояться в следующем месяце, в апреле, с китайцами — в мае. Удары должны последовать через сорок пять дней после совещаний.

— Это просто не поддается человеческому разуму, — вымолвил Хейвелок, цепенея. — И вы считаете, что я имею к этому отношение?

— Имели. Если не прямо, то косвенно. Во всяком случае, оказались в опасной близости. Мы понимали, каким образом, но не могли понять — зачем. Но и первого было вполне достаточно, чтобы объявить вас «не подлежащим исправлению».

— Тогда, ради всего святого, раскройте мне эту тайну!

— Начнем с того, что дело против вашей подруги Дженны Каррас создал Мэттиас.

— Мэттиас?

— Это он хотел вывести вас из игры. Правда, мы не были уверены: то ли вы вообще уходите со службы, то ли просто меняете работодателя, покидая правительство США ради священной империи Мэттиаса Великого.

— Так вот почему за мной следили. В Лондоне, Амстердаме, Париже и... Бог ведает, где еще.

— Повсюду, куда бы вы ни направлялись. Но нам ничего не удалось выяснить.

— И на этом основании вы объявили меня «не подлежащим исправлению»?

— Я уже сказал вам, что не имел никакого отношения к первоначальному приказу.

— Хорошо, хорошо — это был «Двусмысленность». Но потом, вы подтвердили распоряжение.

— Позже, значительно позже, только после того, как мы поняли, что вам удалось узнать. Оба приказа, санкционированный и нет, были вызваны одной и той же причиной. Вы начали проникать в систему манипуляций, в структуры, стоящие за этими документами, стали догадываться о существовании связи между людьми в Вашингтоне и их неведомыми партнерами в КГБ. Мы же сейчас участвуем в гонках. Один неверный шаг с вашей стороны, который даже минимально засветит эти структуры, мог, по нашему убеждению, привести к тому, что эти документы, это приглашение к Армагеддону станет известно руководителям в Москве и Пекине.

— Минуточку! — изумленно и сердито воскликнул Хейвелок. — Так вот то противоречие, которое я сразу не смог уловить! Разве переговоры по этим соглашениям не велись в Москве и Пекине?!

Президент Соединенных Штатов не ответил. Он подошел к ближайшему стулу и опустился на него. Свет настольной лампы освещал его крупную, слегка лысеющую голову.

— Нет, мистер Хейвелок, — наконец произнес он, глядя на экран. — Переговоров не было. Это не более чем тщательно проработанная фантазия мощного, но больного разума, результат трудов выдающегося мастера составлять подобные документы.

— В таком случае опровергните их! Это же фальшивка! Беркуист отрицательно покачал головой.

— Вчитайтесь в текст, — резко заметил он. — Его практически невозможно опровергнуть. Здесь подробно перечислены самые секретные виды вооружения, имеющиеся в наших арсеналах. Дислокация, коды, спецификации, тактические характеристики. Тот, кто осмелился бы обнародовать такую информацию, закончил бы свои дни в тюрьме. Суд объявил бы этого человека изменником и приговорил бы как минимум к тридцати годам. А в Москве и Пекине без лишних слов просто расстреляли бы всех, кто мог быть заподозрен в разглашении их военных секретов.

Президент слегка повернул голову, по-прежнему не сводя глаз с экрана.

— Вы должны понять, что ни Москва, ни Пекин, увидев текст этих договоров, ни на минуту не усомнятся в их подлинности. Указаны позиции каждой стратегической ракеты, координаты каждой цели, на которые они направлены... Это не оспорить. Разработано все, вплоть до времени введения управляемых роботов на зараженную территорию противника. Это мастерски отточенные документы.

— Отточенные? — переспросил Майкл, удивившись нехарактерному для президента словечку.

Беркуист повернулся к нему. Вновь появившийся охотничий блеск в глазах контрастировал с усталым выражением лица.

— Да, мистер Хейвелок, именно отточенные. Теперь вы наконец добрались до самой сути Парсифаля. Эти документы — результат работы двух блестящих и при этом чрезвычайно информированных умов. Два человека проработали каждую деталь, каждый шаг, каждое положение так тщательно, словно от этого зависит дальнейший ход истории. Ядерная шахматная партия; победитель получает вселенную... то, что от нее останется.

— Как вы это узнали?

— Вновь язык документов. Это продукт двух умов. Не обязательно быть психологом, чтобы заметить вклад каждого из них. А если по существу, то Мэттиас просто не мог создать это в одиночку, так как не располагал всей, столь щедро заложенной в договоры, информацией. Но в сотрудничестве с другим, с русским, не хуже нас осведомленным к тому же о ядерном потенциале Китая, документ разработать вполне возможно. И они сделали это. Вдвоем.

Вперив взгляд в президента, Хейвелок произнес ровным голосом:

— Следовательно, второй и есть Парсифаль? Тот, кто способен нанести смертельный удар по всему живому?

— Да. В его руках оригиналы обоих договоров, в одном экземпляре, как он уверяет. Мы обязаны верить ему. Он приставил атомный пистолет к нашему виску... К моему виску.

— Следовательно, Парсифаль входит с вами в контакт, — произнес Майкл, переводя взор на экран. — Вы получили это от него, а не от Антона?

— Да. Вначале он выступал с финансовыми требованиями, которые с каждым разом возрастали, достигнув астрономических величин. Миллионы, миллиарды, сотни миллиардов... Мы решили, что он руководствуется политическими мотивами, что ему нужны средства для подкупа правительств, организации революций в Третьем мире, проведения террористических актов. Мы установили тщательное наблюдение за десятками стран с неустойчивыми режимами. Лучшие агенты нашей разведки внедрились в самые чувствительные точки этих стран. Эти люди получили задание следить за малейшими подвижками и изменениями. Мы надеялись таким образом выявить Парсифаля. Но затем мы узнали, что он и не прикасался к деньгам. Для него это был просто способ проверить, насколько мы готовы поступать согласно его приказам. Его не интересуют и никогда не интересовали деньги. Ему нужна власть. Он желает диктовать свои условия самой могучей стране на земном шаре.

— И он уже диктует. Подчинившись ему, вы совершили первую ошибку.

— Мы выигрывали время. И пока нам это удается.

— Рискуя подвергнуться полному уничтожению?

— Не оставляя надежду предотвратить его. Вы до сих пор не до конца понимаете ситуацию, мистер Хейвелок. Мы можем, и, возможно, предъявим миру Энтони Мэттиаса как он есть, и тем самым подорвем доверие ко всем нашим договорам и соглашениям последних десяти лет, но все равно не получим ответа на главный вопрос — каким образом в этих договорах могла появиться столь подробная информация? Неужели она предоставлялась человеку, официально объявленному выжившим из ума? Если так, то с кем он успел ею поделиться? Готовы ли мы показать потенциальному противнику наши наступательные и оборонительные возможности? Или дать им понять, насколько глубоко нам удалось проникнуть в их военные секреты?.. Мы не имеем монополии на ядерных маньяков. В Москве и в Пекине тоже найдутся люди, которые при первой угрозе утратить секреты потянутся к ядерной кнопке. И вы знаете почему?

— Не уверен. Теперь я уже ни в чем не уверен.

— В таком случае приветствую вас в нашем клубе избранных... Итак, позвольте мне объяснить. Потому что мы сорок лет тратили бессчетные миллиарды для достижения существующего положения. И теперь каждый приставил другому нож к горлу. Атомный нож. У нас нет ни времени, ни средств для того, чтобы начать все сызнова. Короче говоря, в отчаянной попытке предотвратить ядерное истребление мы можем начать его.

Майкл проглотил комок в горле.

— Спокойный уход в иной мир исключается.

— Да он просто не в моде, — ответил Беркуист.

— Кто такой Парсифаль?

— Мы не знаем, так же как и о «Двусмысленности».

— Ничего не знаете?

— Только то, что они как-то связаны между собой.

— Минуточку!

— Вы повторяетесь.

— В ваших руках Мэттиас. Вы разыгрываете здесь сложные сцены, разгадываете шарады. Влезьте к нему в голову! У вас сотни медицинских препаратов! Используйте их все, но узнайте правду!

— Вы полагаете, мы не пытались? Не осталось ничего в анналах фармакопеи, что не было бы использовано... или не используется. Он исключил реальность из своего сознания; он убедил себя, что действительно вел переговоры с милитаристами в Пекине и Москве. По-иному он и не может. Фантазии Мэттиаса — его новая реальность. Они служат ему защитой.

— Но Парсифаль существует, он-то — не фантазия! У него есть лицо, глаза, какие-то признаки. Антон должен был хоть что-то сказать!

— Ничего. Вместо этого он описывает — и весьма точно — внешность известных экстремистов из высших кругов Москвы и Пекина. Вот кого он видит под воздействием препаратов или без них, когда речь заходит об этих документах. Его мозг, этот исключительной силы инструмент, — теперь так же хорошо служит ему для самозащиты, как раньше — для убеждения простых смертных.

— Абстракции! — воскликнул Хейвелок.

— И это вы уже говорили.

— Но Парсифаль — это реальность! Он существует! Он же держит вас под дулом пистолета!

— Да, именно так я и сказал.

Майкл подбежал к столу и с силой ударил кулаком по его крышке.

— Я не могу в это поверить!

— Хотите верьте, хотите нет, — заметил президент, — но вот этого больше не делайте. Здесь установлен какой-то прибор, реагирующий на сильный звук вне беседы. Если я сразу не заговорю, дверь откроется и вы можете расстаться с жизнью.

— Боже мой!

— Правда, как избиратель вы меня не интересуете. В будущем — если оно, разумеется, у нас есть — я баллотироваться не собираюсь. Третий срок президентства по Конституции не предусмотрен.

— Вы, кажется, пытаетесь острить, господин президент?

— Не исключено. Когда вы станете старше, юмор в подобных ситуациях и вам, возможно, станет доставлять некоторое утешение. Если, конечно, доживете, при нынешних обстоятельствах. В чем я не уверен. Впрочем, теперь я ни в чем не уверен. Миллионы потрачены на обустройство этого острова в обстановке необычайной секретности. Сюда приглашены самые крупные психиатры страны. Может, все это впустую? Не знаю. Я знаю только одно: мы зашли в тупик.

Хейвелок плюхнулся на стул, стоящий с краю, и тут же охнул, понимая, что совершил бестактность, позволив себе сесть в присутствии президента без приглашения.

— Ничего страшного, — успокоил его тот. — Я ведь все равно приговорил вас к расстрелу. Не забыли?

— Не забыл, но до сих пор не понимаю за что. Вы сказали, что я обнаружил что-то, какую-то трещину в какой-то структуре. И если меня не остановить, то вот это, — Майкл кивнул на экран, — будет передано в Москву или Пекин.

— Не будет, а может быть передано. Мы не имеем права допустить и малейшей тени беспокойства со стороны Парсифаля. Испугавшись, он непременно бросится в Москву. Думаю, вы догадываетесь — почему.

— Он связан с Советами. Свидетельства против Дженны и вообще все, что случилось в Барселоне, не могло произойти без участия русской разведки.

— КГБ отрицает это. Некто из Комитета госбезопасности опроверг все официально. В соответствии с сообщениями Консопа и докладом подполковника Лоренса Бейлора этот человек встречался с вами в Афинах.

— Ростов?

— Да. Он не знал, что именно опровергает, но мы поняли из его слов, что связь, которая существует с Вашингтоном, не санкционирована официально. Нам показалось, что он обеспокоен, хотя и не подозревает, насколько серьезно обоснована его тревога.

— Да, у него есть мотивы для беспокойства. Ростов не сказал, что за этим может стоять ВКР?

— А это что еще за дьявольщина? Я не специалист в вашей области.

— Военная контрразведка. Ответвление КГБ, элитарная структура, приводящая в ужас всех, у кого осталась хоть капля разума. Может, я проник туда? — Майкл задумался и отрицательно качнул головой. — Нет, этого не может быть. Я столкнулся с ними в Париже, уже после Коль-де-Мулине. С офицером ВКР из Барселоны, который выслеживал меня. Но меня объявили «не подлежащим исправлению» еще в Риме, задолго до Парижа.

— Так решил «Двусмысленность», — сказал Беркуист, — а не я.

— Но по тем же причинам. Я цитирую вас... сэр.

— Да, — президент наклонился вперед и добавил со значением: — Это все — Коста-Брава.

Та ночь на Коста-Брава. Горечь и гнев вновь нахлынули на него. Майкл не смог сдержаться.

— Коста-Брава была подделкой! Фальшивкой! Мной воспользовались как мальчишкой, а затем прихлопнули печатью «не подлежит исправлению»! И вы прекрасно знали об этом. По вашим словам, вы «были частью операции»!

— Вы видели, как на пляже убили женщину.

Хейвелок вскочил и крепко сжал спинку кресла.

— Это что, еще одна попытка шутить, господин президент?

— Я крайне далек от всякого веселья. В ту ночь на Коста-Брава никого не должны были убивать.

— Никого! Боже! Но вы сделали это! Вы, Брэдфорд и эти ублюдки из Лэнгли, с которыми я разговаривал из Мадрида! Не говорите мне о Коста-Брава! Я был там! И вы несете ответственность! Вы все!

— Мы задумали операцию, мы начали ее, но не мы ее закончили. И это, мистер Хейвелок, сущая правда.

Майклу хотелось подбежать к экрану и разодрать к чертовой матери эту проклятую картинку. Но тут в его памяти всплыли слова Дженны:

«Не одна операция, а две». И он тогда же добавил: «Перехвачена. Изменена».

— Минуточку, — воскликнул он.

— Потрудитесь найти иное выражение.

— Подождите, пожалуйста. Вы все это затеяли, но кто-то без вашего ведома перехватил идею, перекроил по-своему, поменял все нитки и сплел совсем иное...

— Подобные выражения не входят в мой лексикон.

— Но они же предельно ясны: вы пытались соткать ковер, на котором должны быть изображены лебеди, но неожиданно для вас на ткани появились грифы.

— Принимаю ваше пояснение. Именно это и произошло.

— Дерьмо! Прошу меня извинить.

— Я из Миннесоты и перелопатил дерьма больше, чем вам довелось его видеть. Правда, большая часть этой деятельности пришлась на Вашингтон. — Беркуист еще сильнее склонился вперед и спросил: — Ну теперь-то вы понимаете?

— Полагаю, что да. Та самая трещина, которая поможет выйти на него. Парсифаль был на Коста-Брава.

— Или его партнер с советской стороны, — добавил Беркуист. — Случайно встретив три месяца спустя Каррас, вы вновь вернулись к событиям той ночи. Вы могли встревожить Парсифаля, докопавшись до сути. Мы не знали, насколько вы преуспели в ваших поисках, но поскольку такая возможность существовала, мы обязаны были позаботиться о последствиях.

— Но почему мне никто ничего не сказал? Почему, никто не попытался связаться со мной и объяснить все?

— Вы бы не стали слушать. Стратеги из Консульских операций сделали все возможное, чтобы вернуть вас сюда. Вы ухитрились скрыться.

— Но я не знал об этом, — махнул рукой Хейвелок в сторону экрана. — Вам следовало все рассказать мне вместо того, чтобы пытаться убить!

— У нас не было ни времени, ни возможности доверить курьеру даже часть этих сведений, также как и минимального намека на состояние Мэттиаса. Мы не знали, что вы собираетесь предпринять в любой момент, что и кому можете рассказать о событиях той ночи. По нашему мнению — по моему мнению, — если человек, которого мы называем Парсифалем, либо сам был на Коста-Брава, либо участвовал в переработке сценария, то перед малейшей угрозой разоблачения он может решиться на отчаянные шаги. Мы не имели права позволить ему этого.

— Слишком много вопросов, — задумчиво произнес Майкл. — Мне трудно все это совместить...

— Возможно, вам это удастся, если будет принято решение посвятить вас во все подробности.

— Апач... — сказал Хейвелок, оставляя без внимания замечание Беркуиста. — Палатинский холм... Джон Огилви. Это действительно было случайностью, и пуля предназначалась мне? Может, его убили сознательно, потому что он знал какие-то тайны здесь, в Вашингтоне? Он, кстати, упоминал о человеке, скончавшемся от сердечного приступа на Чесапике.

— Смерть Огилви — действительно случайность. Пуля предназначалась вам... Но другие... они погибли не в результате несчастного случая.

— Какие другие?

— Три остальных стратега из Консульских операций были убиты в Вашингтоне.

Хейвелок замер, осмысливая услышанное.

— Из-за меня? — наконец спросил он.

— Косвенно. Но в конечном итоге все замыкается на вас из-за одного простенького вопроса: почему Мэттиас поступил с вами так, как он поступил?

— Расскажите, пожалуйста, о стратегах.

— Они знали, кто работает с Парсифалем с советской стороны, — сказал президент. — Или узнали бы на следующий день, если бы вас убили на Коль-де-Мулине.

— Кодовое имя — «Двусмысленность». Следовательно, он здесь?

— Да. Код был сообщен ему Стерном. Мы знаем, где он, но не знаем кто.

— И где же?

— Мы еще не решили, предоставлять или нет вам эту информацию.

— Побойтесь Бога! Господин президент, при всем уважении к вам, почему даже сейчас вам не приходит в голову мысль обратиться к моей помощи? Не убивать, а использовать?

— С какой стати? Вы что, можете мне помочь? Помочь всем нам?

— Я шестнадцать лет провел на оперативной работе. Я выслеживал людей — и не раз бывал под слежкой. Я свободно говорю на пяти языках, не считая множества диалектов, и еще на трех могу объясняться. В известном смысле я знаю Антона Мэттиаса лучше всех в мире — я могу понять его чувства. Если говорить о прочих делах, то мне удалось раскрыть двойных агентов в Европе больше, чем кому-либо другому. Да, я уверен, что смогу помочь.

— В таком случае вы должны мне ответить прямо. Намереваетесь ли вы исполнить свою угрозу? Эти тринадцать страниц могут...

— Сожгите их, — прервал Беркуиста Хейвелок и взглянул ему в глаза. Он поверил президенту.

— Но это же только копии, — заметил тот.

— Я свяжусь с ней. Она находится в паре миль от Саванны.

— Прекрасно. Человек с кодовым именем «Двусмысленность» находится на пятом этаже государственного департамента. Один из шестидесяти пяти сотрудников, мужчин и женщин. Мне кажется, на вашем языке это зовется «крот».

— Вам удалось столь сильно сузить круг поисков? — спросил, присаживаясь, Майкл.

— Это сумел сделать Брэдфорд. Кстати, он гораздо лучше, чем вы думаете; он никоим образом не хотел повредить Каррас.

— В таком случае он проявил некомпетентность.

— Брэдфорд будет первым, кто согласится с вашим мнением. Но если бы леди следовала его инструкциям, она узнала бы в конце концов всю правду. Вы оба были бы переправлены сюда.

— Вместо этого я был объявлен «не подлежащим исправлению».

— Скажите-ка мне вот что, мистер Хейвелок, — промолвил президент, опять наклоняясь вперед. — Если бы вы были на моем месте и знали бы то, что знаю я — как бы вы поступили?

Майкл посмотрел на экран и ответил, сам поражаясь своим словам:

— Точно так же, как и вы, сэр. Я не являюсь невосполнимой потерей.

— Благодарю вас. — Президент встал из-за стола. — Кстати, здесь, на острове Пул, никто не посвящен в то, о чем мы с вами беседовали. Ни доктора, ни военные, ни инженеры. О договорах и о Парсифале знают еще пять человек, включая психиатра из военно-морского госпиталя в Бетесде — специалиста по галлюцинаторным состояниям. Он раз в неделю прилетает сюда и работает с Мэттиасом в этой комнате.

— Понимаю.

— Ну что ж, пора уходить отсюда, пока мы сами не потеряли рассудок, — произнес Беркуист, подходя к пульту управления. Он выключил проектор и потушил основное освещение. — Сегодня во второй половине дня вас и мисс Каррас доставят на военно-воздушную базу Эндрюс. Мы подыщем для вас место не в Вашингтоне, а где-нибудь за городом. Нельзя допустить, чтобы вас увидели.

— Если вы хотите получить от меня результат, я должен иметь доступ к докладам, записям, досье. Их невозможно возить в деревню, господин президент.

— Ну что ж. В таком случае мы привезем вас в условиях строжайшей секретности... К столу придется поставить еще два стула. Вы получите допуск ко всем документам, но под другим именем. Брэдфорд в самое ближайшее время посвятит вас во все подробности.

— Прежде чем я покину остров, мне хотелось бы потолковать с врачами. Мне также хотелось бы увидеть Антона. Я понимаю, что встреча должна быть короткой, всего на несколько минут.

— Не уверен, что они разрешат.

— Значит, прикажите им. Я хочу поговорить с ним по-чешски, на его родном языке. Я хочу покопать вокруг того, что он успел сказать, увидев меня. «Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты никогда не сможешь понять». Это что-то глубоко личное, связанное с нашими отношениями. Может, я единственный, кто способен понять, что он хочет сказать. Это может каким-то образом прояснить его поведение — не только в отношении меня, но и вообще. Какой-то контакт не срабатывает пока в моем мозгу, я это уже понял.

— Хорошо, с врачами я разберусь. Но хочу напомнить — вы провели двенадцать дней в клинике, из них — восемьдесят пять часов под воздействием психотропных препаратов, и тем не менее оказались не способны нам помочь.

— Вы просто не знаете, в какой стороне надо искать. Я сам этого толком не знаю, но да поможет мне Бог.

* * *

Все три врача не смогли сообщить ему ничего такого, о чем бы он не догадался, слушая рассказ Беркуиста. Больше того, психиатрическая терминология только затуманивала полученную им ранее картину. Слова президента об удивительном и тонком инструменте, сломавшемся под нечеловеческим бременем ответственности, были гораздо ярче, чем сухие объяснения о границе стрессовых напряжений. Наконец самый молодой из психоаналитиков перешел на нормальный язык.

— Для него не существует реальности в общепринятом значении этого понятия. Он фильтрует все свои впечатления, допуская к себе только то, что он хочет видеть и слышать. Это его реальность. И для него она более реальна, чем весь его прежний опыт. Это происходит потому, что Мэттиас имеет дело со своим собственным воображением, которое служит мощной защитой. У него больше ничего не осталось, кроме воспоминаний.

Президент Беркуист не только яркий рассказчик, он, оказывается, умеет и слушать, подумал Майкл.

— Возможно ли остановить процесс разрушения? — спросил Хейвелок.

— Нет, — ответил второй психиатр. — Дегенерировали клеточные структуры. Процесс необратим.

— Он слишком стар, — сказал тот, что помоложе.

— Я хочу повидать его. Это не займет много времени.

— Мы уже формально заявили о нашем несогласии, — произнес третий врач. — Но президент решил не принимать наш протест во внимание. Поймите нас. Мы работаем здесь в невыносимых условиях. Состояние пациента непрерывно ухудшается — никто не может предсказать, насколько быстро процесс пойдет в дальнейшем. Чтобы добиться нужных результатов, его приходится одновременно искусственно подавлять и в то же время стимулировать. Интенсивная или продолжительная психическая травма может отбросить нас назад, на много дней. А у нас нет времени, мистер Хейвелок.

— Я быстро. Десять минут.

— Пусть это будет пять. Пожалуйста.

— Хорошо. Пять минут.

— Я вас провожу, — предложил молодой психиатр. — Он там, где вы его застали прошлой ночью. В саду.

Доктор в белом халате подвел Майкла к армейскому джипу, стоявшему за углом кирпичного здания.

— Вы, наверное, чуть живы от их объяснений, — сказал он. — Не обижайтесь, эти люди одни из лучших в стране и ничуть не преувеличивают. Все это место можно назвать «Тщетность-сити».

— Тщетность чего?

— Результаты приходят слишком поздно. Мы все время бежим вдогонку.

— За чем?

— За тем, что он успел натворить. Машина тронулась.

— Понимаю. Но вы и сами, наверное, не из последних в психиатрии, — продолжил разговор Хейвелок, поглядывая по сторонам.

— Я опубликовал несколько статей, хорошо обрабатываю статистический материал, но за этими ребятами я готов таскать их чемоданы.

— Где они вас отыскали?

— Я работал у Меннингера с доктором Шраммом — с тем, который настаивал на пяти минутах. Он лучший в стране нейропсихиатр. Я помогал ему по технической части — сканеры мозга, электроспектрографы и прочие подобные штуки. И сейчас продолжаю это занятие.

— Здесь, наверное, приборов достаточно?

— Средств не жалели.

— Я все же одного не могу понять, — заметил Майкл, в очередной раз обратив внимание на фасады несуществующих зданий, гипсовые модели и увеличенные фотографии различной формы, расставленные на ухоженных лужайках, — ведь все эти муляжи, напоминающие декорации из фильма ужасов — их кто-то же строил? И каким образом удалось убедить строителей сохранить тайну? Слухи должны были витать над всем югом Джорджии.

— Если и так, то не по их вине. Я имею в виду строителей.

— Каким же образом им заткнули рот?

— Они сейчас далеко. Во многих сотнях миль отсюда, ведут полдюжины других строек.

— Как это?

— Вы уже сами сказали как, — ухмыльнулся юный доктор. — Кино. Весь комплекс был построен канадской компанией, которая полагала, что ее нанял прижимистый кинопродюсер с Западного побережья. Они начали сооружать декорации через сутки после того, как Инженерный корпус закончил строительство ограды и переделал существующие здания для наших целей.

— А как же геликоптеры, которые прилетают сюда из Саванны?

— Они летают по строго установленному маршруту и садятся в специально установленном месте у ограды; пилоты ничего не видят. В любом случае, кроме президентской и еще пары машин, все вертолеты относятся к ведомству военного Квартирмейстера. Летчики считают, что снабжают команду, ведущую океанические исследования, и у них нет оснований думать иначе.

— А обслуживающий персонал?

— Мы — врачи. Несколько техников — мастеров на все руки, несколько человек прислуги, охранники и взвод солдат с пятью офицерами. Они все из армии, даже экипаж патрульного катера.

— Что им сказали?

— По самому минимуму. Не считая нас, чуть больше остальных знают техники и прислуга. Но их просвечивали так, будто собирались засылать в Москву. Ну, охранники, конечно. Ну, об этом вы сами знаете. Похоже, что вы с ними познакомились.

— С одним — точно. — Джип, поднимая клубы пыли, катил по разбитой грунтовой дороге. — Я не могу понять присутствие армии. Неужели и они молчат?

— Начнем с того, что их никуда не выпускают за пределы острова, впрочем, как и нас, честно говоря, таково официальное распоряжение. Но даже если бы это было и не так, об офицерах беспокоиться нечего. Они все из Пентагоновской элиты и каждый видит себя в будущем председателем Объединенного комитета начальников штабов. Они не проболтаются. Молчание — гарантия их продвижения по службе.

— А рядовые? Они же должны пыхтеть как паровой котел.

— Вы демонстрируете пример стереотипного мышления. Молодые ребята вроде этих в свое время высаживались десантами на побережьях, дрались в джунглях.

— Я всего-навсего хотел сказать о неизбежности слухов, невероятных историй, циркулирующих среди солдат. Каким образом их удается приглушить?

— Ну, прежде всего, они и видят-то не так много, во всяком случае, ничего серьезного. Им сказали, что остров Пул — полигон, на котором тренируются на выживаемость. Все совершенно секретно. Десять лет за решеткой, если проболтаешься. Их тоже всех проверяли, но это обычная армейская часть. Здесь их дом.

— Все же это звучит не очень убедительно.

— Но ведь всему приходит конец, не так ли? Осталось недолго ждать, когда все эти предосторожности перестанут иметь значение.

Хейвелок вскинул глаза на психиатра. «Об этом на острове Пул не знает никто. Ни доктора, ни технический персонал...» Так, кажется, говорил Беркуист? Неужели кто-то ухитрился проникнуть в тот склеп, в ту страшную комнату-сейф? Вслух он спросил:

— Что вы хотите этим сказать?

— В один из дней Мэттиас тихо уйдет от нас. Когда его не станет, все слухи не будут иметь значения. О всех великих людях после смерти рассказывают легенды. Таковы правила игры.

— Да. Если останется кому в нее играть, доктор.

* * *

— Доброго здоровья, дружище, — негромко произнес по-чешски Майкл, выходя из дома в залитый солнцем сад. Мэттиас сидел в том же кресле в конце извилистой, мощенной плитами дорожки, там же, где он находился прошлой ночью. Тень развесистой пальмы укрывала его от палящих лучей. Хейвелок продолжил по-чешски — быстро, но почти нежно. — Я знаю, что огорчил вас, мой дорогой друг, и теперь хочу устранить возникшее между нами недоразумение. Ведь вы мой любимый учитель, мой единственный отец. Неправильно, когда между сыном и отцом начинает возникать отчуждение.

Мэттиас свернулся в своем кресле, пытаясь уйти в тень. Солнечные блики, пробиваясь сквозь листья пальмы, освещали его испуганное лицо. Постепенно прикрытые очками в черепаховой оправе глаза затуманились, в них появилась тень неуверенности, — возможно, звуки знакомой с детства речи пробудили какие-то давние воспоминания, какую-то просьбу ребенка, обращающегося к отцу... Смысл не имел значения. Родной язык, мягкая интонация, нежное звучание произвели должный эффект. Теперь надо прикоснуться к нему. Прикосновение — чрезвычайно важный символ иного языка, символ воспоминания. Майкл подходил ближе, его слова лились в равномерном ритме успокаивающей мелодией. Они привносили в сад иное время, иную страну.

— Вы помните холмы над нашей величавой Влтавой с ее красивыми мостами? Снег, кружащийся над площадью Святого Винчесласа... озеро Стиба летом... долины Вач и Нитра, убегающие к горам?

Они соприкоснулись. Ладонь ученика легла на руку учителя. Мэттиас вздрогнул, задышал тяжело, его другая рука поднялась с колен и прикрыла запястье Майкла.

— Вы мне сказали, что я не понял, что я никогда не пойму. Но это же совсем не так, учитель... отец. Я могу понять. Я просто обязан понять! Ничего не должно стоять между нами... никогда. Я всем обязан только вам.

Глаза Мэттиаса прояснились, взгляд сосредоточился, но в этом взгляде вдруг появилось что-то дикое, что-то безумное.

— Не надо, Антон, умоляю, — поспешно выговорил Майкл. — Скажи мне, в чем дело. Помоги мне. Помоги мне понять.

Послышался едва различимый хриплый шепот, так же как и прошлой ночью. Только сейчас сияло солнце и язык был иным, слова были иными.

— Самые страшные договоры на земле... Окончательное решение... Вот этого ты никогда не поймешь... Но ты видел их всех... они приходят и уходят... эти, ведущие переговоры! Приходят ко мне! Умоляют меня! Мир знает, что я могу, и он обращается ко мне! — Мэттиас остановился и столь же внезапно, как и в прошлый раз, с шепота сорвался на дикий крик, словно увидел ночной кошмар средь бела дня. — Уйди от меня! Ты предашь меня! Ты всех нас предашь!

— Но почему?

— Потому что ты знаешь!

— Нет, я ничего не знаю!

— Предатель! Ты предал своих соотечественников! Ты предал своего отца! Предал весь мир!

— В таком случае почему бы меня не убить? — повысил голос Майкл, понимая, что больше ничего не остается, что пути к Антону Мэттиасу уже нет. — Почему вы не приказали меня убить?

— Прекращайте, Хейвелок, — прокричал из дверей молодой доктор.

— Еще не время! — рявкнул в ответ Майкл по-английски.

— Хватит, черт побери!

Майкл уставился в лицо Мэттиасу и заорал, снова переходя на чешский язык:

— Послушайте меня! Вы могли меня убить, но не сделали этого! Почему? Я ничто по сравнению с миром, по сравнению с вашим «окончательным решением»! Что же вас остановило?

— Это все, мистер!

— Оставьте меня в покое! Он должен сказать!

— Что сказать?

— Говори, старик! — Майкл схватил подлокотники кресла и, глядя ему прямо в глаза, выкрикнул: — Что тебя остановило?!

Взгляд Мэттиаса вновь прояснился, и он хрипло прошептал:

— Вы ушли с конференции, и мы вас больше не видели. Мы не смогли вас найти. Мы должны знать, что вы делали, с кем говорили. Безумие.

— Все, Хейвелок. Конец. — Врач уже был рядом. Схватив Майкла за руку, он потащил его прочь. — О чем вы говорили? Я понял только, что вы говорили по-чешски. Что он вам сказал? Передайте дословно!

Хейвелок пытался избавиться от тяжелого ощущения полной безнадежности, тщетности всех усилий. Взглянув на доктора, он вспомнил, что молодой человек именно этим словом определил ситуацию. Нет, не стоит опускать руки.

— Пересказ вам ничего не даст. Он вернулся в свое детство. Это была бессмысленная болтовня... разозленного и испуганного ребенка. Я думал, что он мне что-то собирается сказать. Но ничего не последовало.

Доктор кивнул, у него были глаза умудренного жизнью человека.

— С ним это часто, случается, — сказал психиатр, успокоившись. — Это дегенеративный синдром стариков, рожденных в другой стране, с иным языком. При этом нет большой разницы, нормальные они или ненормальные. И те, и другие одинаково погружаются в прошлое. А почему бы и нет? Они заслужили покой... Простите и не огорчайтесь. Вы старались изо всех сил. Пойдемте, я отвезу вас. На посадочной площадке вас ждет вертолет.

— Спасибо. — Майкл медленно попятился, не отрывая взгляда от Мэттиаса. Он понимал, что, скорее всего, в последний раз видит Антона Мэттиаса... друга, учителя, отца. Великий еще недавно человек опять сжался в комок в своем кресле под пальмой как в убежище.

Безумие. Но так ли это?

Неужели такое возможно? Неужели он — Михаил Гавличек — знает ответ? Неужели он знает Парсифаля?

Глава 28

Его официальное наименование было «Стерильный дом номер пять», но все его называли проще — Пятый стерильный. Дом расположился в десяти милях к югу от Александрии в сельской местности графства Фейрфакс. Вначале это было поместье, владелец которого разводил лошадей, затем его купила пожилая пара состоятельных пенсионеров, которые на самом деле являлись доверенными лицами правительства Соединенных Штатов. Это были весьма подходящие «владельцы», так как большую часть своей сознательной жизни они проработали в Министерстве иностранных дел. Им пришлось служить во многих посольствах, в разных должностях, однако на самом деле они были крупнейшими специалистами по дешифровке в разведывательной службе США. Разработанная для них легенда не отличалась замысловатостью: он представлялся банкиром, специалистом по инвестициям, прожившим в Европе несколько десятков лет. Это было вполне приемлемо для живущих в достаточном отдалении богатых соседей и объясняло появление лимузинов, частенько сворачивающих с сельской дороги на аллею, ведущую к дому. Хозяева, как правило, не общались со своими «гостями», если в этом не было необходимости, и проводили время в северном крыле дома, имеющем отдельный вход и все необходимые удобства.

Пятый стерильный тоже был своего рода перевалочной базой, но предназначался для людей, способных принести Соединенным Штатам гораздо больше пользы, чем беглецы, проходящие через Мейзон-Фоллз в Пенсильвании. В течение нескольких лет он повидал немало ценных перебежчиков. Именно здесь они проходили проверку и делились своей информацией. Ученые, дипломаты, шпионы, военные — все в свое время прошли через Пятый стерильный. Дом предназначался и для тех, кто, по мнению Вашингтона, мог помочь стране в периоды отдельных кризисов. Хейвелок и Дженна прибыли туда на неприметном правительственном автомобиле в двадцать минут пятого. Брэдфорд уже ждал их.

На взаимные обвинения времени ушло немного, в переборе прошлых ошибок не было никакого смысла. Брэдфорд переговорил с президентом и понял, что потребуются «еще два стула». В Пятом стерильном они расположились в кабинете «хозяина», небольшой комнате, обставленной в соответствии со вкусом сельского эсквайра. Софа, глубокие мягкие кресла, кожа, бронза, дорогое дерево — в полной гармонии одно с другим. По стенам были развешаны сувениры и фотографии, из которых нельзя было почерпнуть какой-либо информации. Рядом с софой на массивном деревянном столике разместился серебряный полное с батареей бутылок, стаканами различной формы и ведерком со льдом. Хейвелок приготовил себе и Дженне по коктейлю, Брэдфорд отказался.

— Что вы рассказали мисс Каррас? — поинтересовался заместитель государственного секретаря.

— Все, что узнал на острове Пул.

— Не знаю, что сказать... и что думать, — откликнулась Дженна. — Я просто поражена и шокирована всем этим.

— Верное замечание, — согласился Брэдфорд.

— Теперь же я хочу, — сказал Майкл, обходя с бокалами в руках вокруг софы и усаживаясь рядом с Дженной, — чтобы вы рассказали мне все, что вам известно, назвали имена всех связанных с делом — пусть даже совсем отдаленно. Рассказывайте с самого начала. Не важно сколько времени это займет, мы можем провести здесь хоть целую ночь. По ходу рассказа я стану задавать вопросы, делать заметки, а когда закончите, я передам вам список того, что мне будет необходимо.

Через четыре минуты Майкл задал свой первый вопрос:

— Маккензи? Из ЦРУ? Тайные операции. Один из лучших в Лэнгли.

— Мне сказали — самый лучший.

— Он, следовательно, организовал Коста-Брава?

— Да.

— Он был тем вторым свидетелем, который доставил для анализа окровавленную одежду?

— Я как раз собирался...

— Скажите, — прервал его Хейвелок. — Это он умер от инфаркта или от коронарной недостаточности — в Чесапикском заливе?

— Да, на своей яхте.

— Производилось ли расследование? Вскрытие?

— Формально нет, но ответ тем не менее будет «да».

— Как это понимать?

— Когда имеешь дело с таким человеком, как он, опасно способствовать возникновению слухов. Доктор охотно сотрудничал с нами, и его тщательно допросили. Это, кстати, весьма известный и всеми уважаемый медик. Он и наши люди изучили рентгеновские снимки. Нет сомнения в том, что произошло значительное кровоизлияние. — Брэдфорд понизил голос и продолжил: — У нас, как только мы узнали о его смерти, возникли неприятные мысли. Поэтому мы постарались ничего не упустить.

— Благодарю вас, — сказал Хейвелок, делая заметку в блокноте. — Продолжайте, пожалуйста.

Дженна поставила свой стакан на журнальный столик и спросила:

— Маккензи — тот самый человек, которого я видела вместе с вами в отеле в Барселоне?

— Да, это была его операция.

— Он был зол. У него были злые глаза, не озабоченные, а именно злые.

— Что же, у него такая недобрая работа.

— Он сломал двери моего номера, ворвался с револьвером в руке.

— Человек беспокоился, мы оба беспокоились. Если бы вы, мисс Каррас, спустились вниз или оставались в вашей комнате...

— Продолжайте, пожалуйста, — прервал его Майкл.

По мере дальнейшего рассказа Брэдфорда они по очереди задавали все новые и новые вопросы, уточняя детали. Уже через час Брэдфорд понял, что у Дженны Каррас острый ум, с которым надо считаться, и что она обладает громадным опытом. Дженне удавалось наводящими вопросами докопаться до многих не замеченных ранее нюансов.

Брэдфорд дошел до той ночи, когда были убиты три стратега, а аноним, пользуясь секретным кодом «Двусмысленность», позвонил в Рим и объявил Хейвелока «не подлежащим исправлению». Заместитель госсекретаря тщательно обрисовал все подробности своего расследования персонала секции "Л" на пятом этаже здания госдепа. Ни один из сотрудников, он уверен, не мог воспользоваться этим кодом.

— Потому что все совещания и конференции были, как ты, говоришь, — взглянула Дженна на Майкла, — «Potvrdit»?

— Подтверждены, — согласился Хейвелок. — Внесены в официальные документы.

— Да, подтверждены формально. — Она повернулась к Брэдфорду. — И поэтому вы исключаете этих людей?

— Никто из них не покидал конференции или совещания на срок, достаточный для того, чтобы по защищенному каналу связаться с Римом.

— Простите меня, — вмешалась Дженна, — но вы не исключаете возможность того, что у этой «Двусмысленности» могли быть сообщники? Люди, которые солгали, чтобы прикрыть его?

— Я даже не хочу думать об этом, — произнес заместитель госсекретаря. — При всем разнообразии этих людей я убежден, что это невозможно в принципе. Почти всех я знаю лично, многих — не один десяток лет.

— Но тем не менее...

— "Памятливые", — бросил по-чешски Хейвелок.

— Почему бы и нет? Весьма возможно, — ответила на том же языке Дженна.

— О чем вы? — поинтересовался Брэдфорд.

— Мы ссорились, — сказала Дженна. — Прошу извинить. Я думала...

— Она думала, что здесь есть над чем подумать. А я ответил, что нечего зря ломать голову. Продолжайте, пожалуйста.

Дженна взглянула на Хейвелока и потянулась за стаканом. Заместитель госсекретаря говорил без малого четыре часа и половину этого времени он отвечал на вопросы, уточняя детали. Элегантный кабинет стал напоминать тихий, но полный напряжения зал суда. Брэдфорд выступал в качестве свидетеля со стороны обвиняемого, неохотно дающего показания двум беспощадным, въедливым обвинителям.

— Как вы решили поступить с делом Хандельмана?

— Убийство останется нераскрытым. Президент прочитал мне по телефону то, что вы написали. Это невероятно... я имею в виду Хандельмана. А вы не могли ошибиться?

— У него были револьвер и нож. Никакой ошибки.

— Беркуист говорил, что у вас, видимо, должен был быть чрезвычайный мотив для убийства.

— Как ни странно, но я вовсе не собирался его убивать. Я хотел, чтобы он жил в страхе до конца своих дней. Он сам напал на меня. Намерены ли вы открыть правду о нем?

— Президент считает — нет. Какой цели это может служить? Он говорит, что евреи и без того сильно страдали, пусть все останется как есть.

— Еще одна вынужденная ложь?

— Не вынужденная, а милосердная, как мне кажется.

— Когоутек? И его ферма в Мейзон-Фоллз?

— Он арестован.

— А какова судьба его клиентов?

— Каждый случай будет рассмотрен индивидуально и последует соответствующее решение — милосердие, конечно.

Хейвелок перелистал записную книжку со своими заметками, положил ее на журнальный столик и взял свой пустой стакан. Он взглянул на Дженну, та отрицательно покачала головой. Майкл поднялся, обошел софу и налил себе еще.

— Позвольте мне попытаться суммировать, — спокойно начал он. — «Двусмысленность» обретается где-то на пятом этаже госдепа. Он там находится, вероятно, уже много лет, передавая в Москву все, что попадает ему в руки. — Майкл замолчал и подошел к окну. Аккуратный пейзаж за окном был искусно подсвечен скрытыми лампами. — Мэттиас встречался с этим самым Парсифалем; они вместе создавали эти невероятные, а правильнее сказать, эти немыслимые договоры. — Он резко отвернулся от окна и взглянул в упор на Брэдфорда. — Как это могло случиться? Бог мой, где же были все вы? Вы встречались с ним ежедневно, разговаривали, видели его. Неужели вы не видели, что с ним происходит?

— Мы никогда не знали, какую роль он играет в данный момент, — сердито ответил Брэдфорд, выдерживая взгляд Хейвелока и устав, видимо, сдерживать себя. — Харизма имеет массу граней, она как бриллиант сверкает переливом цветов, если смотреть на нее под разными углами. Кто он: декан Мэттиас, восседающий в университетском судилище, или, может быть, доктор Мэттиас, вещающий с кафедры перед затаившими дыхание слушателями? А что, если он просто некий мистер Чипе с рюмкой хереса в руке, наслаждающийся музыкой Генделя в компании своих обожателей? Все это у него здорово получалось! Кроме того, существовал и бонвиван, душка Джорджтауна, Чеви Чейз Восточного побережья. Господи, какой подарок на приеме для хозяйки дома! И как замечательно ему все удавалось. Какой удивительный шарм! Какое остроумие! Лишь в силу своей личности этот крошечный человек источает невероятную мощь. Если бы он хотел, он бы мог получить любую женщину.

И вот перед нами тиран на службе, требовательный, мелочный, эгоистичный, завистливый... настолько заботящийся о своем образе, что готов ползать перед самой паршивой газетенкой... лишь бы увидеть кричащий заголовок. Нетерпимый к малейшей критике. Что он сделал в прошлом году, когда какой-то скромный сенатор высказал сомнение о его деятельности на конференции в Женеве? Он вылез на телевизионный экран и захлебывающимся голосом, чуть ли не в слезах заявил, что готов уйти из общественной жизни. Боже, какой же шум поднялся! Этот сенатор сегодня — изгой! — Брэдфорд встряхнул головой, явно смущенный своим эмоциональным порывом, и продолжил значительно спокойнее. — Ну и, наконец, существовал Энтони Мэттиас — самый выдающийся госсекретарь за всю историю Соединенных Штатов... Нет, мистер Хейвелок, мы смотрели на него, но его не видели. Мы не знали его, потому что он был так многолик.

— Вы придираетесь к обычному человеческому тщеславию, — возразил Майкл, возвращаясь на место. — Видите соломинку в чужом глазу. Да, он был многолик. Но таким он должен был быть. Проблема в том, что вы все ненавидели его.

— Вы ошибаетесь, — покачал головой Брэдфорд. — Людей, подобных Мэттиасу, нельзя ненавидеть. — Он посмотрел на Дженну. — Вы можете либо благоговеть перед ними, либо ужасаться, либо впадать в гипноз... но не ненавидеть.

— Вернемся к Парсифалю, — предложил Хейвелок, пересев на подлокотник кресла. — Откуда, вы полагаете, он взялся?

— Он возник ниоткуда и исчез в никуда.

— Второе я допускаю, однако первое вряд ли возможно. Откуда-то он все же пришел. Он встречался с Мэттиасом в течение нескольких недель, а может, и месяцев.

— Мы просматривали дневники госсекретаря много раз, так же как журналы встреч (в том числе и секретных), телефонных переговоров, прослеживали маршруты всех перемещений — куда он направлялся, с кем встречался, начиная от дипломатов и кончая швейцарами. Никакой системы. Абсолютно никакой.

— Мне нужны все эти сведения. Вы сможете их доставить?

— Они уже здесь.

— Есть ли данные о временном промежутке?

— Да. Спектрографический анализ шрифта на страницах договоров говорит об их недавнем происхождении. В пределах последних шести месяцев.

— Очень хорошо.

— Мы так и предполагали.

— Сделайте одно одолжение, — произнес Майкл, присаживаясь и протягивая руку к блокноту.

— Что именно?

— Не стройте предположений. — Хейвелок записал что-то и добавил: — Хотя я именно этим и собираюсь сейчас заняться. Парсифаль — русский. Скорее всего, он — неизвестный нам и неучтенный перебежчик.

— Мы так и... предположили. Это человек, великолепно осведомленный в потенциале стратегических вооружений Советского Союза.

— На основании чего вы так решили? — спросила Дженна.

— Договоры. Они содержат данные об ударных и оборонительных возможностях России, которые полностью соответствуют нашей информации, поступившей по самым надежным каналам от агентов, занимающих важные посты.

Майкл сделал еще одну пометку в блокноте.

— Для нас также важно то обстоятельство, что Парсифаль знал, где можно найти «Двусмысленность». Контакт был налажен, «крот» связался с Москвой и... мне представляют все улики против Дженны. Затем «Двусмысленность» отправляется на Коста-Брава и переписывает сценарий спектакля на пляже. — Майкл повернулся к заместителю госсекретаря и спросил: — С этого момента, вы полагаете, поезд и пошел по другим рельсам?

— Да. И я согласен с вами, что на побережье был не Парсифаль, а наш «крот» — «Двусмысленность». Я думаю, что затем он вернулся в Вашингтон и понял, что потерял Парсифаля. Его использовали и за ненадобностью выбросили. В этот момент «Двусмысленность» ударился в панику.

— Видимо, потому, что, добиваясь поддержки КГБ, он обещал взамен нечто совершенно экстраординарное? — спросил Хейвелок.

— Да. Но здесь возникает телеграмма Ростова, которая создает новые трудности. Он практически информирует нас о том, что если связь имеется, то она не только никем не санкционирована, но и не контролируется.

— Он прав. Я объяснял это Беркуисту. Все совпадает... с самого начала. Это ответ на наш разговор в Афинах. Ростов тогда упоминал об одном из ответвлений КГБ — стае волков, прямом наследнике мясников из ОГПУ.

— Военная контрразведка, — тихо сказала Дженна, — ВКР.

— Человек под псевдонимом «Двусмысленность» — не просто майор или полковник КГБ. Он член волчьей стаи и общается только с себе подобными. Эта — самая скверная новость, мистер Брэдфорд, которую вы сегодня услышали. По сравнению с фанатиками ВКР — КГБ со всей его паранойей просто респектабельная организация, мирно занимающаяся сбором информации.

— Человечество не допустит, чтобы фанатики добрались до атомной бомбы!

— Если Военная первой доберется до Парсифаля, человечество именно это и получит! — Майкл отпил из своего стакана. Его охватил страх, и глоток получился больше, чем он того хотел. — Итак, мы имеем тайного агента под кличкой «Двусмысленность», который сотрудничает со своим земляком, окрещенным нами Парсифалем. Парсифаль — партнер Мэттиаса в разработке безумных соглашений, способных взорвать земной шар. Мэттиас, по существу, в коллапсе и изолирован на острове Пул. Таким образом, Парсифаль действует в одиночку. Теперь действительно в одиночку, так как отстранился от «крота».

— Следовательно, вы согласны со мной, — сказал Брэдфорд. Хейвелок поднял на него глаза, оторвавшись от блокнота.

— Если бы вы ошибались, то мы уже знали бы об этом. А может, и нет, став кучкой пепла... Мог быть и не столь мелодраматичный, но не менее трагичный, с моей точки зрения, исход. Советский Союз с одобрения остального мира начинает управлять этой страной. «Гигант свихнулся. Ради всего святого, накиньте на него смирительную рубашку». Не исключаю, что Москва может получить вотум доверия и от наших граждан. Боюсь, что никто не захочет испытать на своей шкуре эвфемизм «Лучше быть мертвым, чем красным». Когда дело доходит до крайности, люди предпочитают выбирать жизнь.

— Но нам с тобой хорошо известно, что это за жизнь, Михаил! — вмешалась Дженна. — Неужели ты бы избрал ее?

— Конечно, — к удивлению их обоих, ответил заместитель госсекретаря. — Своей смертью, так же как и самоустранением, вы ничего не докажете и не измените. Разве что приобретете статус мученика. Это особенно хорошо должно быть известно тем, кому довелось пережить худшие времена.

Хейвелок изучающе посмотрел на Брэдфорда.

— Полагаю, что присяжные только что высказались в вашу пользу, господин заместитель госсекретаря. Именно поэтому вы остались в Вашингтоне, не так ли? Вам пришлось пережить самое худшее.

— Присяжные рассматривали не мое дело.

— Мы в какой-то степени считали его и вашим. Нам очень приятно почувствовать твердую опору. Называйте меня Хейвелок или Майкл, но бросьте, пожалуйста, «господин».

— Благодарю. Я — Эмори, или как вам угодно.

— Я — Дженна, и я умираю от голода.

— Здесь имеется полностью оборудованная и полная припасов кухня. К вашим услугам повар — он же один из охранников. Когда мы закончим, я вас познакомлю.

— Еще несколько минут, — сказал Хейвелок, вырывая страницу из блокнота. — Вы сказали, что проверяете местонахождение каждого работника с пятого этажа в период событий на Коста-Брава?

— Перепроверяем, — уточнил Брэдфорд. — Первая проверка дала полностью отрицательный результат: все оказались на месте. Местонахождение каждого подтвердилось.

— Но мы знаем, что это не так, — сказал Майкл. — Кто-то из них был на Коста-Брава. Один из них поставил дымовую завесу и под ее прикрытием успел побывать там и вернуться. По общему же мнению, он никуда не исчезал.

Брэдфорд хмыкнул и в свою очередь нацарапал что-то на обороте одного из многочисленных листов.

— Я не смотрел под таким углом зрения. Я искал отсутствие, которое не получало объяснения. Вы же говорите совсем о другом.

— Интересующий нас человек будет даже еще лучше. В его случае вообще не окажется никаких объяснений. Ищите не того, кто отсутствовал, а того, который отсутствовал в том месте, где он, по общему мнению, находился.

— Например, тех, кто был в командировке.

— С них следует начать, — согласился Хейвелок, отрывая следующую страницу. — Приступайте к делу с самых высоких постов. Чем выше, тем лучше. Помните, мы ищем человека, обладающего максимальным допуском к секретной информации. Чем выше пост, тем плотнее дымовая завеса, и тем лучше она работает. Помните о визите Киссинджера в Токио? Все полагали, что госсекретарь страдает от расстройства желудка, а он тем временем находился в Пекине.

— Теперь я начинаю понимать, почему так много говорят о ваших успехах.

— Если учесть все мои ошибки, — ответил Майкл, делая запись на вырванной из блокнота странице, — то я не способен толком разобрать выходные данные на коробке с корнфлексом. — Он поднялся, подошел к Брэдфорду и протянул ему две странички.

— Это список, о котором я говорил. Может, вы его просмотрите сразу, чтобы потом не возникало проблем?

— Естественно. — Брэдфорд с листочками опять уселся в кресло. — Кстати, теперь я бы не отказался выпить. Если не трудно — бурбон со льдом, пожалуйста.

— Я было решил, что вы так и не попросите. — Хейвелок вопросительно посмотрел на Дженну. Та кивнула. Он взял ее стакан и направился к столику с напитками.

— Для меня здесь есть пара сюрпризов, — произнес помрачневший Брэдфорд, поднимая глаза от списка. — С материалами Мэттиаса — встречами, отчетами, маршрутами — проблем нет. Но зачем вам эти данные о враче из Мэриленда? Прошлое, финансовое положение, список сотрудников, характеристика лабораторий. Мы тщательно проработали все это, поверьте.

— Охотно верю. Сказывается привычка моей прежней деятельности. Я просто вспомнил об одном моем знакомом с юга Франции — классном хирурге, который буквально теряет голову при одном виде игорного стола. Пару раз доктор проигрывался в пух и прах, и его приходилось выручать.

— Параллель здесь вряд ли уместна. Рандолф мог не работать с того самого момента, когда мама бросила на него первый взгляд в родильном доме. Его семейству принадлежит половина Восточного побережья, причем богатая половина.

— Но не люди, работающие на него, — заметил Майкл, наполняя стаканы. — У них даже захудалой лодчонки может не быть.

— Понимаю, — протянул Брэдфорд и снова опустил взгляд на список. В его голосе, правда, было больше удивления, нежели убежденности. — Но не уверен, что понимаю следующее. Вы хотите знать имена лиц в Пентагоне, входящих в Комитет ядерного планирования.

— Я читал где-то, что комитет делится на три группы, которые ведут между собой игры, меняясь сторонами, чтобы проверить целесообразность своей стратегии. — Он передал Брэдфорду бурбон и сел рядом с Дженной. Она взяла свой стакан, не спуская глаз с Майкла.

— Вы полагаете, что Мэттиас мог их использовать? — спросил заместитель госсекретаря.

— Не знаю. Должен же он кого-то использовать.

— Но с какой целью? В наших арсеналах нет ничего, о чем бы он не знал или не имел в своих досье. У него должна была быть такая информация, ведь ему приходилось вести переговоры.

— Мне хотелось бы ничего не упустить. Брэдфорд кивнул и со смущенной улыбкой сказал:

— Я, кажется, это уже слышал раньше. Хорошо. — Он вернулся к списку и прочитал вслух: — «Перечень нереализованных объектов за последние десять лет. Подробности о каждом. Источники: Управление консульских операций, ЦРУ, Армейская разведка»... Я не понимаю, что это означает.

— Они там знают. В перечне их будет много.

— Кого их?

— Имен людей, которых склоняли к переходу на нашу сторону и переход которых не состоялся.

— Да, но если они не пришли к нам...

— Москва не объявляет имен тех, кто убежал... Мы тоже не всегда делаем это. Одним словом, компьютерный список покажет текущее положение по каждому человеку.

Брэдфорд кивнул и молча продолжил чтение.

Дженна тихо дотронулась до руки Майкла и негромко произнесла по-чешски:

— Почему ты не скажешь о «памятливых»?

— Не время, — последовал ответ.

— Простите, вы о чем? — Заместитель госсекретаря поднял голову, поменяв местами листки с требованиями Хейвелока.

— Ничего особенного, — ответил Майкл, — она проголодалась.

— Я сейчас кончу, отправлюсь в Вашингтон и оставлю вас вдвоем. Остальное в списке не вызывает вопросов. Получение врачебных бюллетеней о состоянии Мэттиаса потребует санкции президента и серьезных дополнительных мер по обеспечению безопасности, но все это решаемо. Я сегодня вечером увижусь с Беркуистом.

— Но почему бы просто не доставить меня в Военно-морской госпиталь в Бетесде?

— Истории болезни там нет. Все документы, включая все допросы, произведенные под действием психотропных препаратов, хранятся в стальной комнате-сейфе на острове Пул. Их запрещено касаться и тем более вывозить без президентской санкции. Мне надо эти санкции получить. Я слетаю на остров завтра. — Брэдфорд прекратил чтение и в изумлении посмотрел на Хейвелока.

— Последний пункт. Вам действительно это надо? Что это вам даст? К нашему делу они не имеют никакого отношения.

— Рассматривайте это как реализацию моих личных прав, прав, вытекающих из Закона о свободе информации.

— Это может оказаться для вас крайне болезненно.

— О чем идет речь? — поинтересовалась Дженна.

— Он желает просмотреть материалы, полученные в результате тех двенадцати дней, которые сам провел в клинике, — пояснил Брэдфорд.

* * *

Они ужинали при свете свечей в элегантной столовой загородного дома. Столь резкий переход от смертельно опасной жизни к чрезмерному комфорту выглядел как-то нелепо. Контраст перехода подчеркивался присутствием крупного сдержанного мужчины, который оказался на удивление хорошим поваром, хотя выпуклость под полой его белой куртки, свидетельствующая о наличии пистолета, вряд ли что-то добавляла к его кулинарному искусству. Он был военным и стрелял так же хорошо, как готовил бифштекс «Веллингтон». В те моменты, когда повар покидал комнату, подав очередное блюдо или убрав со стола, Дженна и Майкл переглядывались, стараясь, впрочем, вполне безуспешно, удержаться от смеха. Но веселье длилось недолго; они были не в состоянии отключиться от обстоятельств.

— Ты доверяешь Брэдфорду, — сказала Дженна, когда они перешли к кофе. — Знаю, что доверяешь. Я всегда могу сказать, когда ты уверен в человеке.

— Ты права — доверяю. У него есть совесть, и за это ему пришлось дорого заплатить. Таким людям можно доверять.

— Почему же ты в таком случае остановил меня, когда я хотела сказать о «памятливых путешественниках»?

— Потому что он не смог бы заняться этим вопросом и лишнее знание ничем бы не помогло ему. Ты же слышала его; он человек очень методичный, привыкший делать все последовательно и при этом тщательно анализировать каждый шаг. В этом его ценность. С появлением проблемы «памятливых» ему пришлось бы действовать нелинейно.

— Нелинейно? Я не понимаю.

— Одновременно в дюжине направлений. Начав подозревать всех, он не станет искать единственно нужного человека, а примется изучать группы. Я хочу, чтобы он сосредоточился на идее «дымовой завесы», изучил все командировки обитателей кабинетов пятого этажа. При этом совершенно не важно, были ли это путешествия за пять кварталов или за восемьсот миль от госдепа. И пусть Брэдфорд работает, пока не наткнется на человека, который был не там, где он, по общему мнению, якобы находился.

— Ты, как всегда, все очень четко объяснил.

— Спасибо.

— Почему ты ничего не сказал о том, что он может действовать через подставных лиц-марионеток? Забыл?

Хейвелок посмотрел на нее сквозь колеблющиеся огоньки свечей, и его губы тронуло подобие улыбки. Она встретилась с ним глазами и тоже улыбнулась.

— Да, похоже на то, — произнес он усмехаясь. — Ты абсолютно права. Я как-то не подумал.

— Простительно. Ты составлял свой список и не мог всего охватить.

— Кстати, почему ты сама этого не предложила? Ты вовсе не казалась мне застенчивой.

— Одно дело — спрашивать, и совсем другое — давать указания или рекомендации. Я бы не хотела этого делать по отношению к Брэдфорду, прежде чем он станет воспринимать меня всерьез. Даже если мне придется так поступать, то лучше это делать в форме наводящих вопросов.

— Странно слышать. Он тебя принял; Беркуист все ему сказал. Нет авторитета выше.

— Я имела в виду совсем иное — внутреннее, психологическое восприятие, его характер. Он чувствует себя с женщинами неуверенно, что проявляется в нетерпении. Я не завидую его жене или возлюбленным, он заряжен внутренним беспокойством.

— Ему и вправду есть о чем беспокоиться.

— Все началось гораздо раньше, Михаил. Он представляется мне блестящим, талантливым человеком, в котором блеск и талант не слишком хорошо уживаются один с другим. Ему кажется, что он импотент, и это отражается на его женщинах... на всех женщинах.

— Я опять в обществе Зигмунда?

— Лимбургский сыр[64]! — рассмеялась Дженна. — Ты же знаешь, как я люблю изучать людей. Помнишь того лысого ювелира из Триеста, лавчонка которого служила почтовым ящиком для МИ-6? Ты сказал еще что-то похоже на «рогатик»?

— Рогатик. У него как будто рог единорога торчал под брюками, когда он прохаживался около тебя в лавке.

— А я тебе сказала, что он гей.

— И оказалась права, потому что сукин сын вовсе не обратил внимания, когда ты расстегнула блузку. Оказалось, что он крутился вокруг меня.

Они рассмеялись, и смех отразился эхом от обтянутых бархатом стен. Дженна потянулась через стол и коснулась его руки.

— Как хорошо, Михаил, что мы опять можем смеяться.

— Хорошо. Но я не знаю, как часто мы сможем делать это.

— Нам обязательно надо выкраивать время для смеха. Я думаю, что это страшно важно.

— Я люблю тебя, Дженна.

— В таком случае почему бы тебе не поинтересоваться у нашего кулинара с пушкой, где мы спим. Я не хочу казаться нескромной, дорогой, но мне не нравится, что между нами стол. Я тебя тоже люблю и мне хочется, чтобы ты был рядом.

— Значит, ты сообразила, что я не гей.

— Если только скрытый? Но я согласна и на самый минимум.

— Ты прямой человек. Я всегда утверждал это. Появился кулинар с пушкой.

— Еще кофе?

— Нет, спасибо, — ответил Хейвелок.

— Бренди?

— Спасибо, не надо.

— Телевизор?

— Как насчет телевизора в спальне?

— Прием картинки там отвратительный.

— Ничего, мы перебьемся, — ответил Майкл.

* * *

Хейвелок сидел в спальне на старинной скамье перед догорающим камином. Он вращал головой и разминал уставшие плечи. Ему было приказано сидеть под страхом лишиться милостей Дженны на семь лет, если он откажется повиноваться. Она спустилась вниз за бинтами, антисептиком и за всем остальным, что могло бы споспешествовать ее настоятельным медицинским устремлениям.

Десять минут назад они, держась за руки и негромко смеясь, вошли в комнату. Но когда она прильнула к нему, Майкл скривился от внезапно вспыхнувшей боли в плече. Дженна посмотрела ему в глаза, расстегнула рубашку и в свете настольной лампы внимательно изучила состояние повязки.

Внимательный охранник развел огонь в камине примерно час назад. Сейчас пламя гасло, но угли все еще сияли, каменная кладка дышала теплом.

— Садись и грейся, — приказала Дженна, подводя его к скамье. — Мы так и не удосужились купить аптечку первой помощи. Но у них внизу наверняка имеется все, что нужно.

— Скажи им, что это для оказания первой помощи, а не каких-то иных целей.

— Сиди спокойно, милый. Плечо выглядит неважно.

— Я о нем совсем не думал, просто ничего не чувствовал, — сказал Хейвелок ей вслед.

Это было сущей правдой. Начиная с Коль-де-Мулине, он совсем не думал о ране, и, если не считать отдельных приступов, не испытывал никакой боли. На это просто не оставалось времени. Это было настолько не важно, что не заслужило внимания. Слишком много навалилось на него — неожиданно и практически одновременно. Майкл обернулся и посмотрел на большое окно спальни, с таким же толстым зеркальным стеклом, как и внизу в кабинете. Он наблюдал, как играют на стекле отблески огня в камине, и думал о том, сколько же людей там, на улице, охраняют покой Пятого стерильного. Затем взгляд вернулся к красному зеву камина. Так много... так неожиданно... и все сразу... нужна ясная голова, чтобы быть в состоянии переработать и осмыслить тот поток информации, тех невероятных, немыслимых фактов, что хлынут вскоре, как из прорвавшейся плотины. Если он хочет сохранить способность соображать, он должен найти время для размышлений.

"— Как хорошо, Михаил, что мы опять можем смеяться.

— Хорошо. Но я не знаю, как часто мы сможем делать это.

— Нам обязательно надо выкраивать время для смеха. Я думаю, что это страшно важно".

Дженна права. Смех играет в жизни важнейшую роль. Особенно ее смех. Ему вдруг нестерпимо захотелось услышать его тотчас, немедленно. Ну, где же она? Сколько времени необходимо для того, чтобы найти пару пластырей и бинт? В любом из таких стерильных домов этого добра должно быть навалом. Так где же она?

С неожиданно вспыхнувшей тревогой он поднялся со старинной скамьи. Может, совсем другие люди — не из охраны Пятого стерильного — уже прокрались к дому? У него был определенный опыт в делах такого рода. Под прикрытием леса легче подобраться к охраняемому объекту... А Пятый стерильный стоит в окружении деревьев и густого кустарника — замечательное прикрытие для далеко не замечательных типов, планирующих похищение или убийство. Он сам умел незаметно проскользнуть, проникнуть, устранить врага, не потревожив тишины. А если он мог проделать это, то почему не могли и другие? Так где же она?!

Хейвелок быстро пошел к окну, но уже на полпути сообразил, что за пуленепробиваемым толстенным стеклом он не увидит, что происходит снаружи. Он оказался прав. Кинувшись к двери, он осознал еще одну неприятную вещь — он безоружен!

Он не успел взяться за ручку двери, как та открылась сама. На пороге стояла Дженна, держа в одной руке небольшой пластмассовый поднос с бинтами, ножницами, пластырем и антисептиком. Он облегченно вздохнул.

— Что случилось, Михаил? В чем дело?

— Ничего. Мне... просто захотелось размяться.

— Милый, да ты вспотел, — воскликнула Дженна, закрыв дверь, подойдя к нему и коснувшись его лба. — Что с тобой?

— Прости, мое воображение слегка разгулялось. Я... мне показалось, что ты отсутствовала дольше, чем... я ожидал. Прости.

— Точно, я отсутствовала дольше, чем ожидала. — Дженна взяла его за руку и подвела к скамье. — Снимай рубашку. — Поставив поднос, она помогла ему справиться с этим непростым делом.

— Вот как? — заинтересовался Майкл, высвобождаясь из рукавов. — Дольше, чем ожидала? Что же тебя задержало?

— Ну, если не считать маленького дельца под лестницей, — легкий флирт с поваром. Ты удовлетворен?.. Теперь не вертись, пока я не сниму это.

Дженна осторожно, со знанием дела подрезала края повязки на его плече и осторожно сняла ее.

— Вообще-то рана заживает неплохо, учитывая твое к ней отношение, — проговорила она, отлепив полоску хирургического пластыря. — В основном раздражение. Морская вода, вероятно, не допустила инфекции... Постой... сейчас будет немного больно.

— Еще как, — кривясь, откликнулся Майкл, когда Дженна начала протирать спиртом кожу вокруг раны и счищать остатки пластыря. — Кстати, помимо дела под лестницей, чем ты там занималась внизу? — повторил он вопрос. Дженна в этот момент накладывала на рану повязку.

— Немножко пококетничала. — Дженна наложила марлевый тампон, закрепила хирургическим пластырем и забинтовала. — Все. Сразу, может, и не полегчает, но выглядит гораздо лучше.

— Ты уходишь от ответа.

— А ты разве не любишь сюрпризов?

— Ненавижу.

— Kolace, — рассмеялась она и вылила спирт из пузырька на его обнаженное тело. — На завтрак у нас будут Kolace, — повторила Дженна и принялась массировать ему спину.

— Сладкие булочки?.. Ты сошла с ума. Нет, ты точно свихнулась! Мы провели двадцать четыре часа в аду, а ты толкуешь о горячих плюшках!

— Надо жить, Михаил. — Она вдруг заговорила тихо, и руки ее замерли. — Я поговорила с нашим вооруженным до зубов поваром и, кажется, имела успех. Одним словом, он сделает так, что к утру у нас будут абрикосы, сухие дрожжи... так... мускатный орех у него есть... земляной орех — тоже. Все необходимое он сегодня закажет. А утром — Kolace.

— Ушам своим не верю.

— Вот увидишь! — Она вновь рассмеялась, обхватив ладонями его лицо. — В Праге ты нашел пекарню, в которой выпекали Kolace. Тебе они страшно понравились, и ты попросил меня приготовить их как-нибудь.

— В Праге у нас были другие проблемы, не то что сейчас.

— Но мы-то те же, Михаил! Мы снова вместе, и грех не использовать такой счастливый момент! Однажды я тебя уже теряла. Теперь ты снова со мной. Пусть у меня, у нас будут счастливые моменты... Несмотря ни на что.

Он обнял ее.

— У тебя, у нас будет много таких моментов.

— Спасибо, дорогой.

— Люблю твой смех. Я тебе говорил об этом?

— Много раз. Ты говорил, что я смеюсь как маленький ребенок в кукольном театре. Помнишь?

— Да. И это правда. — Майкл чуть отстранился и взглянул ей в глаза. — Все именно так. Ребенок и неожиданный смех... иногда, правда, нервный ребенок. Бруссак это тоже заметила. Она рассказала, как ты в Милане раздела того несчастного ублюдка, измазав помадой и забрав одежду.

— Главное — кучу денег! — со смехом добавила Дженна. — Ты не представляешь, до чего же он был мерзок.

— Режин сказала, что ты смеялась как маленькая шалунья.

— Наверное, — задумчиво откликнулась Дженна, глядя на мерцающие угли в комнате. — Ведь она была моей единственной надежной, и я боялась, вдруг она откажется мне помочь. Понимаешь, наверное, только такие смешные воспоминания и помогли мне выдержать все это. Не знаю, но раньше это помогало.

— О чем ты?

Лицо ее было совсем рядом, но глаза... Глаза смотрели сквозь него.

— Мне пришлось бежать из Остравы, когда братьев убили, а я сама попала на крючок противникам Дубчека. Я поняла, что дома мне не жить. Я приехала в Прагу — и оказалась в другом мире, в мире насилия и ненависти. Иногда мне казалось, что я просто этого не вынесу... Но я твердо знала, что обязана вынести, вытерпеть, потому что прежнюю жизнь не вернуть. Поэтому я научилась жить воспоминаниями. Они помогали мне отключиться от Праги, от этого мира, наполненного страхом. Я вспоминала Остраву, братиков, которые катали меня на машине и забавляли разными смешными историями.

В минуты воспоминаний я ощущала себя свободной, я переставала бояться. — Она наконец взглянула на него. — Это, конечно, совсем не Милан... Но я все равно смеялась... Ну, хватит. Все это не имеет смысла.

— Еще как имеет! — возразил Майкл, снова прижимая ее к себе и глядя в глаза. — Спасибо тебе. Особенно по сравнению с последними днями. Во всех смыслах.

— Ты устал, милый. Я бы даже сказала — измучен. Вставай. Пора в постель.

— Я всегда слушаюсь своих докторов.

— Тебе надо отдохнуть, Михаил.

— Я всегда слушаюсь своих докторов, но только до определенного предела.

— Злодей, — тихонько рассмеялась Дженна ему в ухо. Длинные пряди светлых волос закрывали его лицо; рука Дженны покоилась на его груди. Но они не спали. Любовь, теплая и нежная не одарила их сном. Оба, казалось, не могли отвлечься от дневных мыслей.

Из приоткрытой двери ванной пробивалась слабая полоска света.

— Ты не дорассказал мне о том, что произошло на острове, — ясным голосом произнесла Дженна, не отрывая головы от подушки. — Брэдфорду ты сказал, что я все знаю, но это не так.

— Почти все, — откликнулся Хейвелок, глядя в потолок. — А кое-что я сам пока не могу уразуметь.

— Может, я смогу помочь? — Дженна сняла руку с его груди и приподнялась на локте.

— Боюсь, что никто не сможет. У меня в голове — бомба.

— Что это за бомба, дорогой?

— Я знаю Парсифаля.

— Ты что?!

— Так сказал Мэттиас. Он сказал, что я видел его среди тех, кто приходил к нему. Они приходят и уходят, — сказал он. — Эти, ведущие переговоры... Я должен его знать.

— И поэтому он так поступил с тобой, с нами? Почему он хотел вывести тебя из игры?

— Мэттиас сказал, что я никогда не смогу понять... самые страшные договоры имеют окончательные решения.

— И я была принесена в жертву?

— Да. Что я могу сказать? Он сошел с ума, был безумен, когда приказал начать дело против тебя. Ты должна была умереть. Я же оставался жить, но жить под наблюдением. — Майкл в горьком недоумении покачал головой. — Вот этого я и не могу понять.

— То, что я должна была умереть?

— Нет, что меня оставили в живых.

— Даже в безумии он продолжал любить тебя.

— Не он. Парсифаль. Если я представлял собой угрозу, то почему Парсифаль не убил меня? Почему этот приказ пришлось отдавать «кроту» три месяца спустя?

— Но Брэдфорд же объяснил, — заметила Дженна. — Ты увидел меня, вернулся к анализу событий на Коста-Брава, и это могло вывести тебя на «крота».

— Это все равно не объясняет поведения Парсифаля. Он мог расправиться со мной двадцать раз. Он не сделал этого. Почему? Здесь — сплошной туман. С кем мы имеем дело?

— Думаю, с человеком, который мыслит иррационально. В этом-то и весь ужас.

— Интересно...

* * *

Резкий, неприятный и громкий звонок вырвал Майкла из глубокого сна. Рука непроизвольно потянулась за несуществующим пистолетом. Майкл не сразу сообразил, что звонит телефон. Снимая трубку, он бросил взгляд на часы. Было четыре сорок пять утра.

— Слушаю!

— Хейвелок, это Брэдфорд.

— Что случилось? Где вы?

— В своем кабинете. Я здесь с одиннадцати вечера. Пришлось заставить людей поработать ночью. Все, что вам надо, будет доставлено в Пятый стерильный к восьми утра. Все, кроме материалов с острова Пул. На них потребуется еще несколько часов.

— И вы звоните в такой час, чтобы сообщить мне это?

— Конечно нет. — Было слышно, как Брэдфорд глубоко вздохнул. — Я, кажется, нашел его, — выпалил он быстро. — Действовал по вашему предложению. Начал искать того, кто мог быть не там, где должен был находиться. Наверняка я узнаю все позже утром; надо дождаться бумаг с острова. Если это окажется правдой, то это просто невероятно. Его прошлое, оценки успехов, военная служба...

— Больше ни слова! — приказал Майкл.

— Ваш телефон так же стерилен, как и дом.

— Мой — допускаю. А ваш, возможно, и нет. А может, и кабинет. Слушайте меня.

— Да.

— Ищите исполнителя. Живого или мертвого.

— Кого?..

— Того, кто сделал запись. Необходимо установить обратную связь. Вы меня понимаете?

— Думаю, да. Я уже работаю в этом направлении. Кое-что мне уже удалось обнаружить.

— Позвоните мне, как только все прояснится. С улицы, из телефона-автомата. Но ничего не предпринимайте. Не трогайте его. — Хейвелок положил трубку и посмотрел на Дженну. — Брэдфорд, по-видимому, нашел «Двусмысленность». Если это так, то ты права.

— Памятливый?

— Да. Путешественник.

Глава 29

Такого утра Пятый стерильный еще не видел и, скорее всего, больше никогда не увидит. Это мрачное убежище попало в руки его энергичной и предприимчивой обитательницы. Несмотря на напряженное ожидание звонка Брэдфорда, Дженна уже в восемь тридцать распоряжалась на кухне, а «кулинар с пушкой» был низведен до уровня помощника. Все ингредиенты были тщательно отмерены и смешаны под его одобрительным взглядом. Кулинарные барьеры рухнули, и вооруженный повар заулыбался. Были выбраны нужные противни и включен внушительных размеров духовой шкаф. Откуда-то возникли еще два охранника. Нюх безошибочно привел их на кухню, как мух на сладкое.

— Зовите меня просто Дженной, — предложила она новым знакомцам. Хейвелок тем временем был сослан за угловой столик. В утешение ему оставалась газета.

Произошёл обмен именами, на лицах появились широкие улыбки, и вскоре возник общий разговор, прерываемый взрывами смеха. Пошли сравнения, чей родной город лучше. Основой для сравнения служили ассортимент и качество продукции пекарен. В кухне Пятого стерильного витал дух вольницы. Создавалось впечатление, что ранее никто не пытался нарушить давящую обстановку тайного убежища, внести туда луч света. Теперь здесь посветлело, и источником этого света стала Дженна. Сказать просто, что она понравилась этим мужчинам, специалистам в искусстве убивать, — значит не сказать ничего. Они по-настоящему веселились, а веселье было нормальным явлением для Пятого стерильного. Весь мир мог отправляться к дьяволу — Дженна Каррас пекла Kolace.

Однако без пяти десять, после того как значительное количество сладких булочек было поглощено в кухне и распространено по окружающей территории, вернулась серьезная атмосфера, обычно присущая стерильному дому. Заработали системы охраны; на мониторах наблюдения появился бронированный фургон госдепа, который свернул с шоссе на длинную подъездную аллею. Его уже ждали.

В десять тридцать Хейвелок и Дженна уединились в элегантном кабинете, чтобы приступить к изучению документов и фотографий, которые уже были предварительно рассортированы на шесть пакетов различной толщины. Четыре пакета лежали на письменном столе перед Майклом, два — на журнальном столике рядом с софой, на которой устроилась Дженна. Брэдфорд, как всегда, поработал тщательно. Единственным недостатком полученных бумаг было большое количество дубликатов.

Время уже близилось к полудню. Солнце вовсю сияло за окном; пуленепробиваемые стекла, преломляя его лучи, посылали на стены радужные блики. Тишину нарушал лишь шорох переворачиваемых страниц.

Они бегло читали все подряд, как обычно это делается при таком объеме разнородных документов, пытаясь уловить суть и не вникая в детали, чтобы получить общее представление. К подробному анализу деталей они вернутся позже. Сосредоточенное изучение документов не мешало им время от времени обмениваться репликами.

— Посол Эдисон Брукс и генерал Малколм Хэльярд, — произнес Майкл, просматривая список имен, которые могли быть так или иначе связаны с мозаикой Парсифаля. — Они — главная опора президента, если ему придется открыть правду о Мэттиасе.

— В каком смысле? — откликнулась Дженна.

— После Антона это самые уважаемые люди в стране. Беркуист не сможет обойтись без них.

— Тут есть твое имя, — через несколько минут подала реплику Дженна.

— Где?

— В одном из ежедневников Мэттиаса.

— Давно?

— Восемь... нет, девять месяцев тому назад. Ты был у него в гостях. Это произошло, мне кажется, когда тебя вызвали для беседы с представителями персональной комиссии Консопа. Мы с тобой тогда еще не были хорошо знакомы.

— Достаточно хорошо для того, чтобы я стремился вырваться обратно в Прагу как можно скорее. Эти беседы в Вашингтоне обычно пустая трата тучи времени.

— Но ты как-то говорил мне, что они полезны, потому что с людьми на оперативной работе часто происходят странные метаморфозы и их периодически следует проверять.

— Ко мне это не относится. И кроме того, я говорил не «часто», а «иногда». Иногда им удается выявить... «ходячий пистолет».

Дженна положила листок на колени.

— Михаил, а не могло это случиться именно тогда? Во время визита к Мэттиасу. Может, там ты и встретил Парсифаля?

— Девять месяцев тому назад Мэттиас был в полном порядке. В то время Парсифаль не существовал.

— Ты говорил, что Мэттиас устал — «ужасно устал», если воспроизвести слова точно, и очень беспокоился за него.

— Об общем здоровье, а не о состоянии рассудка. Он был в здравом уме.

— Но все же...

— Неужели ты полагаешь, что я не перебрал всю нашу последнюю встречу по минутам? — прервал ее Хейвелок. — Я приехал в Джорджтаун и оставался у него два дня и две ночи, пока шло собеседование. Мы дважды с ним ужинали, оба раза вдвоем. Я никого не видел.

— Не может быть, чтобы никто за это время не приходил к нему.

— Безусловно приходили; у него не было ни минуты покоя с утра до позднего вечера.

— Значит, ты их видел?

— Боюсь, что нет. Ты просто не знаешь этого дома. Там целый лабиринт маленьких комнат! Гостиная — справа от прихожей, библиотека — слева. Через нее можно пройти в его кабинет. Мне кажется, Антону это нравилось. Таким образом он мог развести людей, которые, возможно, не хотели бы встречаться друг с другом. Посетители последовательно перемещались из одного помещения в другое. Он встречал их в гостиной, потом переводил в библиотеку и уж затем в sanctum-sanctorum[65], в свой кабинет.

— И тебя никогда не было в этих помещениях?

— В присутствии третьего лица — никогда. Если кто-то прерывал наш ужин, я оставался в столовой, расположенной в задней половине дома. Больше того, я никогда не пользовался парадным входом. Между нами существовала договоренность на этот счет.

— Да, помню. Ты не хотел, чтобы тебя видели вместе с ним.

— Я бы сформулировал это несколько иначе. Для меня была бы большая честь — я не шучу! — если бы нас увидели вместе. Но это было нерационально как для меня, так и для него.

— Но если не в те два дня, то когда? Когда ты мог видеть Парсифаля?

Майкл не скрывал своей растерянности.

— Мне следует шаг за шагом проследить чуть ли не полжизни. Что, кстати, прекрасно вписывается в общее безумие ситуации. В его воображении он видит меня сбежавшим с конференции. Конференцией Антон может называть что угодно — семинарские занятия, лекцию... Сколько их было? Полсотни? Сотня? Тысяча? Учеба в аспирантуре заняла немало времени. Как много я успел забыть? Что, где, когда, с какой целью? В каком моем прошлом обретается Парсифаль?

— Если он был в отдаленном прошлом, вряд ли бы ты представлял для него угрозу сейчас. — Дженна подалась вперед, охваченная новой мыслью. Ты сказал: «Парсифаль мог убить меня раз двадцать, но не сделал этого». Значит, Парсифаль не пытался тебя убить?

— Именно.

— Следовательно, он один из тех, кого ты знаешь давно.

— Не исключен и иной вариант. При убийстве всегда остается риск разоблачения. Не имеет значения, насколько ты осторожен, делаешь это сам или нанимаешь киллера — риск, пусть минимальный, но остается. Возможно, Парсифаль исключает для себя даже малейшую тень риска. Вполне вероятно, что он находится рядом со мной, а я не могу его выделить из общей толпы. Если бы я сумел вычислить, кто он, понять, как он выглядит, я знал бы, где его искать. В любом случае я думаю, что его сфера деятельности далека от нашей с тобой работы.

— "Крот" мог бы предоставить тебе и то, и другое — и имя, и внешность.

— Доброй вам охоты, господин заместитель госсекретаря! Черт побери, когда же он позвонит!.. Что ты еще там раскопала? — произнес он, возвращаясь к документам, посвященным врачу из Мэриленда.

— Я еще не досмотрела до конца дневника. Но в его поездках есть один, часто повторяющийся маршрут. Я не совсем понимаю, Михаил, почему так часто упоминается Шенандоа?

Майкл поднял глаза от бумаг. Вопрос Дженны породил в нем какое-то странное беспокойство, прозвучал выпадающей из аккорда нотой.

* * *

Эмори Брэдфорд из последних сил старался не закрыть глаза. Он не спал уже тридцать шесть часов, если не считать тех нескольких коротких моментов забытья, когда силы полностью оставляли его. Он обязан бодрствовать, время уже за полдень. Видеопленки новостей и фотографии с минуты на минуту должны прибыть из Нью-Йорка. После невнятных объяснений их согласилась предоставить одна из телевизи-оннь1х станций в качестве бартера за новый постоянный источник конфиденциальной информации в государственном департаменте. Заместитель госсекретаря уже заказал соответствующее оборудование, чтобы просмотреть пленки сразу по их получении. После этого он все будет знать точно.

Кто бы мог поверить?! Артур Пирс! Неужели все-таки он? Высокопоставленный представитель государственного департамента в американской миссии в ООН, первый помощник посла, карьерный дипломат, послужному списку которого можно только позавидовать! На всех характеристиках можно было прочитать одну и ту же резолюцию — «На повышение»! До появления в Вашингтоне он успел отличиться и на военном поприще. Если бы этот человек остался в армии, то уже далеко продвинулся бы по пути к посту председателя Объединенного комитета начальников штабов. Пирс появился в Юго-Восточной Азии в звании второго лейтенанта, закончив с отличием Мичиганский университет и получив прекрасную военную подготовку. Он прослужил подряд пять обязательных сроков, получил звание майора, награды за храбрость, поощрения за отличное командование и рекомендации продолжать военное образование на высшем уровне. И до Вьетнама его досье служило образцом пути юного американца из сельской местности: прислужник в церкви, бойскаут, главный оратор на выпускном балу в школе, стипендиат в колледже и университете, член самых привилегированных студенческих клубов... Как выразился генерал Хэльярд, Пирс мог быть просто символом Америки, как семья, флаг, Бог и яблочный пирог. Откуда у него связь с Москвой?

Но такая связь, видимо, существовала, если согласиться, что предположения Хейвелока о «дымовой завесе» имеют смысл. И особенно его последняя фраза: «Ищите исполнителя. Живого или мертвого». Но больше всего Брэдфорд прислушался к первоначальному совету: «Ищите человека, которого не было там, где, по общему мнению, он должен был находиться».

Раньше он довольно поверхностно — слишком поверхностно, ибо считал это не имеющим отношения к делу — просмотрел документацию, связанную с деятельностью миссии Соединенных Штатов в Совете Безопасности в дни событий на Коста-Брава. Среди документов были и конфиденциальные протоколы совещания делегации перед заседанием Совета Безопасности, кратко суммированные дипломатом по фамилии Карпентер. Его начальник Пирс, второе лицо вслед за послом, упоминался в записке довольно часто. Его предложения были глубоки, тонки — в полном соответствии с обликом их автора. При первом чтении Брэдфорд не обратил внимания на небольшую пометку в скобках, сделанную на протоколе совещания в четверг: (Пред. / Ф.К.).

За этой пометкой следовали существенные и развернутые рекомендации Пирса, адресованные послу. Брэдфорд первоначально не стал читать их, зная, насколько витиеват дипломатический язык, но семь часов тому назад он снова вернулся к документу. «Пред. / Ф.К.» означало: «ПРЕДСТАВЛЕНО ФРАНКЛИНОМ КАРПЕНТЕРОМ».

Иными словами, текст записан не со слов лично первого помощника посла Артура Пирса, а в изложении его подчиненного, Франклина Карпентера. Из этого следовал единственный вывод — Пирс отсутствовал. Не был там, где должен был быть.

Брэдфорд принялся за скрупулезное изучение документов. На четверг он обнаружил еще две пометочки «Ф. К.» в скобках, и на пятницу — еще три. Пятница. Теперь он увидел то, что не заметил ранее, и вернулся к началу недели. Это был конец года, операция на Коста-Брава проводилась в ночь на четвертое января. Воскресенье. Уик-энд.

В среду Совет Безопасности не заседал, потому что большая часть делегаций, сохранивших между собой подобие дружеских отношений, устраивали новогодние приемы. В четверг, в первый день Нового года, Совет как бы решил продемонстрировать миру, что недаром ест свой хлеб, и заседание провел. То же и в пятницу. В субботу и воскресенье заседаний не было.

Следовательно, если Артур Пирс был не там, где ему положено было быть, и оставил инструкции подчиненному передать предложения, он вполне мог улететь из страны во вторник вечером и провести в районе Коста-Брава пять дней. Если, конечно... если... если... Одним словом — сплошная «Двусмысленность».

В этот момент он и позвонил Хейвелоку, который подсказал следующий шаг. Надо искать исполнителя.

Несмотря на столь ранний час, Брэдфорд позвонил дежурному телефонисту и распорядился срочно разыскать некоего Франклина Карпентера. Через восемь минут дежурный сообщил, что Франклин Карпентер оставил службу в государственном департаменте чуть более трех месяцев тому назад. По номеру телефона, указанному в его личном деле, никто не отвечал. Брэдфорд дал ему имя еще одного человека, который был упомянут в списке американской делегации на том совещании в четверг. Это был дипломат невысокого ранга, и он, вне всякого сомнения, должен был находиться в Нью-Йорке.

Телефонист позвонил в пять пятнадцать утра и сообщил, что атташе на линии.

— Говорит заместитель государственного секретаря Брэдфорд... Первой реакцией полусонного атташе было изумление, смешанное с изрядной долей страха. Брэдфорду пришлось потратить несколько минут, чтобы привести в чувство своего собеседника и вернуть его к событиям более чем четырехмесячной давности.

— Вы теперь припоминаете?

— Более или менее, как мне кажется.

— Не произошло ли к концу недели нечто, показавшееся вам необычным?

— Ничего не приходит на ум, сэр.

— В эти дни, а если точнее, в четверг и пятницу, в заседаниях принимали участие господин посол, представитель госдепа Артур Пирс, вы и человек по фамилии Карпентер, правильно?

— Я бы поменял местами двух последних. Я самая низкая фигура на тотемном столбе.

— Все четверо присутствовали на совещаниях оба дня?

— Ну... наверное... Прошло четыре месяца, каждый день не упомнишь. Список участников вам все скажет.

— Четверг был последним днем года. Может быть, это вам что-то подскажет?

В трубке воцарилось долгое молчание. Когда человек на другом конце линии заговорил, Брэдфорд прикрыл глаза.

— Да, — произнес атташе. — Теперь я точно вспомнил. Меня, возможно, записали как присутствующего, но меня там не было. Начальству приспичило, простите, сэр.

— Ничего, я понимаю. Что же сделал заместитель госсекретаря Пирс?

— Он срочно направил меня в Вашингтон подготовить аналитическую записку по Среднему Востоку. Я потратил на это почти весь уик-энд, а он, к вашему сведению, не использовал справку. До сего дня даже не поинтересовался о ней.

— И последний вопрос, — сдерживая волнение, негромко произнес Брэдфорд. — Что означает ситуация, при которой предложения члена делегации передаются послу не лично, а через вторые руки?

— Это совсем просто. Дипломаты старших рангов всегда стараются учесть возможные инициативы оппонентов и заранее в письменном виде готовят контрпредложения. Если они по какой-либо причине отсутствуют в зале заседаний в тот момент, когда подобные инициативы выдвигаются, соответствующие тексты всегда у посла под рукой.

А это не опасно? Разве не может кто-нибудь посторонний написать нечто от имени официального лица и подложить послу?

— Нет, так не делается. Нельзя просто положить бумаги и исчезнуть. Автор должен находиться в пределах досягаемости. Это правило. Допустим, послу понравилось предложение, он выступил, но получил возражения, против которых у него нет достаточных аргументов. В этом случае вызывается автор записки, чтобы избежать оплошностей.

— Заместитель госсекретаря Пирс сделал несколько таких письменных предложений в четверг и пятницу.

— Для него это вполне естественно. Он половину времени проводит вне зала заседаний. Я бы сказал, он пашет как дьявол в кулуарах, нажимая на все известные ему кнопки, и очень успешно. Это впечатляет. Даже Советы симпатизируют Пирсу.

Еще бы, мистер атташе, не симпатизировать, если они могут парировать все наши контрпредложения, зная их заранее, подумал Брэдфорд.

Вслух же он произнес:

— Я сказал, что это был мой последний вопрос, но не могу ли задать еще один?

— Не смею спорить с вами, сэр.

— Что случилось с Карпентером?

— Хотел бы я знать. Мне ничего о нем неизвестно. Думаю, он просто сломался.

— Что вы имеете в виду?

— Да, вы не знаете. Его жена и дети погибли в автокатастрофе за пару дней до Рождества. Как вам понравится видеть три гроба под рождественской елкой с нетронутыми подарками?

— Весьма сожалею.

— Он проявил настоящее мужество, появившись так скоро на службе. Конечно, мы все считали, что для него лучше находиться среди друзей и знакомых, чем переживать все это в одиночестве.

— Полагаю, мистер Пирс придерживался того же мнения?

— Да, сэр. Как раз он и сумел убедить Карпентера вернуться на работу.

— Понятно.

— Но однажды утром он просто не появился на службе. На следующий день пришла телеграмма с просьбой о немедленной отставке.

— Это выглядит довольно странно, не так ли? Я бы даже сказал — неприлично.

— После того, что ему пришлось пережить, никто не хотел, настаивать на формальностях.

— Заместитель госсекретаря тоже так считал?

— Да, сэр. Собственно, мистер Пирс и высказал идею о том, что Карпентер решил просто исчезнуть. Надеюсь, с ним все в порядке.

«Он мертв, мистер атташе. Исполнитель мертв».

Восход солнца застал Брэдфорда по-прежнему за работой, от которой уже ломило глаза. Он изучал листки регистрации прихода и ухода на работу за тот день, когда кто-то воспользовался кодом «Двусмысленность» и направил в Рим команду «не подлежит исправлению». И он нашел то, что ожидал: Артур Пирс в этот день находился не в Нью-Йорке, а в Вашингтоне, в своем кабинете на пятом этаже. В шестом часу вечера он, естественно, отметил свой уход, одновременно, судя по записям, с несколькими другими сотрудниками. Не составляло никакого труда выйти с группой, зарегистрировать свой уход и тут же вернуться к себе. Он мог провести там всю ночь, утром отметиться в книге прихода, и никто бы ничего не заметил. Он сам сегодня поступит точно так же.

Теперь он вернулся к пентагоновским документам, набранным мельчайшей нонпарелью, повествующим о необычных достижениях юного героя на военном поприще. Где же, черт побери, таится зацепка, которая даст выход на его связи с Москвой?

К восьми часам утра Брэдфорд полностью утратил способность соображать, откинулся на спинку кресла и заснул. В восемь тридцать пять его разбудил шум за дверью кабинета. В государственном департаменте начинался новый день. Заработали кофеварки, секретарши перелистывали блокноты с расписанием деловых встреч, ожидая появления отутюженного и накрахмаленного начальства. Неписаный закон госдепа соблюдался неукоснительно: пышные кудри, неухоженные бороды и кричащие галстуки исключались напрочь. Брэдфорд встал и вышел в приемную, чтобы поздороваться со своей секретаршей, женщиной средних лет. Только увидев нескрываемое изумление на ее лице, Брэдфорд сообразил, что в мятой рубашке без галстука, со щетиной на лице и воспаленными от бессонной ночи глазами он производит весьма странное впечатление.

Попросив кофе, он направился в туалет, чтобы хоть как-то привести себя в порядок.

В десять утра, памятуя о предупреждении Хейвелока, он вышел на улицу, чтобы из автомата договориться о присылке пленок и фотографий из Нью-Йорка. У него возникло искушение позвонить президенту. Подумав, он решил не делать этого и пока ничего никому не говорить.

Брэдфорд взглянул на часы и обнаружил, что прошло всего три минуты с того момента, когда он это делал последний раз. Было двадцать две минуты первого. «Челнок» между Нью-Йорком и Вашингтоном летает с интервалом в пятнадцать минут. С каким же рейсом прибудет бесценный груз?

Негромкий стук в дверь прервал его размышления; сердце учащенно забилось.

— Войдите!

Но это оказалась секретарша. К утреннему удивлению на ее лице добавилась озабоченность.

— Если вы не возражаете, я пойду перекусить.

— Конечно, Лиз.

— Может, вам принести что-нибудь?

— Ничего не надо. Спасибо.

Женщина помялась в дверях, и, помедлив, спросила:

— Как вы себя чувствуете, мистер Брэдфорд? С вами все в порядке?

— Да. Все прекрасно.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Перестать обо мне беспокоиться и пойти поесть, — попытался улыбнуться Брэдфорд. Но улыбка не получилась.

— Хорошо, я скоро вернусь.

Если бы она только знала, подумал заместитель госсекретаря. Зазвонил телефон. Охранник из вестибюля сообщил, что на его имя из Нью-Йорка поступило немаркированное отправление.

— Распишитесь за него и отправьте, пожалуйста, наверх в сопровождении охраны.

Через семь минут пленка была помещена в видеомагнитофон, и на экране возникло изображение зала Совета Безопасности ООН. В нижнем углу картинки светилась дата: «Вт., Дек., 30.14:56». Выступал посол Саудовской Аравии. Через несколько минут последовала горячая реакция других делегаций. Вначале израильской, потом египетской и затем американской. Брэдфорд нажал кнопку паузы и изучил картинку. Все четверо были на месте: в первом ряду посол и его первый помощник Артур Пирс, за ними — еще двое. Он нажал кнопку ускоренной перемотки; подробности выступления саудовского посла его не интересовали. Через некоторое время он вернул нормальный просмотр, увидел тот же сюжет и собрался было прокрутить пленку дальше, но в этот момент камера показала американскую делегацию. Пирса на месте не было.

Брэдфорд отмотал пленку назад и наконец нашел то, что хотел. Представитель дружественной страны не может просто так выйти из зала во время выступления союзника. Все верно. Вот Пирс взглянул на часы, он склонился к уху посла и прошептал что-то, затем повернулся к сидящему за ним атташе. Тот кивнул. Пирс двинулся к выходу. В динамике зазвучал женский голос:

— Как стало известно, представителя делегации США пригласили к телефону. Не исключено, что звонит государственный секретарь, у которого имеются комментарии к яркому выступлению господина Ибн-Кашани.

Брэдфорд, время от времени притормаживая, погнал пленку вперед. Выступление завершилось, несколько делегаций аплодировали стоя. Артур Пирс не вернулся на свое место.

«Чтв., Янв. 1.10:43». — Поздравительная речь Председателя Совета Безопасности по случаю Нового года. Пирса нет на местах американской делегации. На его месте другой человек, по-видимому, Франклин Карпентер. Раньше он сидел за послом, сейчас же сидит рядом, с пачкой документов в руках.

«Птн., Янв. 2.16:10». — Провокационное выступление представителя китайской делегации. Все пользуются наушниками, чтобы слушать в переводе. Пирса на месте нет.

«Пн., Янв. 5.11:43». — Пирса нет.

«Пн., Янв. 5.14:16». — Пирса нет.

«Пн., Янв. 5.16:45». — Артур Пирс на своем месте, одобрительно кивает головой, слушая выступление посла Йемена.

Брэдфорд выключил видеомагнитофон и посмотрел на пакет, в котором находились фотографии, сделанные в Нью-Йорке во время новогодних приемов. В сущности, они ему уже были не нужны. Он и так знал, что второе лицо американской делегации — заместитель госсекретаря не появлялся ни на одном из них.

Он был в это время на Коста-Брава.

Осталось провести еще одну проверку. С помощью компьютера на нее потребуется не более минуты. Брэдфорд поднял телефонную трубку, вызвал транспортную справочную службу, сделал запрос и стал ждать, потирая покрасневшие глаза и регулируя дыхание. Ответ поступил через сорок семь секунд.

— Во вторник 30 декабря из Нью-Йорка в Мадрид было пять рейсов. В десять утра, в двенадцать, в час пятнадцать, в два тридцать и в пять десять... В понедельник 4 января из Барселоны через Мадрид — четыре рейса. Первый — вылет в семь тридцать утра по местному времени, прибытие в аэропорт Кеннеди в двенадцать двадцать одну по восточному стандартному времени; второй — вылет в девять пятнадцать по местному, прибытие — в пятнадцать ровно...

— Благодарю вас, — сказал Брэдфорд. — Достаточно. Этого действительно было вполне достаточно. Пирс улетел в Мадрид во вторник в семнадцать десять и вернулся в понедельник рейсом из Барселоны в девять пятнадцать утра, что позволило ему оказаться в здании ООН без четверти пять по восточно-европейскому стандартному времени. Где-то в списке пассажиров можно найти имя, которое не имело никакого отношения к имени члена делегации США в Организации Объединенных Наций.

Брэдфорд глубоко вздохнул и повернулся на своем вращающемся кресле к окну. Там, внизу, разбегались в разные стороны улицы города, окаймленные рядами деревьев. Настало время выйти на одну из этих улиц и найти подходящую телефонную будку. Хейвелок должен все узнать.

Брэдфорд поднялся и, обходя письменный стол, направился к стулу у стены, на спинку которого были наброшены его пиджак и пальто.

Дверь открылась без стука. Заместитель госсекретаря замер. В дверях, прислонившись к косяку, стоял другой заместитель госсекретаря. Его темную шевелюру ото лба к затылку пересекала полоса седых волос. Это был Пирс.

Он выпрямился и, твердо глядя в глаза Брэдфорду, произнес ровным, подчеркнуто скучным тоном:

— Вы отвратительно выглядите, Эмори. Вы очень устали. Кроме того, вам не хватает опыта. Недостаток опыта в сочетании с усталостью дает весьма неприятный эффект и приводит к ошибкам. Когда беседуешь с подчиненными, не следует забывать предупреждать их о конфиденциальности разговора. Тот молодой человек, что занял место Карпентера, был страшно возбужден сегодня утром.

— Вы убили Карпентера, — прошептал Брэдфорд внезапно севшим голосом. — Он не уходил в отставку, вы его убили.

— Карпентер испытал тяжелое моральное потрясение.

— Боже мой... его жена и дети! Это тоже дело ваших рук!

— Всегда следует планировать свои действия, выстраивать обстоятельства, направлять поступки... Вы сами это прекрасно знаете, не так ли? Господи, да в прошлом вы бы и глазом не моргнули из-за этой истории. Скольких убили вы? До вашего славного обращения в другую веру, хочу я спросить. Я был там, Эмори, и видел, что вы натворили.

— Но вы же добровольно пошли туда...

— И ненавидел каждую секунду своего пребывания там. Меня тошнило от бессмысленных утрат, от количества трупов и лжи. Бесконечной лжи — как из Сайгона, так и из Вашингтона. Вы устроили бойню для мальчишек — с той и с другой стороны.

— Но почему вы? Это же не поддается никакой логике! Почему именно вы?

— Просто потому, что таково мое изначальное предназначение. Мы — по разные стороны баррикад, Эмори, и я верю в правоту своего дела гораздо больше, чем вы — в правоту своего. Это понятно; вы видите, что здесь происходит и ничего не можете изменить. А я не только могу, но и обязательно сделаю это. У человечества есть иной, более привлекательный, чем ваш, путь. И мы выведем на этот путь весь мир.

— Каким образом? Взорвав его? Втянув нас всех в ядерную войну, которой не должно было произойти?

Пирс молча сверлил глазами Брэдфорда.

— Значит, это правда, — ровным голосом произнес он. — Им все-таки удалось...

— Вы не знали... Боже мой!

— Не казнитесь, Эмори, мы были близки к решению. Нам сообщили — мне сообщили — о том, что он сошел с ума и разрабатывает какой-то жуткий план, от которого содрогнется весь мир, а Соединенные Штаты навсегда утратят доверие человечества. Когда все закончится и документы окажутся в наших руках, мы будем способны либо диктовать свои условия, либо повести дело на уничтожение — выбор остается за нами. Однако при любом повороте событий с вашей системой будет покончено. Она будет стерта с лица земли, над которой вы так измывались.

— Вы абсолютно не правы... Это трагическое заблуждение! — У Брэдфорда перехватило горло; он мог говорить только шепотом. — Огромные ошибки — да! Серьезнейшие просчеты в оценках — да!.. Но мы способны взглянуть своим ошибкам и просчетам в лицо. В конечном итоге мы всегда пытаемся их исправить!

— Только тогда, когда вас схватят за руку. Потому что вы боитесь проигрывать, а без этого вам не выиграть никогда!

— Вы думаете, что ответ — в подавлении свободы? Вы полагаете, что, если заткнуть людям рот — их не услышат?

— Там, где не надо, не услышат. Вот вам практический ответ. Вы, впрочем, нас никогда не понимали. Вы читали наши книги, но не улавливали их смысла, вы даже предпочли не обращать внимания на некоторые специфические моменты. Маркс говорил, Ленин подтверждал, но вы не желали слушать. Наша система пребывает в постоянном изменении. Прежде чем изменения прекратятся, будет пройдено несколько фаз. В один прекрасный день мы достигнем полной свободы, не такой, как ваша. Не ложной.

— Вас выкормили с ложечки! Никаких дальнейших изменений? Да люди просто обязаны меняться. Каждый день! В соответствии с погодой... потребностями... новыми рождениями... смертями. Вы не сможете превратить их в автоматы, они не выдержат! Вот что вы не можете понять. Именно вы страшитесь проиграть и не позволяете никому спорить с вами.

— Поговорите с теми, кто вкусил плоды нашего шестидесятилетнего прогресса. С большими учеными, медиками, инженерами... подавляющее большинство их родителей не умели читать.

— Вы выучили детей, но отняли книги.

— Я полагал, что вы умнее. — Пирс отошел на несколько шагов от двери и приблизился к Брэдфорду. — Итак, вы не можете найти его, не так ли? Он произвел на свет свои ядерные проекты и нырнул в подполье. Вам неизвестно, кому он показал результаты своих трудов или даже продал их. Вы в панике.

— Вы тоже не можете его найти. Вы его потеряли.

— Но нам известно, кто он. Мы изучили его привычки, его потребности, его способности. Подобно всем выдающимся умам, он человек сложный, но предсказуемый. Мы его обязательно отыщем. По крайней мере, нам, в отличие от вас, известно, где искать.

— Но он в свое время сбежал от вас, не так ли?

— Под влиянием минуты. Он был не согласен с бюрократами, лишенным воображения начальством, а вовсе не с общими целями государства. Когда он впервые пришел ко мне, я легко мог захватить его, но предпочел этого не делать. Он запросил слишком высокую цену. Понимаете, он верит нам, а не вам, это совершенно ясно, и никогда вам не поверит. Его отец был крепостным крестьянином князя Ворошина. Этот аристократ повесил его только за то, что тот зимой убил кабана, чтобы накормить погибающее от голода семейство. Этот человек ни в коем случае не выступит против нас.

— Кто эти «вы»? В результате событий на Коста-Брава мы поняли, что Москва отрекается от вас. КГБ не имел никакого отношения к убийству на пляже и никогда не санкционировал его.

— Не санкционировано теми, с кем вам приходится иметь дело. Это усталое старичье, приспособленцы. Они утратили перспективу, не видят нашего будущего, нашего высокого предназначения, если угодно. Мы же устремлены вперед. — Пирс окинул взглядом телевизор с видеомагнитофоном и стопку кассет. — Откуда это? Из фильмотек телекомпаний или из архивов? Запечатленные образы, с помощью которых можно установить правду и расследовать преступление. Хорошо придумано, Эмори. — Пирс поднял глаза на Брэдфорда. — А может, Эмори, сюда стоит добавить еще одно "п" — присутствие? Пленки вам скажут все, в отличие от хилых объяснений дипломата, лишь по недоразумению величаемого послом. Он сверится со своими записями и заявит, что в те дни я дал ему превосходные рекомендации, и поклянется, что я присутствовал на заседаниях, Может, вас позабавит, если я скажу, что в кулуарах я частенько беседовал со своими истинными коллегами и советовал обращаться с ним полегче, давать возможность иногда и побеждать. Нет, Эмори, посол был ниспослан мне небесами.

— Нет, меня это совершенно не забавляет. Пирс подошел вплотную к Брэдфорду. Теперь они стояли лицом к лицу.

— Гавличек вернулся, не так ли?

— Кто?

— Мы предпочитаем его настоящее имя. Михаил Гавличек, сын Вацлава, враг народа, названный в честь деда, уроженца Ровно, города по ту сторону Карпат. Вам ведь известно, что Михаил — русское, а вовсе не чешское имя? Впрочем, вы можете и не знать этого, вы слишком мало значения придаете прошлому. При ином повороте событий он сейчас мог находиться на моем месте. Михаил по-настоящему талантливый человек, и очень жаль, что он так жестоко ошибся. Итак, он здесь?

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Бросьте, Эмори. Эта бездарная статья в газете об убийстве в Морнингсайд-Хайтс, неуклюжая попытка госдепа выгородить своего человека. Тот старый еврей кое-что скрывал, не так ли, Эмори? И патологический убийца Гавличек прострелил ему башку в попытке это выяснить. Вы прикрыли его, потому что он узнал о вашей роли и наверняка получил информацию о девушке. Теперь он вам нужен, потому что владеет взрывоопасной для вас информацией. Вы с ним договорились. Вам пришлось рассказать всю правду — иного пути у вас не было. Все это связано с Коста-Брава, не так ли?

— Это вы связаны с Коста-Брава!

— Естественно. Нам нужно было скомпрометировать одного из самых влиятельных людей западного мира. И я хотел убедиться, что все выполнено должным образом. Мы довели дело до конца, у вас же кишка оказалась тонка.

— Но вы же не знали, почему мы начали операцию. Да и сейчас не знаете.

— Неужели, Эмори, вы не видите, что ваши мотивы не имеют для нас никакого значения? Он сходил с ума. Вы своими невероятными претензиями сами подталкивали его к этому. Он был талантливейший человек, который мог работать за десятерых. Я бы назвал это грузинским синдромом, Эмори. Сталин, когда его убивали, уже был бессвязно бормочущим идиотом. От нас требовалось всего-навсего подливать масла в бушующее пламя фантазий Мэттиаса, удовлетворять все его прихоти, поддерживать жалобы и раздувать подозрения... и тем самым поощрять безумие. Потому что это безумие — лучшее свидетельство безумия этой страны.

— Теперь никаких свидетельств не останется. Аннигиляция и полное уничтожение всего живого.

Пирс медленно кивнул головой в знак согласия.

— Да, такой риск есть, но не следует бояться проигрыша.

— Не он, а вы сошли с ума!

— Отнюдь. В этой гибели, в этой катастрофе будете виноваты вы, и только вы. Мнение мирового сообщества, к которому вы так часто взывали, позаботится об этом. Сейчас важно только одно: необходимо найти человека, который в одиночку провел Мэттиаса по пути к безумию, и получить у него документы. Не беспокойтесь о Гавличеке. Ведь, в конце концов, вы, а не мы пожелали объявить его «не подлежащим исправлению».

— Но вы, вы сделали это!

— В тот момент это было необходимо. Сейчас надобность отпала. Теперь он нам поможет. Я не шутил. Он один из самых талантливых оперативников, которые когда-либо работали на вас. У него великолепное чутье. С его опытом и нашими знаниями мы отыщем человека, который поставил на колени ваше правительство.

— Я уже сообщил, что вы из себя представляете, — прошептал Брэдфорд.

— В таком случае за мной бы уже следили от самого аэропорта. А слежки не было. Следовательно, вы никому ничего не успели сказать, потому что сами узнали обо мне всего несколько минут назад. Я занимаю слишком заметный пост, чтобы быть обвиненным без убедительных доказательств человеком вроде вас. Вы совершили в жизни слишком много ошибок и не можете себе позволить еще одну. Этот город не любит вас, мистер заместитель государственного секретаря.

— Хейвелок убьет вас, как только увидит.

— Не сомневаюсь, что он так сделает, если только увидит. Но это, согласитесь, уже его проблема. Мы знаем Гавличека, он же нас — нет; и обо мне он не знает. Это ставит его в весьма невыгодное положение. Мы будем просто следить за ним, не более того.

— Вам ни за что не отыскать его! — Брэдфорд двинулся налево, но Пирс преградил ему путь и прижал к стене.

— Не стоит, Эмори. Вы устали и очень слабы; вы умрете раньше, чем успеете закричать. А что касается поисков Гавличека... Сколько всего у нас стерильных? С первого по семнадцатый? Кто же посмеет не сообщить мне, человеку, способствовавшему стольким перебежчикам, какие из этих убежищ свободны, чтобы я смог поместить туда новый «улов», или, лучше сказать, предстоящий возможный «улов»? Подождите умирать, Эмори. Лучше скажите мне, где этот катастрофический документ. Я полагаю, что в ваших руках только копия. Оригинал висит над вашей головой на очень тонкой нити подобно ядерному дамоклову мечу.

— Документ там, куда вам никогда не добраться.

— Охотно верю, — согласился Пирс. — Но вы-то можете сделать это.

— Ничего не выйдет... можем мы или нет...

— К сожалению, и этому я охотно верю.

Пирс неожиданно вытянул правую руку и обхватил обнаженное предплечье Брэдфорда. Одновременно левой рукой он зажал рот хозяину кабинета и развернул боком к себе. Через несколько мгновений зрачки Брэдфорда расширились, затем его глаза закрылись и из горла раздался приглушенный хрип. Заместитель госсекретаря рухнул на пол, и Пирс отвел руку с зажатой между пальцев иглой. «Крот» подбежал к письменному столу, сдвинул в сторону кассеты и прочитал лежавшее под ними письмо, напечатанное на официальном бланке. Он поднял телефонную трубку, нажал кнопку внешней связи и набрал нужный номер.

— Федеральное бюро расследований, нью-йоркское отделение, — раздался ответ.

— Отделение внутренней безопасности, пожалуйста! Агента Абрамса.

— Абраме слушает, — послышался через несколько секунд мужской голос.

— Надеюсь, ваше путешествие было благополучным?

— Полет прошел гладко, — последовал ответ. — Продолжайте.

— Существует некий Р.Б. Деннинг, исполнительный директор отдела новостей «Всеамериканской телевизионной сети». Он передал пленки из своей фильмотеки в государственный департамент, но совсем не тому человеку. Это психически неуравновешенный тип по имени Брэдфорд, чьи намерения враждебны интересам правительства Соединенных Штатов. В припадке ярости пленки были Брэдфордом уничтожены. Для блага компании в целом Деннингу следует хранить молчание. Государственный департамент весьма сожалеет... приносит свои... et cetera et cetera[66]. Все это весьма срочно.

— Я позвоню ему немедленно и все сообщу, даже если он приканчивает свое второе мартини.

— Можете добавить, что госдеп может решить сократить в будущем свое сотрудничество со «Всеамериканской», так как они направляют свои материалы без должной проверки по существующим официальным каналам. Однако если все станут сотрудничать во благо страны...

— То все будет в порядке, — закончил «памятливый путешественник» из Нью-Йорка. — Я все понял.

Пирс положил трубку, подошел к телевизору и аккуратно откатил его к стене. Надо распорядиться, чтобы видеомагнитофон унесли в какой-нибудь другой кабинет. От пленок не останется и следа; ничего нельзя будет доказать.

* * *

Не было ни вопля ужаса, ни крика протеста, ни проклятья богам; был всего лишь звон разбившегося стекла в огромном окне седьмого этажа и стремительное падение тела.

Те, кто видел Брэдфорда утром, сказали, что он был вне себя и, видимо, поступил так, как и должен был поступить — в последнем приступе отчаяния решив разом покончить со всем, что его мучило. Он больше не имел сил бороться с собой. Все знали, что он так и не смог до конца избавиться от душевных терзаний конца шестидесятых годов. Он принадлежал к тому поколению, чье время ушло. И он так и не смог осмыслить той роли, которую сам сыграл для ускорения этого ухода. Существо дела ускользало от него и, в конце концов, он остался лишь шепотом в тени, шепотом, беспокоившим некоторых, но оставляющим равнодушными большинство. Это большинство видело его бессилие изменить что-то.

Такие мысли появились в некоторых вечерних изданиях. Тон некрологов колебался от теплого до ледяного в зависимости от того, под какими знаменами выступали редакции газет. Обращал на себя внимание тот факт, что все публикации отличались краткостью; по-настоящему его смерть никого не взволновала. Непоследовательность не шла ни в какое сравнение с наиболее обожаемым прессой грехом — твердолобостью. Кто меняет позиции — тот слабак. Нам нужен либо Иисус, либо ковбой с квадратной челюстью. Скажите, кто способен вместить в себе обоих?

Заместитель государственного секретаря Эмори Брэдфорд, убежденный ястреб, превратившийся в страстного голубя, умер. Умер. Разумеется, покончив с собой.

В его кабинете каким-то образом оказался видеомагнитофон — совершенно неуместный для серьезного политика. Оказалось, что его доставили не туда. Сотрудники из Г-12 на третьем этаже подтвердили свой запрос на видео. Телевизор так и остался стоять у стены. По всей видимости, им никогда не пользовались.

Глава 30

— Ты не мог предотвратить этого, — твердо произнесла Дженна, остановившись перед письменным столом Хейвелока. — Тебе не разрешили появляться в государственном департаменте, и ты с этим согласился. Если «крот» тебя увидит, то либо тихо убьет тебя и останется на своем месте, либо испугается и рванет в Москву. Ты хочешь поймать его, а твое появление — лучший способ помешать этому.

— Может, я и не смог бы предотвратить, но смог бы сделать так, чтобы его смерть, да и жизнь оказались более осмысленными. Он хотел мне все рассказать, но я приказал ему молчать. Эмори сказал, что мой телефон так же стерилен, как и дом, но я не согласился.

— Нет, ты ответил не так. Ты сказал, что его телефон, его кабинет могут оказаться не стерильными. И это вполне логично, учитывая твой многолетний опыт. И я до сих пор уверен, что в госдепе сидит какой-нибудь «памятливый», который мог поставить «жучки» в его кабинете.

— Ты знаешь, что лет тридцать назад одному параноику по фамилии Маккарти тоже повсюду чудились вражеские агенты. Он чуть не разрушил страну и восстановил всех против всех при помощи страха и ненависти.

— Может, он тоже был из «памятливых». Кто мог сделать это лучше?

— Вполне вероятно. «Памятливый» является «абсолютным патриотом». Он от всех постоянно требует клятв верности, потому что сам не испытывает угрызений совести, когда ставит подпись под присягой.

— Так вот кого тебе следует искать, Михаил. Тотального патриота, человека с абсолютно незапятнанным прошлым. Он и окажется «кротом».

— Если бы мне удалось узнать, чего ждал Брэдфорд вчера утром, мы бы вышли на нужного человека. Эмори сказал, что будет знать точно ближе к полудню. Это означает, что он ждал доказательств того, что некто не был там, где он должен был бы быть. Охрана на входе говорит, что пакет поступил в 12:25. Никто не знал, что в нем находилось. И само собой разумеется, потом никакого пакета в кабинете Брэдфорда не оказалось.

— Что, разве на нем не было ни обратного адреса, ни названия компании?

— Если и были, то никто на это не обратил внимания. Пакет был доставлен с курьером.

— Надо проверить компании, которые занимаются доставкой. Наверняка кто-нибудь да запомнил цвет униформы. Это сузит сферу поиска.

— Это был не обычный курьер. Это была женщина в твидовом жакете с меховым воротничком, на вахте запомнили лишь то, что она выглядела слишком тонно для простого рассыльного.

— Тонно?

— Привлекательно, с правильной речью, очень четкая. Это и есть тонность.

— Чья-нибудь секретарша.

— Да. Но чья? К кому мог Брэдфорд обратиться за такого рода доказательствами?

— Каков был размер и внешний вид пакета?

— Вахтер, который принимал пакет, сказал, что это был большой плотный конверт, довольно толстый и с заметной выпуклостью внизу. Бумаги и что-то еще.

— Бумаги? — переспросила Дженна. — Может, газеты? Не мог ли он обратиться в редакцию газеты?

— Конечно, мог. Вырезки четырехмесячной давности, в которых описывается событие или события, произошедшие в то время. Но он мог также получить документы из ЦРУ (у него там были друзья), что-нибудь из твоего досье или из материалов по Коста-Брава... Нечто, ускользнувшее от нашего внимания. Не исключено, что он проверял больницы, лыжные курорты, маленькие городские общины, дела о разводах, произведенных in absentia[67], бронирование мест на курортах Карибского моря, подписи на счетах ресторанов, показания метрдотелей или пляжных смотрителей — для всех них хорошая память — источник заработка. Все возможно, потому что именно эти варианты упоминаются здесь. — Майкл указал на стопы документов, лежащих перед ним на столе. — Имеются десятки иных возможностей, до которых мы еще просто не додумались. — Хейвелок откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Объект наших поисков, Дженна, великолепен. Это человек-невидимка.

— Тогда ищи кого-нибудь другого.

— Я это и делаю. Доктор из Мэриленда. Самый уважаемый врач графства Тэлбот.

— Михаил!

— Да?

— До этого... ты читал документы, связанные с твоим пребыванием в клинике. После Коста-Брава.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела, как ты время от времени закрывал глаза. Те страницы были для тебя нелегким чтением.

— Очень нелегким.

— Ты узнал что-нибудь новое?

— Нет. Ничего, кроме описания твоей казни и моей реакции на событие. Абсолютно ничего.

— А можно мне прочитать?

— Видит Бог, я искал причину отказать тебе. Но не нашел.

— Если ты не хочешь, то это вполне достаточная причина.

— Нет, это не годится. Ты была той, кого там убивали, и имеешь право знать. — Майкл выдвинул правый ящик стола и вытащил из него толстый конверт с черной полосой. Он протянул его Дженне. На мгновение их глаза встретились. — Мне здесь нечем гордиться, — произнес Хейвелок. — Мне предстоит носить это в себе до конца дней. Теперь я знаю, что это такое.

— Мы станем помогать друг другу... до самого конца наших дней. Ведь я тоже им поверила.

Дженна с конвертом в руках присела на диван и вынула первую папку с чувством прикосновения к чему-то страшному и в то же время священному. Откинувшись на спинку, она начала читать.

Хейвелок словно застыл, не в силах сосредоточиться на своем. Строчки лежащих перед ним документов плыли перед глазами. Пока Дженна читала, он вновь переживал ту страшную ночь. Кошмарные образы замелькали в сознании, причиняя почти физическую боль. Перед ней сейчас открывались тайники его сознания, обнаженные чувства и эмоции, вскрытые с помощью психотропных препаратов. Это было похоже на смерть, и теперь она переживала это так же, как он в свое время — ее гибель на берегу.

Те фразы-выкрики вновь встали в его памяти. Теперь и она слышала их — это можно было понять по тому, как она время от времени прикрывала глаза, судорожно вздыхала, как постепенно у нее начали дрожать руки. Дженна отложила последнюю папку. Он почувствовал на себе ее взгляд, но не смог ответить ей тем же. В ушах по-прежнему бился собственный крик — нестерпимый вопль о жестокой и непростительной ошибке. О предательстве.

«Уходи быстрее! Умри скорее! Исчезни из моей жизни! Ты никогда не принадлежала мне! Ты оказалась ложью, и я любил эту ложь, но ты никогда не была частью меня!.. Как ты могла оказаться тем, чем есть, и как могла быть той, которой казалась? Почему ты так с нами поступила? Со мной! Ты была все, что у меня оставалось, и вот теперь ты бросила меня в ад! Умри! Исчезни!.. Нет! Ради всего святого, позволь мне умереть вместе с тобой! Я хочу умереть... но я умру не из-за тебя! Я умру ради себя, для себя! Только не для тебя. Ты пришла ко мне, но пришла как шлюха, и я взял шлюху... и поверил шлюхе! Грязной подлой шлюхе!.. О Боже! Она ранена! Еще раз! Беги же к ней! Помоги ей!.. Ни за что! Все кончено! Все кончено и стало историей. Больше я не услышу лжи. Господи, она ползет, ползет по песку как подстреленное, истекающее кровью животное. Она еще жива. Беги! Помоги! Прекрати ее последние муки пулей. Ты обязан сделать это! Нет!.. Она умерла. Она больше не шевелится. Кровь... Кровь на руках... На голове. Она умерла, и часть меня умерла вместе с ней. Все кануло в прошлое, как и первые дни нашего знакомства... О Боже, они утаскивают ее. Утаскивают, словно убитое дикое животное. Кто это? Кто эти люди? Не видел ли я их фотографии... досье... Теперь все не имеет значения. Понимают ли они, что сотворили? И она поняла? Убийца, гадина, шлюха!.. Та, которую я когда-то любил. Теперь все ушло в историю. Убийца ушла... так же, как и любовь. Выжил всего лишь один глупец».

Дженна собрала бумаги, сложила их на журнальный столик и повернулась к нему. В глазах у нее были слезы.

— Столько любви и одновременно столько ненависти. Ненависть ко мне и к себе. Мне не пришлось пережить то, что пережил ты. Сначала у меня было только удивление; жертвой, наверное, быть легче. Но потом удивление прошло, я всерьез разозлилась и тогда почувствовала примерно то же, что и ты. Я так тебя ненавидела и в то же время презирала себя за эту ненависть. Я не могла забыть твоей любви, потому что чувствовала ее искренность. Она не могла быть фальшивой, во всяком случае, не в такой степени, не целиком. Но на границе и потом на аэродроме Коль-де-Мулине, когда я решила, что ты явился, чтобы наконец расправиться со мной, я уже была в ярости. Я видела твою жестокость по отношению к той женщине на причале в Чивитавеккия. Я смотрела на тебя в иллюминатор самолета — если есть Бог, то пусть он простит меня — как на врага. Мой любимый стал моим врагом.

— Я помню, — откликнулся Майкл. — Я видел твои глаза, в них была одна холодная ненависть. Я пытался докричаться до тебя, надеялся объяснить, но ты не могла услышать меня. Я сам себя не слышал в этом реве моторов. Но твои глаза в ту ночь показались мне страшнее любого оружия. Еще раз такого мне не выдержать, хотя мне кажется, что этот взгляд будет преследовать меня всегда.

— Только в воспоминаниях, Михаил.

Зазвонил телефон. Они молча смотрели друг на друга. Наконец Майкл сделал усилие над собой и снял трубку.

— Да?

— Хейвелок?

— Да, господин президент.

— К вам поступила информация об Эмори? — менее энергично, чем всегда, устало и чуть печально спросил Беркуист.

— Совсем не в той степени, которая мне необходима.

— Вам нужен связник. Я подберу кого-нибудь здесь в Белом доме. Это будет человек, облеченный достаточной властью и которому я могу доверять. Придется принять его в нашу компанию, но здесь ничего не попишешь. Брэдфорда нет, а вам потребуется канал связи.

— Пока не надо, сэр. И во всяком случае, пусть это будет человек не из Белого дома.

После паузы Беркуист поинтересовался:

— Из-за того, что вам сказал в Афинах Ростов?

— Не исключено. Шансов на это немного, но я предпочел бы не рисковать. Во всяком случае — не сейчас.

— Вы ему верите?

— При всем уважении к вам, господин президент. Ростов — единственный человек, который говорил мне правду. С самого начала.

— Но с какой это стати он вдруг так разоткровенничался?

— Этого я не знаю. С другой стороны, почему он направил ту шифровку в Консоп? В обоих случаях информация была настолько нетривиальна, что неизбежно привлекла наше внимание. А это самое главное, когда вы желаете послать кому-то сигнал.

— Эдисон Брукс сказал почти то же самое.

— Он говорил как дипломат и был прав. Военная контрразведка не представляет интересы Москвы.

— Понимаю. Брэдфорд... — Президент сделал паузу, как бы неожиданно вспомнив, что говорит о покойнике. — Брэдфорд объяснил мне это вчера. Значит, вы действительно уверены в том, что в Белом доме действует советский агент?

— Я уже сказал, что полной уверенности у меня нет. Но он может или, более вероятно, мог действовать там. Не думаю, что Ростов сказал бы об этом, не имея никаких доказательств. Он искал дополнительные подтверждения. Правда в нашем деле нередко оказывается полезной; он убедился в этом, когда речь зашла о событиях на Коста-Брава. Поймите меня, мы не имеем права рисковать.

— Хорошо. Но как вы в таком случае намерены действовать? Вы же не можете расхаживать кругом и допрашивать людей.

— Нет. Но я могу расспрашивать их, оставаясь невидимым. Если дело хорошо организовать, я смогу воспользоваться телефоном. Я знаю, что спрашивать и на что обращать внимание в ответах. Из этих предварительных разговоров я узнаю, с кем необходимо встретиться и установить контакты... У меня есть опыт такого рода, господин президент.

— Последнее вы могли бы и не говорить. Что значит... хорошо организовать?

— Снабдите меня новым именем, званием советника — помощника президента или чем-нибудь в этом роде. Ведь Овальный кабинет иногда тайно проводит собственные расследования по определенным делам, не так ли?

— Очень часто. Для этой цели я располагаю специальным штатом сотрудников, а расследования не обязательно проводятся в тайне. Каждую неделю в Белый дом поступают сотни записок и докладов. Их следует оценить, опросить экспертов, уточнить цифры. Без этих процедур невозможно принять ответственное решение. В распоряжении Линкольна было всего двое молодых людей, которые заботились обо всем, включая подготовку проектов писем. Теперь же у вас десятки советников, и помощников советников, и секретарей помощников советников... при всем этом они едва справляются с половиной необходимого объема работы. Я согласен.

— Что происходит, если у кого-то возникают сомнения, когда ему звонит советник или помощник советника? Я имею в виду сомнения в полномочиях звонящего.

— Такое происходит часто, особенно в работе с Пентагоном. Это решается просто. Сомневающегося просят позвонить на коммутатор Белого дома и попросить соединить его с помощником или его секретариатом. Это всех устраивает.

— Меня тоже, — согласился Майкл. — Нельзя ли подсоединить здешний телефон к линии в Белом доме, внести меня в список и дать мне соответствующий добавочный номер?

— Хейвелок, одна из самых экзотических привилегий, которые имеет президент и его приближенные — собственная линия связи, нашпигованная электронными штучками. Эта линия — в моем полном распоряжении. В течение часа ваше имя будет внесено в список, а телефон подключен к коммутатору. Какое имя вы хотели бы использовать?

— Выбор за вами, сэр. Я ненароком могу продублировать имя уже существующего человека.

— Я вам перезвоню.

— Господин президент, еще один вопрос.

— Да?

— Мне нужна еще одна вещь, которая, боюсь, отсутствует в вашем лексиконе. Смысловое прикрытие.

— Вы угадали. Что это значит?

— На тот случай, если кто-то позвонит в Белый дом и пожелает уточнить, чем я занимаюсь, там должен быть человек, который мог бы сообщить нужные сведения.

В Вашингтоне вновь возникла пауза. Помолчав, Беркуист задумчиво произнес:

— Вы были правы там, на острове Пул. Из слов можно понять лишь то, что они означают, не так ли? Итак, вам нужен человек, который мог бы объяснить смысл вашей деятельности в той должности, которую вы якобы занимаете.

— Абсолютно точно, сэр.

— Я перезвоню.

— Могу ли я внести предложение? — поспешно произнес Майкл.

— Какое?

— В течение последующих нескольких дней (если у нас есть эти дни) некто обратится к кому-то в Белом доме и спросит, где расположен мой кабинет. Кто бы это ни был, он или она, задержите этого человека. Это на шаг приблизит нас к решению задачи.

— Если такое случится, — в сердцах заявил Беркуист, — то сельский парень из Миннесоты придушит его собственными руками раньше, чем вам удастся с ним поговорить. Кем бы он ни был.

— Надеюсь, вы не сделаете этого, господин президент.

— Так же как и не собираюсь наносить превентивный ядерный удар по Ленинграду. Перезвоню.

Хейвелок положил трубку и оглянулся на Дженну.

— Пора сокращать наш список имен. Звонить начинаем через час.

* * *

— Ваша фамилия — Кросс. Роберт Кросс. Ваша должность — специальный помощник президента. Все запросы о вашем статусе и функциях будут адресоваться миссис Хауэлл, советнику по кадрам Белого дома. Ей скажут, как поступать.

— Как насчет кабинета?

— Есть и кабинет.

— Где?

— У вас имеется не только кабинет, но и персональный помощник. Помещение расположено в особо охраняемом восточном крыле. Чтобы попасть туда, необходимо иметь ключ от главного коридора. Ваш помощник получил четкое указание задерживать каждого, кто проявит интерес к мистеру Кроссу. Он — сотрудник Секретной службы. Он немедленно поставит вас в известность, а если кто-то появится и спросит о вас, то любопытствующего доставит под охраной в Фейрфакс. Как я понял, вы хотели именно этого.

— Да. А как насчет остальных сотрудников в восточном крыле? Не слишком ли они любопытны?

— Вряд ли. В основном там все работают на временной основе, каждый тихо трудится по своей проблеме. Кроме того, любопытство не поощряется. Но если оно вдруг проявится, ваш помощник окажется на месте.

— Все выглядит замечательно.

— Надеюсь. С чего вы намерены начать?.. Эмори показал мне составленный вами список и заверил, что сегодня утром вы все получите. Вы получили?

— Да, все. В первую очередь — секретарша Брэдфорда, потом — врач из Мэриленда. Смерть Маккензи.

— Но с ним разобрались всесторонне, — сказал Беркуист. — Обстоятельства позволили нам привлечь к расследованию Центральное разведывательное управление. Люди оттуда были очень напористы. Что вы рассчитываете найти?

— Пока не знаю, не уверен. Наверное, того, кого сейчас уже там нет. Исполнителя.

— Я даже не пытаюсь понять, что вы хотите этим сказать.

— Не исключено, что в одном вопросе мне понадобится ваше прямое вмешательство. Вы ранее заметили, что Пентагон частенько артачится, когда у сотрудников Белого дома возникают к нему вопросы.

— Это случается с людьми в мундирах. Увы, в Белом доме их не носят. Полагаю, вы намекаете на Комитет ядерного планирования. Я видел их в вашем перечне.

— Да.

— Они весьма щепетильны. Правда, надо признать — не без оснований.

— Я должен побеседовать с каждым членом всех трех групп. Это пятнадцать офицеров высокого ранга. Не могли бы вы переговорить с председателем и сказать, что вы надеетесь на сотрудничество с их стороны. Не в области, связанной с абсолютными секретами, а, скажем, в сфере оценок динамики развития.

— Опять непонятная мне фраза.

— Здесь все сказано, господин президент. Такая постановка вопроса позволит нам привлечь к работе имя Мэттиаса.

— Хорошо, — медленно процедил Беркуист. — Я возложу ответственность за просьбу на великого человека. Хотя это вовсе не в его характере, но на сей раз он вряд ли будет способен опровергнуть меня. Я попрошу моего советника по военным вопросам передать, что государственный секретарь желает, чтобы Комитет представил в Овальный кабинет детальный доклад о состоянии дел и о ходе развития обстановки. Простая служебная записка с распоряжением о сотрудничестве, но одновременно с сохранением чрезвычайной секретности... Они заявят, что здесь имеется противоречие, они не могут выполнить первое, не нарушив второго.

— Скажите им, пусть ошибутся в сторону нарушения секретности. Доклад так или иначе предназначается только для ваших глаз.

— Что еще?

— История болезни Мэттиаса. У психиатров. Брэдфорд обещал доставить ее мне.

— Завтра я направляюсь в Кэмп-Дэвид. Я заверну по дороге на Пул и привезу то, что вам надо.

— И последнее. Миссис Хауэлл должна сообщить в Службу безопасности, если кто-либо обратится к ней по поводу Моей персоны... что ей еще известно о деле?

— Только то, что вы работаете по специальному заданию президента.

— Не могли бы мы внести здесь кое-какие изменения?

— Какие именно?

— Пусть это будет не специальное задание, а самая рутинная работа. Исследование старых протоколов совещаний, заседаний Белого дома...

— Мы постоянно этим занимаемся. В основном это политический анализ. Какие аргументы приводились в защиту той или иной позиции или почему некий сенатор облаял нас и что следует предпринять, чтобы в будущем он так не поступал.

— Поместите меня в эту группу.

— Вы — в ней. Желаю удачи... правда, вам потребуется больше, чем удача. Миру нужна не просто удача. Временами мне кажется, что только чудо позволит прожить нам еще неделю... Держите меня в курсе дела. Я дал распоряжение соединять меня с мистером Кроссом в любое время.

* * *

Секретарь Брэдфорда, некая Элизабет Эндрюс сидела дома. Сенсационная гибель ее босса вызвала у нее сильнейший эмоциональный шок. Огромное число представителей прессы одолели ее телефонными звонками. Она пересказывала утренние события спокойно и печально до тех пор, пока не позвонила одна специалистка по сплетням. Отметив серию неудачных браков Брэдфорда, она намеком поинтересовалась возможными сексуальными затруднениями погибшего.

— Извращенная сука! — только и смогла вымолвить Элизабет, в сердцах швырнув трубку.

Хейвелок позвонил двадцать минут спустя, и Элизабет Эндрюс была не расположена пересказывать всю историю в очередной раз. Он предложил ей позвонить ему в Белый дом, как только она почувствует себя несколько лучше. Идея сработала превосходно. Телефон в Фейрфаксе зазвонил ровно через шесть минут после того, как Хейвелок повесил трубку.

— Простите меня, мистер Кросс. Но это были трудные часы, а некоторые репортеры ужасно назойливы.

— Я буду по возможности краток.

Она описала все утро, начиная с неожиданного появления Брэдфорда из своего кабинета вскоре после ее прихода на службу.

— Он выглядел просто ужасно. Совершенно очевидно, что он всю ночь не сомкнул глаз и был измотан. Но не только это. Там было что-то еще. Он был заряжен какой-то маниакальной энергией, казался страшно возбужденным. Мне не раз доводилось видеть его в таком состоянии, но вчера все было по-иному. Он даже говорил громче, чем обычно.

— Это могло быть следствием усталости, — предположил Хейвелок. — Она частенько проявляется таким образом. Человек старается компенсировать свою слабость.

— Возможно. Но я так не думаю. Я понимаю, это звучит ужасно, но было похоже... что он решился... Конечно, ужасно так думать, но это, увы, — правда. Казалось, что он даже веселится в ожидании момента, когда все должно произойти. Это страшно, но незадолго до десяти он вышел из здания, сказав, что всего на несколько минут. До сих пор в моих глазах стоит картина: он с тротуара смотрит вверх на свое окно... думая, думая про себя. Да, это так и было.

— Не допускаете ли вы иной трактовки? Может, он вышел, чтобы встретиться с кем-то?

— Нет, не думаю. Я спросила, где мне найти его в случае срочного звонка, и мистер Брэдфорд ответил, что он отправляется подышать свежим воздухом.

— Он не говорил, с какой целью провел на работе всю ночь?

— Сказал, что он работает по проблеме, сроки решения которой давно истекли. Недавно ему пришлось немало поездить...

— Организацией его поездок занимались вы? — прервал ее Хейвелок.

— Нет. Обычно он все делал самостоятельно. Как вы, наверное, знаете, он часто... брал с собой кого-нибудь. Он был в разводе, и не первый раз. Он был очень замкнутым человеком. И таким несчастным.

— Почему вы так считаете?

Элизабет Эндрюс помолчала немного и произнесла решительно:

— Эмори Брэдфорд был блестящей личностью, но они на него не обращали внимания. Он в свое время пользовался в этом городе огромным влиянием. Это продолжалось до тех пор, пока он не сказал правду так, как он ее видел. Как только смолкли овации, все тут же отвернулись от него.

— Вы, очевидно, с ним давно работаете?

— Очень давно. Все это происходило на моих глазах.

— Не могли бы вы привести пример того, как от него отвернулись?

— Пожалуйста. Начать с того, что его фактически отстранили от всех дел, хотя его опыт и знания могли бы принести большую пользу. Он постоянно писал пояснительные записки, в которых пытался помочь влиятельным людям — сенаторам, конгрессменам, министрам и так далее увидеть их глупые ошибки, сделанные во время интервью или на пресс-конференциях. Ни один из них не ответил ему, не поблагодарил за советы. Во всяком случае, я не знаю о таком, хотя мне положено знать. Он всегда просматривал утренние телевизионные программы, в которых случаются самые крупные ляпы (этим он, кстати, занимался и вчера) и диктовал мне записки. Он называл их «пояснения». Все эти записки были по тону мягкими, даже добрыми, в них никогда не содержалось ничего обидного. Ими наверняка пользовались, но никогда — ни слова благодарности.

— Вчера утром он смотрел телевизор?

— Недолго... до того как это случилось. По крайней мере, телевизор был придвинут к его столу. Он отодвинул его к стене... перед тем, как это произошло. До самого конца он не смог избавиться от этой привычки. Он хотел, чтобы люди были лучше, чем они есть, он желал, чтобы наше правительство работало лучше.

— Не осталось ли на столе заметок, которые могли бы сказать, что именно он смотрел?

— Нет, ничего. Это был как бы его последний жест. Он оставил этот мир в большем порядке, чем нашел его. Мне ни разу не доводилось видеть его письменный стол таким чистым.

— Еще бы.

— Простите, я не поняла?

— Ничего. Я только выразил свое согласие с вами... Мне известно, что вы ушли на ленч, но не было ли поблизости от его дверей других людей, которые могли бы увидеть кого-либо входящим в его кабинет или выходящим из него?

— Полиция уже выясняла это, мистер Кросс. Там всегда крутится множество людей; мы ходим на ленч в разное время, в зависимости от обстоятельств, но никто не заметил ничего необычного. Правда, в нашей секции в это время было довольно пусто. В час тридцать происходило собрание секретарей, и большинство из нас...

— Кто созывал собрание, мисс Эндрюс?

— Председатель нашей организации. Они у нас меняются ежемесячно. Правда, ничего не было, а когда его спросили, он сказал, что произошло какое-то недоразумение. Но мы посидели некоторое время, попили кофе...

— Вы получили письменное извещение о собрании?

— Нет, об этом с утра просто начали говорить. Так бывает достаточно часто, самое обычное дело.

— Огромное спасибо, вы нам очень помогли.

— Какая потеря, мистер Кросс. Какая ужасная потеря.

— Да, я понимаю. Прощайте. — Хейвелок положил трубку и произнес, глядя на телефон: — Наш соперник великолепен. Опять краска, превращающая его в невидимку.

Она не смогла тебе ничего сказать?

— Наоборот. Брэдфорд прислушался к моему совету. Он выходил на улицу, чтобы позвонить туда, куда ему надо было. Номер, который он набрал, никто никогда не узнает.

— И больше ничего?

— Может, и еще кое-что, — помрачнев, задумчиво произнес Майкл. — Посмотри, нельзя ли найти здесь вчерашнюю газету. Мне надо знать имена всех ответственных сотрудников госдепа, которые давали интервью утренним телевизионным программам. Последнее, что делал Брэдфорд — смотрел телевизор. Здесь какая-то аномалия.

Дженна нашла газету. Ни один из сотрудников государственного департамента не появлялся тем утром на телевизионных экранах.

Глава 31

В лице доктора Мэтью Рандолфа графство Тэлбот располагало прекрасным медиком и одновременно крайне неприятной личностью. Рожденный в одной из богатейших семей Восточного побережья, взращенный в традициях привилегированного общества, что означало элитарные школы, закрытые клубы и неограниченные средства, он тем не менее постоянно оскорблял всех и вся в этом избранном обществе, обращающихся к нему за медицинской помощью.

В тридцать лет, после того как он с отличием окончил университет Джонса Гопкинса и успешно прошел хирургическую ординатуру в Бостоне и Нью-Йорке, Мэтью понял, что не сможет до конца реализовать свои способности в нелепых и инфицированньис внутренними интригами обычных больницах. Решение проблемы для него не составило сложности. Принудив всеми правдами и неправдами раскошелиться легион богачей из района Чесапика и вложив свои два миллиона долларов, Рандолф открыл собственный медицинский центр на пятьдесят коек.

Управленческим принципом Рандолфа была умеренная диктатура. Он не допускал никакой исключительности при отборе больных, но следовал одному железному правилу: из богатых выжимали все, что можно, а бедняки были обязаны представить доказательства своей нищеты и при этом выслушать лекцию о грехе праздности.

Однако как бедные, так и богатые появлялись во все большем количестве, согласные выслушивать эти оскорбления, поскольку в течение многих лет Медицинский центр Рандолфа приобрел исключительно высокую репутацию. Лабораторное оборудование — самое лучшее из того, что можно было приобрести за деньги: щедро оплачиваемые врачи — самые талантливые выпускники наиболее известных университетов и самых строгих ординатур; в случае необходимости туда на самолетах доставлялись лучшие специалисты со всего мира; способности технического персонала и корпуса сестер намного превосходили обычные больничные стандарты. В целом пребывание в центре Рандолфа с медицинской точки зрения было великолепным, а с личной — достаточно приятным. Правда, некоторые утверждали, что его можно улучшить, если убрать ядовитого шестидесятивосьмилетнего доктора Рандолфа. Однако другие возражали, говоря, что нет лучше способа потопить судно в шторм, чем заглушить двигатель, потому что его шум действует на нервы. Во всяком случае, отстранить Рандолфа от дел — с учетом того, что здоровье у него было отменным и помирать он явно не собирался — можно было только силой.

Ведь кто, кроме него, мог спросить перед операцией у племянника Эмили Дюпон: «Итак, во сколько же вы оцениваете собственную жизнь?»

Жизнь племянника стоила миллион долларов плюс подключение к компьютерной сети ведущих исследовательских центров.

Хейвелок вынес все эти подробности из досье ЦРУ, посвященных расследованию обстоятельств смерти эксперта по тайным операциям, «архитектора» Коста-Брава Стивена Маккензи. В Канье-сюр-Мер доктор Анри Саланн ставил под сомнение порядочность врача, подписавшего свидетельство о смерти Маккензи. Хейвелок смотрел глубже. Он допускал подделку результатов лабораторных исследований, искажение результатов вскрытия (доклад патологоанатома мог не соответствовать действительному состоянию трупа), а после того, как президент упомянул о рентгене, — и подмену пленок. Однако в свете того, что он узнал о самом Рандолфе и его центре, эти допущения выглядели весьма сомнительно. Все работы, связанные со смертью Маккензи, проходили под прямым наблюдением Рандолфа и в лабораториях центра. Колючий доктор мог быть диктатором, самоуверенным наглецом, крайне неприятной личностью, но при все этом он оставался образцом цельной личности, честного человека. Такая же профессиональная цельность характерна и для его центра. И если посмотреть на дело с учетом всех этих факторов, всех обстоятельств, то нет никаких причин подозревать ни доктора, ни его учреждение.

Но для Хейвелока именно это обстоятельство и казалось удивительным. Все было слишком симметрично. Фрагменты головоломки крайне редко вот так сразу и так точно — даже при отрицательном ответе — встают на свои места. Всегда остаются зазоры, которые ведут к скрытым явлениям, при этом не важно, имеют они отношение к делу или нет. Зазоры всегда остаются. Здесь же их практически не было.

Первое обстоятельство, подтверждавшее сомнение Хейвелока, заключалось в том, что Мэтью Рандолф не отозвался на его звонок. Во всех остальных случаях, когда он обращался к восьми офицерам из Комитета ядерного планирования, к секретарше Брэдфорда, к сотрудникам ЦРУ или Комитета национальной безопасности, телефон в Фейрфаксе звонил через несколько минут после предварительной беседы. Не так легко отмахнуться от просьбы перезвонить помощнику президента в Белый дом.

У доктора Мэтью Рандолфа такой проблемы, очевидно, не возникало. Когда Хейвелок позвонил вторично, то получил ответ: «Доктор сегодня чрезвычайно занят. Он сказал, что позвонит вам, мистер Кросс, как только у него появится свободное время».

— Вы передали ему, что меня можно найти в Белом доме?

— Да, сэр. — Секретарша помолчала, явно испытывая неловкость. — Он просил сообщить вам, что центр также выкрашен в белый цвет, — добавила она совсем тихо. — Это он сказал, мистер Кросс, не я.

— Тогда передайте вашему Чингисхану, что или я в течение часа услышу его голос, или шериф графства Тэлбот препроводит его на границу Мэриленда и округа Колумбия, где и передаст с рук на руки Службе безопасности Белого дома, которая доставит его ко мне.

Мэтью Рандолф позвонил через пятьдесят восемь минут.

— Черт возьми, да кто вы такой, Кросс?

— Ничтожный чиновник, страшно перегруженный делами, доктор Рандолф!

— Вы посмели мне угрожать! Я не терплю угроз вне зависимости от того, исходят ли они из Белого дома, синего дома или желтого дома! Я полагаю, что вы меня поняли.

— Я передам ваши чувства президенту.

— Валяйте. Он не из худших, но я думаю, что могут быть и получше.

— Не исключено, что вы смогли бы с ним ужиться.

— Сомневаюсь. Честные политики наводят на меня тоску. Честность и политика диаметрально противоположны. Итак, что вам угодно? Если вы желаете, чтобы я его как-то поддержал, начинайте с предоставления приличной правительственной субсидии на исследовательские работы.

— Я подозреваю, что президент Беркуист сделает это только в том случае, если вы лично согласитесь публично выступить против него. Рандолф, помолчав немного, заметил:

— Неплохо сказано. Итак, что же вы хотите? Мы здесь люди занятые.

— Мне хотелось бы задать несколько вопросов о человеке по имени Стивен Маккензи.

Доктор вновь замолчал, но на этот раз это было молчание несколько иного рода. Когда же он заговорил, тон его существенно изменился. До этого враждебность в голосе была вполне искренней, теперь же она казалась искусственной.

— Сколько же раз, черт побери, можно возвращаться к одному и тому же вопросу? Маккензи умер от разрыва сердца, а если быть точным — от массивного аортального кровоизлияния. Я представил результаты вскрытия и беседовал с вашими врачами, которые, с моей точки зрения, — персонажи фильмов ужасов. Они полностью согласились с моими выводами.

— Насчет фильмов ужасов?

— Ну уж, эти люди точно не принадлежат к штату госпиталей Святой Марии или Милосердной Матери Божьей. Правда, они и не претендовали на это, должен я отметить справедливости ради. — Рандолф сделал паузу. Майкл ждал, пытаясь по слышимому в трубке громкому дыханию понять общий настрой собеседника.

Наконец Рандолф заговорил. Фразы теперь были отрывистыми, громкий, напряженный голос явно должен был заменить недостаток самоуверенности.

— Если вам нужна информация о Маккензи, обратитесь к ним. У меня с ними не было никаких расхождений. Очевидное аортальное кровотечение, без всяких фокусов. Мне некогда вновь пускаться в рассуждения на эту тему. Я ясно излагаю?

— Даже более ясно, чем вы предполагаете, доктор Рандолф. — Настало время Хейвелоку выдержать паузу. Он держал ее достаточно долго для того, чтобы представить себе приоткрытый рот и услышать злобное дыхание человека, которому есть что скрывать. — На вашем месте я попытался бы найти время. Дело для нас не закрыто, доктор. По причине определенного давления извне мы не можем закрыть его, как бы нам того ни хотелось. Понимаете, мы очень хотим его закрыть и именно таким образом, как вы сказали, но для этого необходима ваша помощь. Я ясно излагаю?

— Результаты вскрытия не оставляют сомнений, и вы с этим согласились.

— Мы хотим согласиться, уверяю вас. Поймите меня правильно.

— Что вы подразумеваете под «давлением извне»? — Доктор вновь обрел былую уверенность, и его вопрос прозвучал вполне искренне.

— Скажем так: в ЦРУ появились возмутители спокойствия. И мы хотим заткнуть им рот.

«Коста-Брава всегда с нами. Она проявляется во лжи».Очередная пауза Рандолфа продолжалась недолго.

— Приезжайте завтра, — произнес он кратко. — Жду вас в полдень.

* * *

Хейвелок расположился на заднем сиденье неприметного бронированного автомобиля. Компанию ему составляли три сотрудника Секретной службы. Разговоры свелись к минимуму. Два человека, сидевшие спереди, и спокойный приятный агент, занявший место рядом с Майклом, видимо, получили четкий приказ не увлекаться беседами.

Медицинский центр Рандолфа действительно был выкрашен в белый цвет. Великолепный комплекс состоял из трех корпусов, соединенных крытыми переходами. Здания располагались в центре обширного пространства с лужайками, тропинками; к ним вела ухоженная подъездная аллея. Они остановились на площадке неподалеку от входа, над которым значилось: «Приемный покой и администрация». Майкл выбрался из машины, по гладкой бетонной дорожке подошел к двустворчатым стеклянным дверям и вошел в вестибюль. Его там ждали.

— Доктор Рандолф в своем кабинете, мистер Кросс, — сказала из-за мраморной стойки медицинская сестра в аккуратной униформе. — Идите по первому коридору справа; последняя дверь в дальнем конце зала. Я скажу его секретарше, что вы прибыли.

— Благодарю вас.

Шествуя по безукоризненно чистому, белоснежному коридору, Хейвелок просчитывал возможные варианты беседы. То, что он собирается сообщить доктору, напрямую зависит от его степени осведомленности о Стивене Маккензи. Если он знает немного, то Майкл будет выступать, нагнетая таинственность и ограничиваясь намеками, ссылаясь при этом на секретность. В ином случае ему можно без опаски приоткрыть часть истины. Однако больше всего Хейвелока занимали причины столь странного поведения медика. Ведь Рандолф практически признался в том, что исказил или частично скрыл причины смерти Маккензи. Независимо от степени обмана, это был опасный поступок. Искажение причин смерти или сокрытие важной информации по этому вопросу являются уголовным преступлением. Что же доктор на самом деле сделал и, главное, почему? Сама мысль о том, что доктор Мэтью Рандолф является частью шпионского заговора, была явным абсурдом. Так что же он сделал?

Секретарша доктора с гладко зачесанными и собранными в тугой пучок на затылке волосами имела весьма суровый вид. Однако, когда она заговорила, оказалось, что внешность обманчива. Майкл узнал этот голос, который вчера столь смущенно передал замечание доктора о том, что его клиника и резиденция президента — одного цвета. Без сомнения, она специально воздвигла стену суровости, чтобы защитить себя от ураганного темперамента шефа.

— Он сегодня очень не в духе, мистер Кросс, — произнесла она своим слабым голоском. — Вам лучше сразу приступать к делу. Он терпеть не может пустую трату времени.

— Я тоже, — сообщил Майкл, следуя за ней ко входу в кабинет. Подойдя к деревянной двери, украшенной резьбой, она аккуратно дважды стукнула в нее кулачком. Не один раз, не три, а именно два — и застыла в великолепной гордой позе, словно отказываясь от повязки на глаза перед расстрелом.

Причина столь героического поведения тут же прояснилась. Дверь распахнулась, явив Хейвелоку высокого, тощего, угловатого человека. Венчик седых волос обрамлял лысый череп, а из-под очков в тонкой стальной оправе сверкали живые, нетерпеливые глаза. Доктор Мэтью Рандолф был олицетворением «Американской готики»[68] с немалым налетом Савонаролы[69]. Его изящные длинные пальцы в равной степени годились для того, чтобы держать вилы, факел или скальпель. Он посмотрел мимо секретаря и не произнес, а пролаял:

— Вы — Кросс?

— Да.

— Вы опоздали на восемь минут.

— Ваши часы спешат.

— Возможно. Проходите. — Теперь он посмотрел на секретаря, которая тоже переступила через порог, и бросил: — Не прерывать!

— Хорошо, доктор Рандолф.

Медик закрыл дверь и кивнул в сторону кресла у бывшего письменного стола, на котором царил хаос.

— Садитесь. Но прежде чем вы сделаете это, Я хочу убедиться, что у вас нет с собой записывающих устройств.

— Даю слово.

— И я ему обязан верить?

— А я вашему.

— Вы мне звонили, а не я. Хейвелок покачал головой.

— У меня нет звукозаписывающих устройств по той простой причине, что наша беседа может оказаться для нас более опасной, чем для вас.

— Может быть, да, — проворчал Рандолф, отправляясь на свое место за письменным столом после того, как Майкл устроился в кресле. — А может, и нет. Посмотрим.

— Многообещающее начало.

— Не надо умничать, юноша!

— Прошу прощения, если мои слова прозвучали таким образом. Я вполне серьезен. Перед нами сложная проблема и мы должны раз и навсегда с ней покончить.

— Это означает, что я этого не сделал ранее.

— Скажем лучше так: возникли новые вопросы, и, честно говоря, небезосновательные. Они вызывают некий дискомфорт в определенных кругах разведывательного сообщества не только с политической, но и моральной точки зрения. Не исключено, что кто-то решит обратиться к прессе. Но это все наши проблемы.

— О ваших проблемах мне и хотелось бы послушать. — Медик кивнул, сдвинул очки и посмотрел на Хейвелока поверх оправы. — О ваших проблемах. Выкладывайте.

Хейвелок все понял. Рандолф хотел услышать признание вины Белого дома, прежде чем он сам сознается в неблаговидном поступке. Следовательно, логично предположить, что чем более серьезную вину взвалит на себя Хейвелок, тем легче доктор признается в своих возможных прегрешениях. Два жулика договорятся между собой. Судья никому не нужен.

— Вам известно, какого рода деятельностью занимался Маккензи?

— Я знаю Мака и его семью вот уже более сорока лет. Его родители были моими близкими друзьями, и его трое детей появились на свет в моем центре. Я лично принимал роды. Не исключено, что и его жена Мидж тоже родилась здесь.

— Это не ответ.

— По-моему, вполне. Я лечил всех Маккензи, стало быть, и Стива. И в детстве, и в юности, и в самостоятельной жизни, если можно назвать самостоятельной ту жизнь, которую он вел благодаря вам. Впрочем, в последние годы я по большей части лишь перепроверял заключения ваших медиков. Должен заметить, у вас есть прекрасные профессионалы. По виду шрамов ни за что не скажешь, что четыре из них от пулевых ран.

— Следовательно, вы все знали, — кивнул Майкл.

— Я советовал ему уходить со службы. Господи, я все время твердил ему одно и то же в течение последних пяти-шести лет. Он уже не выдерживал этого напряжения. Мидж, разумеется, было еще хуже. Он мотался по всему свету, а ей оставалось только ждать, гадая, вернется ли он домой. Хотя, конечно, он ей мало что рассказывал... Да, мистер Кросс, мне было известно, чем занимается Стив. Ну, разумеется, не в деталях, не в подробностях, но я точно знал, что это отнюдь не ваша канцелярская деятельность.

— Странно, — пробормотал Майкл, чувствуя некоторую неловкость. — Я никогда не представлял Маккензи семейным человеком с женой и детьми.

«Он ведь не из тех, кому пришлось биться за выживание. Почему же он пошел на такую работу?»

— Может, именно поэтому он и был так хорош. Глядя на него, вы видели преуспевающего чиновника... в чем-то даже похожего на вас. Но внутри у него все горело, потому что вы, негодяи, отравили его.

Неожиданное и резкое обвинение, произнесенное вполне спокойным тоном, застало Майкла врасплох.

— Это весьма серьезное заявление, — проговорил он, впившись взглядом в лицо доктора. — Вас не затруднит выразиться яснее? Насколько мне известно, никто не приставлял ему пистолет к виску, чтобы заставить делать то, что он делал.

— Этого и не требовалось. И я, черт побери, просто сам жажду объясниться. Я считаю, что это один из примеров того, как можно посадить человека на иглу, лишить его нормальной спокойной жизни, семейного счастья, заставить просыпаться среди ночи в холодном поту. Вам известно, что он толком не спал последние недели? А когда засыпал, малейший звук заставлял его хвататься за пистолет?

— Очень драматично!

— И это все сделали с ним вы!

— Каким же образом?

— Вы приучили его к наркотику, который содержит в себе постоянное напряжение, перевозбуждение и огромные дозы человеческой крови.

— Это уже мелодрама.

— Вам известно, как все для него началось?

Хейвелок промолчал.

— Лет тринадцать — четырнадцать назад Мак был одним из лучших мореходов Восточного побережья, а возможно, и всей Атлантики, включая Карибы. Он предчувствовал изменение ветра и нюхом чуял направление течений. Он мог идти всю ночь и под парусом и под мотором, ориентируясь только по звездам, и наутро оказаться точно в нужном месте. Это был дар... Когда началась война во Вьетнаме, он служил офицером на флоте. Золотые фуражки быстро раскусили его талант. Быстрее, чем вы сможете произнести эти непроизносимые географические названия, он оказался там и начал перебрасывать людей и вооружение как к берегу, так и внутрь территории, заходя в реки. Отсюда все и пошло. Он и там оказался лучшим, хорошо читал карты и мог доставить кого угодно куда угодно.

— Боюсь, что я все же не до конца понимаю.

— В таком случае вы просто тупица. Он переправлял диверсионные отряды в тыл противника. Под его командованием была флотилия маломерных судов. Он сам по себе был целым секретным флотом, затем это случилось.

— Что именно?

— Однажды он перестал быть простым перевозчиком; он стал одним из них.

— Понимаю.

— Хотелось бы. Тогда-то в нем впервые и загорелся внутренний огонь. Здесь он и подхватил лихорадку. Люди, которые раньше были для него не более чем грузом, стали друзьями, с которыми он разрабатывал планы операций, сражался бок о бок, короче погибали на его глазах. Мак занимался этим делом двадцать восемь месяцев, пока не был ранен и отправлен домой. Мидж дождалась его. Они поженились, Мак вернулся к учебе на юридическом факультете, но уже через несколько месяцев не выдержал, бросил учебу и начал переговоры с людьми из Вашингтона. Он словно тосковал по... Господи, я не знаю, как у вас это называется.

— Не важно, — негромко произнес Майкл. — Я понимаю, что вы хотите сказать.

Доктор пристально посмотрел на него.

— Может, и понимаете. Может, поэтому вы здесь... Мак, как и многие другие, вернулся с войны совсем иным человеком, не внешне, естественно, а внутренне. В нем кипела злость, которой я раньше не замечал. Появилось желание постоянно с кем-то бороться, бороться жестоко, со злостью, причем по самым высоким ставкам. Он не мог высидеть спокойно и двадцати минут, не говоря уж об изучении тонкостей законов. Ему было необходимо постоянное движение.

— Это мне знакомо, — непроизвольно вырвалось у Майкла.

— И вы, вашингтонские негодяи, прекрасно знали, что ему подсунуть. Ему хотелось острых ощущений, постоянного напряжения — и вы обеспечили ему это. Вы пообещали ему самую лучшую — или самую трудную — борьбу с такими высокими ставками, которые нормальному человеку даже и в голову бы не пришли. И вы все время вдалбливали ему — ты лучший, лучший, лучший! Он жил только этим... и одновременно погибал.

Хейвелок сцепил руки, понимая чувства доктора и в то же время злясь на него. Но сейчас было не время поддаваться эмоциям; он должен получить информацию.

— И что же нам... негодяям из Вашингтона... следовало предпринять? — спокойно спросил он.

— Только вы, сукины дети, способны задавать такие идиотские вопросы.

— Может, вы все же ответите?

— Лечить его! Обратиться к психиатрам!

— Почему же вы сами не сделали этого? Ведь вы его лечащий врач.

— Черт возьми, неужели я не пытался! Я даже вас пробовал остановить!

— Извините, не понял.

— В архивах ЦРУ наверняка хранятся мои письма. Я сообщал, я, черт побери, ставил диагноз ему как крайне неуравновешенному человеку. Когда Мак на пару недель появлялся дома, он, как заведенный, ежедневно мотался в Лэнгли. Это же происходило у вас на глазах: он впадал в депрессию, почти не разговаривал, а если и общался с кем, то совершенно не слушал собеседника. Он не находил себе места, все ему было не так... Он мыслями был совсем в ином мире. Понимаете, он все время ждал... ждал следующей дозы наркотика.

— И мы давали ему очередную порцию.

— В точку, как выражается юное поколение. Вы точно знали, сколько он может так выдержать. Вы обхаживали его, заводили, как пружину, и в тот момент, когда эта пружина грозила лопнуть, отправляли его снова в это чертово... как это у вас называется?

— В поле, — подсказал Майкл.

— Вот именно: в это чертово «поле». Мидж приходила ко мне, рассказывала, что Мак на взводе, он не может спать, не может нормально разговаривать... И я садился за очередное письмо. А знаете, что я получал в ответ? «Благодарим за внимание», словно я рекомендовал этим негодяям сменить прачечную! Мидж и ребятишки жили как в аду, а вы там считали, что ваши сорочки и без моего совета накрахмалены как нельзя лучше.

Майкл остановившимся взглядом уперся в голую белоснежную стену за спиной доктора. «Сколько таких писем погребено в заброшенных, ненужных досье? Сколько Маккензи... И Огилви... и Хейвелоков? Кто считал, сколько „ходячих пистолетов“ бродят по земле? Людей, которых обхаживают, заводят, как пружину, во имя цели, имя которой — „тщетность“. Их смертоносные способности используются в деле, потому что где-то было записано, что они способны выполнить работу независимо от их состояния — умственного и физического... как их собственного, так и их жертв. Кому это выгодно?»

— Простите, — вернулся к действительности Майкл. — С вашего разрешения я доложу о нашей беседе лицам, которые обратят внимание на проблему.

— Пока разрешаю. На настоящий момент.

— На настоящий момент, — согласился Майкл.

Рандолф откинулся в кресле.

— Итак, я обрисовал вам ситуацию. Она не очень приятна, но у меня на это есть свои причины. Теперь — ваша очередь. Чтобы, так сказать, взаимно определиться.

— Хорошо. — Хейвелок закинул ногу за ногу и заговорил, тщательно подбирая слова. — Наверняка вы знаете, что большая часть разведывательной работы представляет собой скучнейшую, рутинную деятельность. Это заурядные поиски фактов, чтение газет, докладов, научных журналов. Используются и иные источники. В первую очередь это обычные люди, склонные поделиться своими знаниями, так как не имеют причин их скрывать. Кроме того, привлекаются и те, кто специализируется на торговле информацией. Это их бизнес. Покупай дешевле, продавай дороже — весьма респектабельный в течение многих веков принцип. С этими людьми обычно имеют дело разведчики особого рода, имеющие большой опыт отличать ложь от правды. Надо сказать, торговцы информацией отличаются необузданной фантазией. — Майкл сделал паузу, зная, что ритм рассказа имеет огромное значение. — Обычно комбинация этих источников и общий объем информации вполне достаточны, чтобы специалисты получили полную картину событий, расставив все элементы в нужные места, как в головоломке. Простите меня за банальность, но так оно и есть. — Хейвелок опять сделал паузу. Сейчас Рандолф услышит то, что хочет и должен услышать. Пауза должна подготовить его. Трех секунд достаточно, решил Майкл и продолжил: — Наконец, имеется еще один потенциальный источник информации. Ее труднее всего получить, потому что ее владельцы — люди, прекрасно понимающие, что овладевают такими секретами, за разглашение которых они могут поплатиться жизнью. Здесь требуется уже совсем иной тип разведчика. Это специалист, обладающий талантом манипулировать людьми, ставить человека перед такой ситуацией, когда для него не остается иного выбора, кроме как раскрыть секреты или совершить какой-либо другой поступок, о котором тот даже не помышлял. Стивен Маккензи был как раз специалистом такого рода, причем одним из лучших. В этом, кстати, его не надо было убеждать. Но во время его последней операции кто-то сумел проникнуть в его замысел и видоизменить его. Однако, для того чтобы новая версия прошла успешно, Маккензи следовало убрать.

— Как это «убрать»? Он что — тарелка со спагетти?

— Маккензи был убит.

Рандолф дернулся в своем кресле:

— Он — что?!

— Убит. Мы могли бы предотвратить его смерть, если бы приняли необходимые меры предосторожности. В этом суть нашей проблемы, доктор, и все больше людей узнают об этом. Мак, как вы его зовете, умер на яхте не от сердечной недостаточности или разрыва аорты. Его убили. Мы это знаем, но не хотим в этом признаться... Теперь вы понимаете, почему у меня нет с собой звукозаписывающего аппарата? Картина, которую я только что нарисовал, гораздо неприятнее, чем ваша.

— Я бы согласился с вами, если бы она... если бы она соответствовала истине. Но, боюсь, что это вовсе не так. Поэтому будем придерживаться первоначальной версии об аортальном кровотечении, прежде всего потому, что версия работает. Вы бьете далеко мимо цели. Ничего не поняли.

— Что вы хотите сказать?

— Стивен Маккензи покончил с собой.

Глава 32

— Этого не может быть! — воскликнул Майкл, вскакивая на ноги. — Вы ошибаетесь!

— Разве? Разве вы тоже медик, мистер Кросс?

— Мне не надо быть медиком! Я знаю людей, подобных Маккензи. Я сам — один из них!

— Я уже догадался, и это признание только подтверждает мою оценку людей вашего типа.

— Поймите меня правильно, — быстро произнес Майкл, качнув головой. — Это не детский лепет. Я первым готов признать, что мысль навсегда упаковать пожитки нередко посещает нас, а порой становится навязчивой. Но не таким образом. Не в одиночестве на яхте. Это исключено!

— Прошу прощения, но против вас — свидетельства патологоанатома. Это доказательство. Клянусь Всевышним, мне очень хотелось бы ошибаться.

Хейвелок, не в силах сдержаться, перегнулся через стол и заорал в лицо доктору:

— Против одной очень близкой мне женщины тоже были неоспоримые доказательства! Но они оказались ложью!

— Я понятия не имею о ценах на парфюмерию на Аляске, но это ничего не меняет.

— В данном случае — меняет. Здесь есть прямая связь.

— Вы говорите весьма невразумительно, молодой человек.

— Пожалуйста, выслушайте меня. Я не «молодой человек» и не буйно помешанный. Вы обнаружили именно то, что от вас хотели.

— Вы даже не знаете, что я обнаружил.

— Мне этого и не нужно знать. Постарайтесь меня понять, доктор. Черный оперативник, подобный Маккензи...

— Что? Мак был белым!

— О Господи! Манипулятор, специалист по «черным» операциям, создающим ситуации, при которых могут быть убиты — и обычно бывают убиты — люди, потому что это необходимо. Очень часто оперативники типа Маккензи испытывают сомнения, их охватывает чувство огромной вины, чувство... бесполезности всего! Конечно, возникает депрессия, бесспорно возникает мысль о том, чтобы разнести себе череп. Но никто не желает умереть таким образом, как умер Маккензи. Есть иные пути, имеющие больше смысла. Главное для этих людей — их функции, функции и еще раз функции. Позволь, чтобы тебя «убрали», но принеси этим хоть какую-то пользу. Умри со смыслом! Сделай все правильно!

— Психоаналитическая болтовня на уровне детского сада! — возмутился Рандолф.

— Называйте как вам угодно, но это правда. Это первое, самое главное качество, на которое обращают внимание при отборе кандидатов. Это — решающий фактор. Вы же сами сказали. Маккензи постоянно нуждался в борьбе, в яростной борьбе, и по самым высшим ставкам.

— В конечном итоге он и сделал высшую ставку. Своими руками.

— Нет, это чушь. Этим ничего никому не докажешь и не объяснишь... Я не врач, не психиатр, я знаю, что не смогу вас убедить, хотя уверен в своей правоте. Поэтому оставим эту тему. Расскажите, что вы обнаружили и как поступили.

— Мак вкатил себе наркотик и тихо ушел.

— Не может быть!

— Прошу прощения. Он все дьявольски ловко продумал. Он использовал стероидное соединение дигоксина в сочетании с таким количеством спирта, что хватило бы слону. Количество алкоголя в крови должно было скрыть наличие дигоксина, который и предопределил разрыв сердца. Это была совершенно убойная доза.

— Следовательно, рентгенограмма соответствовала истине?

Рандолф ответил не сразу. Он пожевал губами, поправил очки и только потом коротко бросил:

— Нет.

— Вы подменили пленки?

— Да.

— Почему?

— Чтобы не мешать намерению Мака. Чтобы все было как надо.

— Вернемся к истокам.

Доктор наклонился над столом.

— Он понимал, какую невыносимую жизнь за все эти годы создал для Мидж и ребятишек, и решил по-своему исправить дело и найти мир для себя. Мидж уже сделала для него все, что могла, у нее даже не осталось сил на мольбы. В конце концов она заявила, что он должен выбирать, откуда уходить: из ЦРУ или из дома. — Рандолф замолчал и покачал головой. — Мак знал, что не может сделать ни того, ни другого, а потому решил уйти совсем. Точка.

— Мне кажется, вы что-то упустили.

— Он был застрахован на огромную сумму. Учитывая характер его работы — о которой страховая компания, разумеется, не подозревала, — это вполне понятно. Страховка в случае самоубийства не выплачивается. Я проклял бы себя, если бы позволил таким образом отнять у Мидж и ребят то, что они заслужили... Вот моя история, мистер Кросс. Вы сделали его тем, чем он стал, я же сделал его лучше.

Хейвелок посмотрел на медика, затем отошел и сел в кресло, не сводя с него глаз.

— Даже если вы и правы, — устало произнес он, — хотя, поверьте мне, это не так, вам все следовало рассказать в ЦРУ. Не сомневаюсь, они бы вас поддержали. Они меньше всего заинтересованы, чтобы подобные убийства становились достоянием гласности. Вместо этого вы все спрятали, упустили драгоценное время. Размер ущерба, нанесенного вами, не поддается оценке.

— Что за черт! Двадцать минут назад вы хотели, чтобы все было по-моему. Вчера по телефону вы сказали, что желаете заткнуть рот возмутителям спокойствия.

— Я говорил неправду. Так же как и вы. Но я, в отличие от вас, по крайней мере, знал, что делаю. Если бы вы сказали правду хотя бы одному-единственному человеку, каждая минута последнего дня Маккензи уже была бы изучена под микроскопом и, возможно, что-то всплыло бы наружу, обнаружилась связь... Никто даже не удосужился обследовать лодку. Господи!..

— Вы меня не слушаете, — рявкнул доктор, выпучив глаза; казалось, что его сейчас хватит удар. — Мидж Маккензи предъявила ему ультиматум! Он оказался между молотом и наковальней. Он не мог больше «функционировать», как вы изящно излагаете. Он сломался!

— Это объясняет наличие алкоголя. Здесь у меня нет сомнений.

— И как следует набравшись, он принял окончательное решение. Все сходится.

— Ничего не сходится, — ответил Майкл, чувствуя себя значительно старше пожилого доктора. — Думаю, что вы со мной не согласитесь, но человек, подобный Маккензи, никогда не станет принимать какие-либо решения в пьяном виде.

— Чушь!

— Позвольте мне задать вам вопрос. Полагаю, вы иногда принимаете стаканчик-другой. В таких случаях вы знаете, когда следует остановиться? Что выпито достаточно?

— Безусловно.

— Вы оперируете в состоянии опьянения?

— Конечно нет. Но я не вижу здесь никакой связи.

— А она существует, доктор Рандолф. Когда люди, подобные мне или Маккензи — а я мог бы назвать не один десяток имен — находятся в «поле», они работают как хирурги. Даже наши дела зачастую называют «операциями». В нас с самого начала вколотили одну идею: все рефлексы, все реакции должны быть четко контролируемы, выполняться точно и максимально быстро. Мы хорошо подготовлены. Наши внутренние пружины взведены.

— Вы жонглируете словами, моими и своими! Мак не был в «поле».

— Если то, что вы говорите, истина, то он осуществлял операцию. Ставка была как нельзя высока. Он сам.

— Черт побери, вы извращаете все, что я сказал!

— Нет. Вовсе нет. Потому что сказанное вами — в целом очень убедительно. Я уважаю ваши слова... Но неужели вы не понимаете? Не говоря уж о прочих причинах. Маккензи не стал бы кончать с жизнью подобным образом хотя бы потому, что дигоксин мог и не подействовать! А этого он ни за что не допустил бы. Если уж он пошел на столь решительный шаг — он бы не сделал такой оплошности, это противоречит его сущности! Это-то вы можете понять?

Казалось, Мэтью Рандолфа сейчас хватит удар. Глаза округлились и остекленели, лицо превратилось в застывшую маску.

— Великий Боже... — прошептал он, медленно встал и замер. Беспомощный, старый человек, осознавший свою страшную ошибку. — Господи... — хрипло повторил он, снимая очки.

Хейвелок, глядя на него, решил как-то помочь старику.

— Вы по-своему были совершенно правы. Я бы на вашем месте поступил так же. И тоже ошибся бы, не зная всех обстоятельств. Но еще не поздно вернуться и пересмотреть все заново. Мне кажется, мы можем кое-что обнаружить.

— Заткнитесь!

— Что? — переспросил Майкл, меньше всего ожидавший подобной реакции.

— Заткнитесь, говорю!

— Доктор, вы полны сюрпризов.

— Сейчас я вам преподнесу настоящий.

— Маккензи?

Вместо ответа Рандолф быстро подошел к стоящему у стены шкафу, выбирая на ходу ключ из небольшой связки. Найдя нужный, он буквально вонзил его в замочную скважину верхнего ящика.

— Это — мой личный архив. К нему никто не прикасается. Эти бумаги, если о них когда-нибудь узнают, способны разрушить множество браков и заставить пересмотреть множество завещаний. Дело Мака — в их числе.

— Что же о нем?

— Не о нем, а о патологоанатоме, который проводил вскрытие и вместе со мной пытался убедить парней из Лэнгли, что это был разрыв аорты, простой и ясный.

— Позвольте вопрос, — остановил его Хейвелок. — Из докладов ЦРУ следует, что все процедуры осуществлялись в вашем центре. В ваших лабораториях, на вашем оборудовании, вашими сотрудниками... Почему они не отправили тело в Военно-морской госпиталь в Бетесде или в госпиталь Уолтера Рида?

Доктор обернулся, не вынимая рук из выдвинутого ящика с бумагами.

— Мне пришлось использовать довольно крепкие выражения и пообещать, что если они попытаются это сделать, то речь миссис Маккензи будет еще ярче. Я сказал, что она устроит им второй Залив Свиней[70], что она ненавидит их до самых потрохов, считает, что они довели его до смерти и что им лучше бы оставить тело в покое.

— Они разговаривали с ней?

— Пытались. Мидж дала этим людям пять минут, ответила на вопросы и велела убираться к дьяволу. Парни из Лэнгли поняли ситуацию и оставили Мидж в покое.

— Я бы удивился, если бы они этого не сделали.

— Кроме того, — продолжил Рандолф, вновь оборачиваясь к ящику, — у нас великолепная репутация, среди наших пациентов — самые выдающиеся люди страны. Кто осмелится назвать нас лжецами?

— Вы на это и рассчитывали?

— Совершенно верно... Ага, вот она.

— Что же нашел ваш патологоанатом такого, что может нам помочь?

— Дело не в этом. Я уже сказал — дело в нем самом. Он работал у меня временно.

— Что? — переспросил Майкл, чувствуя, как ухнуло куда-то сердце.

— Вы прекрасно слышали. — Рандолф достал папку, подошел к столу и уселся на свое место. — Он временно замещал моего сотрудника, который выбыл по причине моно.

— Мононуклеоза?

— Да... Инфекционного воспаления желез. Очень легко передается, особенно при желании.

— Я, кажется, теряю нить разговора.

— Напрягитесь, — посоветовал хирург, перебирая листки в папке. — За несколько дней до смерти Мака наш патологоанатом свалился с мононуклеозом. Тут же, спасибо судьбе, появляется высококвалифицированный специалист. Оказывается, он как раз меняет место работы, сейчас свободен, а живет у сестры в Истоне. Я, естественно, тут же за него ухватился.

— Ну и?

— Когда привезли тело, он проделал все первоначальные процедуры и попросил о встрече в моем кабинете. Мне никогда не забыть его первых слов: «Насколько хорошо вы знали этого Маккензи?»

— Он обнаружил нечто такое, — кивнул Майкл, — из-за чего тело оказалось невозможным доверить независимой экспертизе.

— Он обнаружил следы дигоксина.

— И, естественно, след от укола, местонахождение и угол которого указывали на то, что инъекция была произведена самим Маккензи.

— Вы все поняли.

— Я уверен, что он наверняка поинтересовался характером работы покойного, умственным состоянием, семейным положением... и где-то в ходе разговора коснулся проблемы страховки.

—Боже мой! Все было именно так.

— Не казните себя, доктор. Эти люди знают свое дело, как никто другой на всем земном шаре.

— Какие люди?

— Если я прав, то их зовут «памятливыми».

— Как?

— Не важно. И не пытайтесь найти прорех в его легенде. Он себя хорошо прикрыл, ничего не соврал. Это называется «крыша». Он все заранее предусмотрел. Теперь вы не посмеете разоблачить его, не обвинив при этом себя.

— Я ищу вовсе не прорехи, — ответил доктор, лихорадочно переворачивая страницы.

— Сестра в Истоне? Забудьте. Ее не существовало, он исчез и вы не знаете, где его искать.

— Последнее утверждено неверно. Я знаю, где он. Майкл резко подался вперед:

— Вы... что?!

— Его имя всплыло несколько недель назад. Я разговаривал с представителем фирмы, торгующей хирургическими инструментами, и тот сказал, что хотел бы посмотреть наши заказы, потому что один патологоанатом хочет приобрести оборудование такое же, как у нас. Я сразу узнал его имя. Но место работы оказалось совсем не тем, куда он намеревался перейти. — Рандолф помолчал, разглядывая собеседника. — Я поступил весьма странно, — продолжил он, — как-то по-детски. Я вовсе не хотел напомнить ему о себе или о том, что мы с ним сотворили... просто мне захотелось запомнить его. Я не стал, вопреки своему обычаю, просить секретаря внести данные в его личное дело. Вместо этого я прошел к себе и записал все в досье Мака. Не помню только, в каком месте. — Доктор вновь приступил к просмотру страниц.

Потрясенный, Хейвелок замер на краешке кресла. За многие годы работы в сумеречном мире разведки он понял, что в основе самых невероятных поворотов событий часто лежат весьма заурядные причины. Заговорив, он с трудом узнал собственный голос.

— Ваш патологоанатом не изменил имя, полагая, что вы будете последним, кто может пуститься на его поиски. И сделал это специально. Попросту говоря, его имя — это наживка; вы клюнули на нее и тем самым заглотили крючок. Поверьте, рано или поздно он сделает подсечку и безжалостно начнет таскать вас на этом крючке. Или выбросит на берег.

— Я это уже понял, — ответил доктор, поднимая взгляд на Майкла. — И он до сих пор может сделать это. Выбросит меня на берег, так сказать.

— Я тоже мог бы, но не стану так поступать, если вы не вознамеритесь уточнить информацию, которую сейчас ищете. Правда, последнее маловероятно, так как в любом случае я не позволю вам сделать это. С другой стороны, он никогда не появится рядом с вами, так как теперь я не дам ему такой возможности. В своей крайне необычной жизни этот человек сделал единственную, но совершенно непростительную, я бы сказал, фатальную ошибку. Итак, имя, пожалуйста...

— Колин Шипперс. Главный патологоанатом частного исследовательского центра «Ридженси-Фонда».

«Это гораздо больше, чем исследовательский центр, доктор. Это — место, где можно найти „памятливого“. Первый настоящий шаг в направлении „Двусмысленности“ и по пути к Парсифалю».

Вслух же он произнес:

— Я хочу, чтобы вы поступили следующим образом. И боюсь, вам придется это сделать.

Самым трудным для Майкла было действовать не просто на расстоянии, но и практически вслепую. Но так было необходимо. Тщательнейшее наблюдение пришлось оставить до следующего раза. Майкл ненавидел создавшуюся ситуацию, потому что его людям приходилось работать в полном неведении, только повинуясь приказам и не имея ясного представления о том, чем же они занимаются. В таком методе всегда есть заведомый риск: ответственность без знания или власти ведет к внутреннему сопротивлению, которое в свою очередь является ближайшим родственником небрежности. Этого никак нельзя допустить. Но, к сожалению, стандартное изучение привычек Шипперса, его друзей, коллег, любимых мест... всех тех мелочей, которые способны оказать большую помощь, тоже недопустимо.

Если смерть Маккензи связывала доктора Колина Шипперса с организацией операции на Коста-Брава, точнее — с той ее частью, которая не имела отношения к замыслу Белого дома, — то это означает, что Шипперс появился в центре Рандолфа по приказу «крота» из госдепа, «памятливого», который воспользовался паролем «Двусмысленность». «Памятливый» ни за что не поручит столь ответственное дело, как убийство сотрудника ЦРУ, и не простого, а специалиста по тайным операциям, кому-либо не из своих. Следовательно, надо исходить из того, что Шипперс — сам «памятливый путешественник»; при первом же намеке на тревогу он уйдет в подполье, оборвав все контакты с «Двусмысленностью» и, собственно, саму возможность обнаружить «крота» в госдепе. Все источники информации были доступны «памятливым». Личные дела персонала учреждений, кредитные и банковские операции, даже материалы проверок, устраиваемых ФБР, — все это находилось под пристальным вниманием добровольных или вынужденных информаторов — русских осведомителей и шантажируемых чиновников, предупреждающих советских агентов, которые были, по сути, стопроцентными американцами, о том, что к ним кто-то проявляет интерес. Такая практика в сочетании с Четвертой, Пятой и Шестой поправками к «Биллю о правах» делала практически невозможным поимку «памятливого». Как полноправный гражданин страны, он находится под защитой Конституции Соединенных Штатов. До того, как закончится расследование, Большое жюри вынесет решение о привлечении обвиняемого к ответственности, до официального уведомления о характере и причинах обвинения «памятливый путешественник» успеет благополучно скрыться, чтобы всплыть на поверхность через несколько недель или месяцев под Другим именем, с иной биографией, а иногда и с новым лицом благодаря усилиям московских хирургов.

Однако, как упоминал в Афинах Ростов, по иронии судьбы это «глубокое погружение» приводило к противоположным результатам. Очень часто американская действительность подрывала обязательства «памятливых» по отношению к Советскому Союзу. Во время своих редких, но необходимых посещений Москвы они неизбежно сравнивали обе страны. В конечном итоге «памятливые путешественники» оказались гораздо менее продуктивными, чем на то мог надеяться КГБ в свете затраченных усилий и ресурсов. При этом разоблачение одного из них в суде вело к полной дискредитации всей программы.

Но и в этом случае существовали исключения. «Крот» под кличкой «Двусмысленность», бродящий по священным коридорам госдепа, блестящий, респектабельный патологоанатом, прыгающий из одной лаборатории в другую. Кто знает, сколько из этих лабораторий могло принадлежать разведывательным службам? Уже эти двое оправдывали затраты Москвы на «памятливых». «Двусмысленность», несомненно, руководил Шипперсом и контролировал его, будучи одновременно и яркой звездой на небосводе КГБ. Однако он не информировал КГБ о развернувшемся кризисе. Площадь Дзержинского не просто отмежевалась от Коста-Брава и всего связанного с этой операцией безумия; их слабая осведомленность об этих событиях обеспокоила, вероятно, не одного Петра Ростова.

Это логично. Произошли события, которые не должны были иметь места без ведома Москвы. Сотрудник ВКР угодил в западню и был ранен в Париже Хейвелоком, основным действующим лицом с Коста-Брава. Не требовалось большого ума понять, что источники приказов, которым следовал сотрудник ВКР в Париже, сознательно скрывались, и установить их в сложной машине русских разведслужб было практически невозможно. Совершенно естественно, что Ростов встревожился. Призрак фанатиков из ВКР мог испугать самого правоверного марксиста не меньше, чем Хейвелока. Ясно, что неизвестный под кодовым именем «Двусмысленность» направлял своим руководителям в КГБ только рутинную информацию, приберегая поистине взрывные сведения для своих настоящих хозяев из ВКР.

Ростов все это почувствовал, но не смог точно определить, не говоря уже о том, чтобы разоблачить. Вот почему он сообщил об этом своему противнику — бывшему сотруднику Консопа. Он сказал, что больше не враг им, потому что появился другой, возможно, их общий враг.

Если бы Ростов знал, насколько он прав в своих догадках, он мог бы пойти и на более тесный контакт, даже под угрозой расстрела, подумал Майкл. Но в одном Ростов ошибался: Хейвелок не перестал считать русских врагами. По сути, никто не мог полностью доверять другому хотя бы по той простой причине, что ни Москва, ни Вашингтон никогда на это не пойдут. И даже страшная угроза Парсифаля ничего тут не изменит.

Безнадежный сумасшедший мир... Сумасшедший, как и его бывший спаситель Энтони Мэттиас; суперзвезда.

— Как ты думаешь, сколько времени это займет? — спросила Дженна, сидя напротив Майкла в небольшой, залитой солнцем нише на кухне, где они пили свой утренний кофе.

— Трудно сказать. Все зависит от того, насколько убедителен будет Рандолф и как скоро у Шипперса возникнут подозрения, что за страховой компанией может стоять некто иной. Возможно, все произойдет сегодня, завтра... послезавтра. Не исключено, что и этой ночью.

— Я думала, ты хочешь, чтобы Рандолф вынудил его действовать как можно поспешнее. Мы не можем позволить себе терять время.

— Я не могу позволить, чтобы мы потеряли Шипперса. Он — единственная нить, которая у нас есть. Его имя не фигурирует в медицинском заключении. Организовать это было не сложно, учитывая желание Рандолфа скрыть истинную причину смерти, ведь он считал, что Маккензи покончил с собой. Шипперс прекрасно понимает, что его имя всплывет только в том случае, если Рандолф решится на саморазоблачение, а на это он никогда не пойдет — не только из практических соображений, но и из самолюбия.

— Но быстрота для нас — все, — не соглашалась Дженна. — Боюсь, что я до конца не понимаю твою стратегию.

Хейвелок вопросительно посмотрел ей в глаза.

— Не уверен, что я сам все понимаю. Я всегда знал одно — для того чтобы иметь успех в этом бизнесе — в нашей так называемой профессии — необходимо научиться влезать в шкуру противника. Думать, как он, стать им, а затем поступить так, как он меньше всего ожидает. Сейчас же мне необходимо думать за человека, в шкуру которого я влезть не могу. За человека, который буквально состоит из двух личностей. — Майкл отпил кофе и, разглядывая свою чашку, продолжил: — Только подумай: американское детство, юношество... бейсбол, хоккей, книги и музыка... друзья в школе и колледже, встречи с девушками, рассказы о себе людям, которым симпатизируешь... И все эти годы приходится носить в себе тайну, которой невозможно ни с кем поделиться. Противоестественно. Скажи, как «памятливым» удается хранить свой секрет всю жизнь?

— Не знаю. Но ты сейчас обрисовал человека, которого я хорошо знаю.

— Кого же? Самого себя, милый.

— Чепуха. — Хейвелок поставил чашку. Было видно, что он хочет завершить разговор и убраться из кухни как можно быстрее.

— Разве? — Дженна через стол коснулась его руки. — Скольким друзьям в школе и колледже, скольким девушкам или людям, которые тебе нравились, ты рассказывал о Михаиле Гавличеке и о Лидице? Кто знает о твоих страданиях в Праге, когда ты доставлял тайные донесения, будучи обвязанным взрывчаткой? Скажи мне, сколько человек?

— Рассказывать не было смысла. Все ушло в историю.

— И я бы этого не знала — мы бы этого не знали, если бы наше руководство не настояло на глубокой и всесторонней проверке. Ваши разведывательные службы не всегда направляли в Восточную Европу своих лучших людей, а за ошибки приходилось платить нам. Но затем нам доставили досье на Гавличека и всю семью Гавличеков (все сведения, кстати, легко поддавались проверке). Пакет в запечатанном виде был привезен одним из высокопоставленных чиновников госдепа. Стало ясно, что твое непосредственное руководство, то есть те, с кем мы поддерживали постоянные контакты, ничего не знали о твоем прошлом. По какой-то причине оно хранилось в тайне. В тебе самом сидели две личности. Почему, Михаил?

— Я же сказал. Мы с Мэттиасом решили, что так будет лучше. Все должно остаться в моем прошлом.

— Значит, ты не хотел жить с этим, предпочел скрыть ото всех часть своей жизни.

— Так и будет.

— Я много раз была свидетельницей того, как люди старше тебя вспоминали те дни. Ты же молчал. Ничем не выдавал, что тоже помнишь их.

— Я был последователен.

— Как и Шипперс, ты был там и в то же время оставался невидим. Ты принимал участие, но твоя подпись нигде не появилась.

— Это совсем другое дело.

— Другое, согласна, да не совсем, — стояла на своем Дженна. — Ну да ладно. Итак, ты не можешь позволить начать обычное расследование в отношении Шипперса, потому что информаторы могут предупредить его, и он скроется, унеся с собой тайну. Ты ждешь его реакции на звонок Рандолфа. Ты надеешься, что он решит выяснить, действительно ли эта страховая компания... Как это говорят?..

— Заартачилась, — подсказал Майкл. — Они решили еще раз все перепроверить, прежде чем выплатить страховку. Это обычное дело. Они терпеть не могут расставаться с деньгами.

— Да. Ты считаешь, что Шипперс поступит именно так. И когда он выяснит, что у компании нет вопросов, то встревожится и обратится к своему руководителю, который, как ты опять же надеешься, окажется человеком под псевдонимом «Двусмысленность».

— Полагаю, что его поведение окажется именно таким. Это для него самый естественный и безопасный путь. При любых других действиях с нашей стороны он просто уйдет в подполье.

— И все время он будет...

— Думать об этом, — подхватил Майкл. — Зациклится.

— Вот именно, зациклится. Но с каждой лишней минутой увеличиваются шансы на то, что он может обнаружить слежку. Ведь ты беспокоишься, что не знаешь людей, которые ведут наблюдение, и не можешь дать им полную информацию об объекте.

— Мне это не нравится, но так делалось и раньше.

— Сомневаюсь, что обстоятельства были такими же, как сейчас, когда так высока цена ошибки. Быстрота — это для нас все, Михаил.

— Ты мне все время пытаешься что-то внушить, но не пойму что.

— Ты опасаешься спугнуть Шипперса, боишься, что он скроется.

— Не то слово. Меня это ужасает.

— Значит, не надо искать конкретного Шипперса. Ищи некоего человека из медицинского центра, который был при освидетельствовании смерти Маккензи, но чьей подписи не оказалось в протоколе вскрытия. Вспомни себя в Праге. Ты был там в двух ипостасях, а он — здесь. Вот и ищи того, который виден — ведь у тебя нет никаких оснований полагать, что он двулик, что он скрывает какие-то секреты.

Хейвелок взялся за свою чашку, не сводя глаз с Дженны.

— Искать некоего патологоанатома, — тихо произнес он. — Исходя из того, что таковой должен был быть рядом с Рандолфом... Подтверждение. Страховая компания настаивает на подтверждении заключения врача.

— В моей стране для патологоанатомического заключения, наверное, не хватит и пяти подписей.

— Он, разумеется, от всего откажется.

— Но каким образом? Он же там действительно был.

— Шипперс скажет Рандолфу, что не может поддержать его, не может открыто признать разрыв аорты.

— В таком случае, я считаю, доктор должен будет проявить твердость. Если такова позиция анатома, то почему он не заявил о ней раньше? Майкл улыбнулся. Он все понял.

— Здорово. Шантажируй шантажиста его же приемами?

— Почему бы и нет. У Рандолфа имеются... как вы это называете?.. Рычаги. Возраст, репутация, средства. Кто такой против него Шипперс?

— Результат будет тот же самый. Только мы заставим его шевелиться быстрее ради своей собственной безопасности. Не как «памятливого», а как обычного врача, спасающего репутацию. Шипперс попробует определить, насколько серьезно настроена страховая компания. Обычная ли это процедура или нечто иное. Когда он узнает, что компания здесь ни при чем, он сделает свой следующий шаг. Что нам и требуется.

— Какой распорядок дня на сегодня? — спросила Дженна.

— Первая группа возьмет его под наблюдение, как только он выйдет из дома. Вторая будет работать в здании «Ридженси-Фонда».

— Как?.. Прости, я не слышала твоего вчерашнего разговора по телефону.

— Знаю. Я обратил на это внимание. Готовишь мне очередной сюрприз?

— Чуть позже, возможно, узнаешь. Как наблюдатели попадут в здание?

— "Ридженси-Фонд" — частная фирма, частично работающая по заказам правительства. Видимо, по этой причине Шипперс и поступил туда. Большинство этих заказов связано с обороной. «Ридженси» была первой компанией, определившей ожоговый радиус действия напалма... Обычное дело, когда там присутствуют правительственные технократы или представители аудиторской службы. Они изучают документы и выглядят при этом весьма официально. С утра их количество увеличилось на двух человек.

— Надеюсь, что никто не станет задавать им вопросы?

— Даже если и спросят, они не обязаны отвечать. Так принято. На лацканах пиджака у них специальные пластиковые удостоверения личности, и солидные портфели говорят сами за себя. На случай проверки есть убедительные легенды. — Хейвелок взглянул на часы и поднялся из-за стола. — Рандолф собирался звонить между десятью и половиной одиннадцатого. Пойдем. Надо будет сообщить ему новую версию.

— Если Шипперс среагирует, — говорила Дженна, следуя вслед за Хейвелоком через зал в направлении кабинета, — то он наверняка не станет пользоваться телефоном в своем офисе.

— На ближайших улицах — три мобильные группы. У них радиосвязь и миниатюрные фотокамеры, которые приводятся в действие простым поднятием руки. Они могут работать пешком и в машинах. Машины меняются. Если они профессионалы, они не потеряют его.

— Все же они тебя беспокоят, не так ли?

— Да, беспокоят. — Хейвелок открыл дверь кабинета и придержал ее, пропуская Дженну. — Но они беспокоили бы меня гораздо больше, если бы среди них не было парня по имени Чарли. Того самого, который собирался пустить мне пулю в лоб на острове Пул.

— Он из Консопа?

Майкл кивнул, направляясь к письменному столу.

— Он прилетел вчера вечером по моей личной просьбе, что вряд ли вызвало у него бешеный восторг. Но он хороший знаток своего дела. Работает тщательно и знает, что Шипперс связан с проблемой Мэттиаса. Этого достаточно, чтобы он выложился на все сто и даже больше. Чарли поставлен во главе операции, и если он не проглотит микрофон, то сообщит мне обо всем, что происходит. Сразу даст знать, если что-то прорежется.

Дженна отправилась на свое рабочее место — софу. На журнальном столике лежали аккуратные стопки документов и несколько исписанных от руки листков. Она села и взяла картонную папку из левой стопки. Открыв ее, она как бы мимоходом поинтересовалась:

— Ты не связывался со страховой компанией?

— Нет, этого я не хочу делать, — ответил Майкл, думая о чем-то другом. — Боюсь, что они опротестуют страховку Маккензи.

— По-видимому, ты прав.

— Что ты там нашла? Кажется, ты и вчера это читала.

— Это доклад вашего ЦРУ. Список потенциальных перебежчиков из Советского Союза за последние десять лет, которые так и не появились на Западе.

— Ищи среди них ученых-ядерщиков и специалистов-вооруженцев, следы которых затерялись.

— Следы затерялись не только у них, Михаил, — откликнулась Дженна и потянулась за карандашом.

Хейвелок переключил внимание на список имен и телефонов, лежавший перед ним, пометил нужный, снял трубку и начал набирать номер.

* * *

— Должен сказать, он очень хладнокровный сукин сын, — выпалил доктор Мэтью Рандолф. — Когда я все выложил, он замкнулся как устрица, задал пару вопросов таким тоном, которым владелец погребальной конторы беседует с адвокатом семьи усопшего, а потом сказал, что перезвонит.

— Что вы ему выложили, и о чем он спросил? — поинтересовался Майкл, откладывая в сторону официальный бланк Пентагона с перечнем имен и чинов ответственных членов Комитета ядерного планирования. Одно имя в списке было обведено кружком. — Постарайтесь быть максимально точным, — добавил Хейвелок.

— Я буду абсолютно точен, — ворчливо произнес хирург.

— Я имею в виду по возможности дословную передачу его слов.

— Это сделать нетрудно; он чертовски лаконичен. Как вы и предполагали, он заявил, что я не имею права втягивать его в это дело. Такова была наша договоренность. Он просто доложил мне о результатах вскрытия, и за то, как я изменил их, несу ответственность я, а не он. На это я ответил, что хоть и не являюсь юристом, но знаю, что он не кто иной, как сообщник, и ему не отвертеться от подписания документа, потому что я ни при каких условиях не допущу, чтобы у Мидж Маккензи и ее ребятишек отняли то, что им принадлежит по праву.

— Пока все очень хорошо. Что он на это ответил?

— Ничего. Я продолжал дожимать, заявив, что он идиот, если полагает, что четыре месяца назад был невидимкой, и полный кретин, если считает, что кто-либо из персонала поверит в то, что я в одиночестве провел несколько часов, препарируя тело своего друга.

— Замечательно.

Тут он разинул пасть и ледяным тоном поинтересовался, кто конкретно мог его видеть.

У Хейвелока внутри все оборвалось. Перед ним возник призрак новых смертей. Затаив дыхание, он спросил:

— И что же вы ответили, доктор? Назвали чьи-то имена?

— Черта с два. Я сказал — «кто угодно».

Майкл вздохнул с облегчением.

— Вас следует зачислить в наш штат, доктор.

— У вас, сынок, не хватит средств на мою зарплату.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Тут я немного сдал назад, сказал, что он поднимет шум из-за ничего, что посетивший меня представитель страховой компании говорил о второй подписи как о пустой формальности, необходимой перед высылкой чека семье. Я даже предложил, чтобы он, если так волнуется, позвонил Бену Джексону в страховую компанию «Тэлбот». Бен — мой старый приятель...

— Вы назвали имя?

— А что здесь такого? Бен — мой старый друг, и он занимался страховкой Мака. Я подумал: если кто-нибудь позвонит Бену, то он сразу же перезвонит мне узнать, что за чертовщина происходит.

— И что же вы собираетесь ответить вашему Бену?

— Что тот, кто ему звонил, ничего не понял. Подпись требуется мне, для моих собственных документов.

— Хорошо, так что же сказал Шипперс?

— Всего несколько слов, да и то тоном замороженного компьютера. Он спросил, называл ли я его имя Бену или кому-нибудь другому из страховой компании.

— Так...

— Я ответил, что не называл. Честно — так честно, и я полагаю, что лучший способ — это уладить все тихо-мирно. В данном случае это означает, что ему надо просто приехать ко мне и без всякого шума подписать проклятый протокол.

— И что он ответил?

— Ноль эмоций. «Это все, что вы хотели мне сообщить?» — процедил сквозь зубы Рандолф, очевидно имитируя Шипперса. — Я же говорил вам, что он зомби, — добавил доктор своим обычным голосом.

— Ну а вы?

— Я сказал: «Да, все». Тут он и заявил, что перезвонит. Этаким замогильным голосом: «Я вам позвоню».

Хейвелок глубоко вздохнул, взгляд невольно остановился на одной из фамилий пентагоновского списка.

— Доктор, молитесь, чтобы все обошлось. В противном случае я снесу вашу чересчур умную голову.

— Что вы, черт вас возьми, говорите?

— Если бы вы действовали по моему указанию и назвали бы только страховую компанию без упоминания имен, ваш друг Шипперс решил бы, что обстоятельства смерти Маккензи расследуются третьей стороной, которая не вводит вас в курс дела. Теперь же, если он позвонит Джексону, то сразу поймет, что вы солгали.

— Ну и что? Результат будет все равно тот же, не так ли?

— Но не для вас, доктор. К сожалению, мы ничего не можем сказать вашему другу, не имеем права рисковать. Молю Бога, чтобы он сейчас где-то далеко на природе ловил рыбку. Все это весьма серьезно. Если из-за вас возникнут дополнительные осложнения, я лично прослежу, чтобы ваша голова валялась в пыли.

— Поосторожнее, молодой человек. Я тоже кое-что соображаю. В пыли будет валяться не одна голова. Ко мне является некое чучело из Белого дома и сообщает, что наше уважаемое правительство пытается утаить жестокое убийство героя-ветерана, сотрудника ЦРУ. Кто я по сравнению с вами? Простой деревенский лекарь, который стремится защитить интересы безутешной вдовы и детей-сироток. Интересы семьи, страдавшей безмерно ради блага своей страны и все положившей на ее алтарь... Нет, негодяй, не вам тягаться со мной.

— Хорошо, хорошо, доктор. Позвоните, как только что-нибудь узнаете.

* * *

Выполняющий специальное задание сотрудник Управления консульских операций Чарлз Лоринг расположился на переднем сиденье непримечательной серой машины. В очередной раз протерев глаза, он поднес к губам термос с крепчайшим кофе.

С водителем Лоринг практически не был знаком. Они встретились впервые вчера около десяти вечера, во время сбора группы, состав которой подобрал лично Хейвелок из более чем трех десятков личных дел, предоставленных Федеральным бюро расследований по просьбе министерства юстиции. Лоринг должен был ее возглавить. Задание формулировалось просто: постоянное наружное наблюдение, причины не объяснялись. Последнее не очень мудро, если имеешь дело с искушенным противником.

Несмотря на слабую, очень слабую попытку со стороны Хейвелока польстить ему, Чарли ворчал про себя, зная, что бывший сотрудник Консульских операций утаивает важные факты. Он сказал лишь, что этот Шипперс имеет отношение к острову Пул. Пришлось, скрепя сердце, ограничиться лишь этим. Хейвелок, конечно, скотина, и бьет ниже пояса, и он выставил идиотами всю их службу в Саванне, но если он ведет часть вашингтонского «Мэттиас-шоу», ему не позавидуешь. Проблем у него больше, чем у всех служб вместе взятых, и Лоринг сделает все, чтобы помочь ему. Бывают времена и обстоятельства, когда симпатии и антипатии перестают иметь значение. Катастрофа, или, вернее, трагедия на острове Пул — как раз такой случай.

Группа собралась в десять вечера в Одиннадцатом стерильном районе Куантико. До четырех утра они обсуждали технологию слежки и варианты взаимодействия... Ничего не зная об объекте, кроме фотографии и весьма неполного описания, данного Рандолфом. Фотография являла собой увеличенное воспроизведение снимка из Ежегодника 1971 года Медицинской школы Джефферсона, который удалось раздобыть при помощи отделения ФБР в Филадельфии. Агенту, который попросту стибрил Ежегодник из университетской библиотеки, ничего не объяснили, но потребовали хранить все в строжайшей тайне.

Изучая крупнозернистое изображение, члены должны были представить себе более старое лицо. При этом нельзя исключить, что за последние четыре месяца на этом лице не могли появиться борода и усы.

Им было запрещено говорить с кем-либо о докторе Колине Шипперсе. Абсолютно ни с кем. Таков был приказ Хейвелока.

Уже первые результаты наблюдения отмели подозрения о том, что лицо объекта обогатилось дополнительными признаками. Единственным отличием от фотографии оказались слегка затемненные очки в массивной оправе. Члены группы, работающие внутри здания «Ридженси-Фонда», выходили на связь дважды. Шипперс был под наблюдением. Один из агентов расположился в холле неподалеку от лаборатории, где работал патологоанатом, второй — этажом ниже, рядом с его кабинетом. Ожидание началось, подумал Лоринг. Но ожидание чего?

Время покажет. Единственное, в чем Чарлз Лоринг не сомневался, так это в том, что расположил свою команду наилучшим образом; все заняли оптимальные позиции, рассредоточились, и между ними установлена постоянная радиосвязь. Машины стояли у перекрестков на улицах с односторонним движением; его автомобиль — в глубине улицы напротив исследовательского центра, так, чтобы держать в поле зрения главный вход и гараж для машин персонала фонда.

Из-под приборной доски раздался резкий высокий звук — вызов на связь. Лоринг взял микрофон, нажал кнопку и произнес:

— "Эс-пяты". В чем дело?

— "Эс-три", — услышал он позывной одного из агентов внутри здания. Он вышел из лаборатории, похоже, очень спешит.

— Предположения?

— Несколько минут назад я слышал звонок телефона. Он один, и поэтому мог свободно говорить. Но это предположение. Я разговора не слышал.

— Звонка вполне достаточно. Оставайтесь на месте и постарайтесь никому не попасться на глаза.

Лоринг возвратил микрофон на место, но новый сигнал прозвучал раньше, чем он успел откинуться на спинку сиденья.

— "Эс-пять".

— "Эс-два". Объект прошел в свой кабинет. Если судить по походке, по общему виду — он крайне возбужден.

— Хорошо. Ваши слова подтверждают сообщение сверху. Возможно, придется действовать быстрее, чем мы...

— Стоп! Оставайтесь на связи, — предупредил «Эс-два» сквозь внезапно возникший шорох помех. Агент спрятал радио под одеждой, не выключая его. Через несколько секунд его голос зазвучал вновь. — Прошу прощения. Объект проходил мимо, и пришлось отвернуться. Он снял белый халат и сейчас в уличной одежде. Тот же бежевый плащ, та же мягкая шляпа. Полагаю, теперь он ваш.

— Похоже на то. Конец связи. — Лоринг, вставляя микрофон на место, обратился к водителю. — Готовьтесь, товар отгружен. Если мне придется поработать ногами, принимайте команду. Я буду на связи.

Он сунул руку за борт пиджака, достал миниатюрное переговорное устройство и проверил по привычке заряд батарей. Затем он приподнял левый рукав, обнажив маленькую скоростную фотокамеру, прикрепленную к запястью. Лоринг повернул руку, послышался щелчок. Затвор фотоаппарата был взведен.

— Интересно, кто же такой этот Шипперс, — пробормотал он себе под нос, не сводя глаз со входа в «Ридженси-Фонд».

* * *

Телефонный звонок прервал размышления Хейвелока над бумагой из Пентагона. Он поднял трубку.

— Да?

— Кросс?

Майкл непроизвольно сглотнул, узнав скрипучий голос Рандолфа.

— Да, доктор.

— Возможно, нам обоим удастся сохранить головы на плечах. Только что звонил Бен Джексон. Он был страшно зол и верещал, как недорезанный.

— По какому поводу?

— Ему позвонил некий адвокат и поинтересовался причиной задержки последнего взноса по страховке Маккензи.

— Шипперс, — сказал Хейвелок.

— Вы чрезвычайно догадливы, а Бен рвал и метал. Не могло быть никакого последнего взноса, вся сумма единовременно восемь недель назад была переведена адвокату Мидж.

— Но почему Джексон позвонил вам, не адвокату миссис Маккензи?

— Потому что Шипперс — я думаю, что это был Шипперс или кто-то по его поручению, — заявил возмущенно, что возникла какая-то путаница с медицинским заключением, и спросил, знает ли об этом Бен. Бен натурально ответил, что ему ничего не известно, деньги выплачены, проведены через страховую компанию, и вопрос исчерпан. Он также заявил, что его репутация...

— Слушайте меня, — перебил его Хейвелок. — Я, может, и сохраню свою голову, но свою-то вы определенно подставили под удар. Я хочу, чтобы вы не выходили из кабинета и никого не принимали до тех пор, пока я не пришлю к вам пару человек. Если кто-то захочет встретиться с вами, путь в приемной скажут, что вы на операции.

— И не думайте! — воскликнул Рандолф. — Неужели вы полагаете, что я испугался такого вонючего сопляка, как Шипперс? Как только он появится, я прикажу охране немедленно бросить его в палату с пробковыми стенами.

— Если он появится, и вы так поступите с ним, я поцелую ваши туфли. Но это будет не Шипперс. Если вам повезет и он позвонит еще раз, скажите, что вы сожалеете о том, что без злого умысла пришлось солгать. На самом деле после долгих раздумий вы захотели лично подстраховаться и получить вторую подпись под этим проклятым протоколом.

— Он не поверит.

— Я бы тоже не поверил, но это единственная возможная отговорка. Людей к вам я сейчас же вышлю.

— Мне они не нужны!

— У вас нет выбора, доктор Рандолф, — жестко сказал Майкл и положил трубку.

— Ты и вправду считаешь, что Шипперс может попытаться убить доктора? — спросила Дженна от окна, пока он искал нужный номер телефона.

— Он — нет. Туда пошлют других, и не для того, чтобы убить, а с целью захвата. Захватить, доставить в укромное место и вышибить из него признание в том, с кем связан и ради кого лжет. Убийство по сравнению с тем, что может его ожидать, — благо. — Хейвелок потянулся к телефонной трубке.

— С другой стороны, — заметила Дженна, — Шипперс, узнав о том, что Рандолф лжет и, видимо, действует не один, начнет действовать поспешнее, чем мы полагали. Когда последний раз звонил Лоринг?

— Примерно час назад. Шипперс на такси отправился в центр. Сейчас они, очевидно, следят за ним на своих двоих. Скоро узнаем. — Майкл набрал нужный номер. Ответ последовал незамедлительно. — Говорит Пятый стерильный, Фейрфакс, — произнес Хейвелок. — Вчера под этим кодовым именем я с сопровождением ездил в Медицинский центр Рандолфа — графство Тэлбот, Мэриленд, Восточное побережье. Подтвердите, пожалуйста. — Ожидая ответа, Майкл прикрыл трубку ладонью. — Мне только что пришла в голову новая мысль. При удачном раскладе минусы могут обратиться в плюсы... Да, да, — заговорил он в трубку. — Группа из трех человек, отъезд ровно в одиннадцать. Вы готовы получить дальнейшие инструкции?.. Немедленно направьте двух человек по тому же адресу. Объект — доктор Мэтью Рандолф. Ему должна быть обеспечена постоянная охрана. Он все время должен находиться в поле зрения. Но имеется одна тонкость. Мне хотелось бы, чтобы ваши люди вписались в окружающую обстановку под видом интернов или сотрудников центра; это будет зависеть от того, как я договорюсь с Рандолфом. Попросите их по дороге связаться со мной по радио — скажем, минут через двадцать. — Майкл опять прикрыл трубку, ожидая, пока диспетчер сделает нужные заметки, и сказал Дженне: — Рандолф сослужил нам еще одну службу, рискнув своей жизнью. Правда, он об этом и не догадывается.

— Если он согласится на охрану.

— У него нет выбора. Я не шучу.

Диспетчер вновь заговорил. Майкл выслушал его и сказал:

— Нет, очень, хорошо. Я даже предпочитаю, чтобы это были не те люди, что вчера. Да, кстати, паролем будет... — Майкл замолчал, мысленно вернувшись на Палатинский холм, к человеку, слова которого привели его в конечном итоге в Мэриленд. — ...Апачи. Было такое племя охотников. Попросите «апачей» выйти на связь со мной через двадцать минут.

Доктор Мэтью Рандолф возражал яростно, но безуспешно. Хейвелок заявил, что или доктор пойдет на сотрудничество, или им придется «рискнуть» и испытать свои шансы со всеми возможными последствиями. «Мистер Кросс» готов идти до конца, если для этого даже придется заявить об убийстве агента ЦРУ по имени Стивен Маккензи и о роли доктора во всем этом деле. Наконец Рандолф понял, что оказался меж двух огней, и принял условия игры, даже проявив при этом незаурядную изобретательность. Команда «апачей» превращается в кардиологов из Калифорнии, при этом «апачи» получают боевые наряды в виде белых халатов и стетоскопов.

Хейвелок выдал четкие распоряжения. Ошибок быть не должно. Любого, кто придет к доктору Рандолфу — а кто-то придет обязательно, — следует брать живым. Или живыми. Ранения разрешались — в руки, в ноги, но не выше пояса.

Это был приказ под кодом четыре ноля. В Секретной службе нет кода более сильного.

* * *

— Хейвелок, это Лоринг.

— Как дела?

— Водитель говорит, что не мог связаться с вами.

— Я беседовал с весьма нервным доктором. Но водителю известно: в случае необходимости он может прервать любой мой разговор.

— Пока такой необходимости не было, да и сейчас нет. Просто нечто странное происходит. Шипперс на такси приехал к универсальному магазину Гарфинкеля. Он вошел внутрь, с первого этажа позвонил по телефону, там есть несколько автоматов, и уже примерно с час слоняется по пятому этажу. Я оттуда и звоню. Шипперс маячит перед глазами.

— Он кого-то ждет.

— Если это так, то это довольно странный способ ожидания.

— Поясните, пожалуйста.

— Он покупает одежду так, словно собирается в круиз. Примеряет вещи, болтает с продавцами. Похоже, что он в одиночку решил обеспечить дневной доход Гарфинкеля.

— Это действительно странно, но наберитесь терпения. Главное — он позвонил. Сделал свой первый шаг во внешний мир. Вы работаете хорошо.

— Кто же он такой, черт побери?

Хейвелок задумался. Лоринг заслуживал того, чтобы знать больше. Настало время приблизить его к познанию истины, ведь от этого прямого и жесткого сотрудника Консопа сейчас зависело очень многое.

— Глубоко законспирированный агент, который собирается встретиться с человеком, способным взорвать остров Пул вместе с гаванью. Я рад, Чарли, что вы сейчас там. Мы должны узнать, кто этот второй.

— Резонно. И большое спасибо. Все этажи и выходы перекрыты, между нами устойчивая связь, фотоаппараты наготове... Если возникнет проблема выбора, должны ли мы бросить Шипперса и следовать за его контактом?

— Возможно, вам это не потребуется. Не исключено, что вы его узнаете. Другие нет, а вы — да.

— Господи! Неужели госдеп?

— Именно. Предполагаю, что это будет сотрудник достаточно высокого ранга в возрасте от сорока пяти до пятидесяти пяти, специалист по одной из крупных проблем. Если вы его узнаете, оставайтесь в тени, пока они не расстанутся, затем забирайте Шипперса и доставляйте сюда. Но когда будете брать, действуйте очень быстро и очень осторожно, не исключено, что у него где-нибудь вшита капсула с ядом.

— Шипперс сидит так глубоко? Господи, и как они только делают это?

— Употребляйте прошедшее время, Чарли. Сделали. Много лет тому назад.

* * *

Ожидание стало бы совершенно непереносимым, если бы у Хейвелока вдруг не возник все возрастающий интерес к капитан-лейтенанту Томасу Деккеру, выпускнику 1961 года Академии ВМС в Аннаполисе, бывшему командиру подводной лодки «Старфайр», а ныне члену Комитета ядерного планирования Пентагона. Деккер лгал, не имея на то видимой причины.

Майкл разговаривал по телефону со всеми пятнадцатью членами комитета. Нескольким он звонил дважды, а некоторым даже и трижды якобы для того, чтобы составить ясную картину методов работы комитета и представить президенту исчерпывающий доклад на эту тему. Первоначальная реакция членов комитета была настороженной. Каждый, разумеется, перезванивал через коммутатор Белого дома, перепроверяя личность собеседника, но постепенно, видя, что Хейвелок понимает то, о чем спрашивает, они становились более откровенными, оставаясь тем не менее в рамках требований максимальной степени секретности. Комитет вырабатывал возможные ответы на все гипотетические ситуации. Его деятельность произвела на Майкла глубокое впечатление. Если законы физики всего лишь гласили, что на всякое действие имеется противодействие, то сотрудники комитета разрабатывали более сложные и глубокие уравнения. На каждое действие противника, связанное с ядерным оружием, планировалось не просто более сильное, но превосходящее по всем статьям противодействие. Даже то, что сказал капитан-лейтенант Деккер, внушало уважение. Он сообщил, что атомные субмарины, несущие боевую вахту, обладают таким ракетным вооружением, что способны за считанные минуты уничтожить все военные базы противника от Арктики до Черного моря. Здесь Деккер не врал, он врал по другому поводу. Капитан-лейтенант утверждал, что никогда не встречался с государственным секретарем Энтони Мэттиасом.

Его имя трижды за последние шесть месяцев упоминалось в журнале телефонных переговоров Мэттиаса.

Не исключено, конечно, что заявление Деккера было по форме правдой — он действительно не встречался с государственным секретарем лично, а всего лишь разговаривал с ним по телефону. Но почему в таком случае он ничего не сообщил об этом? Любой человек, которого спросили бы, знаком ли он с великим государственным деятелем, охотно и с удовольствием признался бы в этом, добавив, что знает его лишь по телефонным разговорам. Это было неестественно и больше того — противоречило характеру честолюбивого офицера флота, быстро поднимающегося по служебной пентагоновской лестнице. Для него было бы логичнее покрепче уцепиться за фалды такого человека, как Энтони Мэттиас.

Томас Деккер из военно-морских сил Соединенных Штатов лгал. Он знал Энтони Мэттиаса, но по неизвестным причинам отказывался этот факт признавать.

Придется позвонить капитан-лейтенанту Деккеру в четвертый раз.

— Понимаете, мистер Кросс, я сообщил вам практически все, что могу или на что имею право в данных обстоятельствах. Я уверен в том, что вы знаете о тех ограничениях, которые наложены на меня. Есть некоторые вещи, которые я могу сообщить только президенту или третьему лицу в его присутствии.

— Мне это известно, капитан, но меня смущает одна из моих записей. Вполне вероятно, что она не имеет никакого отношения к теме наших разговоров, но государственный секретарь тоже не совсем понимает. Вы сказали, что не знакомы с ним, никогда с ним не встречались.

Ответ Деккера был столь же впечатляющим, как и данные о подводной мощи страны, которые он приводил ранее.

— Это его собственное пожелание, — спокойно ответил офицер. — Он хотел, чтобы никто не знал о нашем знакомстве.

— Благодарю, капитан. Госсекретарь, кстати, пытался припомнить о ваших встречах. Никак не мог сообразить, где вы в последний раз встречались.

— В охотничьем домике, естественно. В августе или сентябре, как мне кажется.

— Да, конечно. В охотничьем домике в Шенандоа.

— Мы встречались только там. Об этом никто не знал. Мы беседовали тет-а-тет. Как он мог этого не вспомнить?

— Благодарю вас, капитан. Всего хорошего. Итак, Шенандоа.

Оглушительный резкий непрерывный телефонный звонок заставил Майкла, расхаживающего в размышлении по кабинету, броситься со всех ног к телефону. Это не обычная связь. Коммутатор извещал о возникновении чрезвычайной ситуации. Звонил Лоринг.

— Режьте меня на куски и ешьте меня с маслом, Хейвелок! Нет мне прощения!

— Вы его потеряли, — произнес Майкл внезапно охрипшим голосом.

— Боже. Я выхожу из игры и бросаю все свои карты! Все до единой!

— Успокойтесь, Чарли. Как это произошло?

— Подмена. Элементарная подмена, будь она трижды проклята! Я... я просто не предусмотрел такую возможность! Должен был... но не сделал!

— Расскажите, как это произошло, — повторил Майкл, усаживаясь.

Дженна поднялась и подошла к письменному столу.

— Шипперс заплатил за покупки и, очевидно, за доставку, потому что оставил при себе лишь пару коробок. Он зашел в примерочную кабину и вышел оттуда в своем уличном наряде — тот же плащ, та же мягкая шляпа, в руках коробки.

— И держал он их высоко перед собой, — заметил Хейвелок. Его вновь охватило чувство безнадежности всех усилий.

— Само собой, — уныло ответил Лоринг. — Я проследил за ним до самого лифта.

Честно говоря, я больше смотрел по сторонам, вычисляя в толпе того сукина сына, который нам нужен. Какого-нибудь вшивого сукина сына, который мог приклеиться к Шипперсу хоть на мгновение, чтобы получить передачу... но тот вошел в лифт. Когда двери закрылись, я тут же предупредил своих людей; они перекрыли все выходы на этажах. Они должны были спускаться вниз по мере движения кабины.

«Эс-9» заметил его у выхода на Четырнадцатую улицу и пошел следом, известив по радио остальных о своем местонахождении. Часть группы разместилась в машинах, часть осталась пешей. Господи!

— Когда это случилось?

— Из универмага я вышел последним. Ровно через четыре минуты после этого на углу Одиннадцатой улицы объект остановил такси и кинул туда коробки. Перед тем, как сесть самому, он на секунду снял шляпу. И тут мой «девятый» обнаружил, что это вовсе не Шипперс. Этот тип был лыс и лет на десять — пятнадцать старше.

— И что сделал ваш «девятый»?

— Он сделал все, что мог. Он попытался задержать такси, но не успел. Тот отвалил очень быстро. «Девятый» по рации сообщил номер и цвет машины, описал этого человека. Пятерых я тут же послал обратно к универмагу, на всякий случай проверить все выходы, но, в общем-то, я уже понял, что мы его потеряли. «Эс-11» и «Эс-12» бросились в погоню за машиной, я приказал им догнать ее, даже если для этого придется ехать по встречной полосе. Поскольку мы потеряли объект, следовало обязательно схватить «подставку». Они остановили машину в шести кварталах к западу от универмага. Но пассажира в ней не оказалось. Только плащ, шляпа и обе коробки.

— Как водитель?

— Он сказал, что какой-то псих сел к нему, стащил с себя плащ, сунул пять долларов и выпрыгнул из машины у первого светофора. Коробки взяты на предмет поисков отпечатков пальцев.

— Бьюсь об заклад, что в компьютере ФБР нет ничего похожего.

— Я виноват, Хейвелок. Действительно виноват. Все действия Шипперса были отвлекающим маневром, и я на него купился. Первый раз в жизни подвела интуиция, и это случилось как раз тогда, когда она была нужнее всего.

Майкл отрицательно покачал головой и задумчиво произнес:

— Интуиция вас не подвела, Чарли. Просто я внушил вам неверный ход мыслей. Вы почувствовали странность в его поведении, отклонение от нормы, а я посоветовал вам не обращать на это внимания. Я рекомендовал вам запастись терпением и сосредоточиться на поисках человека, который вовсе не должен был там появиться.

— Вам не следует принимать вину на себя, — ответил Лоринг. — Я бы на вашем месте вел себя по-другому.

— Вы этого не знаете. Кроме того, вы мне очень нужны. Вам от меня не отделаться, Чарли. И ваша интуиция нам еще пригодится. В Пентагоне служит один морской офицер — капитан-лейтенант Томас Деккер. В условиях максимальной секретности узнайте о нем все, что возможно. Подчеркиваю: все!

— Агент?

— Нет. Всего-навсего лжец.

* * *

Дженна Каррас, опершись обеими руками о крышку письменного стола, наблюдала, как Майкл изучает имена и краткие характеристики людей, которые она отобрала из документов ЦРУ, Консопа и Армейской разведки — из тех ста тридцати имен потенциальных советских перебежчиков, которые так и не появились на Западе и чье местонахождение было неизвестно. Она остановилась на восьми, которых следовало изучить в первую очередь.

Майкл просмотрел список, отложил его и неторопливо повернулся к ней.

— День сегодня — хуже не придумаешь, и шутки твои, по-моему, совершенно неуместны.

— Я вовсе не собираюсь шутить, Михаил, — обиделась Дженна.

— Здесь нет ни одного специалиста по вооружениям, ни одного высокого чина из военных, ни единого ученого-ядерщика. Только врачи и ученые-медики, причем довольно пожилые уже и даже отдаленно не связанные со стратегическим планированием или проблемами ядерной войны.

— Парсифаль не нуждается в такого рода людях.

— В таком случае я, видимо, не очень ясно объяснил, о чем говорится в тех договорах. В них четко сказано о последовательной серии шагов в ядерной войне — первых и вторых ударах, перехватах контрударов, нейтрализации территорий и дезактивации с помощью роботов — одним словом, подробнейший план, который мог быть разработан только профессионалами.

— Да, ты говорил, что Мэттиас не держит все эти подробности в голове.

— Конечно нет. Именно поэтому я работаю с людьми из Комитета по ядерному планированию — в частности, с одним из них. Но Парсифаль все держал в голове. Все детали, все частности были ему известны. Эти сведения — фишки в их безумной игре.

— Тогда мы кого-то упустили из виду, — стояла на своем Дженна. Она обошла вокруг стола и внимательно посмотрела на Майкла. — Кто выступал за Китайскую Народную Республику? Кто предоставил информацию по Китаю? Кто предоставил его концепцию, его стратегические планы? Если следовать твоей теории, должен быть третий.

— Ничего подобного. Не должен. Их совместных знаний вполне хватило на то, чтобы построить абсолютно убедительную версию китайской стратегии. В нашей разведке убеждены, что если объединить знания наши и советские о ядерном потенциале Китая, то мы могли бы иметь более подробную картину, чем сами китайцы.

— Убедительную версию?

— Абсолютно.

— Совместных знаний, Михаил? Но каким образом, почему?

Хейвелок изучал ее лицо, постепенно понимая, что она хочет выразить.

— Один общий источник?.. Хм... А почему бы и нет? Резко зазвонил телефон. Майкл, напрягшись, снял трубку. Ему еще ни разу не доводилось слышать от президента Беркуиста такого зловещего тона, которым тот произнес первые фразы.

— Русские узнали о Мэттиасе. Следующий их шаг непредсказуем.

— Парсифаль? — выдохнул Майкл.

— Они его чуют, его запах бьет им в ноздри. Они близки к панике.

— Как вам удалось это узнать?

— Русские связались с одним из наших высокопоставленных дипломатов и заявили, что готовы разоблачить Мэттиаса. Наша единственная надежда, что дипломат, с которым они вступили в контакт, принадлежит к лучшим умам госдепа. Советские его уважают, он единственный, кто может их как-то успокоить. Я включил его в нашу команду. Он заменит Брэдфорда. Его полностью введут в курс дела.

— Кто этот человек?

— Его фамилия Пирс. Артур Пирс.

Глава 33

«Памятливый путешественник» удобно расположился в ситуационной комнате в подземелье Белого дома. Президент Соединенных Штатов и два самых влиятельных человека страны вводили его в курс дела. Ради этой встречи Чарлз Беркуист отменил все ранее намеченные дела. Беседа продолжалась уже почти три часа. Заместитель госсекретаря по связям с ООН делал краткие заметки. Выражение его лица было серьезным и говорило о полном понимании грозящей катастрофы, но в серых проницательных глазах не было и тени паники. Артур Пирс вполне владел собой.

Обстановка была наэлектризована до предела. Царившее в помещении напряжение лишь изредка прерывалось вежливыми и уважительными замечаниями. Артура Пирса нельзя было назвать другом президента Беркуиста или посла Эдисона Брукса, но он не был для них и чужаком. Он был профессионалом, с которым обоим государственным деятелям доводилось работать и который смог завоевать их доверие. Что же касается генерала Малколма Хэльярда — Канатоходца то он познакомился с майором Пирсом еще в Сайгоне. Уже тогда он произвел на генерала неизгладимое впечатление. Хэльярд настойчиво рекомендовал Пентагону не отчислять его в резерв, а оставить на кадровой службе.

Однако, несмотря на эти лестные характеристики, офицер-доброволец предпочел гражданскую карьеру, хотя и на государственной службе. А поскольку военные структуры, как бы они не переживали этот факт, являются частью государственных, то слух о некоем молодом человеке с выдающимися способностями, подыскивающем себе интересную работу, быстро достиг Вашингтона. И Вашингтон сделал все, чтобы коммерческие «охотники за мозгами» не перехватили восходящий талант.

Все произошло на удивление легко и логично, как дважды два. Люди стали ступенями лестницы, ведущей наверх. Некий военный в Александрии упомянул о нем в присутствии одного пожилого карьерного дипломата. Тот, в свою очередь, испытал неистребимое желание назвать имя Пирса Бруксу, оказавшемуся на одной из международных конференций. Государственный департамент постоянно испытывал нужду в молодых людях, продемонстрировавших свою одаренность и способность к дальнейшему интеллектуальному совершенствованию. Артура Пирса пригласили на собеседование, которое перешло в продолжительный ленч тет-а-тет с дипломатом — аристократом. Ленч в свою очередь привел к предложению поступить в госдеп, что являлось вполне обоснованным решением в свете прежних достижений молодого человека.

«Крот» угнездился. Если говорить правду, то в Александрии не было никакого военного, расхваливавшего майора из Сайгона. Но это не имело значения, о нем хвалебно говорили многие другие — Брукс сам наводил справки. По меньшей мере дюжина корпораций собиралась сделать предложение блестящему молодому человеку, поэтому посол Брукс предпочел выступить первым.

Шли годы, и решению пригласить Пирса на службу в госдеп оставалось только аплодировать. Он оказался поистине бесценным приобретением. Его способность оценивать советские маневры и предпринимать мгновенные контршаги, находясь с противником лицом к лицу, потрясали воображение. Конечно, в госдепе были специалисты, которые изучали материалы ТАСС, читали русские журналы и другие материалы, чтобы интерпретировать зачастую туманные позиции Москвы, но за столом переговоров в Хельсинки, Вене или Женеве Пирсу не было равных. Временами он демонстрировал сверхъестественную способность предвидения и шел на десять шагов впереди своих московских оппонентов. Он готовил контрпредложения еще до того, как Москва заявляла о своей позиции. Американская делегация получала огромное преимущество, оказываясь способной на мгновенную реакцию. Высокопоставленные дипломаты постоянно настаивали на его включении в их команду. Это продолжалось до тех пор, пока не случилось неизбежное. Артур Пирс попал в поле зрения Мэттиаса, и государственный секретарь, не теряя времени, превратил его в высокопоставленного сотрудника.

«Памятливый путешественник» прибыл на место. Младенец, выбранный в Москве по генетическим данным и заброшенный в американскую провинцию, вырос и оказался на том месте, к которому готовил себя всю жизнь. Настал великий момент — к нему обращался президент Соединенных Штатов Америки.

— Теперь вы хорошо представляете себе всю дьявольскую картину, господин заместитель госсекретаря. — И Беркуист запнулся; горечь потери оказалась слишком свежа. — Как странно использовать вновь этот титул, — негромко пояснил он. — Всего лишь несколько дней тому назад на вашем месте сидел другой заместитель.

— Надеюсь, что смогу хотя бы частично заменить его и продолжить то, что он делал, — произнес Пирс, не поднимая головы от бумаг. — Это убийство просто ужасно. Мы с Эмори были друзьями... у него было не так много друзей...

— Он говорил то же самое, — откликнулся Эдисон Брукс. — И о вас:

— Обо мне?

— Да. То, что вы его друг.

— Я польщен.

— Может, тогда вас это бы не очень обрадовало, — заметил генерал Хэльярд. — Вы были в числе тех девятнадцати, которыми он интересовался.

— С какой целью?

— Он пытался найти человека с пятого этажа госдепа, которого во время событий на Коста-Брава не было в стране, — пояснил президент.

— Того, кто воспользовался позже кодом «Двусмысленность»? — уточнил, нахмурившись. Пирс.

— Именно.

— Как же в это число могло попасть мое имя? Эмори мне ничего не говорил.

— В сложившихся обстоятельствах, — разъяснил посол, — он не мог сделать этого. Нескольких документов, которыми вы обменивались с Вашингтоном в течение той недели, не оказалось на месте. Не стоит говорить, настолько он был потрясен. Разумеется, они потом нашлись.

— Ошибки такого рода случаются постоянно, и они выводят на себя, — сказал Пирс, водя кончиком золоченого «Паркера» по своим заметкам. — Не знаю даже, как решить эту проблему. Объем переписки очень велик, а людей, допущенных к секретным материалам, слишком мало. — Заместитель госсекретаря подчеркнул какую-то строчку; очевидно, у него возникла новая мысль. — Но с другой стороны, я предпочитаю испытывать некоторое неудобство, но не рисковать тем, что секретные материалы могут попасть в чужие руки.

— Как много, по вашему мнению, известно русским из того, что вы услышали в этой комнате? — Скандинавское лицо Беркуиста было сурово, взгляд прям и строг, на скулах проступили желваки.

— Меньше того, что я узнал здесь, но, вероятно, больше, чем мы подозреваем. Русские что-то темнят. Более того, сейчас они стали работать как одержимые. Я смогу высказаться более определенно после того, как внимательно изучу эти невероятные документы.

— Фальшивые документы, — с ударением произнес Хэльярд, — договоры, заключенные между двумя безумцами, вот что это такое.

— Я не уверен, генерал, что Москва или Пекин согласятся с вашей версией, — покачал головой Пирс. — Один из этих безумцев — Энтони Мэттиас, и мир не готов поверить в то, что великий человек потерял разум.

— Потому, что не хочет и боится в это поверить, — вмешался Брукс.

— Совершенно верно, сэр, — согласился заместитель госсекретаря. — Но оставим пока в стороне Мэттиаса и обратимся к «пактам о ядерной агрессии», как назвал их президент. Они содержат сверхсекретные данные о размещении ядерных ракет, их мощности, подробное описание средств доставки, коды стартовых команд... и даже коды их отмены. Из этого следует, что ворота арсеналов двух сверхдержав и претендующего на это звание Китая оказались широко распахнутыми. Самая секретная информация о всех противниках теперь доступна любому, кто прочтет эти бумаги. — Пирс обернулся к старому вояке и спросил: — Скажите, генерал, какое решение принял бы Пентагон, если бы разведка донесла о существовании подобного советско-китайского соглашения?

— Немедленный удар, — без колебаний ответил Хэльярд. Альтернативы не может быть.

— Но только в том случае, если нет сомнений в подлинности документов, — заметил Брукс.

— У меня бы сомнений не возникло, — сказал генерал. — И у вас, кстати, тоже. Кто, кроме людей, имеющих доступ к полной информации, мог заключить такие пакты? Кроме того, в тексте указаны даже даты. Какие, к дьяволу, тут сомнения?

— Вы заметили, что русские стали «темнить», — произнес посол. — Я полностью согласен с вами, но что вы имеете в виду в данном случае?

— Они время от времени подпускали отдельные фразы, не вписывающиеся в общий контекст, внимательно наблюдали за моей реакцией. Мы давно знаем друг друга и поэтому можем угадать даже скрытые реакции.

— Но вначале они сказали, что им стало известно о безумии Мэттиаса, — бросил Беркуист. — Они с этого начали, не так ли?

— Да, сэр. Возможно, что я не совсем точно выразился. Попытаюсь исправить ошибку. Русский посол затребовал меня, вызвал — точнее, к себе. В кабинете присутствовал его первый помощник. Я думал, что он хочет меня видеть, так как нам надо было найти компромисс по Панарабской резолюции, но он встретил меня фразой, которая явно относилась к Мэттиасу. «Из весьма достоверных источников нам стало известно, — сказал он, — что отпуск продлен, так как умственное состояние отпускника ухудшилось настолько, что шансов на выздоровление не осталось».

— Что вы ответили? — спросил Беркуист. — Дословно, пожалуйста.

— Страсть русских к беспочвенным фантазиям не уменьшилась с тех пор, когда Достоевский впервые описал ее. Таков был мой ответ. Слово в слово.

— Прекрасно сказано! — воскликнул Брукс. — Вызывающе и в то же время не придерешься.

— И тут начался настоящий фейерверк. «Мэттиас сумасшедший! — кричал посол. — Он уничтожает все, что осталось от разрядки!» Потом подключился его помощник, требуя, чтобы я сказал, с какими нестабильными режимами связывался госсекретарь, и знали ли их лидеры, что имеют дело с сумасшедшим, либо он посылал специальные миссии, скрывая свое состояние от тех, с кем вступал в контакт? И знаете, господа, больше всего меня пугает, что русские говорили буквально то же, что и вы. Если я вас, господин президент, правильно понял, Мэттиас последние полгода только и занимался, тем, что вел переговоры с террористическими режимами, узурпаторами, революционными хунтами — с теми, кого мы не должны были бы касаться.

— Вот откуда русские и получили информацию, — произнес Беркуист. — Теперь они считают, что свихнувшийся Мэттиас приступил к реализации своих «геополитических императивов», направленных против их интересов.

— Думаю, что рассуждения русских идут гораздо дальше, сэр, — рискнул поправить президента Пирс. — Они считают, что он тайно снабдил ядерным оружием некоторые экстремистские режимы и фанатически настроенные группы — афганцев, антисоветски настроенных арабских шейхов, исламских фундаменталистов. Они боятся даже подумать о такой возможности. А ведь и мы, и Советы подписали соглашение о нераспространении ядерного оружия. Размеры наших арсеналов прекрасно защищают сверхдержавы одну от другой. Но и мы, и они беззащитны против непредсказуемой группы маньяков, каких-нибудь сект, завладевших атомной бомбой. При этом мы находимся в большей безопасности, чем русские, мы все-таки за океаном. Россия же стратегически является частью Евразийского континента, и она уязвима ввиду близости потенциальных противников к ее границам. Если я понял русского посла правильно, именно эти соображения могут подтолкнуть Москву к «красной кнопке».

— Но это не Парсифаль, — заметил Брукс. Судя по вашим словам, человек, именуемый нами Парсифалем, не вступал в контакт с Советами.

— Я не исключаю никаких возможностей, — ответил Пирс. — Там было так много фраз, угроз, намеков... Упоминались «последующие встречи», «неустойчивые режимы», «ядерные материалы». Насколько я понимаю, эти термины присутствуют в пресловутых пактах. Когда я внимательно изучу тексты, я могу судить более точно. — Заместитель госсекретаря помолчал и затем твердо закончил: — Полагаю, Парсифаль мог вступить с ними в контакт, однако пока ограничился провокационными намеками. И нам необходимо срочно узнать, насколько верно данное предположение.

— Он хочет нас всех взорвать, — сказал президент. — Больше ему ничего не надо.

— Чем скорее я попаду на остров Пул, господин...

Фразу Пирса прервал зуммер белого телефона; на аппарате замигала красная сигнальная лампочка. Беркуист поднял трубку:

— Да?

Президент секунд тридцать молча слушал, затем кивнул и произнес:

— Понимаю. Дайте мне сразу же знать, если что-то произойдет. — Положив трубку, он пояснил: — Это Хейвелок. Сегодня его с нами здесь не будет.

— Что случилось? — поинтересовался генерал.

— Многое. И он не может оторваться от телефона.

— Жаль, — заметил Артур Пирс. — Мне хотелось с ним познакомиться. Полагаю, нам с ним следует поддерживать постоянный контакт. Это жизненно важно. Я расскажу ему, как ведут себя Советы, а он поделится последними сведениями. Мне необходимо знать, когда следует давить на русских, а когда полезнее отступить.

— Хейвелок вас проинформирует, я дам соответствующие распоряжения... Они упустили патологоанатома.

— Дьявольщина! — взорвался генерал.

— Он либо обнаружил наблюдение, либо просто решил скрыться, почувствовав опасность.

— Или получил приказ исчезнуть, — добавил посол.

— Не могу понять одного, — вновь обратился Беркуист к Пирсу, хранящему молчание. — Почему русские не дали вам понять, что им известна заинтересованность Москвы в проблеме, занимающей нас? Они ведь не упоминали ни о Коста-Брава, ни о телеграмме Ростова?

— Нет, сэр. И в этом, возможно, одно из наших преимуществ перед ними. Мы знаем, а они — нет.

— Но Ростов-то знает, возразил президент.

— Значит, он слишком напуган, чтобы действовать, — ответил Пирс. — Это вполне типично для высших чинов КГБ. Они никогда не знают, чьи интересы могут ненароком ущемить. Не исключено, правда, что его поиски пока ни к чему не привели.

— Вы рассуждаете так, словно мы имеем дело не с одной Москвой, а с двумя, заметил Хэльярд.

— В этом я согласен с Хейвелоком, — ответил русский агент. Так оно и есть. И до тех пор, пока Москва, стремящаяся заполучить документы Мэттиаса, не преуспеет, Москва, с которой я имею дело, будет выражать позицию Кремля. В противном случае мы бы уже ни о чем здесь не рассуждали. Именно поэтому необходимо, чтобы я был в курсе последних событий. Если Хейвелок задержит хотя бы одного человека, мы можем выйти на ту, другую Москву. У нас появится рычаг воздействия, на который я смог бы нажать.

— Хейвелок нам уже все сказал, — вмешался Брукс. — Речь идет об одной из служб советской разведки, известной как ВКР. Ростов практически это признал.

Пирс не мог скрыть своего изумления.

— Я об этом ничего не слышал.

— Возможно, я просто упустил это, — сказал Беркуист.

— Во всяком случае, это пока слишком расплывчато. Военная контрразведка — конгломерат многих структур. Мне нужна точность. Какая служба конкретно? Кто персонально стоит за этим?

— Вы об этом знаете.

— Прошу прощения, но я не совсем вас понял, сэр. — Золоченый «Паркер» Пирса замер над исписанным листком.

— Это одно из дел, которое удерживает Хейвелока в Пятом стерильном.

— В Пятом стерильном...

— Они, возможно, потеряли этого Шипперса, но Хейвелок надеется, что тот, кто им руководит, направит своих людей в Мэриленд, чтобы выяснить, на кого работает Рандолф. Хейвелок разместил там своих агентов с приказом захватить тех, кто появится. Как я уже говорил, доктор солгал о причине смерти Маккензи. Но руководствовался при этом своими соображениями.

— Да, я знаю, — ответил Пирс, убирая ручку во внутренний карман своего темного в полоску пиджака. — Записи помогают мне лучше осмыслить проблему. Я не собираюсь уносить их с собой.

— Весьма рад, — произнес президент, — потому что я все равно не позволил бы вам это сделать... Осмыслить вам надо многое, а времени у вас мало, господин заместитель. Как вы собираетесь действовать с русскими?

— Осторожно, — ответил «крот». — С вашего разрешения я намерен подтвердить часть их подозрений.

— Вы сошли с ума, — заявил генерал.

— Простите, генерал, но это будет весьма малая часть. Они наверняка располагают надежным источником, поэтому полное отрицание с нашей стороны только усилит их подозрительность и враждебность. Мы не можем этого допустить. Как сказал президент, мы должны сдерживать их как можно дольше.

— И как вы думаете это сделать? — прищурился Беркуист.

— Надо признать, что Мэттиас заболел от перенапряжения. Все остальное — гигантское преувеличение, включая фантастические диагнозы. Ему приказано отключиться от дел на несколько недель. Только и всего. Остальное же — слухи и дикие сплетни, которые постоянно сопровождают людей калибра Мэттиаса. Не забудьте, они помнят о Сталине. Задолго до его смерти многие в Москве полагали, что вождь сошел с ума, и что этому якобы имеются медицинские подтверждения.

— Замечательно! — воскликнул посол Брукс.

— Но они не могут игнорировать и другие источники, — произнес Хэльярд. Видно было, что он готов согласиться с послом, но стратег взял в нем верх. — Утечка информации от режимов, с которыми в последнее время вступал в контакт Мэттиас, все же имела место, и сведения достигли наших противников.

— В таком случае им придется быть со мной более откровенными. Я пытаюсь рассматривать каждый случай отдельно. Им придется связываться с Москвой, чтобы перепроверять источники. Это позволит нам выиграть время. — Пирс повернулся к Беркуисту. — А время, господин президент, волнует меня больше всего. Поэтому чем скорее я смогу вернуться в Нью-Йорк и попросить, нет, потребовать встречи с советским послом, тем больше шансов заставить Советы снять палец с роковой кнопки. Я уверен, они меня выслушают. Не могу гарантировать, что это продолжится долго, но некоторое время... несколько дней... неделю они слушать будут.

— Здесь неизбежно возникает один вопрос, — произнес Эдисон Брукс, уперевшись локтями в стол и сплетя аристократические холеные пальцы под подбородком. — Почему вы уверены, те, что будут общаться с вами, не обратятся напрямую к тем лицам, которые непосредственно отвечают за разрешение кризисных ситуаций здесь, в Вашингтоне?

— Мне бы тоже хотелось это услышать, — добавил Беркуист. — Тем более, что телефон для таких случаев — всегда не более чем в пятидесяти футах от меня.

Артур Пирс ответил не сразу. Он перевел взгляд с президента на посла и обратно.

— Мне трудно объяснить без того, чтобы не показаться самонадеянным или чересчур амбициозным. Заверяю вас, что эти качества мне не присущи.

— Мы верим, — сказал Беркуист, — но хотим все же услышать вашу точку зрения.

— При всем моем уважении к нашему послу в Нью-Йорке, а я искренне считаю, что он чрезвычайно обаятельный и приятный человек, и это немаловажно, и учитывая его предыдущую деятельность в правительстве...

— Именно предыдущую, — вмешался президент. — Он у нас как лозняк под ветром: гнется, но не ломается... Посол находится там только потому, что обладает, как вы заметили, обаянием и при этом, к счастью, не принимает никаких решений. Мы согласны с вашим вступлением. Продолжайте.

— Советам известно, что по просьбе Мэттиаса лично вы назначали меня представителем государственного департамента в ООН. Вашим представителем, сэр.

— И представителем Энтони Мэттиаса, — добавил Брукс, величественно кивнув. — Что подразумевает ваши тесные отношения с государственным секретарем.

— Да, я имел счастье общаться с ним несколько месяцев назад. Но, увы, его болезнь прервала все наши связи.

— Но русские полагают, что отношения не изменились, — заметил Хэльярд. — А почему бы и нет? Вы с их точки зрения, действительно самый близкий нам человек в Нью-Йорке, если не считать самого Мэттиаса, конечно.

— Благодарю вас, генерал. Итак, я думаю, что они обратятся ко мне в первую очередь, чтобы выяснить, имеют ли под собой реальную основу слухи о государственном секретаре. А именно — о его безумии.

— А если они узнают о вашем обмане?

— Поверьте, мистер президент, они не используют «горячую линию». Они просто объявят ядерную тревогу.

— Возвращайтесь в Нью-Йорк и сделайте все, что в ваших силах. Я договорюсь со Службой безопасности о вашем посещении острова Пул. Выучите эти чертовы договоры наизусть.

«Памятливый путешественник» поднялся с кресла, оставив на столе ненужные ему заметки.

* * *

Как только лимузин выехал за ворота Белого дома, Артур Пирс наклонился вперед с заднего сиденья и резким голосом отдал распоряжение шоферу:

— Остановитесь у ближайшего телефона-автомата! И как можно быстрее.

— Телефон в автомобиле в полном порядке, сэр. Он находится в коробке на полу салона. — Водитель оторвал одну руку от баранки и, не оборачиваясь, показал обтянутый черной кожей ящичек. — Потяните за петлю, сэр.

— Этот телефон мне ни к чему! К будке, пожалуйста.

— Простите, сэр. Я всего лишь хотел вам помочь. Заместитель госсекретаря взял себя в руки.

— Прошу прощения. Эта мобильная связь осуществляется так медленно, а я очень спешу.

— Да, я слышал, что и другие жаловались на задержки. — Водитель прибавил газу, но уже через несколько секунд притормозил и сказал: — Вон будка, сэр. На углу.

Пирс вылез из машины и быстро зашагал к стеклянной коробке, зажав в кулаке монеты. Войдя внутрь, он прикрыл за собой дверь, вставил в щель аппарата двадцать пять центов и набрал номер.

— Как путешествие? — кратко спросил Пирс.

— Полет прошел нормально. Продолжайте.

— Группа уже направилась в Мэриленд?

— Примерно четверть часа тому назад.

— Остановите их!

— Каким образом?

«Памятливый» в раздумье прикусил губу. Они не пользовались средствами связи, которые можно было засечь. Ему оставалось лишь задать еще один вопрос и после этого отдать необходимый приказ.

— Есть ли возможность связаться с ними, когда они окажутся на месте? Любым способом.

Его собеседник помолчал, а затем ответил:

— Так как все организовано — нет.

— Немедленно высылайте вторую группу. Полицейская машина, автоматы с глушителями. Уничтожить всех. Всех до единого. Никто не должен остаться в живых.

— Но вы же лично направили людей...

— Это ловушка.

— Господи... Вы уверены?

— Я только что вышел из Белого дома.

Собеседник на противоположном конце провода присвистнул.

— Выходит дело, все расчеты оправдались?

— У них не оставалось иного выбора. Как здесь говорят, у меня на руках все козыри и при этом мой заход. Итак, я попал в их компанию. Есть еще одно дело.

— Какое?

— Свяжитесь с мамой. Ростов заинтересовался Виктором. Выясните, насколько глубоко, и продумайте возможность его ликвидации.

* * *

Лоринг спускался по ступеням Пентагона, размышляя о капитан-лейтенанте Томасе Деккере. Он не знал точно, что именно искал Хейвелок, во всяком случае, ему самому ничего подозрительного обнаружить не удалось. Прочитав полное служебное досье Деккера, которое содержало бесконечное число справок о служебном и физическом соответствии, Чарли решил, что пришло время кое-каким сотрудникам Пентагона вернуть ему свои старые должки. Под предлогом того, что кандидатура Деккера рассматривается на важный пост в посольстве, который требует большого такта и высоких личных качеств, Чарли позвонил старым друзьям из Армейской разведки и сказал, что хотел бы конфиденциально поговорить. Не могут ли они ему помочь и не забыли ли они, как в свое время он помог им? Никто не забыл. И никто, разумеется, не отказался.

Таким образом, перед ним предстали пять человек, не знающих о существовании друг друга. Состоялись совершенно неофициальные и абсолютно конфиденциальные беседы. Из них трое были офицерами ВМС, служившими с Деккером на подводной лодке «Старфайр», одна, женщина — секретаршей капитан-лейтенанта, работавшая у него полгода, а последний — офицером морской пехоты, членом Комитета ядерного планирования.

Хейвелок сказал, что Деккер — лжец. Даже если это правда... Лорингу не удалось обнаружить никаких подтверждающих фактов. Его скорее можно было назвать занудой — моралистом, который воспитывал команду, вверенного ему корабля, опираясь на ветхозаветные заповеди. Он даже настоял, чтобы в распорядок дня «Старфайра» были включены еженедельные межконфессиональные службы, и лично читал вслух главы из Библии в кают-компании.

За ним укрепилась репутация жестокого, но справедливого командира. Подобно царю Соломону Деккер, прежде чем принять какое-либо решение, тщательно взвешивал все «за» и «против», но зато потом неуклонно проводил его в жизнь. Как сказал один из его сослуживцев, даже если Деккер принимал ошибочное решение, всегда было ясно, на основании чего он поступил так, а не иначе. «Инженерный склад ума» Деккера, как выразился другой сослуживец, позволял ему увидеть проблему и все ее сложности раньше других. Командир обожал указывать остальным на их прегрешения и ошибки. Но при этом, по словам третьего, капитан-лейтенант никогда не использовал их для того, чтобы подчеркнуть свое превосходство. Он снисходительно воспринимал промахи другого, если тот старательно нес службу. Такой подход к людям не был подходом лжеца, полагал Лоринг. Лжецы рьяно используют ошибки других, как только им представляется возможность.

Однако секретарша пролила свет еще на одну сторону характера Деккера, ту, которая не нашла достаточного отражения в его служебных характеристиках и рассказах офицеров-сослуживцев.

Капитан-лейтенант делал все, чтобы ублажить своих начальников и всегда разделял их точку зрения. Секретарша сказала: «Он всегда был очень тактичен, всегда великодушен в оценках чужих работ, даже если понимал, что они не больно-то хороши. Там был один адмирал... Однажды из Белого дома пришло распоряжение, которое буквально шокировало его, но капитан-лейтенант Деккер... Он полностью поддержал решение Объединенного комитета начальников штабов, хотя считал, что решение принесет вред... Если говорить о такте — да, капитан из самых дипломатичных людей, которых мне доводилось встречать».

Последним, с кем говорил Чарли Лоринг, был член Комитета ядерного планирования, майор морской пехоты. Тот гораздо более ядовито отозвался о коллеге: «Он напропалую лижет всем задницу, но, черт побери, прекрасный работник. Кстати сказать, здесь это не такое уж редкое явление. Такт? Да, он им обладает. Но, поверьте, он не станет перенапрягаться для того, чтобы отстоять даже важную идею. Я хочу сказать, что он пытается в таком случае разлить масло по всему столу».

Иными словами, Деккер стремился разложить ответственность на как можно большее число лиц, причем, желательно, в максимально высоких чинах. Однако если считать такое поведение признаком опасного лжеца, то в Пентагоне, да и во всех остальных учреждениях не останется ни одного правдивого человека.

Лоринг уселся в машину, откинулся на спинку сиденья, достал из гнезда микрофон и связался с коммутатором Белого дома.

— Соедините меня с Пятым стерильным, — сказал он.

Пока все, что он узнал, еще свежо в памяти, надо сообщить Хейвелоку. Не ясно только, насколько полезными окажутся эти сведения.

* * *

Двое «апачей» болтались по коридорам медицинского центра, постоянно держа доктора Мэтью Рандолфа в поле зрения. Оба агента не одобряли организации операции и поделились своим мнением с Пятым стерильным. Для выполнения поставленной задачи людей было явно недостаточно. Старый Рандолф скакал как заяц из кабинета в кабинет, носился по коридорам, исчезал и непонятно откуда возникал. От первоначального желания доктора сотрудничать не осталось и следа. Создавалось впечатление, что он сознательно стремится привлечь к себе внимание, жаждет событий, очень хочет бросить вызов тем, кто может ожидать его в пустом кабинете или в темном углу. Охрана подобной персоны и так была непростым делом, но в данном случае агенты вынужденно оказывались на виду, что было и нежелательно, и опасно. Опыт и чутье требовали от профессионалов осторожности, однако Рандолф своим поведением требовал от них прямо противоположного. Агентов не оставляла мысль о том, что в то время, как они сопровождают сварливого доктора через лужайку, на них уже наведен оптический прицел снайпера. В возникшей ситуации не было ничего забавного. Двух человек недостаточно. Хотя бы еще один, взявший под контроль территорию, уже существенно облегчил бы положение. Больше и не надо, чтобы не увеличивать риска обнаружения. Но один человек просто необходим.

Пятый стерильный пошел им навстречу. Срочный звонок «апачей» прервал отчет Лоринга о Деккере. Поскольку Лоринг освободился, его можно перебросить на вертолете Пентагона поближе к медицинскому центру и подогнать к месту посадки автомобиль. Он окажется на месте через тридцать пять — сорок минут.

— Как мы узнаем о его прибытии?

— Свяжитесь с приемной по интеркому. Он войдет и спросит, как проехать в Истон. Затем он отъедет и вернется пешком.

— Спасибо, Пятый стерильный.

* * *

Закатное солнце опустилось почти до макушек деревьев. Мирный сельский пейзаж Вирджинии окрасился в золотисто-желтые тона. Хейвелок устало поднялся из-за письменного стола, телефонная трубка вспотела в его ладони.

— ЦРУ совместно с Консопом — Джи-два намерено работать всю ночь. Они обнаружили две фотографии, шести все еще не хватает.

— Я полагаю, в досье, безусловно, должны быть фотографии, — заметила Дженна, наполняя стакан Майкла из бутылки, которую она взяла с серебряного подноса. — Вы же не пустите людей в страну, не представляя, как они выглядят.

Он внимательно посмотрел на нее. Дженна слово в слово повторила то, что он несколько секунд назад услышал по телефону.

— Те, на кого ты указала, не представляли для нас никакой ценности, значение невелико. Так, маргиналы, — пояснил Хейвелок.

— Но они же специалисты.

— Психиатры, психологи, пара докторов философии. Стариканы, которым позволялось иногда брюзжать по поводу порядка. Никаких потрясений кремлевских основ.

— Однако они подвергали сомнениям важные аспекты стратегического значения. Вопросы, которые они ставили, имеют прямое отношение к тому, что ты узнал от Мэттиаса.

— Согласен. Будем продолжать поиски.

Дженна протянула ему стакан с виски.

— Возьми, по-моему, это тебе просто необходимо.

— Спасибо. — Майкл взял стакан и медленно подошел к окну. — Я хочу потрясти Деккера. Его следует доставить сюда. Он ничего не скажет по телефону. Или скажет не все.

— Так ты полагаешь, что он именно тот человек?

— Вне всякого сомнения. Я не понимаю только одного — почему он пошел на это.

— По-моему, Лоринг все объяснил. Деккер ублажает начальство, соглашается с ним, даже если в глубине души протестует. Такой человек пойдет на все, чтобы выполнить просьбу Мэттиаса.

— Как ни странно, но это всего лишь часть правды. Такое поведение характерно для большинства честолюбцев, исключения встречаются редко. Слишком редко.

— Тогда что же?

— Он постоянно пытается обосновать все свои поступки, — начал задумчиво Майкл, глядя в окно. — Он читает проповеди во время специальных религиозных служб, введенных по его приказу, и изображает из себя царя Соломона. Под маской тактичного и даже елейного человека скрывается фанатик. На его посту члена Комитета только фанатик мог пойти на столь тяжкое преступление. Как говорит Беркуист, человека, совершившего такой проступок, в большинстве стран расстреляли бы без суда. Даже здесь он провел бы в тюрьме не менее тридцати лет... Меня не удивит, если выяснится, что именно капитан-лейтенант Деккер представил всю информацию. Будь моя воля, я бы его застрелил за все то, что он натворил.

* * *

Солнце садилось; его лучи, просвечивая сквозь кроны деревьев, образовали причудливую игру света и тени на белоснежных стенах здания Медицинского центра Рандолфа и на поляне перед ним. Чарлз Лоринг с портативным радиопередатчиком в руке примостился за стволом толстенного дуба в дальнем конце автомобильной стоянки, держа под наблюдением главный вход и площадку перед приемным покоем. Карета «Скорой помощи» только что доставила с шоссе номер 50 пострадавшего в автомобильной аварии и его жену. Доктор Рандолф осматривал раненого, а пара «апачей» находилась в коридоре рядом.

Лоринг взглянул на часы. Сорок пять минут назад он появился здесь — после того, как срочно заказанный вертолет Пентагона доставил его на частный аэродром близ Дентона в восьми минутах езды от центра Рандолфа. Опасения «апачей» были ему вполне понятны. Человек, которого они должны были охранять, всеми способами осложнял их задачу. На их месте Лоринг повел бы дело совершенно иначе. Он взял бы этого Рандолфа за грудки и попросту объяснил, что лично старикан его совершенно не интересует и что его главная задача — захватить живьем хотя бы одного из непрошеных визитеров, и жизнь этого визитера для него, Лоринга, гораздо важнее, чем жизнь всех докторов штата Мэриленд вместе взятых. Такое объяснение наверняка заставило бы Рандолфа быть более покладистым, а сам Лоринг сейчас ужинал бы в приличном ресторане, а не сидел бы скорчившись под дубом на сырой поляне в ожидании неизвестно чего.

Но вот его внимание привлек посторонний звук. Черно-белая патрульная полицейская машина пронеслась по подъездной аллее и резко тормознула у дверей приемного покоя. Из автомобиля выскочили двое полицейских и бросились к дверям. Лоринг поднес передатчик к губам.

— "Апачи", говорит Наружник. Только что прибыла патрульная машина. Два полицейских входят в здание.

— Мы их видим, — сквозь шорох помех услышал он в ответ. — Как только узнаем, в чем дело, сообщим вам.

Чарли еще раз взглянул на патрульную машину. Что-то показалось ему странным. Обе дверцы остались распахнутыми, чего полиция обычно не делает, покидая автомобиль. Не исключена возможность похищения радиоаппаратуры, документации или даже спрятанного оружия.

В динамике захрипело, потом один из «апачей» — Лоринг даже не познакомился с ними — произнес:

— Любопытно, но ничего страшного. Похоже, что авария на Пятидесятой имеет отношение к одной из известных мафиозных семей Балтиморы, Раненый — член мафии и находится в розыске по десятку дел. Мы их допустим в целях идентификации и облегчения последующего расследования.

— О'кей. Конец связи. — Лоринг решил было закурить, но отказался от этой идеи, опасаясь, что дым может выдать его. Рассматривая патрульную машину, он вдруг почувствовал какую-то еще не осознанную тревогу.

По дороге к Медицинскому центру он проезжал мимо полицейского участка. Обратил он на него внимание не из-за вывески, а из-за нескольких патрульных машин, стоявших у здания. Да, но все они были другой раскраски — не черно-белые, а красно-белые. Полиция приморских курортных районов предпочитает яркие цвета.

Тут же пришла еще одна мысль: если в больницу попал крупный мафиози, то полицейское начальство ни при каких условиях не вышлет на дело только одну машину.

«Распахнутые дверцы, бегущие люди, прижатые локти, означающие спрятанное оружие»... Боже мой!

— "Апачи"! «Апачи»! На связь!

— Что за шум, Наружник?

— Полицейские все еще там?

— Они только что вошли в хирургическую.

— За ними! Немедленно!

— Что?..

— Не обсуждать! Выполняйте! Оружие к бою!

Чарли уже мчался со всех ног к двери приемного покоя, запихивая передатчик в карман и вытаскивая свой револьвер 38-го калибра. Запрыгивая на высокий пандус, он ударился ногой, но не обратил на это внимания. С разбегу он вышиб плечом входную дверь, промчался мимо изумленной медсестры за стеклянной стойкой регистратуры и резко огляделся по сторонам, выбирая нужное направление. Вон тот прямой коридор, в котором «апачи» могли увидеть «полицейских». Значит, сюда. Добравшись до угла, он снова огляделся и в десяти футах справа увидел табличку: «СМОТРОВОЙ КАБИНЕТ». Дверь его была плотно прикрыта. Очень странно!

Лоринг бесшумно, быстрыми осторожными широкими шагами, прижимаясь спиной к стене, двинулся к кабинету. Из-за массивной металлической двери послышались два приглушенных хлопка, за которыми последовал душераздирающий вопль. Лоринг понял, что теперь интуиция его не подвела, хотя на этот раз предпочел бы ошибиться. Прижавшись к косяку, он осторожно повернул вниз ручку и, резко распахнув дверь, вновь укрылся за косяком. Тут же раздались выстрелы; пули раскрошили штукатурку противоположной стены коридора под потолком. Стрелявшие явно находились в глубине помещения. Чарли пригнулся и нырнул вперед. Оказавшись на полу, он перекатился в сторону. Поймав в поле зрения фигуру в синей форме, он выстрелил несколько раз, целясь в ноги, но пули рикошетили от металлических конструкций, заполонивших кабинет. Чарли четко помнил приказ: «В бедро, лодыжку, ступню. В крайнем случае — в руку. Но только не в грудь и не в голову. Взять живым!»

Над хирургическим столом возникла еще одна фигура в синей форме. Выбора не было. Лоринг выстрелил в упор. Киллер рухнул на пол с дырой в горле. Тяжелый автоматический пистолет выпал из руки «полицейского».

Второго необходимо взять живым, приказал себе Чарли. Ногой захлопнув дверь, он перекатился по полу и выстрелил в потолок. Яркие неоновые трубки брызнули осколками. Теперь в кабинете остался единственный источник света — маленькая сильная лампа на столе в дальнем углу.

Во мраке грохнули три выстрела. Пули врезались в деревянную панель над головой Чарли. Он резко откатился влево и наткнулся на два безжизненных тела. Кто это? «Апачи»? Не важно; сейчас не до покойников; главное — не упустить того, кто остался жив. В этой комнате, залитой кровью и заваленной трупами, в живых осталось двое. Это была настоящая расправа.

С противоположной стороны комнаты раздалось стаккато выстрелов. Живот обожгло пулей. Боль вызывала приступ холодной, целенаправленной ярости. Опыт и реакция не должны подвести. Чарли уже потерял одного недавно; этого потерять нельзя. Он просто не имеет на это права!

Чарли прыгнул по диагонали направо и сильным толчком направил носилки-каталку в тот угол, откуда прозвучало смертельное стаккато. Услыхав удар, Лоринг вскочил и, держа револьвер обеими руками, выстрелил в протянувшуюся из мрака руку. За дверью в коридоре кричали все громче.

Осталось сделать еще немного. И если это удастся, то он на сей раз не проиграет.

Глава 34

Капитан-лейтенант Томас Деккер вошел в кабинет Пятого стерильного в сопровождении двух сотрудников Службы безопасности Белого дома. Целеустремленность и легкое возбуждение были видны на его застывшем, немного худощавом лице. Широкоплечая фигура капитана в ладно сидевшем на нем темно-синем мундире свидетельствовала о регулярных физических упражнениях, выполняемых не из любви к спорту, а из чувства долга. Он был слишком напряжен, слишком скован в движениях. Но Хейвелок больше смотрел на лицо офицера, похожее на жесткую маску. Маска неизбежно расколется вдребезги, как только начнется то, что должно начаться. Несмотря на внешнюю силу, уверенность и целеустремленность, Деккер в глубине души был наверняка потрясен и всеми силами пытался скрыть свои чувства.

— Благодарю вас, джентльмены, за дверью в конце коридора направо вы найдете кухню. Повар приготовит для вас что-нибудь поесть, пиво, кофе, одним словом, сделает все, что вы пожелаете. Полагаю, мне пришлось прервать ваш ужин, и я не знаю, когда мы здесь освободимся. Если вам надо позвонить, не стесняйтесь, пользуйтесь телефоном.

— Спасибо, сэр, — ответил человек, стоящий слева от Деккера, кивнул головой своему напарнику, и они оба вышли из кабинета.

— Вы прервали и мой ужин, и я надеюсь...

— Заткнитесь, капитан, — прервал его Хейвелок.

Дверь затворилась, и Деккер в ярости сделал несколько шагов по направлению к письменному столу. Однако негодование было слишком наигранным, ярость чересчур подчеркнутой. За всем этим стоял страх.

— У меня на сегодняшний вечер назначена встреча с адмиралом Джеймсом, командующим Пятым военно-морским регионом.

— Адмирал предупрежден, что срочные служебные дела не позволят вам встретиться с ним.

— Это возмутительно! Я требую объяснений!

— Вместо объяснений вас следует расстрелять, — произнес Хейвелок, вставая. У Деккера отвалилась челюсть. — Я полагаю, вам известно за что.

— Вы... вы!.. — Глаза офицера округлились, он судорожно глотал, а лицо превратилось в белую маску. — Так это вы звонили мне и задавали вопросы! Вы заявили... что великий человек... не помнит! Это — ложь!

— Это — правда, — просто ответил Майкл. — Но вы не могли понять, что случилось, и от неизвестности лезли на стену. Поиски ответа на этот вопрос занимали все ваши мысли с того самого момента, как я позвонил. Вы знали, что натворили.

Лицо Деккера вновь окаменело; брови поднялись, глаза остекленели — точь-в-точь военный, не желающий сообщать врагу ничего, кроме личного номера и воинского звания, даже под угрозой пыток.

— Я ничего не скажу вам, мистер Кросс. Ведь ваша фамилия Кросс, не так ли?

— Можете ко мне так обращаться, — ответил Майкл, кивнув. — Но рассказать вам придется, и вы непременно расскажете. В противном случае по президентскому указу вас упрячут в самую глухую камеру Ливенуорта, а ключ выбросят. Суд над вами представляет слишком большую угрозу безопасности страны.

— Нет!.. Вы не можете так поступить! Я не сделал ничего плохого! Я был прав... мы были правы!

— Объединенный комитет начальников штабов, лидеры палаты представителей и Сената согласятся с решением президента, — как ни в чем не бывало продолжал Хейвелок. — Мы имеем дело как раз с таким случаем, когда требования национальной безопасности абсолютно оправданы.

Маска дала трещину, это уже был не страх, а отчаяние. Деккер прошептал:

— Что же, по их мнению, я совершил?

— В нарушение данной вами присяги офицера и постановлений правительства о секретности, которые вы так же клялись выполнять, вы скопировали самые важные в истории нашей страны стратегические документы и вынесли копии из здания Пентагона.

— Но вы знаете, кому я их передал? Ответьте мне!

— Это не имеет никакого значения.

— Нет имеет! В этом весь смысл!

— Вам никто не давал полномочий на передачу.

— Этот человек сам обладает всеми необходимыми полномочиями! — Деккер пытался удержать предательскую дрожь в голосе. — Я требую, чтобы вы немедленно связались по телефону с государственным секретарем Мэттиасом.

Хейвелок отошел от стола и, таким образом, от телефона. Это действие не прошло незамеченным со стороны офицера. Майкл решил, что настал момент немного отступить.

— Я ведь тоже выполняю приказы, капитан, — сказал он, подпустив в тон нотку неуверенности. — Приказы президента и ряда его ближайших советников. Есть прямое распоряжение ни в коем случае не обращаться к государственному секретарю. Его категорически запрещено информировать. Я не знаю причину, но приказ именно таков.

Деккер настороженно подался вперед. В глазах уже не было прежнего отчаяния; вместо него появился огонек фанатизма.

Он заговорил почти шепотом, но постепенно его голос окреп.

— Президент?.. Близкие советники?.. Господи, да неужели вы настолько слепы? Естественно, эти люди не желают его информировать, так как он прав, а они безнадежно ошибаются. Они трусливы, а он — нет! Неужели вы хотя бы на секунду можете допустить, что он не узнает о моем исчезновении? Неужели вы полагаете, что он побоится помериться силами с президентом и его так называемыми советниками? Вы говорили об Объединенном комитете начальников штабов, конгрессменах, сенаторах. Боже мой! И вы думаете, что он не способен собрать их в одном месте и показать, насколько беспомощно, неэффективно и аморально наше правительство? У нас не будет этого правительства! Его отзовут, уничтожат, выбросят прочь!

— Кто же это сделает, капитан?

Деккер выпрямился, расправив широкие плечи, напоминая собой осужденного, уверенного в том, что Высший Судия на его стороне, и ответил, глядя в глаза Хейвелоку:

— Народ, мистер Кросс. Народ этой страны способен отличить гиганта от карлика. Он не отвернется от гения только потому, что этого требует неотесанный политикан и его слабоумные советники. Народ не потерпит их диктата! Все последние десятилетия мир страдал от отсутствия подлинного лидера. Мы явим свету нового вождя, и все народы признают его. Поэтому я вам искренне советую — свяжитесь с Энтони Мэттиасом по телефону. Вам не придется говорить. Я сам все скажу.

Хейвелок, не двигаясь, произнес с еще большим сомнением:

— Вы уверены, что возможно подобное? Импичмент президента?

— Какие могут быть сомнения? Вы только взгляните на Мэттиаса. Разве появлялась за последние тридцать лет на земном шаре личность, равная ему?

Майкл подошел к письменному столу и сел, не сводя глаз с Деккера.

— Присаживайтесь, капитан, — пригласил он. Деккер поспешно уселся в кресло, которое Хейвелок предусмотрительно поместил у стола.

— Мы наговорили друг другу порядочно неприятных слов, и я, со своей стороны, приношу извинения. Но вы должны понять. Мы — правы.

— Но мне надо получить более подробные объяснения, — произнес Хейвелок. — Нам известно, что вы передали копии документов о наших ядерных арсеналах и стратегии, разработанной Комитетом ядерного планирования. Кроме того, вы поделились всеми разведывательными сведениями о советском и китайском атомном потенциале. Вы снабжали Мэттиаса этими сведениями в течение нескольких месяцев. Мы не понимаем, с какой целью вы это делали. Если возможно, объясните мне.

— Причина элементарна! Она — в самом названии этого пресловутого комитета[71]. Ответные действия! Только ответные действия, мистер Кросс! Реакция! Реакция на то, реакция на се! Одни ответы, никакой инициативы. Мы не нуждаемся в ответных действиях! Пусть наши враги не думают, что мы способны только на ответные меры! Нам нужен новый генеральный план действий, и они должны знать, что у нас есть такой план и мы способны стереть их с лица земли, если они только посмеют рыпнуться! Наше могущество, наше будущее больше не могут зависеть от оборонительной концепции, мистер Кросс. Наша концепция — атакующая! И Энтони Мэттиас принял это. Остальные же боятся взглянуть правде в глаза.

— И вы помогали ему разработать этот «генеральный план»?

— Я горжусь тем, что внес свой вклад. — Теперь Деккер говорил совершенно уверенно. Он чувствовал, что полное прощение не за горами. — Я провел с ним много часов. Мы прорабатывали все возможные варианты ядерной стратегии, все вероятные реакции Советов и Китая. Ничего нельзя было упустить.

— Когда вы встречались?

— Каждое воскресенье в течение многих недель. — Деккер понизил голос. В глазах горел фанатичный огонь. Он доверительно произнес: — Он настаивал на важности сохранения наших встреч в полной тайне. Я нанимал машину, добирался до его охотничьего домика в Западной Вирджинии, а оттуда по проселочной дороге до хижины, где мы были совсем одни.

— "Лесное убежище", — не удержался Майкл.

— Так вы знаете это место?

— Мне доводилось там бывать. — Хейвелок прикрыл глаза. Он прекрасно знал эту небольшую хижину, куда Антон удалялся для работы над мемуарами. Все свои мысли он наговаривал на диктофон, который включался автоматически, реагируя на голос. — Что еще, капитан? Я вас внимательно слушаю. Все, что вы рассказали, весьма впечатляет.

— Государственный секретарь воистину уникальная личность, — с придыханием в голосе продолжил Деккер, словно видел в этот момент недоступное простым смертным сияние нимба. — Его глубочайший всепроникающий ум, способность охватить все глобальные проблемы, достойны восхищения. Государственные деятели, подобные Мэттиасу, могут вознести страну к зениту славы, привести к цели, предназначенной нам Всевышним. Да, я сделал это и сделаю вновь, потому что я патриот. Я люблю свою страну как Священное Писание и готов пожертвовать жизнью ради нее. Готов отдать все, зная, что сохраню при этом свою честь... Выбора нет, мистер Кросс. Мы правы. Поднимите же телефонную трубку, вызовите Мэттиаса и сообщите ему, что я — здесь. Я же поделюсь с ним истиной. Крошечные людишки, поклоняющиеся ложным идолам, выползли из своих нор и пытаются уничтожить его. Он раздавит их как червей — с моей и вашей помощью.

Майкл откинулся на спинку кресла, испытывая чувство полной безнадежности.

— С моей и вашей помощью... — едва слышно повторил он.

— Да, вне всякого сомнения!

Хейвелок медленно покачал головой и не повышая голоса произнес:

— Вы — высокопарный ханжа и сукин сын.

— Что?

— Вы прекрасно слышали — высокопарный ханжа и сукин сын! — рявкнул Майкл. Глубоко вздохнув, он быстро заговорил: — Вы хотите, чтобы я позвонил Мэттиасу? Черт побери, я бы сделал это с огромным удовольствием хотя бы для того, чтобы увидеть вашу идиотскую физиономию с вытаращенными глазами, когда вы узнали бы правду.

— О чем вы говорите? — прошептал Деккер.

— Мэттиас вас не узнает! Так же, как не узнает президента с советниками, своих заместителей, дипломатов, с которыми он работал ежедневно, даже меня — самого близкого человека на протяжении последних двадцати лет!

— Нет... вы заблуждаетесь. Нет!

— Да, капитан-лейтенант! Он сломался! А если быть точным, мы сломали его! Этого мозга больше не существует. Он разбился вдребезги! Мэттиас сошел с ума. И вы, о Господи, внесли в это свой вклад. Вы вручили ему абсолютную власть, высшую ответственность! Вы, да, вы украли самые сокровенные тайны и провозгласили, что только он способен справиться с ними. Вы вооружили его тысячами фактов и сотнями стратегических вариантов, помогли скомпоновать их и создать самое ужасное оружие, каким когда-либо владело человечество. Генеральный план тотального уничтожения.

— Нет, я сделал не это!

— Согласен, не вы один работали над планом, но вы предоставили... как это будет на пентагоновском жаргоне?.. инфраструктурное обеспечение. Вы предоставили костяк, арматуру, которые превратили фантазию, фикцию в настолько убедительное сооружение, что ни один эксперт не посмеет усомниться в его истинности. Так же, как в истинности Священного Писания, если вам ближе такое сравнение, капитан.

— Мы всего-навсего дискутировали, анализировали, противопоставляли различные точки зрения! Окончательный план формировал он. Вам не понять. Он все схватывал на лету! Не существовало ничего, что бы он не мог сразу охватить разумом. Невероятно!

— Это была последняя вспышка угасающего сознания, перед переходом к животному состоянию. Он хотел, чтобы вы поверили, и у него оставалось достаточно сил заставить вас уверовать. Ваши желания совпали, и вы поверили, ему.

— Да, поверил. И вы бы поверили, окажись на моем месте.

— Это же частенько говорил мне один достойный человек — таким, как он, вам никогда не стать.

— Я не заслуживаю подобного отношения. Он руководствовался идеей, которую я ставлю превыше всего. Мы должны быть сильными.

— Я не знаю ни одного разумного человека, который стал бы спорить с вами. Однако сила бывает разной. Одна дает возможность спокойно жить и работать, другая — вызывает агрессивность. Дикарь не способен контролировать свои бушующие эмоции, он не может проявить гибкость, и в какой-то момент агрессия выплескивается наружу, провоцируя ответ, губительный для него самого.

— Да кто вы такой, собственно говоря?

— Всего лишь историк, сбившийся с пути истинного. Но речь идет не обо мне, а о вас. Все, что вы передали ему, капитан, находится сейчас на расстоянии вытянутой руки от русских. Тот самый «генеральный план», о котором, по вашему мнению, должно знать человечество, во всех своих деталях находится по пути в Москву. Это произошло потому, что человек, получивший от вас сведения, сумасшедший, и он уже был на грани безумия, когда вы работали с ним.

— Я вам не верю, — произнес Деккер помертвевшим голосом, вставая с кресла.

— Но тогда почему, как вы думаете, я оказался здесь? Почему я все это вам говорю? Отбросив в сторону все личное, неужели вы полагаете, что кто-то в здравом рассудке вот так с бухты-барахты начнет рассуждать о подобных материалах? Да понимаете ли вы, что означает для страны безумие ее государственного секретаря? И я хочу напомнить вам, капитан-лейтенант, что вы не обладаете монополией на патриотизм. Никто не имеет на него исключительного права.

Деккер встретился взглядом с Хейвелоком, но через несколько секунд не выдержал и отвел глаза. Он отвернулся; его мощная широкоплечая фигура под форменным кителем как-то сразу поникла.

— Вы хитростью заставили меня сказать то, что я никогда ни за что не сказал бы.

— Это моя работа.

— Со мной кончено. Я погиб.

— Может, и нет. Насколько я понимаю, во всем Пентагоне не найти человека, более вас заинтересованного в сохранении всего этого в тайне. Ваша легенда провалилась, и эту боль вам никогда не избыть. Мне-то лучше всех известна способность Мэттиаса убеждать любого...

Нам нужна помощь, а не судебный приговор. Запрятать вас в Ливенуорт — значит породить нежелательные слухи. Мы сейчас ведем гонку с завязанными глазами. Не исключено, что вы как раз тот человек, который способен нам помочь.

Деккер повернул посеревшее лицо к Хейвелоку, сглотнул и выдавил:

— Я сделаю все, что в моих силах. Но чем я могу быть полезен? Майкл поднялся с кресла, обошел вокруг стола и остановился лицом к лицу с офицером.

— Во-первых, все, что вы здесь от меня услышали, не должно быть повторено ни при каких обстоятельствах.

— Боже мой, да конечно же нет.

— Правильно. Иначе вы подпишете себе смертный приговор.

— Я подпишу смертный приговор стране. У меня нет монополии на патриотизм, мистер Кросс, но я — патриот.

Хейвелок сделал несколько шагов по комнате, проходя мимо софы, он вспомнил о Дженне. Она осталась наверху, так как они оба пришли к выводу, что ее присутствие может помешать разговору. Точнее, Дженна сама настояла на этом. Уперевшись взглядом в бронзовую чеканку на стене, он произнес:

— Я хочу выдвинуть одно предположение, капитан. Момент, когда Мэттиас прекратил встречи с вами, наступил неожиданно, не так ли?

— Да. Я неоднократно звонил, естественно, не в госдеп, но он никогда не откликался на мои звонки.

— Говорите, что не в госдеп? — Майкл резко повернулся к офицеру. — Но вы же туда звонили. Именно поэтому я сумел выйти на вас.

— Всего лишь три раза. Дважды для того, чтобы сообщить о воскресных совещаниях в Пентагоне, и один раз проинформировал, что в пятницу ложусь на небольшую операцию и пробуду в госпитале до вторника или среды. Он выразил сочувствие, но сказал, чтобы я никогда больше не пытался связываться с ним в государственном департаменте.

— Следовательно, вы звонили в охотничий домик?

— А также к нему домой в Джорджтаун.

— Но это уже позже?

— Да. Я звонил каждый вечер, но он не подходил к телефону. Поймите меня правильно, мистер Кросс. Я прекрасно понимал, что сделал. Я знал, насколько чудовищно нарушил все правила, но всего несколько минут назад ничуть не жалел об этом. Я не могу изменить свои убеждения, они срослись со мной. Но пять месяцев тому назад я был удивлен и, возможно, испуган. Мне казалось, что я брошен посреди пустыни...

— Это ломка, — прервал его Хейвелок. — Вы пристрастились к самому мощному наркотику в мире под названием Энтони Мэттиас. И внезапно оказались лишены его.

— Совершенно верно. С ним я провел пьянительные дни, лучшие дни моей жизни. Но затем по непонятной причине все кончилось. Я думал, что каким-то своим поступком разочаровал его, или что данные, представленные мной, оказались неполными и не удовлетворяли его. Я ничего не понимал и знал только то, что меня без всяких объяснений отбросили в сторону.

— Да, я понимаю, — сказал Майкл, вдруг вспомнив ту ночь в Канье-сюр-Мер, когда его друг, находящийся в пяти тысячах миль к западу, отказался подойти к телефону. — Я только удивлен тем, что вы не довели дело до конца, не постарались каким-то образом встретиться. Вы имели полное право на объяснение.

— Необходимости в этом не возникло. Объяснение, в конечном итоге, было дано.

— Каким образом?

— Однажды вечером, когда я в очередной раз безуспешно пытался с ним связаться, мне позвонил какой-то человек...

Резкий непрекращающийся звонок телефона прервал беседу. Хейвелок бросился к аппарату. Этот звон означал возникновение чрезвычайной ситуации.

— Говорит Лоринг, — раздался в трубке хриплый громкий шепот.

— Я ранен. Все в порядке, но меня ранили.

— Где вы?

— В мотеле на дороге три-семнадцать, около Харрингтона. Мотель называется «Полет фазана». Блок двенадцать.

— Я высылаю врача.

— Нужен особый врач, Хейвелок. Воспользуйтесь аэродромом в Дентоне.

— Что вы имеете в виду?

— Я должен был убираться оттуда... Захватил полицейскую машину...

— Полицейскую?! Но почему?

— Все расскажу позже... Итак, врача-специалиста с полной сумкой шприцев.

— Ради Бога, Чарли, скажи толком!

— Я захватил одного сукина сына... Сейчас он прикручен голым к кровати... Никаких ампул, никаких бритв. Один из них в наших руках...

* * *

Хейвелок лихорадочно накручивал диск телефона в Пятом стерильном, раздавая необходимые распоряжения. Капитан-лейтенант Деккер молча наблюдал, стоя у стены. От бравого офицера осталась лишь скорлупа, и он стал похож на фанатика-крестоносца, неожиданно утратившего веру в правоту своего дела. Президент был проинформирован, врач специалист был найден, и его уже везли к вертолету, чтобы переправить в сопровождении сотрудников Секретной службы в Мэриленд. В шести милях от Пятого стерильного на аэродроме Куантико Хейвелока ожидал второй вертолет. Агенты, прибывшие с Деккером, уже сидели в машине, чтобы сопровождать Майкла. Последний звонок был сделан по аппарату внутренней связи. Майкл звонил наверх Дженне Каррас.

— Я уезжаю. Лоринг в Мэриленде. Он ранен, но похоже, что ему удалось поймать «путешественника» — не спрашивай меня как. И ты была права. Один источник. Он сейчас здесь и ему есть что рассказать. Спустись, пожалуйста, и выслушай... Мне надо бежать. Пока.

Майкл поднялся из-за стола.

— Сейчас сюда придет дама, — обратился он к испуганному офицеру. — Я приказываю вам, капитан, рассказать ей все то, что вы хотели рассказать мне, а также ответить на все ее вопросы. Ваш эскорт возвратится минут через двадцать. Когда вы закончите и если она разрешит, можете быть свободны. Отправляйтесь домой и ни в коем случае не покидайте его. За вами будут следить.

— Хорошо, мистер Кросс.

Хейвелок схватил пиджак со спинки стула и поспешил к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся.

— Кстати, ее зовут миссис Кросс.

* * *

Всем низколетящим машинам было приказано убраться прочь с маршрута двух вертолетов, несущихся в сторону маленького частного аэродрома в Дентоне, штат Мэриленд. Геликоптер из военно-морского госпиталя Бетесда прибыл на одиннадцать минут раньше вертолета из Куантико. Хейвелок бросился бегом по полю к штабной машине, присланной из Аннаполиса. Водителем оказался молодой лейтенант, известный тем, что знал все дороги Восточного побережья Чесапикского залива. Ничего другого лейтенант не знал, впрочем, как и все остальные, включая врача, которому было приказано прежде всего позаботиться о Чарлзе Лоринге и не подпускать никого к пленнику Лоринга до прибытия Пятого стерильного. К мотелю «Полет фазана» были направлены две патрульные полицейские машины. Все дальнейшие инструкции полицейские должны были получить от сотрудников Секретной службы.

Тот, у кого название мотеля «Полет фазана» могло вызвать ассоциации с красотами обширных охотничьих угодий был бы глубоко разочарован. Мотель представлял собой несколько рядов довольно потрепанных лачуг, расположившихся вдоль самой дороги. Скорее всего, мотель использовался, в основном, для кратких любовных свиданий. Машины постояльцев прятались в глубине за домиками на грунтовой стоянке, невидимые с дороги. Владельцы заведения явно больше заботились о секретах постояльцев, чем об общем комфорте. Лоринг знал, что делал. Раненый, пытающийся скрыть боль человек, без всякого багажа, но с пленным, которого он стремился спрятать от чужих глаз, вряд ли мог рассчитывать на хороший прием в многочисленных ярко освещенных мотелях компании «Ховард Джонсон».

Хейвелок поблагодарил лейтенанта и приказал немедленно возвращаться в Аннаполис, напомнив при этом, что обстоятельства требуют сохранения строжайшей тайны. Майкл сказал, что в Вашингтоне известно имя лейтенанта, и его содействие получит должную оценку. Молодой человек, на которого сильное впечатление произвели как сваливающиеся с ночного неба военные вертолеты с включенными прожекторами, так и собственное участие в явно серьезных событиях, ответил подчеркнуто будничным тоном:

— Можете быть уверены в моем молчании, сэр.

— Скажите, что вы отлучились попить пивка. Это будет, пожалуй, самая убедительная версия.

Майкл побежал вдоль линии домиков, ища блок номер двенадцать, но его перехватил агент правительственной Секретной службы, подняв руку с серебряным служебным значком в ладони.

— Пятый стерильный, — бросил Майкл. В этот момент в двадцати футах слева от себя, в тени, он увидел две полицейские машины. Двенадцатый блок был рядом.

— Сюда, — сказал агент, засовывая серебряный знак своей власти в карман.

Он провел Майкла между двух домиков в глубину территории мотеля. Там оказалось еще несколько строений, скрытых от любопытных глаз. Несмотря на боль, Лоринг неплохо разобрался в расположении мотеля, что еще раз говорило о его самообладании.

Чуть дальше, позади домика виднелся капот автомобиля не совсем обычной раскраски. Вдоль черного кузова тянулась широкая белая остроконечная стрела. Та самая полицейская машина, которую угнал Лоринг; это было единственным признаком того, что он все-таки в какой-то момент утратил присущее ему чувство осторожности. Надо, чтобы из Вашингтона дозвонились до обеспокоенного полицейского начальства и дали команду прекратить поиск пропажи.

— Это здесь, — указал федеральный агент на дверь, к которой вели три ступени. — Я буду снаружи. И аккуратнее на ступеньках, они шатаются.

— Спасибо, — ответил Хейвелок, осторожно приблизившись к двери и пытаясь повернуть ручку. Дверь оказалась заперта. Изнутри послышался чей-то голос:

— Кто там?

— Пятый стерильный, — ответил Майкл.

Дверь открыл плотный рыжеволосый человек лет тридцати пяти. Его кельтское лицо казалось напряженным, взгляд усталым; рукава рубашки были закатаны по локоть.

— Хейвелок? — спросил он.

— Да.

— Я Тейлор. Входите, надо срочно поговорить.

Майкл вошел в комнату с грязными стенами. Врач запер дверь. На постели лежал голый мужчина, его окровавленные руки и ноги были накрепко привязаны к раме кровати: запястья — брючными ремнями, лодыжки — обрывками простыни. С первого взгляда картина напоминала распятие. Рот пленного был замотан синим в полоску галстуком, в округлившихся глазах стояли ярость и страх.

— Где?..

Тейлор жестом указал в дальний угол комнаты. Там на замызганном ковре под одеялом с подушкой под головой лежал Чарлз Лоринг. Его глаза были полуприкрыты, он или дремал, или находился в шоке. Доктор упредил движение Майкла, положив руку ему на плечо.

— Именно об этом нам и надо поговорить. Мне неизвестно, что здесь происходит, но я знаю, что не могу отвечать за жизнь этого человека, если мы не отправим его в госпиталь. Его следовало эвакуировать уже час назад. Вам все ясно?

— Мы сделаем это как можно скорее. Однако не сразу, — ответил Майкл, качнув головой. — Мне необходимо расспросить его. Он единственный человек, который располагает крайне важной для меня информацией. Все остальные уже мертвы.

— Может, вы не расслышали моих слов? Я сказал — час назад.

— Я все прекрасно слышал, но я знаю, что делаю. Прошу меня извинить.

— Вы мне не нравитесь, — произнес Тейлор, брезгливо снимая руку с плеча Майкла.

— Я очень хотел бы прислушаться к вашему совету, доктор, потому что он мне очень нравится, но не могу. Я постараюсь быть предельно кратким. И поверьте, он хочет того же, что и я.

— Это я уже понял. Все мои попытки убедить его немедленно отправиться в госпиталь провалились.

Майкл подошел к Лорингу, опустился на колени и склонился над ним.

— Чарли, это Хейвелок. Вы меня слышите? Лоринг приоткрыл глаза чуть шире, его губы дрогнули, пытаясь что-то произнести... Наконец он сумел прошептать:

— Слышу... вас... хорошо.

— Я сам постараюсь изложить ситуацию, хотя знаю очень мало. Вы кивните, если я на правильном пути, и покачните головой, если меня понесет не туда. Берегите силы. Договорились?

Лоринг слабо кивнул в ответ.

— Я говорил с полицейскими, которые пытаются восстановить общую картину. Они говорят, что карета «Скорой помощи» доставила жертву автомобильной аварии и его жену. Доктор Рандолф, еще один врач его центра и медицинская сестра начали готовить пациента к осмотру. — Лоринг качнул головой, Хейвелок продолжил: — Я договорю, а потом мы вернемся к этому моменту. Они провели в кабинете всего несколько минут, когда прибежали двое полицейских, которых встретили наши «кардиологи». Неизвестно, что именно они сказали, но их пропустили в хирургический кабинет. Тут Чарлз покачал головой. — Через пару минут третий человек — как я понимаю, это были вы — ворвался в кабинет, вышибив дверь, после чего все и началось. — Лоринг кивнул. Хейвелок перевел дыхание и торопливо, негромко продолжил:

— Сотрудники услышали пять-шесть выстрелов, точно никто не помнит. Большинство из них выскочили из здания, другие попрятались с пациентами по палатам, заперев двери; говорят, что пытались добраться до телефонов. Когда стрельба прекратилась, кто-то на улице увидел, как вы бежали, пригнувшись, с револьвером в руке и волочили за собой окровавленного полицейского, он хромал и зажимал рану на руке. Вы втолкнули его в машину и укатили. Полиция пытается установить личность его сообщника, но не может. — Лоринг яростно затряс головой. Майкл дотронулся до его плеча. — Не волнуйтесь. Все трупы на месте. Нам еще представится возможность все обсудить. Итак, полицейский, Рандолф, врач, медсестра и двое «апачей». В кабинете нашли два автоматических пистолета с глушителями; до сих пор идет подсчет стреляных гильз. Снаружи слышны были только ваши выстрелы. Полиция пытается установить происхождение оружия, сверяет отпечатки пальцев. Кроме того, что я сказал, никто ничего не знает... Теперь вернемся к началу. — Хейвелок прищурился, припоминая. — Итак, автомобильная авария...

Лоринг покачал головой и прошептал:

— Не было аварии...

— Почему?

— Не было полицейских...

Майкл посмотрел на голого, привязанного к кровати человека и валяющуюся на полу его форменную одежду.

— Ну, конечно, не было. И патрульная машина — подделка. У них есть средства для проведения такого рода операций. Мне сразу следовало это понять, иначе вы не стали бы захватывать автомобиль.

Раненый агент кивнул, высвободив руку из-под одеяла и жестом пригласив Хейвелока склониться пониже.

— Мужчина и женщина... из «скорой»... удостоверения личности?

— Нет.

— И у полицейских?..

— Да.

— Авария... — прошептал Лоринг. Он помолчал, набирая в грудь воздух. — Все очень просто... муж ранен... жена не отходит от ложа... Они попадают в кабинет... и разбираются с Рандолфом... доктором и сестрой.

— Откуда они знали, что их примет Рандолф?

— Не важно. Они могли попросить врача вызвать его... Могли заставить... под угрозой оружия. Так, наверное, и было. Очень просто.

— А полицейские?

— Очень спешили... мчались, как дьяволы. Их послали покончить со всеми... и как можно быстрее.

— Откуда такой вывод?

— Они оставили дверцы открытыми... бежали странно... тяжелое оружие под одеждой. Все было не так, как должно было быть... «Апач» сказал, что раненый — крупный мафиози и полиция приехала для допроса. Если бы это было правдой, то прикатила бы дюжина машин, а не одна. — Лоринг закашлялся. В уголке губ показалась кровь. Несколько раз коротко хватнув воздух широко открытым ртом, он вздохнул ровнее.

За спиной выросла фигура врача.

— Ради Бога, — негромко, но зло произнес Тейлор. — Почему бы вам просто не пустить пулю ему в лоб?

— Проще — в ваш, — откликнулся, не оборачиваясь, Майкл. — Но почему, Чарли? Почему, по вашему мнению, их послали всех прикончить?

— Не знаю. Может, меня заметили... Может, я опять сорвал операцию...

— Не верю!

— Не старайтесь меня утешить, я терпеть не могу этого... Скорее всего, я напортачил... старею.

— Доверяйте своей интуиции, Чарли. Она нам еще пригодится! Вы ничего не сорвали. Вы взяли одного, вы его взяли, Чарли!

Лоринг попытался приподняться, но Майкл мягко удержал его.

— Скажите, Хейвелок... Вы утром говорили... о Шипперсе — что он был запрограммирован... много лет назад. Скажите... вот этот сукин сын тоже — «путешественник»?

— Думаю, да.

— Будь я проклят... может, я еще не вышел в тираж...

Хейвелок выпрямился и повернулся к стоящему за спиной доктору.

— Теперь он полностью ваш, Тейлор. Организуйте его доставку к вертолету и обеспечьте лучшую палату в Бетесде. Позвоните туда и сообщите, что Белый дом требует, чтобы к его прибытию была готова команда из лучших хирургов.

— Слушаюсь, сэр, — с сардонической ухмылкой выпалил врач. — Будут ли еще какие-либо приказания, сэр?

— Да, доктор. Доставайте вашу волшебную сумку. Пора за работу.

* * *

Два санитара переложили Лоринга на носилки, получили последние инструкции доктора Тейлора и вынесли раненого. Тейлор повернулся к Хейвелоку.

— Будем начинать?

— А как его раны? — спросил Хейвелок, глядя на пропитавшиеся кровью повязки на правой руке и левой ноге пленника.

— Ваш друг наложил в нужных местах жгуты, потом я перебинтовал его, так что кровотечение остановлено. Стрелял он исключительно точно. Правда, кость на руке раздроблена, но кроме боли раненому ничего не угрожает. Я, естественно, дал ему местный наркоз, чтобы голова была свежее.

— Не мешает ли обезболивание действию препаратов?

— Если бы могли помешать, я бы не стал прибегать к анестезии.

— В таком случае колите его, доктор. Я не могу терять время. Тейлор подошел к столу. Под лампой стоял открытый кожаный чемодан порядочных размеров. Врач постоял в задумчивости над ним несколько мгновений, затем выбрал три ампулы, три одноразовых шприца и положил их на раму кровати рядом с обнаженным бедром мужчины. Пленник поднял голову; его лицо исказил страх, бешено сверкнули глаза. Он буквально забился в истерике. Из горла вырвался звериный вой. Но, видимо, боль в раздробленной руке заставила его затихнуть, он набрал полную грудь воздуха и замер, уставившись в потолок. Через несколько секунд его лицо стало наливаться кровью, глаза полезли из орбит.

— Что он, черт возьми...

— С дороги! — рявкнул Хейвелок. Оттолкнув доктора, он нанес сильнейший удар кулаком в живот пленника, точно в солнечное сплетение. Воздух вырвался из груди «путешественника», он сразу вздохнул, и его глаза, так же как цвет лица, начали приобретать нормальный вид.

— Господи, — воскликнул Тейлор, подхватывая свои ампулы, которые оказались в опасной близости от края кровати. — Что это с ним?

— С такими вы, пожалуй, еще не встречались, доктор. Эти люди запрограммированы, как роботы, на убийство — любого, без малейших раздумий. Не исключая самих себя.

— В таком случае он нам не помощник. Я думал, увидев мои приготовления, он предпочтет признаться...

— Ни за что. В лучшем случае он попытается заморочить нам голову разнообразной ложью, а в этом деле эти люди — большие мастера. Так что приступайте, доктор.

— Какое развитие процесса для вас предпочтительнее? Постепенное или интенсивное? Второе, конечно, быстрее, но и рискованнее.

— В чем риск?

— Может возникнуть бессвязность речи. Отдельные слова и никакой логики.

— Никакой логики?.. Хорошо, рискуем. Пусть будет бессвязность, которая уведет его в сторону от возможных запрограммированных ответов.

— Действие препаратов несколько иное. Это действительно будет бессвязная речь. Вам придется искать определенные ключевые слова...

— Вы уже сказали все, что я хотел от вас услышать, доктор. Вы тратите драгоценное время.

— Ну, раз вы так полагаете... — С ловкостью хирурга, привыкшего действовать в экстремальных ситуациях, Тейлор отломил головку ампулы, наполнил шприц и вонзил иглу в бедро пленного прежде, чем тот успел сообразить, что происходит. Он дико выгнулся, застонал и вновь стал биться в безуспешной попытке освободиться от пут. — Чем энергичнее он будет двигаться, тем лучше, быстрее подействует, — заметил Тейлор, приложив палец к пульсирующей вене на напряженной шее пациента. — Минуты через две.

Майкл не без отвращения наблюдал за происходящим. Он всегда поражался тому, что способны сотворить с человеческим существом психотропные препараты. Усилием воли он заставил себя вспомнить, что перед ним убийца, всего три часа назад жестоко расправившийся со своими и чужими, с виновными и безвинными, с мужчинами и женщинами. Сколько людей станут оплакивать их, так и не узнав о подлинной причине смерти? Сколько трупов, благодаря великому Мэттиасу, брошено к ногам Майкла Хейвелока? Два профессиональных сотрудника спецслужбы, молодой врач, юная медсестра и человек по фамилии Рандолф, виноватый лишь в том, что самостоятельно попытался исправить ужасную несправедливость. Тщетность.

— Он почти созрел, — произнес Тейлор, всматриваясь в помутневшие глаза пленника. Теперь тот лишь слабо подергивался и негромко стонал.

— Вы, наверное, довольны своей работой, доктор? — произнес Майкл.

— Я с детства был очень любопытным, — откликнулся рыжеволосый медик, аккуратно развязывая полосатый галстук; служивший кляпом для «путешественника». Кроме того, ведь кому-то надо делать и такую работу. За мое медицинское образование платил богатый дядюшка по имени Сэм; мой папаша не мог купить и ведро помоев в салуне Пэдди О'Рурка. Как только я верну долг, сразу же брошу это дело.

Тейлор сделал шаг в сторону. Майкл наклонился над кроватью.

— Я могу начинать?

— Валяйте. Ваш ребус перед вами.

Уперевшись руками в изголовье, Майкл заговорил ровно, четко, не повышая голоса, прямо в ухо «путешественника»:

— Приказы. Ни один из нас не может действовать без приказа! Но мы должны быть уверены. Мы не имеем права на ошибку. Кто подтверждает приказы? Кто подтвердил наш последний приказ?

Голова пленного дергалась, губы шевелились, но он не произнес ни единого слова.

— Чрезвычайная ситуация, — продолжал Хейвелок. — Всем известно, что возникла чрезвычайная ситуация... Чрезвычайная. Необходимо спешить, спешить... действовать как можно быстрее.

— Спешить... как можно быстрее... — Слабый, неуверенный шепот был едва уловим.

— Но как мы убедимся? — Майкл заговорил быстрее. — Мы должны быть уверены!

— Полет... полет нормальный. Слышали это дважды. Это все, что мы должны знать... Полет нормальный.

— Ну конечно: «полет нормальный». Все в порядке. Надо торопиться... теперь вернемся назад, до того, как возникла чрезвычайная ситуация. Расслабьтесь. Усните.

— Здорово, — произнес доктор из затемненного угла. — Я еще не разу не видел, чтобы пациента удавалось так быстро направить туда, куда надо. Он дал точный ответ.

— Это было несложно, — ответил Хейвелок, выпрямляясь над кроватью и вглядываясь в лицо «путешественника». — Поскольку он получил приказ, то в его сознании закрепились три понятия. Чрезвычайная ситуация, быстрота и пароль — подтверждение. Он получил команду «убей» — серьезный и опасный приказ; подтверждение в таких случаях необходимо. Как вы заметили, он должен услышать его дважды.

— Пароль — «Полет нормальный». Узнав код, вы открыли доступ к его сознанию. Цель близка.

— Вижу, не дилетант в нашем деле, доктор. Вас не затруднит передать мне стул? Моя чрезвычайная ситуация тоже заставляет меня торопиться. Дело может обернуться весьма серьезно.

Тейлор принес стул. Хейвелок поставил его рядом с кроватью. Стул оказался хлипким, но вполне терпимым. Усевшись, Майкл уперся руками в край кровати, склонился над пленником и заговорил:

— Наш полет прошел нормально... полет нормальный... вполне нормальный полет! Теперь — напарника!

«Путешественник» повернул голову направо, моргнул и пошевелил губами, явно протестуя.

— Ты слышишь меня! — заорал Хейвелок. — Полет прошел нормально! Убейте его!

— Что... Почему?.. — низким утробным голосом отозвался он.

— Ты женат? Отвечай мне, пока полет нормальный — ты, отвечай, женат?

— Да... да, женат.

— Убей свою жену!

— Почему?

— У нас полет нормальный! Как ты можешь отказаться?

— Но почему... почему?

— Убей напарника! Убей жену! У тебя есть дети?

— Нет! — Зрачки пленника расширились, глаза дико сверкнули. — Вы не можете требовать этого!

— Могу! Полет нормальный! Что тебе еще надо?!

— Подтверждение... Я требую подтверждения! Мне надо...

— Откуда? От кого? Я уже все сказал: полет нормальный! Это — подтверждение.

— Умоляю!.. Меня... убейте меня. Я потерял ориентировку.

— Почему? Ты слышал мой приказ, ты слышал другие приказы сегодняшние. Я отдавал тебе сегодня приказы?

— Нет.

— Нет? Ты не помнишь? Но если не я, то кто?

— Путешествие... нормальный полет... Контролер.

— Контролер?

— Да.

— Твой контролер! Я — твой контролер! Убей напарника! Убей жену! Убей детей! Всех детей!

— Я... я. Вы не можете просить этого... Умоляю, не просите меня так поступить...

— Я не прошу! Я требую, отдаю приказы! Ты хочешь спать?

— Да.

— Ты не имеешь права спать! — Повернувшись к Тейлору, Майкл спросил едва слышно: — Сколько времени будет действовать доза?

— С вашими методами — вдвое меньше, чем обычно. Еще минут десять максимум.

— Готовьте еще одно вливание. Я его продержу.

— От второй дозы он вознесется на небеса.

— Ничего, опустим.

— Вам виднее, ведь врач — вы.

— Я — твой контролер! — заорал Хейвелок, вскакивая со стула и нагибаясь к самому лицу пленника. — Другого у тебя нет, «памятливый»! Поэтому слушай, что я приказываю: партнер, жена и дети!

— Аааааа... — раздался продолжительный, полный безнадежности вопль.

— Это только начало!

Привязанное к кровати тело изогнулось дугой, черты лица исказились до неузнаваемости. Мозг этого человека сейчас блуждал в лабиринте ужаса. Одна жертва налагалась на другую, боль набегала на боль, и от этого страдания не было спасения.

— Давайте, — сказал Хейвелок подошедшему доктору со шприцем в руках.

Тейлор вонзил иглу в руку «путешественника». Реакция наступила почти мгновенно. Новая доза усилила действие предыдущей. Крики перешли в хрип, изо рта убийцы потекла слюна... Майкл понимал, что ответом на насилие может быть только насилие.

— Скажи! — рычал Хейвелок. — Докажи мне! Или ты умрешь вслед за всеми! Партнер, жена, дети!.. Вы все умрете, если ты не докажешь мне свою преданность. Прямо сейчас! Быстро! Кодовое имя твоего контролера! Быстрее!..

— "Хаммер-ноль-два"! Но вы же его знаете!

— Да, я знаю. Теперь скажи, как с ним связаться. Не лгать!

— Не знаю... не знаю... мне звонят... нам всем звонят.

— А когда тебе нужно подтверждение? Когда надо передать информацию? Как ты связываешься со мной, чтобы получить подтверждение приказа или передать мне важную информацию?

— Говорим им... что надо... все мы так... Каждый...

— Кому им?!

— "Орфан"... звоним «Орфан»...

— Орфан?

— ...девяносто шесть...

— Орфан — девяносто шесть? Где он? Где?!

— О... р... ф... — Голос перешел в хрип. «Путешественник» вновь страшно выгнулся и невероятным усилием разорвал ремень, освободив левую руку. По телу прошли судороги и он бессильно обмяк на кровати. Сознание окончательно оставило его.

— Ну вот он и отпал, — сказал Тейлор и приложил пальцы к запястью пленника. — Пульс стучит как отбойный молоток. Очередную дозу он сможет выдержать не ранее, чем через восемь часов. Так что прошу прощения, доктор.

— Все в порядке, доктор, — ответил Майкл, отходя от кровати и доставая из кармана пачку сигарет. — Все могло быть гораздо хуже. Вы — классный химик.

— Занятие этой химией — вовсе не главная цель моей жизни.

— Но, к счастью, сейчас вы ею занимаетесь успешно. Если бы не так, то... — Хейвелок умолк, прикуривая.

— То что?

— Ничего... Я хотел сказать, что в ином случае вам было бы не до выпивки. В отличие от меня.

— Полагаю, я тоже смогу этим заняться. Вот только отправлю Бориса в клинику.

— Бориса?.. Так вы знаете?

— Достаточно, чтобы понять, что он — бойскаут.

— Самое забавное — он наверняка в свое время был примерным бойскаутом.

— Скажите, — обратился к Майклу рыжеволосый врач, — неужели его настоящий контролер мог приказать это? Убить жену, ребятишек, других близких ему людей?

— Ни за что. Москва не может идти на такой риск. Хотя эти люди и запрограммированы как роботы, в их жилах все же течет кровь, а не бензин. За ними ведется постоянное наблюдение, и если КГБ начинает что-то подозревать, то просто высылает команду убийц. В обычных условиях семья служит дополнительным прикрытием и мощным средством удержания агента от соблазнов. Он знает, какая участь ждет всех, если соблазн не удастся преодолеть.

— Вы использовали метод КГБ, но только наоборот, не так ли?

— Да, вы правы. Боюсь, что мне не следует гордиться методом достижения цели.

— Великий Боже, Дева Мария и Пэдди О'Рурк, — пробормотал себе под нос доктор и направился к телефону, чтобы передать инструкции в военно-морской госпиталь.

Телефон, «Орфан — 96»...

— Постойте! — неожиданно воскликнул Майкл.

— В чем дело?

— Дайте мне сначала позвонить!

Хейвелок уже оказался у стола. Сняв трубку, он нажимал кнопки, повторяя вслух:

— О, Р, Ф, А, Н, девять, шесть...

— Оператор, — откликнулся женский голос.

— Что?

— Это разговор в кредит или за счет вашего абонента?

— В кредит, — ответил Майкл, лихорадочно пытаясь вспомнить специальный номер счета, установленный для него госдепом. Сообщив цифры телефонистке: после нескольких мелодичных звонков он услышал:

— Добрый вечер. Мы благодарим вас за обращение в «Вояжер эмпориум», утонченный любитель путешествий найдет у нас все, что пожелает. Если вы назовете номер или номера предметов из нашего каталога, которые хотите приобрести, вас соединят с представителем отдела круглосуточной службы.

Хейвелок положил трубку. Итак, ему нужен еще один код. И он узнает его позже в клинике. Обязан узнать... «Все мы так... каждый...» Этот последний код прямо вел к человеку с псевдонимом «Двусмысленность».

— Что-нибудь получилось? — поинтересовался Тейлор.

— Это вам решать, доктор. Вам доводилось слышать о «Вояжер эмпориум»? Я не знаю, потому что последние годы совершал свои покупки в Европе.

— "Вояжер"? Разумеется, их отделения разбросаны по всей стране. Это — «Тиффани» чемоданной торговли. Моя жена однажды приобрела там дорожную сумку. Когда пришел счет, я решил, что она по меньшей мере обзавелась новым автомобилем. Одним словом, «Вояжер эмпориум» — фирма высшего класса.

— Все их изделия носят на себе марку КГБ. В этом направлении мы и начнем работать. Если у вас имеются на сегодня другие дела — забудьте о них. Я хочу, чтобы вы были вместе со мной в клинике, где содержится наш «вояжер». Нам следует получить очередной номер. Всего-навсего еще один набор цифр.

За дверями домика раздался звук тяжелых шагов, и тут же последовал громкий стук в дверь.

— В чем дело? — громко спросил Хейвелок.

— Вас требуют. Пятый стерильный. Срочный вызов по полицейской связи. Приказано незамедлительно доставить вас на аэродром.

— Иду. — Хейвелок обернулся к Тейлору. — Отменяйте все дела. Оставайтесь рядом с ним. Я с вами свяжусь. Что же касается выпивки, то прошу меня извинить.

— Пэдди О'Рурк тоже просит прощения.

— Черт побери, кто такой этот ваш Пэдди О'Рурк?

— Маленький человечек, который сидит у меня на плече и убеждает меня поменьше рассуждать.

* * *

Майкл взобрался в вертолет с опознавательными знаками морской пехоты. Лопасти винта бешено вращались; пилот проводил его к пассажирскому месту и, пытаясь перекрыть грохот двигателя, проорал:

— Здесь вы найдете телефон! Когда люк закроется, станет тише! Мы вас соединим!

— Кто звонит?

— Мы не в курсе, — прокричал радист, поворачиваясь на своем вращающемся кресле. Наша связь блокируется!

Электроника беззвучно поставила тяжелую металлическую дверь люка на место. Внешние огни аэродрома исчезли, громовой рев двигателя превратился в ровный гул. Майкл, скорчившись, прижал трубку к одному уху и ладонью как можно плотнее прикрыл другое. Голос, который он с трудом расслышал, принадлежал президенту Соединенных Штатов.

— Вас доставят на военно-воздушную базу Эндрюс для встречи с Артуром Пирсом.

— Что случилось, сэр?

— Он направляется на остров Пул в сопровождении человека, который может открыть сейф. Но предварительно Пирс хотел бы встретиться с вами. Он боится, а я не думаю, что его так легко чем-либо напугать.

— Русские?

— Да. Он не понял, как отнеслись русские к его информации. Они его молча выслушали и проводили до двери. Пирс считает, что за последние восемнадцать часов им удалось узнать нечто чрезвычайно важное, о чем они не хотят говорить, но что полностью изменило ситуацию. Пирс предупредил их об опасности каких-либо действий без предварительных консультаций на самом высоком уровне.

— И каков, же был ответ?

— Убийственным. «Позаботьтесь лучше о себе», — сказали они.

— Да. Им что-то стало известно. Пирс хорошо знает наших противников.

— В самом крайнем случае мы будем вынуждены продемонстрировать Мэттиаса... в надежде, что это предотвратит пуск ракет. Но и здесь никаких гарантий. Вы понимаете, что означает показ безумца. Мы станем прокаженными и навсегда лишимся доверия в глазах мирового сообщества. Если вообще сохранимся на карте как государство.

— Чем я смогу помочь? Чего хочет Пирс?

— Он хочет знать все, что знаете вы, включая самые последние сведения. Пирс пытается найти хотя бы малейший противовес, малейший способ повлиять на русских и предотвратить тем самым дальнейшую эскалацию напряженности. Для нас важно выиграть хотя бы один день. У вас наметился какой-нибудь прогресс?

— Да. Нам теперь известны связи «Двусмысленности», место, через которое он посылает и получает сигналы. До полудня мы узнаем, как он это делает и через кого конкретно. После этого найти его не составит труда.

— И вы тогда окажетесь лишь в шаге от Парсифаля?

— Наверное, да.

— Никаких «наверное»! Ваш ответ должен быть «да»!

— Да, господин президент. — Хейвелок подумал о том, что остается узнать всего лишь несколько цифр. Эти цифры он услышит и запишет в клинике. — Да, господин президент, — повторил Майкл. — Я уверен.

— Слава Богу. Иначе и быть не могло. Теперь — к Пирсу. Расскажите ему все, что знаете. Помогите ему.

Глава 35

Многочисленные пересекающиеся ряды янтарных огней, обозначающие взлетно-посадочные полосы, разбегались в разные стороны. Лучи прожекторов плясали в воздухе и упирались в низкую облачность. Одни самолеты уходили туда, в ночное небо, на дежурство или в тренировочный полет, другие вываливались из-под облаков на залитое морем света летное поле. База ВВС Эндрюс представляла собой огромный, хорошо охраняемый город. Здесь расположился штаб Главного командования военно-воздушных сил США, сфера деятельности которого охватывала весь земной шар. Для многих тысяч обитателей этого города не существовало различий между днем и ночью. Время у этих людей определялось расписанием дежурств и служебных заданий. Компьютерные сети исправно обрабатывали и поставляли бесконечный поток информации, которую анализировали специалисты, принимающие решения, напрямую затрагивающие деятельность НОРАД, ДЬЮИ[72] и Командования стратегической авиацией. База, расположенная между Потомаком и Чесапикским заливом, занимала всего четыре с половиной тысячи акров территории, но предметом ее интересов был весь земной шар, а главной задачей — оборона Североамериканского континента.

Геликоптер корпуса морской пехоты получил разрешение занять нижний эшелон и совершить посадку на площадке к северу от главного поля. Луч прожектора захватил его примерно в четверти мили от места посадки. Радар, радиомаяк и острый взгляд пилота подводили машину к месту, где можно было начать вертикальный спуск. Наряду с инструкциями пилоту на борт вертолета поступила радиограмма для Пятого стерильного. В ней сообщалось, что Хейвелока будет ожидать джип, который доставит его к южному сектору. На этой же машине он потом сможет вернуться к вертолету.

Хейвелок выпрыгнул из люка на землю. Ночная сырость воздуха была более заметна под вечер от постепенно замедлявшего вращение несущего винта. Отбегая в сторону, он поднял воротник пальто и даже пожалел об отсутствии, шляпы. Правда, тут же Майкл вспомнил, что у него до недавнего времени был единственный головной убор — черная вязаная шапочка; но и ту он потерял где-то на острове Пул.

— Сэр! Сэр! — услышал Майкл крик слева от себя из-за хвостовой части вертолета. Его звал водитель джипа; машина, расположенная позади двух слепящих фонарей, была едва различима.

Хейвелок подбежал к автомобилю. Сержант в знак вежливости попытался привстать из-за руля, но Майкл, положив руку на раму ветрового стекла, бросил:

— Оставьте, сержант. Я вас сразу не заметил.

Он поднялся в джип и устроился на переднем сиденье.

— Я получил соответствующие инструкции, — ответил представитель младшего командного состава военно-воздушных сил. — Мне было приказано по возможности оставаться незамеченным.

— Почему?

— Спросите человека, который отдал приказ, сэр. Мне показалось, что он очень заботится о безопасности. Поскольку я сегодня имею дело с людьми без имен, то я предпочитаю не задавать лишних вопросов.

Джип рванул с места. Ярдов через пятьдесят они оказались на узкой асфальтированной дорожке. Водитель повернул налево и сильнее надавил на акселератор. Дорога шла вдоль всего огромного поля. Они ехали мимо освещенных зданий и гигантских темных ангаров с редкими проблесками огней; время от времени во тьме вспыхивали фары автомобилей. Военно-воздушная база Эндрюс жила своей обычной жизнью. Встречный ветер в открытой кабине пронизывал Майкла до самых костей.

— Мне плевать, даже если этот человек назовется крошкой Бо Бипом, — произнес Майкл, чтобы завязать беседу. — Лишь бы в том месте, куда мы направляемся, было тепло.

Сержант Краем глаза взглянул на Майкла и ответил:

— Сожалею, сэр, но этот человек решил по-другому. Он распорядился, чтобы я доставил вас к южному сектору периметра и высадил вас на взлетно-посадочной полосе. Совершенно точно, сэр. На полосе.

Хейвелок сунул руки под мышки и, не отрывая взгляда от дороги, задумался, зачем заместитель госсекретаря проявляет сверхосторожность на столь строго охраняемой территории. Потом его мысли перекинулись на личность этого человека; то, что успел узнать Майкл о нем, частично объясняло причину этой, казалось бы, чрезмерной осторожности. Из досье Пирса и собственных наблюдений Майкл знал, что заместитель госсекретаря блестяще и весьма эффективно представляет интересы Соединенных Штатов как в ООН, так и за столом различных международных переговоров. Его отличало постоянное и глубокое недоверие к русским. Это недоверие, облаченное благодаря блестящим способностям Пирса в безукоризненно вежливую словесную форму, приводило твердолобых русских в ярость. Представители Москвы никак не могли найти достаточно веских контраргументов и были вынуждены либо краснеть, либо огрызаться на его разящие выпады. Вполне вероятно, что исключительные способности Пирса привлекли внимание Мэттиаса, находящегося в то время в расцвете сил. Он лично рекомендовал его на столь высокий и ответственный пост. Во всех характеристиках, выданных Пирсу, говорилось о его чрезвычайной сдержанности и самодисциплине. В отличие от других, он никогда не выступал, если ему нечего было сказать по существу. Если подойти к этому шире, подумал Майкл, то можно прийти к выводу, что Артур Пирс ничего не делает без причины.

И в силу известных ему причин он предпочитает назначить встречу на взлетно-посадочной полосе.

Водитель свернул налево, на дорогу, ведущую к огромному ремонтному ангару, носом повернул к пустынной бетонной полосе. Фары выхватили из темноты человеческую фигуру. Примерно в пятистах футах за ней можно было различить силуэт небольшого турбовинтового самолета с включенными бортовыми огнями и светящимся рядом иллюминаторов. Сбоку от самолета стоял бензозаправщик.

— Вот ваш человек, — сказал сержант, притормаживая. — Я высажу вас и встану на свалке.

— Где?

— Да вон там, у ангара. Крикните, когда я вам понадоблюсь.

Джип остановился в тридцати футах от Артура Пирса. Хейвелок вылез из машины и увидел, что заместитель госсекретаря уже направляется к нему. Это был высокий стройный человек в черном пальто и шляпе. Он шагал широко и энергично. Очевидно, протокольные формальности мало волновали Пирса. Большинство деятелей госдепартамента и не такого ранга, невзирая на обстоятельства, предпочли бы ждать, пока рядовой сотрудник разведки сам подойдет к ним. Майкл двинулся навстречу, обратив внимание на то, что Пирс стягивает перчатку с правой руки. Джип отъехал в сторону.

— Мистер Хейвелок? — спросил дипломат, протягивая руку для приветствия.

— Господин заместитель государственного секретаря?

— Именно так я вас себе и представлял, — продолжил Пирс, крепко, радушно пожимая руку Хейвелоку. — Я видел ваши фотографии. Скажу честно, я прочитал о вас все, что мог. Надеюсь, при личной встрече мне будет чуть легче.

— Простите?

— Понимаете, это может показаться смешным, но я испытал чувство преклонения перед вами, ваши успехи в той области, о которой я имею весьма смутное представление, потрясающи! — Пирс смущенно улыбнулся. — Думаю, экзотический характер вашей деятельности нередко вызывает подобную реакцию.

— Хотелось бы, но вы меня переоцениваете. Тем более учитывая все ошибки, которые я совершил, особенно — в последние месяцы.

— Это не ваши ошибки.

— В свою очередь должен сказать, — продолжил Майкл, пропустив мимо ушей последнее замечание Пирса, — я тоже многое о вас знаю. В госдепе большинство вам в подметки не годится. Энтони Мэттиас знал, что делает — тогда еще он понимал, что делает! — когда выделил вас из стаи и поставил на ваш теперешний пост.

— Энтони Мэттиас имеет для нас обоих огромное значение, не так ли? Вы были по-человечески гораздо ближе к нему, чем я. Но я и не претендовал на многое. Какое счастье, я не могу сказать по-другому, какое счастье знать его все эти годы так, как я знал его. Это счастье стоило пролитого пота и тех нечеловеческих усилий, которые он требовал от меня. Был период, когда я начал буквально разваливаться; он снова собрал меня воедино.

— Думаю, мы испытываем сходные чувства.

— Вы не представляете, как я завидовал вам, когда читал ваше досье. Я был достаточно близок к нему, но это, конечно, не идет ни в какое сравнение с вашими отношениями. Каким замечательным временем должны были быть для вас те годы!

— Да, это было прекрасное время. Но теперь для меня и для вас ничего не осталось.

— Знаю. И не могу в это поверить.

— Поверьте. Я видел его.

— Не знаю, позволят ли они мне встретиться с ним. Вы же знаете, я лечу на остров Пул.

— Прошу вас, пожалейте себя, не встречайтесь. Это звучит банально, но постарайтесь сохранить его в своей памяти таким, каким он был, а не тем, что он есть сейчас.

— И это возвращает нас в сегодняшний день. — Пирс покачал головой. Они стояли освещаемые редкими желтыми огнями взлетной полосы. — Дело плохо. Я даже не решился сказать президенту, насколько близко к краю пропасти мы стоим.

— Он все понял. Президент сказал мне, что они в ответ на ваше предостережение посоветовали «позаботиться о себе», верно?

— Да. Вот так прямо и откровенно. Я был просто потрясен. Они готовы ударить исподтишка. Один резкий шаг — и нам конец. Я обычно неплохо веду дискуссии и переговоры, но вы знаете русских лучше, чем я. Как вы можете объяснить их поведение?

— Так же, как и вы. Недомолвки для них не характерны, им больше свойственна шумливость. Реальная угроза от них исходит тогда, когда они перестают угрожать. В таких случаях на место слов приходят дела.

— Да. Это-то и пугает меня больше всего. Я слабо надеюсь лишь на то, что они пока не поставили в известность людей, которые нажимают на кнопки. Пока не поставили. Дипломаты знают, что не имеют права ошибиться. Но если они помимо намеков получат конкретные доказательства того, что Мэттиас заключил пакт о ядерной агрессии против СССР, и если почувствуют при этом запах Китая, то без колебаний сообщат все тем людям, которые принимают окончательные решения. Вот тогда-то нам и надо будет начинать зарываться в землю.

— Ядерная агрессия?.. — Хейвелок даже не ожидал, что может испытать такое волнение. — Вы полагаете, что русские уже знают так много?

— Они были близки к тому, чтобы узнать. То, о чем они только догадывались, уже приводило их в неистовство. Пакт, разработанный маньяком... совместно с другими маньяками.

— И вдруг их неистовство исчезло. Русские успокоились и указали вам на дверь. Вы их предупредили, а в ответ они посоветовали вам позаботиться о себе. Меня тоже все это крайне пугает, господин заместитель.

— Значит, вы догадываетесь, о чем я думаю?

— О Парсифале?

— Да.

— Беркуист сказал, что, по вашему мнению, за последние восемнадцать часов русским удалось узнать нечто важное. Что это могло бы быть?

— Я не уверен, — ответил Пирс. — Я вообще не уверен, что правильно все понимаю, но что-то определенно произошло. Именно поэтому я и захотел встретиться с вами. Вы единственный, кто точно знает, что происходило в последние часы. Если мне удастся что-то выловить из вашего рассказа и сопоставить с их словами и поступками, может, я найду какие-то скрытые связи. Прежде всего меня интересуют личности или события, которые можно было бы подкинуть им для размышления. Любая информация, способная притормозить их, пока они не растревожили «ястребов» в своем президиуме.

— Русские дипломаты не дураки, они знают своих «ястребов». Они должны понимать значение того, что они сообщат.

— Не думаю, что это может остановить их, — заметил Пирс. Немного поколебавшись, он спросил: — Вы знакомы с генералом Хэльярдом?

— Никогда не встречался ни с ним, ни с послом Бруксом. Наше первое свидание намечалось на сегодня во второй половине дня. Так что с генералом?

— Я считаю его одним из самых вдумчивых и критически настроенных людей в военной среде.

— Согласен. И его репутация, и досье, с которым я познакомился, подтверждают это.

— Так вот. Сегодня я спросил у него: какова возможная реакция военных в целом и его личная — в частности, на сообщение разведывательных служб о том, что обнаружено существование советско-китайского пакта, направленного против нас. В пакте намечено время удара — через сорок пять дней — и содержится информация, подобная той, которая есть в документах, находящихся на острове Пул. Он ответил одним словом: «Пуск!» Если так говорит Хэльярд, то легко представить реакцию менее благоразумных вояк.

Артур Пирс произнес последнюю фразу спокойно, без всякой аффектации, но мороз, который вдруг пробежал по коже Хейвелока, лишь в малой степени можно было отнести на счет сырости и ветра. Противостоящие силы приведены в боевую готовность; отсчет времени пошел...

— Президент попросил меня помочь вам, — заговорил Майкл. — Не знаю, смогу ли, но во всяком случае — попытаюсь. Вы сказали, что ищете возможность отвлечь русских. Не исключено, что у меня есть средство для этого. Существует долговременная операция, которую проводит КГБ. Начало операции восходит еще к тридцатым годам, ко временам НКВД. Она называется «Памятливые путешественники».

— Простите, — прервал его Пирс. — Боюсь, что мой русский без переводчика никуда не годится.

— Не важно. Это просто название. Суть операции в том, что дети, почти младенцы проходят специальный отбор и засылаются к нам. Их помещают в семьи, тайно приверженные марксистской идеологии, где они растут как американцы, не вызывая никаких подозрений. Чем естественнее они выглядят, тем лучше. Все эти годы «путешественники» находятся под пристальным наблюдением, их специально готовят — программируют, если вам угодно, для выполнения своей взрослой роли. Эта роль будет зависеть от их способностей и успехов. В конечном итоге идея состоит в их внедрении на высокие посты, и чем выше, тем лучше.

— Боже всемогущий, — негромко произнес Пирс. — Я бы сказал, что в данной стратегии слишком высок элемент риска. Этим людям необходимо внушить нечеловеческую уверенность в правоту их дела.

— О, этого у них не отнимешь. Это главный компонент их программирования. За ними, естественно, внимательно наблюдают — малейшее отклонение в поведении — и их либо уничтожают, либо забирают обратно в Россию-матушку, где переучивают, после чего они становятся инструкторами по Америке в специальных учебных центрах на Урале или в Новгороде. Проблема в том, что нам до сих пор не удалось положить конец операции «Памятливые». Нам удавалось захватывать лишь наименее компетентных из них. Эти типы стояли столь низко на социальной лестнице, что от них не было никакого толка. Но на сей раз нам, по-видимому, удалось проникнуть в глубины организации. Мы раздобыли первоклассного «памятливого», который имеет санкцию на убийство в качестве члена спецгруппы. Агенты такого рода имеют доступ (во всяком случае, должны иметь) к организационным центрам и контролерам. Дело в том, что убийство связано с большими сложностями, существует опасность ошибки, не говоря уж о риске быть схваченным. В силу этого приказы перепроверяются и подтверждаются дважды.

— Господи, как и где вам удалось достать такого человека?

— Он ранен; сейчас его переправили в госпиталь в Бетесду, откуда, позже перевезут в клинику в Вирджинии.

— Не потеряйте его! Надеюсь, что его сопровождает хороший доктор?

— Да. Прекрасный клиницист по фамилии Тейлор. Он будет с ним постоянно.

— Итак, вы считаете, что к утру сможете предоставить мне факты, которые я смогу использовать против русских? Что ж, это может послужить прекрасным отвлекающим средством. Я начну против Советов свое наступление, обвинив их...

— Я могу уже сейчас кое-что рассказать вам, — перебил его Хейвелок. — Но только попрошу не использовать полученные сведения до того, как я вам дам сигнал. Не раньше завтрашнего вечера. Вы сможете продержаться до тех пор?

— Думаю, да. Так в чем дело?

— Примерно час назад мы воздействовали на него психотропными препаратами. Пока я не знаю, как добраться до этих людей, но мне известен их организационный центр и кодовое имя «памятливого», который является контролером данного региона, включая Вашингтон, что мне представляется чрезвычайно важным.

— Вы уложили меня на лопатки! — В голосе Артура Пирса звучало неподдельное уважение. Он восхищенно покачал головой. — Я уже говорил, что испытал чувство преклонения перед вашими достижениями. Теперь я скажу иначе. Я безмерно преклоняюсь перед вами. Чем из сказанного я могу воспользоваться?

— Всем, что потребуется. Послезавтра мы сможем выбить у русских еще несколько дней мира в обмен на всю операцию «Памятливые путешественники».

— Несколько минут назад президент сказал мне... он позвонил сразу после разговора с вами... вы действительно думаете, что находитесь так близко от Парсифаля?

— И станем еще ближе после того, как доставим пациента Тейлора в клинику. Несколько слов — и мы окажемся на расстоянии вытянутой руки от человека, скрывающегося под псевдонимом «Двусмысленность». И если все наши предположения — предположения Брэдфорда — окажутся верными, а я считаю, что это так, то, заполучив в свои руки «Двусмысленность», мы узнаем подлинное лицо Парсифаля. Я узнаю.

— Но ради всего святого, каким же образом?

— Мэттиас, по существу, сказал мне, что этот человек мне известен. Кстати, вы знакомы с компанией, имеющей сеть магазинов под названием «Вояжер эмпориум»?

— Должен сказать, что знаю. К сожалению. По крайней мере, к сожалению для моего банковского счета.

— Где-то в недрах компании, в одном из ее отделов или секций находится организационный центр КГБ. «Двусмысленность» должен вступать с ним в контакт — получать распоряжения, передавать информацию. Мы скрытно, очень скрытно доберемся до этого центра, разнесем его в мелкие дребезги и идентифицируем «Двусмысленность». Многого нам не нужно, достаточно определить его месторасположение.

— Не исключено, что мы ежедневно встречаемся с этим человеком, — кивнул Пирс. — Под каким кодовым именем проходит контролер?

— "Хаммер — ноль-два." Нам этот набор пока ничего не говорит, а кроме того, он может быть изменен в любую минуту. Но тот факт, что мы столь решительно ворвались в ход операции «Памятливые путешественники», заставит кое-кого в Кремле изрядно попотеть. — Майкл помолчал и добавил: — Когда я дам вам сигнал к действию, используйте все полученные сведения или их часть. Это всего-навсего отвлекающий маневр, но, по моему мнению, очень сильный. Поднимайте дипломатическую бучу, вызовите ураганный обмен телеграммами между Москвой и Нью-Йорком. Таким образом нам удастся выиграть время.

— Вы уверены?

— Я уверен лишь в том, что у нас нет выбора. Время нам просто необходимо.

— Но вы таким образом можете потерять их контролера.

— Что ж, потеряем, так потеряем. Это можно пережить. Мы не сможем пережить Парсифаля. Ни один из нас не переживет. Ни мы, ни они.

— Буду ждать вашего звонка. — Заместитель государственного секретаря поднял к глазам руку и вгляделся в циферблат. У меня есть еще несколько минут. Из Лос-Анджелеса должен прилететь специалист по сейфам; он там получает инструкции от представителя компании... Мне так много хочется спросить у вас, так много следует узнать.

— Я останусь здесь до момента вашего отлета. Так сказал президент.

— Мне он нравится. Хотя мне редко нравятся президенты.

— Это потому, что вам хорошо известно: Беркуист не даст и цента за ваше мнение о нем, пока он остается в Овальном кабинете. Во всяком случае, он мне представляется именно таким. Мне он тоже нравится, хотя у меня есть тысяча причин не любить его вовсе.

— Коста-Брава? Он мне все сказал.

— Теперь это история. Вернемся в настоящее. Чем еще я мог бы помочь вам?

— Очевидно, надо подумать над следующим, — с некоторой неуверенностью начал Пирс, понизив голос. — Если Парсифаль войдет в контакт с русскими — что мне говорить, если, конечно, мне вообще представится такой шанс? Если он намекает им о китайском факторе или о том, что нам известны их слабые места в планировании ядерных контрударов — как я смогу объяснить, откуда он получил все эти сведения? Раскрытие тайны Мэттиаса в этом случае не поможет. Честно говоря, я думаю, что этого недостаточно. Вы согласны со мной?

— Да, я вас понимаю. — Хейвелок сосредоточился, пытаясь изложить ситуацию как можно яснее и короче. — Эти так называемые договора — итог тысяч ходов трехсторонней шахматной игры, в которой мы были ключевым игроком. Наше проникновение в русские и китайские оборонительные системы на самом деле глубже, чем мы когда-либо давали понять. Существует стратегический комитет, который изучает все возможные варианты действий, включая тот вариант, когда какой-нибудь дурак (в том числе и с нашей стороны) дает команду на пуск.

— Такие комитеты, как я догадываюсь, существуют и в Москве, и в Пекине.

— Но ни в Москве, ни в Пекине не оказалось Энтони Мэттиаса, человека с геополитическим мышлением, которого так уважали, даже обожествляли. Ему не было равных в мире.

Пирс согласно кивнул.

— Советы считали его не противником, а скорее ценным посредником. Китайцы в честь его закатывали банкеты и величали провидцем.

— Даже когда у него началось помутнение разума, этому человеку достало сил разыграть последнюю партию в шахматы. В ядерные шахматы.

— Но каким образом ему это удалось?

— Он нашел фанатика. Одного морского офицера, члена Комитета ядерного планирования, который одержим идеей «сверхуничтожения». Он и снабдил государственного секретаря всеми необходимыми сведениями. Он снял копии со всех стратегических разработок, которыми обменивались три группы комитета. В этих разработках содержатся подлинные данные — иначе и быть не может; эти военные игры на бумаге должны быть максимально приближены к реальности. Все варианты проигрываются на компьютерах — мегатоннах, ущерб, нанесенный противнику, собственные потери, момент прекращения ударов ввиду их дальнейшей бесполезности. Мэттиас получил варианты всех трех сторон и свел их воедино. Мэттиас — и тот человек, который держит нас за горло. Парсифаль.

— Полагаю, что упомянутый вами морской офицер уже начал отбывать длительный срок одиночного заключения?

— Я не уверен, что это необходимо. Во всяком случае, я еще продолжаю с ним работать, ему есть что сказать, хотя, может быть, он уже все сказал к настоящему времени.

— Позвольте, позвольте, — внезапно оживился заместитель госсекретаря. — А не может он оказаться Парсифалем?

— Исключено.

— Почему?

— Потому что он искренен в своих заблуждениях. Он пребывает в состоянии вечной любви к своей родине и своему мундиру. Этот человек не предаст сам и никому не позволит передать русским даже унции пороха. Деккер не оригинален, но вполне искренен. Сомневаюсь, что даже Лубянка способна сломать его.

— Деккер... Надеюсь, вы его хорошо припрятали?

— Ему никуда не деться. Он дома под постоянной наружной охраной.

— Все, что вы рассказываете, выглядит полным безумием, — покачал головой Пирс и полез в карман. — Закурите? — предложил он, доставая сигареты и спички.

— Благодарю. Я уже выполнил свою ежедневную норму в пятьдесят штук.

Человек из госдепа чиркнул спичкой и поднес ее к сигарете. Ветер тут же задул неприкрытое пламя. Пирс зажег вторую, на сей раз спрятав огонек в ладонях, затянулся и тут же выдохнул. Пар изо рта смешался с клубом дыма.

— Сегодня на совещании, сообщил Пирс, я не совсем понял одну мысль посла Брукса. Он сказал, что сотрудник разведки из КГБ вступил с вами в контакт и высказывал предположение о существовании в Москве группы лиц, работавших вместе с Мэттиасом по обеспечению операции в Коста-Брава.

— Теперь мы знаем, что он имел в виду Парсифаля. Мэттиас был к тому времени уже ведомым. И Ростов, русского зовут Ростов, не предполагал, он знал точно. В Москве существует команда фанатиков — ветвь КГБ, которая называется ВКР — Военная контрразведка. По сравнению с ними наш Деккер выглядит невинным хиппи, одним из «детей цветов». Ростов пытается расколоть эту банду, и я от всего сердца желаю ему удачи. Это звучит нелепо, но нашей надеждой становится наш же убежденный противник.

— Что вы имеете в виду, употребляя слово «расколоть»?

— Выявить имена, выяснить, кто сделал это, и дать возможность более трезвым умам разобраться с этими людьми. Ростов — классный профессионал, он может добиться успеха, а если добьется, то найдет возможность сообщить мне.

— Неужели?

— Он уже предложил мне открытый контакт. Это произошло в аэропорту Кеннеди сразу после моего прилета из Парижа.

Вдали послышался шум автомобильного мотора. Пирс бросил сигарету, растер ее подошвой и спросил:

— Что, по вашему мнению, может дополнительно сообщить Деккер?

— Возможно, что ему приходилось разговаривать с Парсифалем, хотя сам он об этом не догадывается. Или с представителем Парсифаля. Во всяком случае, Деккеру всегда звонили домой, а это означает, что из двухсот тысяч телефонных разговоров нам предстоит выделить всего лишь несколько, сделанных в нужный отрезок времени.

— Почему не из двух миллионов?

— Потому что мы примерно знаем регион, откуда звонили.

— Не может быть!

— К завтрашнему дню мы будем знать гораздо больше. Когда вы вернетесь...

— Господин заместитель госсекретаря! Господин заместитель! — сквозь скрип тормозов раздался взволнованный голос. Джип с авиабазы замер в нескольких футах от них.

— Кто из вас, господа, заместитель госсекретаря Пирс? — воскликнул водитель.

— Кто сообщил вам мою фамилию? — ледяным тоном произнес дипломат.

— Экстренный телефонный вызов, сэр. Сказали, что звонят из вашего офиса в ООН и требуют немедленного соединения с вами.

— Русские! — выдохнул Пирс. Было заметно, что он серьезно встревожен. — Прошу прощения, я скоро вернусь.

Заместитель госсекретаря торопливо сел в джип и кивнул водителю, отрешенно уставившись в направлении ангара. Майкл поплотнее запахнул пальто и принялся от нечего делать изучать небольшой турбовинтовой самолет, стоящий в паре сотен футов от него. Левый двигатель работал; пилот постепенно увеличивал обороты. Через несколько секунд правый мотор кашлянул, и его винт тоже начал вращаться. Потом в поле зрения Хейвелока появился еще один джип, который остановился рядом с самолетом на том месте, где недавно стоял бензозаправщик. Прибыл специалист по сейфам. Ничто теперь не мешало отлету Пирса на остров Пул.

* * *

Артур Пирс вернулся через шесть минут. Выбравшись из открытой кабины, он жестом отпустил водителя.

— Так и есть, — пояснил он Майклу. — Это русские. Они требуют строго конфиденциальной встречи, без всяких протоколов и не позже завтрашнего утра. Я связался с их старшим советником и сказал, что с утра провожу собственное экстренное совещание с целью обсудить их странное поведение сегодня днем. Я добавил также, что у меня появилась дополнительная информация, которая может вызвать ураган телеграмм — ваше выражение! — между Нью-Йорком, их посольством в Вашингтоне и Москвой. При этом намекнул, что барабанить ботинком по пюпитру[73] в ООН теперь очередь другой стороны. — Заместитель государственного секретаря умолк, обратив внимание, что двигатели его самолета уже вовсю работают. Второй джип отъехал от трапа. — Мне пора. Специалист по сейфам уже прибыл. Вы знаете, нам потребуется не меньше трех часов для того, чтобы попасть в ту комнату. Вы не могли бы проводить меня к самолету?

— Разумеется. Как на ваши слова прореагировали русские?

— Крайне негативно, естественно. Они меня знают; они почувствовали, как вы сказали, «отвлекающий маневр». Мы договорились встретиться завтра вечером. — Пирс остановился и повернулся к Хейвелоку. — Умоляю, дайте мне к тому времени зеленый свет. Мне потребуются все аргументы, все оружие, которое может пригодиться. Среди прочего — и медицинское заключение о крайнем психологическом истощении Мэттиаса... Но, конечно, не то заключение психиатров, которое мне поручено доставить вам.

— О, я совсем запамятовал. Президент обещал передать его мне вчера, вернее, уже сегодня.

— Я привезу его. — Пирс двинулся к самолету. Майкл последовал за ним. — Теперь я понимаю, как это происходит.

— Что происходит?

— Один день сливается с другим. Вчера превращается в сегодня, сегодня в завтра... если, конечно, наступит это «завтра»... Одна бесконечно длинная, бессонная ночь...

— Да, — согласился Хейвелок, не зная, что еще добавить к сказанному.

— Сколько же недель вы ведете такую жизнь? — спросил Пирс.

— Значительно больше, чем следовало бы.

— О Боже!.. — Рев двигателей по мере приближения к самолету становился все громче. — Думаю, что мы выбрали самое лучшее место для беседы, — произнес Пирс, повышая голос, чтобы быть услышанным. — Никакой прибор не смог бы отфильтровать такой шум.

— Именно поэтому вы решили встретиться на взлетной полосе?

— Не считайте меня параноиком, но причина именно в этом. Даже если бы мне предложили встретиться в контрольном зале НОРАД, я бы потребовал, чтобы там снесли все стены, прежде чем начать беседу, подобную нашей. Наверное, вы все же думаете, что я параноик. Ведь это как-никак база Эндрюс...

— Я вовсе так не думаю, — прервал его Хейвелок. — Я должен был сообразить.

Металлический трап спускался из люка маленького самолета. Пилот приветствовал их из освещенной кабины. Пирс кивнул в ответ и тоже махнул рукой. Теперь они оба стояли в десяти футах от открытого люка. Поток воздуха от работающих винтов все усиливался.

— Вы упомянули о каком-то конкретном регионе в связи с телефонными разговорами Деккера, — прокричал Пирс. — Что вы имели в виду?

— Район Шенандоа, — проорал в ответ Хейвелок. — Это только предположение, но Деккер доставлял документы именно туда.

— Понятно!

Моторы неожиданно взревели, ветер от пропеллеров достиг ураганной силы и сорвал шляпу с головы Пирса. Прежде чем она улетела, Майкл рванулся за ней, прижал ногой, поднял, отряхнул и вернул владельцу.

— Огромное спасибо! — прокричал Пирс.

Взгляд Хейвелока невольно зафиксировал седую прядь волос, которая пересекла ото лба к затылку густую, волнистую шевелюру заместителя государственного секретаря.

Глава 36

Дорога до Пятого стерильного заняла почти два часа. Все время, пока Майкл летел с автобазы Эндрюс до Куантико, а посол ехал на машине до Фейрфакса, он чувствовал какое-то внутреннее беспокойство, причина которого была ему неясна. Словно в сознании возник какой-то провал и он ничего не мог с этим поделать. Подобное происходит с пьяницей, не желающим вспоминать о своем скандальном поведении прошедшим вечером. То, что не помнишь — не существует. Майкл не понимал, что с ним происходит, но ощущал дискомфорт и чувствовал, что здесь что-то не так.

«...Одна бесконечно длинная бессонная ночь...» Возможно, в этом все дело. Просто ему необходимо поспать... ему нужна Дженна. Но для сна времени не было, точно так же как его не было для того, чтобы побыть вместе, как он этого хотел. Времени не остается ни для чего, кроме Парсифаля.

Что случилось? Откуда возник этот провал в сознании?

Автомобиль корпуса морской пехоты затормозил у входа в дом. Майкл вылез, поблагодарив водителя и вооруженного охранника, и направился к дверям. Удерживая палец на кнопке звонка, он думал о том, что эта дверь подобна сотням других, в которые ему приходилось входить, не имея ключа от дома. Станет ли он когда-нибудь обладателем ключей от своего — их жилища? Сможет ли он открывать двери так, как это делают миллионы и миллионы людей? Это была глупая и несвоевременная мысль. Разве могут ключи и дом иметь какое-то особое значение? Но тем не менее он все больше и все настойчивее ощущал в них потребность.

Дверь резко распахнулась. При виде тонкого, красивого и сейчас такого утомленного лица Дженны Майкл мгновенно вернулся к действительности.

— Слава Богу! — воскликнула она и за руку втащила в дом. — Ты вернулся! Я просто схожу с ума!

— Что случилось?

— Пойдем, Михаил, быстрее! — Пока они проходили вестибюль, поднимались по лестнице и входили в кабинет, дверь которого оставалась полуоткрытой, Дженна не отпускала руки Майкла. Подбежав к письменному столу она схватила листок бумаги. — Срочно звони в госпиталь Бетесды. Добавочный — шесть-семь-один. Ты знаешь самое главное?

— Что же?

— "Памятливый" умер.

— Господи! — Майкл схватил трубку, протянутую ему Дженной, и дрожащими пальцами начал набирать номер.

— Как? Когда?

— Его ликвидировали, — торопливо сообщала Дженна, пока Майкл ждал ответа из Бетесды. — Менее чем час назад. Два человека. Они ножом сняли охранника, вошли в палату и расстреляли «путешественника», который находился под действием наркотиков. Четыре выстрела в голову. Доктор абсолютно сам не свой.

— Шесть-семь-один! Быстрее, пожалуйста!

— Я чуть с ума не сошла, — шептала Дженна, водя пальцами по его лицу. — Я думала, что ты где-то там рядом... что тебя могли заметить... Мне сообщили, что ты в другом месте, но я не знала, верить им или нет...

— Тейлор? Как это произошло?

Хейвелок слушал врача, чувствуя, как по всему телу разливается тупая боль и перехватывает дыхание. Судя по отрывистой бессвязной речи, Тейлор все еще не пришел в себя. В коротком сообщении Дженны смысла было больше. Собственно, особенно и узнавать было нечего. Два убийцы в мундирах военных моряков поднялись на шестой этаж, нашли пациента Тейлора и убили его, профессионально устранив по ходу дела вооруженного охранника из морской пехоты.

— Мы потеряли «Двусмысленность», — воскликнул Майкл, бросив трубку на рычаг с такой силой, что телефонный аппарат подпрыгнул на столе. — Но как? Вот чего я не могу понять!.. Мы действовали в обстановке абсолютной секретности, пользовались военным транспортом, приняли все меры предосторожности. — Он беспомощно посмотрел на Дженну.

— Было ли все это заметно постороннему взгляду? — спросила она. — Могли ли ваши меры предосторожности и военные транспортные средства привлечь внимание?

— Да. Бесспорно, — устало кивнул Майкл. — Мы оккупировали аэродром. Летали туда-сюда, отменили все другие полеты, действовали в стиле коммандос.

— И вся возня шла поблизости от Медицинского центра Рандолфа, — подхватила Дженна. — Кто-то обратил внимание на суету и начал внимательно наблюдать за происходящим. Он увидел то, что вы так хотели скрыть. По-моему, в этом случае следовало обойтись обыкновенными носилками.

Майкл наконец снял пальто и с отрешенным видом бросил его на стул.

— Но все это никак не объясняет событий в самом Медицинском центре. Команда убийц была послана для того, чтобы обезвредить ловушку, убить своих, никого не оставить в живых.

— "Памятливые", — заметила Дженна. — Такое случалось и раньше.

— Да, но как их контролеры догадывались о том, что там была ловушка? Я говорил только с «апачами» и Лорингом. Ни с кем больше. Как они сумели узнать? Почему они оказались настолько уверены, что решились послать убийц? Ведь риск огромен! — Хейвелок поднялся и обошел вокруг письменного стола, с отвращением взирая на разбросанные по его поверхности бумаги. Сейчас он ненавидел их, ненавидел исходящий от них ужас. — Лоринг предположил, что его могли заметить, и он во всем виноват, но я в это не верю. Этот фальшивый полицейский патрульный автомобиль не выскочил из-за ближайшего угла, он был прислан откуда-то человеком, уполномоченным принимать чрезвычайно рискованные решения. Они не пошли бы на это, заметив единственного наблюдателя на стоянке. Кстати, этот наблюдатель достаточно опытен для того, чтобы его вот так запросто обнаружили.

— Да, ты прав, если, конечно, еще раньше они не заметили наших «апачей».

— Даже если «кардиологи» были расшифрованы, их должны были принять всего лишь за охрану. Нет, контролер точно знал, что единственной целью был захват живым хотя бы одного из его людей. Как, черт побери, он узнал это? — Майкл опустил голову, вцепившись в край стола. Затем он с силой оттолкнулся от столешницы и прошел к широкому темному окну с толстым пуленепробиваемым стеклом.

Дженна негромко произнесла:

— Михаил, ты говорил с кем-то еще. Ты разговаривал с президентом.

— Бесспорно. Но... — Он замер, глядя на свое искаженное отражение в стекле. И в этот момент ему почудилось, что он видит другое лицо... Другие, еще расплывчатые черты. Ночной туман, окутавший деревья и поляну перед домом, напомнил о другом тумане, о другом времени... В ушах вдруг загрохотал прибой, он становился все громче, все оглушительнее. Словно какая-то вспышка в мозгу внезапно осветила то, что он не мог разглядеть раньше. Он услышал сухие звуки выстрелов, один за другим... Увидел сумасшедшие слепящие вспышки... Сон...

Коста-Брава! Он вновь оказался на Коста-Брава на пляже Монтебелло!

Лицо в темном окне начало обретать форму... форму вполне определенную... однозначную. И над этим лицом ясно виднелась белая прядь, пересекающая темную волнистую шевелюру.

— Нет!.. Нет!.. — Он слышал свой собственный вопль, чувствовал, как Дженна схватила его за руки... Видел в окне свое отражение... Но не свое. Из окна смотрело на него другое лицо — лицо человека с седой прядью в волосах. Этот человек — и тот убийца с Коста-Брава — одно и то же лицо!

Рыбацкая кепка, неожиданно сорванная с головы порывом океанского ветра; шляпа, едва не унесенная ветром от винтов самолета. На взлетной полосе... в полутьме... два часа назад.

Тот же самый? Неужели это возможно? Непостижимо!

— Михаил! — Дженна обхватила руками его лицо. — Михаил, что случилось? Что с тобой?

— Это невозможно! Этого просто не может быть!

— В чем дело, милый? Чего не может быть?

— Господи, я схожу с ума!

— Прекрати! — крикнула Дженна и встряхнула его.

— Нет... нет, со мной все в порядке. Оставь меня! Не мешай! — Он резко повернулся и бросился к столу. — Куда это все делось? Где оно, черт побери!

— Что это за «оно»! — спокойно спросила Дженна, не отходя от него.

— Досье.

— Чье?

— Мое досье! — Он судорожно выдернул верхний правый ящик стола и принялся лихорадочно рыться среди бумаг. Наконец он наткнулся на папку с черной полосой вдоль корешка. Майкл бросил ее на стол, открыл и, тяжело дыша, начал перелистывать страницы, исступленно шаря глазами в поисках нужного места.

— Что тебя так взволновало, Михаил? Скажи. Позволь мне помочь тебе. С чего все началось? Что заставило тебя вернуться в прошлое? Мы же раз и навсегда решили не казнить друг друга!

— Не нас! Не меня! Его!

— Кого?

— Я не имею права ошибиться! Не могу! — Хейвелок наконец нашел страницу, которую так отчаянно искал. Впившись в нее глазами и водя пальцами по строчкам, он бесстрастно начал читать: — «Они убивают ее! Господи, он убил ее, и я не в силах слушать крики. Беги же к ней! Останови их... Останови... Нет, не я, только не я. Боже, теперь они уносят ее, столько крови... но ей уже не больно. Она ушла. Великий Боже, она ушла... моя любовь ушла... Какой сильный ветер, он даже сдул кепку... Это лицо... Может, я знаю его лицо? Возможно, по фотографиям, по досье? Досье убийцы... Нет... все дело в его волосах. Белая полоса в волосах». — Майкл остановился и взглянул на Дженну. На его лбу выступили капельки пота. — Полоса... белая полоса, — медленно повторил он, четко артикулируя каждый звук. — Да, это может быть только он. Дженна наклонилась и взяла его за плечи.

— Дорогой, ты должен держать себя в руках. Ты ведешь себя неразумно. Ты в шоке. Ты меня понимаешь?

— Некогда, — бросил Майкл, освобождаясь от ее рук и потянувшись к телефону. — Со мной все в порядке. И ты совершенно права. Я в шоке, но только потому, что дело приобретает невероятный оборот. Абсолютно невероятный! — Хейвелок набрал номер, глубоко вздохнул и произнес: — Прошу соединить меня с центральным коммутатором военно-воздушной базы Эндрюс. Попрошу вас также дать распоряжение, чтобы дежурный офицер безотлагательно сообщил мне все требуемые сведения.

Дженна посмотрела на него и отошла к столику с бутылками и графинами. Она налила немного бренди и передала рюмку Майклу.

— Ты страшно побледнел, — сказала она. — Я тебя таким никогда не видела.

Хейвелок ждал, не опуская трубки. Он слышал, как руководитель Секретной службы Белого дома дает инструкции базе Эндрюс. Он договорился с полковником — начальником смены об электронном коде подтверждения. Майкл думал о том, что наиболее невероятное всегда принимает вид совершенно естественного. Той ночью он оказался на Коста-Брава в силу веских и вполне объяснимых причин. Наблюдая экстраординарные события, он обратил внимание на вполне заурядный случай — порыв ветра срывает головной убор. Теперь он добирается до подлинной сущности естественных событий, которые он наблюдал на пляже Монтебелло.

— Звонки из Нью-Йорка шли постоянно, — сообщил полковник в ответ на вопрос Хейвелока.

— Меня интересуют те пять — десять минут, в которые мог произойти разговор, переведенный коммутатором на ремонтный ангар в южном секторе. Это было менее двух часов тому назад, кто-то обязательно должен помнить. Проверьте всех телефонистов. Немедленно!

— Спокойнее, ради Бога!

— Я спокоен, а вы поживее!

Ни один из телефонистов военно-воздушной базы Эндрюс не переводил никакого вызова на ремонтный ангар в южном секторе.

— Там был сержант — водитель джипа. Ему было приказано забрать груз, обозначенный как Пятый стерильный. Джип принадлежит корпусу морской пехоты. Вы меня слышите?

— Мне известно о коде «Стерильный» и о полете. Вертолет сел на северную посадочную площадку.

— Как его зовут?

— Водителя?

— Да.

Полковник замолчал, очевидно обдумывая ответ.

— Насколько мне известно, основной водитель был замещен. Вместо него по устному приказу был назначен другой человек.

— Кто отдал приказ?

— Мы не смогли узнать.

— Как фамилия второго водителя?

— Нам она неизвестна.

— Благодарю вас, полковник. «Памятливый»!

—Найди-ка мне досье Пирса, — попросил Хейвелок Дженну, не отпуская телефонной трубки.

— Артура Пирса? — в изумлении переспросила Дженна.

— Побыстрее, пожалуйста! — Майкл набирал следующий номер. — Я не имею права на ошибку. Не имею права на ошибку. Не здесь. Не сейчас... Господин президент? Говорит Хейвелок. Я встречался с Пирсом и попытался помочь ему... Да, сэр, он потрясающий человек. Нам хотелось бы прояснить один вопрос. Вопрос не очень серьезный, но он поможет прояснить кое-что как для него, так и для меня. У Пирса множество идей, ему очень много надо осмыслить. На сегодняшнем совещании во второй половине дня, после того как я вам звонил, вы упоминали об операции «Апачи» в Медицинском центре Рандолфа?.. Значит, все в курсе текущих событий? Благодарю, господин, президент.

Хейвелок положил трубку. Дженна передала ему темно-коричневую папку.

— Досье Пирса.

Майкл быстро открыл его и сразу перешел к разделу личностной характеристики.

«Объект пьет умеренно и только по серьезным поводам. Ни разу не был замечен в злоупотреблении алкоголем. Не курит».

Спичка, незащищенное пламя, задутое ветром... Вторая спичка, на сей раз огонь горит дольше. В сочетании со странным способом курить — вне всякого сомнения, он не набирал дым в легкие... Клубы дыма — выдох некурящего человека. Сигнал!Через несколько мгновений на джипе появляется неизвестный полковнику водитель, принявший «срочный вызов» из Нью-Йорка. Он назвал имя, которое ему не положено было знать, вызвав тем самым недовольство дипломата. Каждый шаг был продуман, рассчитан в мельчайших деталях. Артура Пирса не вызывали из Нью-Йорка. Он сам звонил кому-то.

Но так ли это? Ошибка недопустима. А что, если телефонист, совершая сотни переключении на огромной базе, просто забыл именно об этом конкретном вызове. И солдаты так часто соглашаются выполнить работу приятеля, не известив при этом начальство. Крупные политические деятели нередко избегают курить на глазах у публики, но в то же время в моменты напряжения тянутся к сигарете. Они искренне желают избавиться от вредной привычки и поэтому стараются не вдыхать дым... А у скольких мужчин преждевременно появляется седина?

Нет, ошибаться нельзя. Если обвинение будет выдвинуто, его уже не вернешь! Если его не удастся доказать, Майкл полностью и навсегда лишится доверия в высших эшелонах власти. Любой, с кем ему придется общаться, будет настороже, станет следить за каждым своим словом. Где же лежит окончательное подтверждение?

Может, в Москве?

«Раздельные службы, но слитые в единое целое, именуемое КГБ. Все остальное — производное. Даже если сотрудник тяготеет к Военной, все равно он принадлежит КГБ». -Петр Ростов, Афины.

«...Он просил передать, что больше не враг вам... Ваши враги — другие; возможно, что это и его враги...». -Советский агент, аэропорт Кеннеди.

— Я вижу по твоим глазам, Михаил. — Дженна прикоснулась к его плечу, привлекая к себе внимание. — Звони президенту.

— Я должен быть абсолютно уверен. Пирс сказал, что для открытия сейфа потребуется по крайней мере три часа; еще пара часов потребуется на отбор нужных документов. У меня есть немного времени. Если Пирс и есть «Двусмысленность» — он в наших руках.

— Но как ты сможешь убедиться в том, что он действительно «путешественник»?

— А я спрошу у него дома. В Москве.

— Ростов?

— Попробую. Он в таком же отчаянном положении, что и я. А если нет — я скажу ему такое, что он в нем окажется. У нас свои маньяки, у него — свои. — Хейвелок снял трубку и набрал трехзначный номер коммутатора Белого дома. — Соедините меня, пожалуйста, с русским консульством в Нью-Йорке. Боюсь, что я не знаю их номера... Нет, нет, я подожду. — Майкл прикрыл микрофон ладонью и сказал Дженне: — Просмотри досье Пирса. Может быть, мы сможем выйти на какие-нибудь следы. Родителей, например, если они живы.

— Жену, — подсказала Дженна.

— Он не женат.

— Весьма удобно. Тогда любовницы?

— Он держит свою личную жизнь в тайне.

— Естественно. — Дженна взяла папку со стола.

— Добрый вечер, — произнес Хейвелок по-русски. — Мне надо поговорить с руководителем внешней охраны.

Каждый телефонист в любом советском посольстве или консульстве понимает, с кем надо соединить, когда вызывают руководителя внешней охраны. Глубокий мужской голос подтвердил, что трубка в нужных руках.

— Моя фамилия Хейвелок, — продолжал по-русски Майкл, — и я надеюсь, что говорю с человеком, который может соединить меня с нужным мне лицом.

— Кто бы это мог быть, сэр?

— К сожалению, мне неизвестно его имя, но он меня знает.

— Это не очень проясняет дело, мистер Хейвелок.

— Думаю, этого достаточно. Этот человек встречал меня в аэропорту Кеннеди, и мы имели продолжительную беседу на разные темы, включая те способы, которые я мог бы использовать для организации новой встречи. Там упоминались сорок восемь часов, фигурировала Нью-йоркская публичная библиотека. У нас еще возникла дискуссия по поводу утраченного автоматического пистолета «буран». Замечательный пистолет, вы согласны? Мне срочно надо поговорить с ним — так же срочно, как ему надо было тогда.

— Может, вы припомните, сэр, что он вам говорил? Это поможет мне скорее догадаться, о ком мы ведем речь.

— Он передал предложение Петра Ростова — начальника управления в КГБ — о предоставлении мне убежища. Я не говорил бы этого вам в том случае, если бы вел сейчас запись разговора. В отличие от вас, я не могу себе этого позволить.

— Вы знаете, всегда существует возможность попытаться повернуть ход событий в свою пользу.

— Ну так используйте предоставившуюся возможность, товарищ. Впрочем, у вас все равно не остается иного выбора.

— В таком случае, почему бы вам не побеседовать со мной... товарищ?

— Да потому, что вас я не знаю. — Майкл просмотрел список номеров телефонов прямой связи с Пятым стерильным. Все номера были предоставлены ему Службой безопасности Белого дома. Он назвал русскому один из них и добавил: — Я пробуду здесь еще пять минут.

После этого Майкл взял свое бренди и откинулся на спинку кресла.

— И ты полагаешь, что они позвонят? — спросила Дженна, которая сидела в другом кресле у стола. В руках она держала досье Пирса.

— Почему бы и нет? Ведь ему не придется говорить. Он станет только слушать. Нашла что-нибудь полезное?

— Мать умерла в шестьдесят восьмом. Отец исчез восемью месяцами позже. В письме сыну во Вьетнам он написал, что после смерти жены жизнь ему стала не нужна, и он намерен встретиться с супругой перед троном Господним.

— Естественно. Однако никакого сообщения о самоубийстве, никакого тела. Безупречный христианин вознесся на небеса.

— Естественно. Тоже «памятливый». Он может принести огромную пользу в Новгороде.

Зазвонил телефон и замигал световой сигнал рядом с номером, который несколько минут назад передал в Нью-Йорк Хейвелок.

— Вы понимаете, мистер Хейвелок, — произнес монотонный голос, чей английский акцент Майкл безошибочно идентифицировал с голосом советского агента из аэропорта Кеннеди, — что предложение, переданное вам, было сделано, чтобы предотвратить величайшую несправедливость, задуманную против вас как защитника мира на земле определенными кругами правительства Соединенных Штатов...

— Если вы все это говорите, — прервал поток слов Хейвелок, — для магнитофона на моем конце провода, то бросьте. Если же для консульства, тогда произнесите все эти слова в конце беседы. Мне некогда. Я частично принимаю предложение Ростова.

— Я не совсем уверен, что предложение товарища Ростова делилось на какие-то части.

— Речь идет о его более раннем предложении, том, сделанном еще в Афинах.

— Полагаю, что вы поступаете разумно, — сказал русский. — Особенно, если учитывать ограниченность наших с вами возможностей.

— Не будем обсуждать проблему возможностей. Сообщите ему этот номер и попросите позвонить мне через час. — Майкл взглянул на часы. — Сейчас в Москве около семи утра. Связывайтесь с ним.

— Боюсь, что ваше предложение неприемлемо.

— Исключено. Скажите ему, что я нашел нашего общего врага и что мы союзники — временно, разумеется... Если мы вообще можем говорить о будущем времени.

— Но я действительно не думаю...

— Не надо думать. Просто свяжитесь с ним. Если вы не сделаете этого, я свяжусь с ним сам, что поставит вас, товарищ, в чрезвычайно неприятное положение. Вас, а не меня. Я ему нужен.

Хейвелок положил трубку и стер тыльной стороной ладони выступившие на лбу капли пота.

— Но что еще может сообщить Ростов? — Дженна встала и отложила досье Пирса на край стола. — По существу, здесь больше ничего нет. Кристально чистый образ скромного героя республики.

— Естественно. — Майкл подался вперед, поставив локти на стол. — Ростов в Афинах сообщил мне, что одним из его источников информации о Коста-Брава был «крот», окопавшийся в Белом доме. Тогда я не поверил ему. Такие приемы используются как своего рода шокотерапия — с целью заставить оппонента слушать более внимательно. Но допустим, что он говорил правду — правду, справедливую для более раннего периода времени, так как агент уже перебрался в другое место и его невозможно выследить. Настоящий путешественник.

Дженна подняла руку и указала на досье.

— Пирс некоторое время проработал в Совете национальной безопасности. В течение нескольких месяцев его кабинет находился в Белом доме.

— Да. И Ростов знал, что говорил. Он не мог понять некоторых вещей, а в нашем деле любое непонимание порождает тревогу. Все, что он узнал о Коста-Брава, и я подтвердил это, не могло произойти без поддержки из Москвы. Но кто именно действовал в Москве? Все операции подобного рода проходят под его прямым контролем. Но на сей раз Ростов не только не имел никакого отношения к операции, он даже не знал о ней. Он решил проверить меня, надеясь, что я смогу ему что-то сказать, смогу подтвердить сообщение агента. И я подтвердил то, что агент сказал правду, правду, которая на самом деле оказалась ложью.

— Он получил информацию от агента КГБ, от «памятливого», который сменил своего хозяина и начал по-настоящему служить только Военной контрразведке, — добавила Дженна.

— Да. Он перехватывает ход операции и сам оказывается на Коста-Брава. Если оказывается... Если... Если.

— Как ты сумеешь объясниться с Ростовым? Ведь его телефон наверняка прослушивается и он находится под охраной.

— Это несложно. Как-никак он руководитель департамента внешней разведки. Я разыграю карту борьбы за власть. КГБ против ВКР. Ростов поймет.

— Однако ни при каких обстоятельствах он не станет по телефону обсуждать операцию «Памятливые путешественники». Ты это знаешь. Он просто не может себе этого позволить.

— Я и не буду его спрашивать об операции. Я назову имя и внимательно послушаю. Он найдет способ сказать. Мы оба играем в одну игру. Давно. Даже слишком давно. У нас особый язык, понятный только таким, как мы, и даже любая пауза для нас имеет свое значение. Моя информация — если только она верна — нужна ему не меньше, чем мне — его подтверждение этой информации. Все должно получиться. Так или иначе. Он сумеет сказать мне, является ли Артур Пирс этим самым «кротом» в госдепе, если убедится, что «крот» начал копать самостоятельно и без его ведома и перешел на службу к маньякам.

Дженна подошла к журнальному столику, взяла блокнот и уселась с ним в кожаное кресло.

— Пока ты ждешь, произнесла она, — давай поговорим о капитан-лейтенанте Деккере.

— О Господи, — воскликнул Хейвелок, хватаясь за телефон, — я же назвал его имя Пирсу! — пояснил он Дженне, набирая номер.

— Соедините с охраной Деккера. Поскорее, пожалуйста.

— "Морской эскорт" слушает.

Голос по радиотелефону звучал четко, спокойно. Напряжение, внезапно охватившее Майкла, немного спало.

— Говорит Пятый стерильный. У нас есть основания считать, что в вашем районе могут быть предприняты враждебные акции.

— Пока никаких признаков, — последовал ответ. — Все спокойно. Улицы прекрасно освещены.

— Тем не менее, мне хотелось бы увеличить охрану.

— У нас не хватает людей. Пятый стерильный. Может, подключить местные силы? Они узнают не больше нашего, а мы и сами, честно говоря, не больно-то в курсе.

— Вы можете это организовать?

— Нет проблем. Мы скажем, что им это зачтется, и они не откажутся поработать сверхурочно. Кстати, о какого рода акциях вы говорите?

— Похищение. Нейтрализация охраны и похищение Деккера.

— Спасибо за предупреждение. Будем иметь в виду. Конец связи.

Хейвелок откинулся в кресле, запрокинул голову и уставился в потолок.

— Теперь, когда мы удостоверились в том, что капитан-лейтенант Деккер пока еще жив, можешь рассказать о вашей беседе.

— Я не знаю, на чем вы остановились. Я попросила его начать с самого начала.

Майкл прикрыл глаза, вспоминая.

— Телефонный звонок... — медленно произнес он, — ...после того, как прекратились их встречи в Шенандоа. В течение многих недель он пытался связаться с Мэттиасом, но Антон отказывался говорить с ним. Затем кто-то позвонил ему... и дал объяснение. Да, он сказал, что последовало объяснение.

Дженна быстро пролистала свои записи и наконец нашла нужную страницу.

— Человек с незнакомым голосом и странным акцентом. «Говорил очень быстро и проглатывал окончания слов», — сказал Деккер. Я попросила его максимально точно припомнить все, что говорил тот человек. По счастью, звонок был чрезвычайно важен для капитана и он, как мне кажется, запомнил его практически дословно. Я все записала.

— Читай, пожалуйста.

— Человек представился коллегой государственного секретаря, — пояснила Дженна, отыскивая глазами нужное место, — и задал Деккеру несколько вопросов о прохождении им морской службы, очевидно — чтобы удостовериться в личности собеседника... Ага, вот оно. Я постаралась записать все слово в слово. «Государственный секретарь Мэттиас высоко ценит все, что вы сделали. Он сказал, что уделит вам достойное место в своих будущих мемуарах. Однако вы должны понять, что в настоящее время существуют правила, которые ни в коем случае нельзя нарушать. Для того чтобы глобальная стратегия государственного секретаря принесла желаемый результат, она должна разрабатываться в строжайшей тайне. Внезапность действий — важнейшее условие успеха. Ни один человек, как вне правительства, так и внутри его...» — здесь Дженна сделала паузу. — Деккер сказал, что слова «как вне правительства, так и внутри его» были особо подчеркнуты. «...Так и внутри его никто не должен знать о существовании плана». — Дженна подняла голову. — Тут Деккер сказал, что дальше дословно не помнит, а суть предупреждения в том, что нельзя в полной мере положиться на молчание членов кабинета, ибо слишком много людей, несмотря на их допуск к секретным документам, не вызывают доверия.

— Понятно, почему он этого «не помнит». Ведь речь, по существу, идет и о нем самом. Это неприятно.

— Согласна... А финальную часть разговора он опять воспроизводит почти дословно. Слушай. «Государственный секретарь хочет, чтобы вы знали: в соответствующий момент он призовет вас и поставит во главе операции. Вы будете ею руководить. Но именно в силу вашей высочайшей репутации в области тактики ведения ядерной войны должен быть исключен самый малейший намек на ваши отношения с госсекретарем. Вы должны безусловно отрицать сам факт знакомства с Энтони Мэттиасом. Это также часть общих правил». Вот, пожалуй, и все, — сказала Дженна и положила блокнот на колени. — Тщеславие Деккера умаслено; он уверился, что место в истории человечества ему обеспечено.

— Ничего другого и не требовалось, — отозвался Майкл, потягиваясь. — Спиши все это на отдельный листок, чтобы я мог внимательно перечитать.

— Я пишу по-английски лучше, чем по-чешски. Но зачем тратить время?

— Мне нужно изучить текст. С Деккером говорил Парсифаль. Я наверняка раньше слышал этого человека.

— Давай пройдемся по прошлому, Михаил. Пойдем вместе, — сказала Дженна, перелистывая блокнот. — Прямо сейчас. Нет ничего невозможного. Мы имеем дело с русским, бегло говорящим по-английски и глотающим слова. Здесь записано: «Говорил быстро и глотал слова». Сколько таких людей ты мог знать?

— Попробуем. — Хейвелок поднялся с кресла, обошел вокруг стола и взял два вырванных Дженной листка с записью этого фрагмента беседы. — Человек, которого я должен знать, встречался с Мэттиасом. Это сужает круг поисков. Начнем с текущего года и постепенно станем углубляться в прошлое. Записывай имена, которые я стану называть.

— Может, начнем по географическому принципу? Город за городом. Так быстрее.

— Да-да, ассоциации, — кивнул Майкл. — Барселону и Мадрид отбрасываем сразу; там мы с русскими не встречались... Белград. Пакгауз речного порта на Саве. Атташе русского консульства Василий Янкович. Он встречался с Антоном в Париже.

— Янкович, — повторила Дженна, записывая.

— Илья Борин — работал профессором по приглашению в Белградском университете. Мы выпивали, ужинали. Борин знал Мэттиаса по конференциям, связанным с культурными обменами.

— Борин.

— В Белграде — больше никого. Теперь Прага. Там не меньше дюжины таких людей. Русских в Праге навалом.

— Их имена. Давай по алфавиту.

Майкл начал вспоминать. Некоторые имена всплывали мгновенно, иные припоминались с трудом. Какие-то могли быть полезны, другие — полностью исключались. Тем не менее Дженна записала все, кивая Майклу и заставляя его напрягать память, вытягивая из прошлого по цепочке одну фамилию за другой.

Краков. Вена. Париж. Лондон. Нью-Йорк. Вашингтон.

Месяцы превратились в год, потом — в другой, третий. Список рос по мере того, как Хейвелок погружался в колодцы своей памяти, отдавшись на волю свободного потока ассоциаций, надеясь, что мозг как тонко настроенный инструмент сам справится с невероятно сложной задачей. Пот струился по его лицу, в висках стучало. Силы его были на пределе.

— Все. Больше не могу, — произнес наконец он, не отрывая взгляд от ночного окна, в котором совсем недавно ему привиделось лицо убийцы с Коста-Брава. И другого убийцы. Но так ли это?

— Тридцать девять имен, — проговорила Дженна. Она подошла сзади и начала мягко массировать ему шею. — Теперь садись и начинай думать. Изучай список, перечитай мою запись. Ищи Парсифаля, Михаил!

— Не совпадают ли некоторые имена с твоим списком? Когда я говорил о Борине, то вспомнил, что он доктор философии. Он тебе не попадался?

— Нет.

— Жаль.

— Мне тоже.

— Он не позвонил. Ростов не позвонил.

— Да, я поняла.

— Я сказал — час. Контрольный срок — один час. — Хейвелок взглянул на часы. — Уже прошло лишних тридцать четыре минуты.

— В Москве могли возникнуть технические проблемы. Вполне обычное дело.

— Не для него. Я вызвал его на прямой контакт. Он не может этим пренебречь.

— Как часто ты сам сознательно затягивал время, чтобы человек занервничал и утратил бдительность?

— Он слишком хорошо меня изучил, чтобы поступать таким образом. — Майкл повернулся к ней: — Надо принимать решение. Если я прав, то Пирса нельзя выпускать с острова. Если я ошибаюсь — они сочтут, что я окончательно рехнулся. Беркуисту не останется ничего иного, кроме как вышвырнуть меня вон.

— Не обязательно.

— Неизбежно. Мне начинают грезиться чудища по темным углам, я трачу драгоценное время на ловлю фантомов. Такому человеку нельзя доверять принимать решения. О Господи! Артур Пирс, наша главная ценность!.. Если только наша...

— Ты видел то, что не видели другие!

— Но это же было ночью. Ночью, которая была для меня хуже пытки! Перечитай досье, разве это похоже на речь человека в здравом уме?.. Боже, где же Ростов? Пусть он скажет хоть одно слово... или даже промолчит — я пойму!..

— Погоди, Михаил. Еще есть время, — произнесла Дженна, беря его за руку и направляя к столу. — Перечитай список, проанализируй слова, сказанные Деккеру. Что-нибудь найдешь... Имя... голос... фраза. Должен найти!

Ученые. Военные. Юристы. Врачи. Дипломаты... Перебежчики. Все русские, которые когда-либо вступали в прямой контакт с Энтони Мэттиасом. Хейвелок восстанавливал в памяти образ каждого. Лицо, голос, интонации... Он мучительно вспоминал, кто же из них мог говорить быстро, проглатывая окончания слов и твердо выговаривая согласные... В ушах звучали десятки английских фраз. Это занятие сводило Майкла с ума. Одно лицо наплывало на другое, губы беззвучно шевелились... «Он уделит вам достойное место...»Кто так говорил? Кто мог так сказать? «...Он призовет вас...»Такие знакомые фразы... Но кто мог их произнести? Кто?

Прошел час, потом — другой; с ним вместе опустела очередная пачка сигарет. Превышение контрольного времени звонка из Москвы уже приближалось к окончанию времени пребывания Пирса на острове Пул. Пора принимать решение. Окончательное решение. Ничто не упущено, но все неясно. Перед глазами Майкла бежала секундная стрелка часов, но перед его внутренним взором с лихорадочной быстротой мелькали обрывки прошлого. Найти Парсифаля!

— Черт, я не могу его вспомнить! — Майкл в отчаянии грохнул кулаком по столу. — Чувствую, что где-то близко, слова знакомы, и все равно не могу!

Зазвонил телефон. Неужели Ростов? Хейвелок вскочил и замер, глядя на аппарат. Сил уже никаких не было. Одна мысль о том, что сейчас придется, несмотря ни на что, вести тончайшую словесную игру с советским разведчиком, находящимся за восемь тысяч миль, повергла его в ужас. Еще один резкий звонок. Майкл снял трубку. Дженна, не мигая, смотрела на него.

— Да? — произнес он ровным голосом, стараясь сосредоточиться.

— Говорит ваш друг из аэропорта Кеннеди. Друг, у которого теперь нет пистолета.

— Где Ростов? Я назначил контрольный срок.

— Мы уложились в отведенное вами время. Слушайте меня внимательно. Я звоню из автомата на Восьмой авеню и должен глядеть по сторонам. Примерно полчаса назад позвонили из Москвы. К счастью, они попали на меня, потому что мой шеф на званом ужине. Я должен быть на месте к его возвращению.

— К чему вы клоните?

— Ростов мертв. Его обнаружили в девять тридцать утра по московскому времени после наших неоднократных попыток дозвониться до него.

— Как он умер?

— Четыре пули в черепе.

— О Господи! Есть предположения, кто мог это сделать?

— По непроверенным данным — Военная контрразведка. Я тоже склонен так думать. Уже было много слухов на подобную тему. Если убирают таких людей, как Ростов, то для меня это означает одно — я слишком стар для таких дел. Вот почему я вынужден пользоваться уличными телефонами. Вы все здесь круглые дураки, но лучше жить с дураками, чем с шакалами, которые готовы вцепиться вам в глотку только потому, что их не устраивает ваш вкус или ваш смех.

«Сегодня на совещании... я не понял одну мысль... Сотрудник разведки КГБ вступал в контакт... высказывал предположение...» -Слова Артура Пирса, которые он произнес в тот момент, когда неуклюже пытался закурить сигарету.

«Ростов не предполагал. Он знал точно. Команда фанатиков, именуемая ВКР... Военная... Он пытается расколоть...» -так сказал он сам тому, с кем должен был сотрудничать. Убийце с Коста-Брава.

Мог ли звонок Пирса стать причиной гибели не одного «памятливого»? Не потребовал ли он смерти и человека в Москве? Четыре пули в голову. Ростов лишился жизни — и тем самым дал необходимое доказательство. Решающее ли? Что здесь вообще может стать решающим доказательством?

— Кодовое имя «Хаммер — ноль-два» вам о чем-нибудь говорит?

— Частично.

— Что именно?

— "Хаммер". Оно было распространено — не очень сильно — много лет назад. Потом, насколько я знаю, от него отказались. Хаммер — это Хаммаршельд. Даг Хаммаршельд, генеральный секретарь ООН.

— Господи!.. Ноль... ноль... два. Ноль это круг... круглый стол... Совет! Два... повторно... дважды, второй.Второе лицо в делегации! Все!

— Как вы, наверное, поняли, — прервал его советский разведчик, — я должен бежать.

— Позвоните в Нью-йоркское отделение ФБР. Отправляйтесь туда. Я их предупрежу.

— Это как раз то место, куда мне меньше всего хочется идти. И это все, что я могу вам сказать.

— Тогда оставайтесь на улице и перезвоните мне через полчаса. Мне надо действовать быстро.

— Выбирать между дураками и шакалами. Это надо же!..

Хейвелок надавил на рычаг телефонного аппарата, освобождая линию.

— Это — Пирс, — бросил он взгляд на Дженну. — «Хаммер — ноль-два». Я ему говорил — мы все ему говорили — о том, что Ростов вышел на Военную. И он распорядился убить Ростова. Нет сомнений. Пирс — тот, кто нам нужен.

— Он попался, — воскликнула Дженна. — Ты поймал его.

— Да, я его поймал. Поймал «Двусмысленность», человека, который приговорил нас к смерти на Коль-де-Мулине... Когда Пирса доставят в клинику, я заставлю его поплясать на игле. Я выпотрошу его! Он выложит мне все, что знает. — Майкл быстро набрал нужный номер. — Соедините меня с президентом, пожалуйста. Звонит мистер Кросс.

— Михаил, ты должен держать себя в руках, — предостерегающе напомнила Дженна. — Учти, для него это будет страшным ударом. Кроме того, он должен тебе поверить.

Хейвелок кивнул.

— Это самое сложное. Спасибо. Я было вознамерился начать сразу с выводов. Ты права, надо его подготовить... Господин президент?

— В чем дело? — нетерпеливо поинтересовался Беркуист. — Что случилось?

— Мне необходимо кое-что сообщить вам, сэр. Это займет несколько минут, и я попросил бы вас выслушать очень внимательно то, что я скажу.

— Хорошо. Позвольте мне перейти к другому аппарату; рядом со мной люди... Кстати, Пирсу удалось с вами связаться?

— Что?

— Я говорю об Артуре. Он вам звонил?

— По какому поводу Пирс должен был звонить мне?

— Он разговаривал со мной по телефону примерно час назад. Я должен был подтвердить разрешение на вскрытие сейфа. Я сообщил ему о вашем звонке, о том, что вы оба хотели знать, говорил ли я на совещании об этом проклятом центре Рандолфа. При этом я добавил, что нам всем известно о побоище.

— Умоляю, господин президент! С самого начала! Повторите в точности, что вы ему сказали?

— Да что с вами?

— ...И что он вам сказал!

— О чем?

— Господи, ну говорите же! Что вы ему сказали?

— Так, минуточку, Хейвелок...

— Да говорите же! Вы теряете время, которого у нас и так нет! Что вы ему сказали?

Беркуисту, кажется, наконец передалось волнение Майкла. Он помолчал, а потом заговорил спокойно, ровно, как начальник, который реагирует на тревогу подчиненного, не понимая ее причины, но с уважением относится к его мнению.

— Я сказал, что вы мне звонили и специально интересовались, упомянул ли я на сегодняшнем совещании о Медицинском центре Рандолфа. Когда вы узнали, что я сообщил об этом всем присутствующим, мне показалось, что вы испытали облегчение.

— Как он отреагировал?

— Мне показалось, он немного смешался. Он бросил нечто вроде «понятно», а потом спросил, объяснили ли вы, почему вас это интересует.

— Интересует — что?

— Медицинский... Да что с вами происходит, черт возьми?!

— Что вы сказали?

— Сказал, что мне известно, что вы с этим как-то связаны, хотя я не в курсе подробностей.

— Что он ответил?

— Кажется, ничего... О да. Он поинтересовался, достигнут ли какой-нибудь прогресс в отношении человека из военно-морского госпиталя в Бетесде?

— До завтрашнего утра ничего не должно было произойти. И он прекрасно знал об этом.

— Что? Господин президент, у меня нет времени пускаться в объяснения, и вам нельзя терять ни секунды. Успел ли Пирс проникнуть в ту комнату-сейф?

— Не знаю.

— Остановите его! Он — тот самый «крот»!

— Вы сошли с ума!

— Черт бы вас побрал, Беркуист! Потом вы можете меня расстрелять, но сейчас слушайте меня! У него фотоаппараты, о которых вы не подозреваете! В перстне, часах, запонках! Дайте приказ остановить его! Арестовать! И немедленно раздеть, потому что у него может быть ампула с ядом! Я не могу отдать такой приказ, но вы можете! Обязаны! Немедленно!

— Не кладите трубку, — произнес президент Соединенных Штатов. — Может, мне еще придется вас расстрелять.

Хейвелок поднялся из кресла просто потому, что оставаться в неподвижности не было сил. В глазах потемнело. Нужно встряхнуться, прийти в себя. Он посмотрел на Дженну, и по выражению ее лица понял, что она переживает не меньше.

— Пирс раскрыл меня. Я раскрыл его, а он — меня.

— Он попался.

— Я мог убить его на Коста-Брава. Я хотел убить его, но не прислушался к тому, что подсказывало мне сердце. Почему я не убил его тогда!

— Хватит прошлого. Ты поймал его. Мы все-таки успели. Майкл шагнул от стола, пытаясь избавиться от мрачных видений.

— Я никогда не молился, — прошептал он. — Я не верю в Бога. Но сейчас я молюсь — не знаю кому.

Зазвонил телефон. Майкл прыгнул к трубке.

— Да?

— Он ушел. Потребовал, чтобы патрульный катер доставил его назад в Саванну.

— Побывал ли он в той комнате?

— Нет.

— Слава Богу!

— Но он достал нечто иное, — еле слышно проговорил президент.

— Что же?

— Полную историю болезни Мэттиаса. Там сказано обо всем.

Глава 37

Полиция прочесала все улицы Саванны, патрульные машины оцепили аэропорт, автобусную станцию и железнодорожный вокзал. Были проверены все городские конторы по прокату автомобилей, все дороги — как федерального, так и местного значения — заблокированы вплоть до Огасты на севере, до Сент-Мэрис на юге, до Месона и Валдосты на западе. Приметы человека были переданы по радио во все подразделения полиции, находящиеся в подчинении муниципалитетов, графств и штата. Весь персонал получил необходимую информацию и соответствующий приказ, исходящий из самого «верха»: «Найти его. Обнаружить человека с седой прядью в волосах. При обнаружении действовать с исключительной осторожностью и с оружием наготове. При любом подозрительном или неожиданном движении — стрелять. Стрелять на поражение».

Охота на этого человека была беспрецедентна по количеству участников и интенсивности. Федеральное правительство заверило власти штата, городов и поселков в том, что принимает все расходы на свой счет. Свободные от дежурств полицейские были вызваны на службу. Вся полицейская техника, даже поставленная на мелкий ремонт, выводилась из гаражей и отправлялась на патрулирование улиц. Даже личные автомобили полицейских, снабженные для этой цели мигалками, сновали по проселочным дорогам. Пешеходов и автомобилистов останавливали повсеместно и при малейшем намеке на внешнее сходство вежливо просили снять шляпу, если таковая имелась. Яркие лучи полицейских фонарей шарили по лицам и шевелюрам в поисках поспешно или небрежно закрашенной светлой пряди, бегущей ото лба к затылку. Отели, мотели и самые захудалые постоялые дворы были тщательно проверены, все регистрационные документы просмотрены в поисках поздних визитеров. Все находящиеся на местах служащие гостиниц были допрошены, при этом допрашивающие были специально предупреждены о возможности сознательных попыток ввести их в заблуждение. Не избежали вторжения и те фермерские дома, в которых допоздна горел свет. В них входили со всей наивозможной вежливостью, естественно, но при этом полицейские допускали, что хозяева могут оказаться заложниками, что здесь, в скрытом от их глаз помещении, ребенок или женщина находятся в руках человека с седой прядью. Обыскивались жилые комнаты, амбары и силосные башни. Ни одно слово не принималось на веру.

Наступило утро, и тысячи усталых поисковиков, изумленных и возмущенных беспомощным поведением правительства, выплеснули в донесениях гнев и разочарование. Полицейские были возмущены тем, что им не дали ни фотографии, ни портрета разыскиваемого. Имя, которое им сообщили — «мистер Смит», — явно не соответствовало истине. Состояние тревоги все еще сохранялось, однако стадия «блицкрига» в поисках, видимо, завершилась, и профессионалы хорошо понимали это. Человеку с седой прядью удалось выскользнуть из раскинутой сети. Теперь он мог оказаться блондином, лысым или седовласым. Он мог хромать, ходить с палочкой или на костылях. Он мог переодеться в полицейский или армейский мундир. Одним словом, полностью измениться по сравнению с выданной «ориентировкой».

Газеты, которые в своих утренних выпусках поместили обширные материалы о странной широкомасштабной облаве, неожиданно отозвали всех своих репортеров. Их владельцев и редакторов посетили уважаемые люди из правительственного аппарата, которые заявляли, что не посвящены в суть событий, но тем не менее не имеют оснований не доверять своему начальству, которое просило газетчиков «умерить тон» и «спустить все на тормозах». В дневных выпусках вопросу розыска было отведено всего несколько строк, а в вечерних газетах о нем и вовсе не упоминалось.

Странные вещи произошли на телефонной станции, номера абонентов которой начинались с цифр 0-7742... Она прекратила работу с полуночи, а к восьми утра, когда связь столь же внезапно и безо всяких объяснений восстановилась, в здании компании «Вояжер эмпориум» появились «ремонтники». Последние четко выполняли указание прослушивать и записывать поступающие звонки, а также немедленно передавать в Пятый стерильный все разговоры продолжительностью менее пятнадцати секунд. Таких коротких бесед оказалось очень мало.

Все международные аэропорты кишели федеральными агентами с портативными рентгеновскими аппаратами, которые просвечивали портфели и ручную кладь пассажиров в поисках металлического контейнера толщиной в два дюйма с цифровым замком на крышке. Это действие строилось, исходя из двух фундаментальных предположений: во-первых, драгоценный груз не может быть отправлен багажом, и, во-вторых, досье должно остаться в своем оригинальном хранилище для доказательства его подлинности в случае необходимости. Но на тот случай, если досье было извлечено из контейнера, каждая подозрительная тень подвергалась тщательному обследованию. К половине двенадцатого утра было открыто и обыскано более 2700 атташе-кейсов по всем аэропортам — от нью-йоркского аэропорта Кеннеди до Атланты и Майами.

— Весьма вам признателен, — проговорил в телефон Майкл, стараясь, несмотря на бессонную ночь, чтобы голос звучал бодро. Он положил трубку и посмотрел на Дженну, разливающую по чашкам кофе. — Они ничего не понимают, а я не могу им ничего объяснить. Пирс ни за что не позвонит по телефону «Орфан-96», если не будет уверен, что не сможет уложиться в одну-две фразы и в несколько секунд. Он знает, что я разместил у «Вояжеров» людей и аппаратуру.

— Ты сделал все, что мог, — сказала Дженна, ставя чашку на стол. — Аэропорты перекрыты...

— Для него это не имеет значения. Во-первых, он не станет рисковать и, во-вторых, просто не хочет покидать страну. Ему нужно то же, что и мне. Ему нужен Парсифаль... А что касается истории болезни... Маленький одномоторный самолет пересекает мексиканскую границу, рыбачья лодка встречает другую между Флоридой и Кубой или между Галвестоном и Матаморосом — и подробный отчет о болезни Мэттиаса — на пути в Москву, в руки убийц из Военной. И мы ничего не можем поделать.

— Граница с Мексикой патрулируется, пограничная охрана удвоена. Все причалы и стоянки лодок по атлантическому побережью и в Мексиканском заливе находятся под наблюдением, за всеми лодками следят. Их останавливают, если курс вызывает подозрение. Ты сам настаивал на всех этих предосторожностях, и президент выдал соответствующее распоряжение.

— Граница очень протяженная, а береговая линия чересчур длинная.

— Отдохни, Михаил. Нельзя нормально работать, если ты так устал. Помнишь? Это одно из твоих собственных правил.

— Одно из правил?.. — Хейвелок помассировал виски кончиками пальцев. — Да, одно из правил. Часть общих правил.

— Ложись на кушетку и закрой глаза. Я буду отвечать на звонки. Позову тебя, если возникнет необходимость. Я немного поспала, а ты так и не сомкнул глаз.

— Когда же ты успела? — недоверчиво взглянул на нее Майкл.

— Я отдохнула перед рассветом. Ты в это время разговаривал со своей береговой охраной.

— Охрана вовсе не моя, — ворчливо произнес Майкл, заставляя себя подняться. — Пожалуй, я прилягу... На несколько минут. Это же часть моих правил. — Он обошел вокруг письменного стола, затем остановился и обвел взглядом элегантный кабинет, с разбросанными повсюду бумагами, блокнотами и папками. — Господи! До чего же я ненавижу эту комнату!.. Спасибо за кофе.

Зазвонил телефон. Хейвелок замер, гадая, обычный ли это звонок или снова безостановочная трель сигнализирует о возникшей чрезвычайной ситуации. Телефон умолк на мгновение и зазвонил вновь. Хейвелок опустился на софу. Трубку подняла Дженна.

— Пятый стерильный... Кто говорит? — Она выслушала ответ и, прикрыв ладонью микрофон, сообщила Майклу: — Это Нью-Йорк-Сити, Отдел безопасности госдепа. У них появился твой приятель из советского консульства.

Хейвелок с трудом поднялся. Его качнуло.

— Я должен с ним поговорить, — сказал он, подходя к столу. Я думал, что он давно уже там. — Он взял трубку из рук Дженны и после сложного процесса взаимной идентификации сказал: — Мне надо поговорить с кандидатом. — Услышав голос русского, он не сдержался. — Где вас черти носили?

— По-видимому, здесь считается дурным тоном, если перебежчик появляется в нерабочее время, — начал русский своим монотонным голосом. — Я явился сюда в четыре часа утра, пережив попытку ограбления в подземке, а ночной сторож мне заявил, что до открытия конторы он ничего не может для меня сделать! Я объяснил ему свое несколько необычное положение, и этот добродушный идиот предложил угостить меня чашечкой кофе в городском ресторане! В конечном итоге мне собственными силами удалось проникнуть в здание. Должен заметить, что система вашей охраны вызывает чувство жалости. Я проторчал в холле до девяти утра. Наконец кто-то появился, я представился, а в ответ эти кретины решили вызвать полицию! Они решили меня арестовать за незаконное проникновение и частичное разрушение государственной собственности.

— Хорошо, теперь, когда вы уже там...

— Я еще не ко-о-о-ончил! — протянул русский. — После столь многообещающего начала я занимаюсь тем, что заполняю бесконечное число анкет, в одной из которых почему-то содержатся вопросы о русских колыбельных песнях. Много раз я называл номер вашего телефона и требовал, чтобы меня соединили. Что с вами тут происходит? Может, у вас ограничения на телефонные разговоры?

— Ну вас же наконец соединили...

— Я еще не ко-о-о-ончил! А последний час я сидел один в комнате, столь небрежно оборудованной подслушивающими устройствами, что я испытывал сильное искушение приспустить портки и пернуть в микрофон. Только что мне принесли еще пачку анкет. В одной из них требуется сообщить о моих хобби и любимом способе проведения свободного времени! Может, вы собираетесь отправить меня в спортивный лагерь?

Майкл улыбнулся. Разговор с русским частично снял напряжение момента.

— Нет, не в лагерь, а просто туда, где вы будете в безопасности. Учитывая ваше положение. Мы, конечно, дураки, но не шакалы. Вы сделали правильный выбор.

Русский громко вздохнул.

— Собственно, что я сержусь? Дубинные головы с площади Дзержинского ничуть не лучше. А то и хуже, надо признаться. Ваш Альберт Эйнштейн у нас бы мотал срок в сибирском ГУЛАГе. Существует ли вообще в нашем деле какой-то смысл?

— Не много, но есть, — мягко произнес Хейвелок. — Смысл в том, чтобы выжить. Всем вместе.

— Под этим я готов подписаться.

— Так говорил и Ростов.

— Я помню слова, что он просил передать вам: «Он больше не мой враг. Мои враги другие, возможно, что они и его враги». Это звучит очень зловеще, Хейвелок.

— Военная контрразведка.

— Маньяки, — немедленно отреагировал тот. — Они мечтают маршировать в колоннах Третьего рейха!

— Насколько активны они здесь, у нас?

— Этого никто не может сказать. У них свои руководители, свои методы вербовки. Большая часть их дел остается вне нашего поля зрения.

— "Памятливые", например. Их вы совсем не видите.

— Поверьте, мне доверяли, но не в такой степени. Но ведь можно предполагать... опираясь на слухи, не так ли? Слухов не избежать. Можно сказать, эти предположения и подтолкнули меня сделать то, что я сделал. — Русский помолчал и спросил: — Ведь ко мне будут относиться, как к ценному приобретению, не так ли?

— Вас будут беречь, холить и лелеять. Так каковы же ваши предположения?

— За последние месяцы наши ряды покинуло несколько человек. Одни неожиданно подали в отставку и осели на честно заработанных дачах, у других внезапно обнаружили серьезные заболевания... В общем, исчезли. Все было не так грубо, как в случае с Ростовым. Но здесь, видимо, просто не успели ничего придумать. Тем не менее в этих уходах есть одна тревожная закономерность. Все эти люди известны прежде всего как трезвые реалисты, как люди, которые умеют принимать взвешенные решения и способны в случае крайней необходимости отступить, не обострять ситуацию. Петр Ростов был типичным представителем этой группы. По существу, он был официальным выразителем их точки зрения. Не обольщайтесь. Он оставался вашим противником, он презирал вашу социальную систему, которая позволяет меньшинству иметь все, а большинству не дает ничего, но он знал, что есть черта, за которую нельзя переступать. Иначе ничего не останется. Петр Ростов понимал, что главное наше оружие — время, а не бомбы.

— Вы хотите сказать, что те, кто пришел на смену Ростову, думают иначе?

— Это всего лишь слухи...

— Военная?

— Это всего лишь предположение. Если они получат контроль над силовыми структурами КГБ, Кремль может оказаться не у дел. Этого нельзя допустить. Если такое случится...

— То на земле ничего не останется, — подхватил Хейвелок.

— Похоже, что так. Понимаете, они считают, что вы ничего не станете делать. Они уверены, что могут сожрать вас по частям, кусок за куском.

— Это не ново.

— При помощи тактических ядерных ударов?

— О, это действительно нечто новенькое.

— Это безумие, — подчеркнул человек из КГБ. — Вам придется предпринять ответные меры. Мир просто потребует от вас этого.

— Как мы можем остановить ВКР?

— По возможности не давать им ни малейшего повода.

— В каком смысле?

— В смысле провокационных или подстрекательских акций, которые они могут использовать для давления на престарелых кремлевских маразматиков. То же самое и к вам относится. У вас есть свои шакалы, свои генералы — «вся-грудь-в-орденах» и ретивые полковники с голодным блеском в глазах, которые вьются вокруг ожиревших престарелых сенаторов и конгрессменов, не уставая повторять, что случится катастрофа, если вы не нанесете превентивный удар. Разум, к сожалению, не всегда торжествует, хотя у вас в этом смысле получше, чем у нас. У вас более действенна система контроля.

— Надеюсь, — произнес Хейвелок, вспомнив о капитан-лейтенанте Томасе Деккере и ему подобных. — Вы сказали, что Военная внедрилась в ваши ряды, непосредственно в службы самого КГБ.

— Это предположение.

— Но если так, значит, как минимум несколько из них разгуливают по коридорам посольствам Вашингтоне и консульства в Нью-Йорке?

— Я не уверен даже в своем непосредственном начальнике.

— И «памятливые» должны знать их, иметь возможность с ними связаться, передавать информацию.

— Вы полагаете, что мне что-то известно. Но вы ошибаетесь.

Хейвелок помолчал, ожидая, когда отпустит боль в висках.

— Допустим, я скажу, что тот «повод», о котором вы упомянули, прошлой ночью попал в руки «крота». Он закопался так глубоко, что имел доступ к информации, открываемой лишь по специальному президентскому приказу. Ему удалось скрыться.

— Даже понимая, что тем самым раскрывает свою «нору»?

— Его личность установили. Кстати, вы оказали в этом существенную помощь, сообщив о смерти Ростова и о ВКР. «Крот» — сотрудник Военной контрразведки. Он тот враг, о котором говорил Петр Ростов.

— В таком случае следите за внезапными отъездами дипломатов невысокого ранга, сотрудников внешней охраны и системы связи. Если есть агенты ВКР, то прежде всего среди них. Сделайте все, что в ваших силах. Задерживайте самолеты, выдвигайте обвинения в воровстве, шпионаже, в чем угодно. Этот «повод» не должен попасть через океан.

— Не исключено, что мы уже опоздали.

— Чем я могу помочь, не зная характера добытой информации?

— Там самое худшее из всего, что можно предположить.

— Вы можете просто все отрицать?

— Это неопровержимо. Часть материалов — самая жуткая фальшивка, но сделана так, что ее не отличишь от правды... Особенно с помощью орденоносных генералов и ретивых полковников.

Русский помолчал.

— Вам следует обратиться к более мудрым, к тем, кто занимает высокие посты, — негромко предложил он. — У нас для таких дел существует неписаное правило, или, как вы здесь говорите, «закон большого пальца». Обращайтесь к влиятельным партийным работникам в возрасте между пятьюдесятью и семьюдесятью, к тем, кто пережил план «Барбаросса» и Сталинград. Они хорошо помнят, что такое война. Допускаю, что эти люди могут вам помочь. А я, судя по всему, нет.

— Вы уже помогли. Мы теперь знаем, за кем следить в посольстве и консульстве... Вас еще подробно расспросят обо всем, как вы догадываетесь.

— Догадываюсь. Может, мне разрешат хотя бы смотреть американские фильмы по телевизору? После бесед, разумеется.

— Надеюсь, я смогу вам помочь.

— Я так люблю вестерны... Хейвелок, остановите его. Вы не знаете Военную.

— Боюсь, что знаю, — сказал Хейвелок, опускаясь в кресло. — И поэтому боюсь еще больше, — добавил он, кладя трубку.

За последующие три часа он не отдохнул ни минуты. Кофе, аспирин и холодные компрессы помогали не заснуть. В немалой степени этому содействовала и нестерпимая головная боль. Все отделы всех разведывательных и контрразведывательных служб, которые располагали информацией или имели доступ к советскому посольству в Вашингтоне и консульству в Нью-Йорке, получили строгое указание выполнять малейшую просьбу Пятого стерильного. Расписания «Аэрофлота», польской авиакомпании «ЛОТ», чехословацкой «ЧСА» и всех остальных рейсов в страны Восточного блока подвергались тщательному изучению. Списки пассажиров просматривались с целью выявления среди них дипломатов. Количество телекамер, направленных на здания посольства и консульства, удвоилось, за всеми, кто выходил из помещения, устанавливалось наружное наблюдение. Все было сделано для того, чтобы предотвратить контакт, обрезать пути отправки документов в Москву. «Наружке» было приказано ни в коем случае не упускать из виду свои объекты, даже под угрозой обнаружения. Это был самый эффективный способ дать понять связнику ВКР, что за ним следят, и попытка встречи с агентом обречена на провал; это же должно быть ясно и Пирсу.

Геликоптеры носились над границей с Мексикой, преследуя легкомоторные самолеты. Их пилотов допрашивали по радио, и при малейшем подозрении заставляли приземляться для досмотра. Побережье Флориды, Джорджии и обеих Каролин на бреющем полете патрулировали реактивные самолеты военно-морских сил, выискивая катера, отклонившиеся слишком далеко к юго-западу. Здесь тоже использовалось радио. И здесь в случае неудовлетворительного объяснения следовал приказ изменить курс. Самолеты и суда Береговой охраны из Корпус-Кристи и других баз на побережье Мексиканского залива разыскивали и перехватывали рыбацкие и прогулочные катера, идущие в направлении мексиканских территориальных вод. К счастью, из-за скверных погодных условий таких катеров оказалось немного; ни один из них не проводил рандеву с другим плавсредством и не заходил дальше Порт-Изабель или острова Бразос.

Без четверти четыре Хейвелок, совершенно обессилевший, позволил себе присесть на софу.

— Ситуация пока в наших руках, — сказал он. — Если мы не проморгали где-то, ситуация в наших руках. Но не исключено... — Он упал на подушки. — Я должен еще раз прокрутить все имена. Он среди них. Парсифаль — среди них, и я должен его найти. Беркуист сказал, что мы не можем ждать дольше этой ночи, он не имеет права рисковать. Человечество не имеет права рисковать.

— Но Пирс так и не попал в ту комнату, — возразила Дженна. — Он не видел договоров.

— Заключения психиатров, которое у него на руках, вполне достаточно. В каком-то смысле это даже хуже. Внешней политикой самой могущественной, самой грозной страны в мире руководит клинический безумец. Мы — прокаженные... Беркуист сказал, что мы станем прокаженными. Если останемся в живых.

Зазвонил телефон. Майкл зарылся головой в подушки. На него вновь начал опускаться темный туман. Он обволакивал его, не давал дышать.

— Да, благодарю вас, — произнесла Дженна в трубку.

— Что там? — спросил Хейвелок, открыв глаза и глядя в пол.

— ЦРУ откопало еще пять фотографий. Осталось раздобыть всего лишь одну. Но они уверены, что этот человек умер. Другие тоже могли уже скончаться.

— Фотографии? Кого? Чего?

— Стариков из моего списка.

— О... — Майкл перевернулся на спину. Теперь он пялился в потолок. — Стариков... прошептал он. — Зачем?

— Спи, Михаил. Ты должен поспать. Сейчас ты ни для чего не пригоден. Никому не способен помочь. Ни себе, ни другим. — Дженна подошла к софе, опустилась на колени, нежно прикоснулась губами к его щеке и прошептала: — Спи, дорогой.

* * *

Дженна сидела за столом. Как только начинал звонить телефон, она хватала трубку с быстротой кошки, спасающей свое потомство от когтей хищника. Звонки шли отовсюду. Люди, слепо выполняющие приказы, докладывали о ходе своих действий.

Похоже, что ситуация все еще была в их руках.

Симпатичная пара всадников в бриджах, сапогах и красных клубных пиджаках на охотничьих лошадях мчалась галопом по Полю. Разгоряченные кони неслись изо всех сил. Перестук копыт далеко разносился в округе. Вдруг справа показалась высокая изгородь из деревянных жердей, обозначавшая границу чьей-то собственности. Дальше простиралось такое же поле, и лишь вдалеке оно упиралось в стену высоких дубов и кленов. Мужчина со смехом махнул рукой в сторону изгороди. На лице его спутницы вначале промелькнуло удивление и чисто женская неуверенность; потом она неожиданно опустила хлыст на круп скакуна и понеслась впереди своего компаньона. Приближаясь к изгороди, она приподнялась в седле и уверенно послала лошадь вперед. Ее спутник преодолел препятствие чуть левее. Не снижая скорости, она поскакала дальше и остановилась только у опушки леса. Женщина спрыгнула и тут же скривилась от боли.

— Проклятье! — воскликнула она. — Похоже, я растянула икроножную мышцу! Ужасно больно!

— Походи немного. Сейчас пройдет.

Мужчина взял ее лошадь под уздцы. Его спутница начала ходить, явственно прихрамывая и чертыхаясь себе под нос.

— Господи, куда мы попали? — воскликнула она.

— Думаю, что это поместье Хеффернанов. Как нога?

— Просто умирю от боли.

— Ты не сможешь скакать?

— Я едва способна ступать, глупец.

— Спокойно. Спокойно. Пойдем искать телефон.

Они двинулись через рощу. Мужчина вел лошадей, обходя толстые стволы деревьев.

— Подожди, — сказал он, подходя к кустарнику с толстыми ветвями. — Я привяжу их, а потом вернусь за ними. Никуда не денутся.

— Хорошо. Дашь мне руку. Действительно очень больно.

Привязанные лошади начали щипать траву, а пара двинулась дальше. Вскоре за деревьями они увидели идущую дугой подъездную аллею и парадный вход большого дома. Они также увидели фигуру человека, возникшую из ниоткуда. На мужчине было габардиновое пальто, обе руки он держал в карманах. Когда они подошли поближе, человек в габардиновом пальто произнес:

— Чем могу быть полезен? Это частная собственность.

— Полагаю, старина, что здесь кругом частная собственность, — ответил спортсмен, поддерживая свою спутницу. — Моя жена потянула мышцу на последнем прыжке и не может ехать.

— Ехать на чем?

— На лошади. Мы их привязали там, дальше. Решили немного потренироваться на местности перед субботней охотой. Похоже, затея пошла прахом. Проводите нас к телефону, пожалуйста.

— Да, но...

— Этот дом принадлежит Хеффернанам, не так ли? — утвердительно произнес мужчина.

— Да. Но мистер и миссис Хеффернан сейчас отсутствуют, сэр. Мы получили распоряжение никого не впускать.

— Дерьмо! — неожиданно взорвалась супруга. Как далеко может заходить хамство? Получили распоряжение! У меня болит нога, осел! Мне необходимо добраться до клуба.

— Один из наших людей с удовольствием доставит вас туда на машине, мэм.

— Мой шофер может без труда подъехать и забрать меня! Кто такие эти Хеффернаны? Дорогой, неужели они члены клуба?

— Не думаю, Бафф. Послушай, человек выполняет приказ, как бы хамски это не выглядело. Он ни в чем не виноват. Ты поезжай, а я приведу лошадей.

— Пусть только они попытаются вступить в клуб, — заявила жена.

Мужчины проводили ее к машине.

Ее спутник вернулся к лошадям, отвязал их и повел через поле. Сняв жерди, он вышел в поле и восстановил порядок в чужой изгороди. Потом охотник взобрался на своего скакуна и, ведя вторую лошадь в поводу, затрусил рысцой на юг через пространство, отведенное для субботней охоты. Он знал эту местность только по карте, так как никогда не был членом клуба, а приехал сюда в качестве гостя всего лишь на один день.

Он протянул руку назад и извлек из-за седла портативный радиопередатчик.

— Там две машины, — негромко произнес он в микрофон. — Черный «линкольн», номерной знак семь-четыре-ноль эм-эр-эл и темно-зеленый «бьюик» — один-три-семь джи-эм-джей. Место набито охраной, подъезд к дому только по одной дороге, других путей нет. Окна необыкновенной толщины. Их пушкой не прошибешь. Нас засекли системой сигнализации на инфракрасных лучах.

— Вас понял, — послышался ответ из миниатюрного динамика. — Меня больше всего интересовали транспортные средства... Кстати, я вижу «бьюик».

* * *

В густой кроне высокой сосны, стоящей неподалеку от дороги, человек чувствовал себя неплохо. У него были специальные приспособления для лазания по деревьям; ремни безопасности надежно страховали его от неудачного движения. Человек спрятал передатчик в чехол и снова поднес к глазам бинокль, сосредоточившись на автомобиле, который пробирался по извилистой лесной дороге.

Он выбрал себе отличный наблюдательный пункт. Ни одна машина, направляющаяся к Пятому стерильному или выезжающая оттуда, не могла проскочить незамеченной. Бинокль был оборудован линзами ночного видения.

Человек свистнул. Дверца грузовика, на котором можно было прочитать надпись «Служба ухода за деревьями», распахнулась. Из кабины выбрался мужчина и посмотрел вверх.

— Уматывай! — произнес человек в ветвях достаточно громко, чтобы быть услышанным. — Сменишь меня через пару часов.

Водитель забрался в кабину.

* * *

Через полторы мили к северу, у ближайшего перекрестка, он подъехал к авторемонтной мастерской. Справа были видны открытые ворота гаража; на гидравлическом подъемнике, радиатором к выходу стояла легковушка. Шофер грузовика на мгновение включил фары; фары легковушки мигнули в ответ. Сигнал принят. Владелец мастерской не сомневался, что вносит свой посильный вклад в деятельность Отдела по борьбе с наркотиками полиции штата. Это долг каждого порядочного гражданина.

Грузовик, не останавливаясь, повернул направо, и почти сразу — налево. Совершив таким образом разворот, он двинулся обратно на юг. Через три минуты он уже проезжал мимо дерева, на котором скрывался его компаньон. В других обстоятельствах он бы, пожалуй, поприветствовал его звуком клаксона; сейчас этого делать не стоит. Водитель прибавил скорость и через пятьдесят секунд оказался на первом перекрестке к югу от Пятого стерильного.

Наискосок слева от дороги расположилась маленькая гостиница в южном стиле; этакий увеличенный кукольный домик, напоминающий о давно прошедших временах. За зданием гостиницы находилась асфальтированная автостоянка с дюжиной ярко раскрашенных, как игрушки, автомобилей. Лишь один из них, четвертый слева, выглядел исключением — заляпанная замарашка среди богатых респектабельных родственников. Зато он стоял точно напротив выезда со стоянки на шоссе.

Водитель грузовика еще раз коротко мигнул фарами. Замызганная легковушка ответила тем же. Сигнал принят. Впрочем, под невзрачным капотом скрывался движок такой мощности, что ни одному из владельцев ее блистательных «соседок» и не снилось. Куда бы ни двинулись обитатели Пятого стерильного, им не уйти незамеченными.

* * *

Артур Пирс изучал свое изображение в зеркале, висящем на стене номера задрипанного мотеля на окраине Фоллз-Черч, Вирджиния. Он был вполне удовлетворен. Венчик седых волос вокруг лысины вполне гармонировал с очками без оправы и изношенным коричневым кардиганом, из-под которого выглядывала белая рубашка не первой свежести с мятым воротничком. Классический образ неудачника, чьи ограниченные способности в сочетании с отсутствием иллюзий позволяли влачить существование на грани нищеты. Такие люди ничего не предпринимают, сознавая бесполезность усилий. К чему излишние волнения? Таких людей никто не останавливает на улицах, по которым они всегда едва тащатся. Кому нужны столь незначительные существа?

Пирс отвернулся от зеркала и подошел к карте дорог, расстеленной на грязном, дешевом столе в свете лампы под пластмассовым абажуром. Правый край карты был прижат серым металлическим контейнером с эмблемой военно-морских сил, знаком медицинской службы и номерным замком сбоку. В этом контейнере лежали документы, несущие неслыханную смертельную угрозу всему человечеству. В сером стальном ящике находился диагноз психического заболевания человека, которого боготворил мир. Этот диагноз доказывал, что внешней политикой одной из двух наиболее могущественных держав в течение долгого времени заправлял в буквальном смысле сумасшедший, психически больной человек. Страна, которая могла себе такое позволить, не имеет права оставаться вождем в провозглашенном ею крестовом походе. Безумец предал не только свое правительство. Он совершил предательство по отношению ко всему человечеству, плетя интриги, нагромождая горы лжи, вводя в заблуждение, выковывая союзы с врагами и замышляя пакости по отношению к союзникам. Не имеет значения то, что он сошел с ума. Все его дела остались; подтверждение — в этом сером металлическом ящике.

Содержимое контейнера — оружие невероятной силы. Но для того, чтобы иметь возможность применить его, бумаги должны попасть в надежные руки в Москве. Не в старческие руки искателей компромиссов, а к тем, кто обладает даром предвидения, силой и волей для того, чтобы решительными действиями поставить на колени разложившегося и бездарного колосса. Мысль о том, что документы попадут в морщинистые лапы московских стариков, была невыносимой. Начнется торговля, переговоры, и в конце концов все это уплывет из рук слабаков, боящихся своего собственного народа. Нет, думал Артур Пирс, этот контейнер принадлежит только ВКР. Только Военной.

Он не имел права рисковать, а несколько телефонных звонков уже продемонстрировали ему всю степень риска при отправке контейнера даже с самыми надежными людьми. Как и ожидалось, персонал и посольства, и консульства оказались под жестким контролем. Все международные аэропорты перекрыты, багаж просвечивается рентгеном. Нет, риск слишком велик.

Он вывезет эти бумаги сам. И не только их, а присовокупит к ним еще одно, неотвратимое оружие — договоры, подписанные великим американским государственным секретарем. Договоры о ядерном нападении на Советский Союз и Китайскую Народную Республику. Ядерные фантазии выжившего из ума гения, направляемого одним из величайших умов Советского Союза. Фантазии столь реалистичные, что старые кремлевские маразматики разбегутся со страху по своим дачам к своей водке, предоставив возможность решать тем, кто может овладеть ситуацией — людям из Военной контрразведки.

Но куда скрылся тот величайший ум, который сделал возможным появление договоров? Где находится человек, который бежал со своей родины лишь для того, чтобы убедиться в своей непоправимой ошибке? Так ошибиться! Где ты, Парсифаль? Где ты, Алексей Калязин?

С этими мыслями Артур Пирс вновь погрузился в изучение расстеленной на столе карты. Этот недалекий (хотя, возможно, и не такой уж недалекий) Хейвелок упоминал долину Шенандоа. По его мнению, человек, которого окрестили Парсифалем, должен находиться где-то в этом регионе, на разумном расстоянии от загородного дома Мэттиаса. Но разумное расстояние — величина довольно расплывчатая неопределенная. Долина Шенандоа тянется в длину более чем на сто миль, а шириной она миль двадцать. Что может означать «разумное расстояние»? На это нет разумного ответа, следовательно, решение следует искать в другом месте, а именно — используя трудолюбивый ум Майкла Хейвелока — Михаила Гавличека, сына Вацлава, названного в честь русского деда, уроженца Ровно. Достоинство этой отнюдь не блестящей личности — в упорстве, дополненном определенным воображением. Хейвелок сузит сферу поисков, заставив работать на себя сотню компьютеров, которые сумеют выделить из сотен тысяч телефонных разговоров тот единственный, который сделал в определенное время человек, именуемый ими фанатиком. Пусть Хейвелок проделает всю работу. «Памятливый» сумеет воспользоваться ее плодами. Капитан-лейтенанта Деккера пока трогать нельзя. Он станет тем ключом, который откроет нужную дверь.

Пирс склонился над картой. Его указательный палец перемещался с одной линии на другую. Все пути между Пятым стерильным и Шенандоа — под контролем. Люди и машины заняли свои посты. Начиная от Харперз-Ферри и до Вэлли-Пайк скоростные шоссе 11 и 66, так же как и дороги 7, 5, 15, 17, 29 и 33, перекрыты. Они ждут лишь слова о том, что означенная машина выехала в определенное время и направляется в какое-то место. Ее маршрут будет установлен. О месте прибытия — сообщено немедленно. От людей в машинах больше ничего и не требуется. Это наемники, работающие не за великую идею, а за деньги.

Артур Пирс — Николай Петрович Маликов, рожденный в Союзе Советских Социалистических Республик в поселке Раменское под Москвой, неожиданно задумался о той идее, которой он отдал лучшие годы своей жизни. Он никогда не испытывал колебаний, никогда не забывал, кто он такой и почему ему была предоставлена такая счастливая возможность посвятить себя служению святому делу, делу, имеющему жизненно важное значение для всего человечества. В этом мире жалкая кучка тиранизирует большинство; миллионы и миллионы живут в нищете и отчаянии. Капиталистические воротилы только посмеивались, просматривая глобальные финансовые отчеты, в то время когда их армии сжигали напалмом младенцев в далеких странах. Это не фантазии крикливых пропагандистов. Это истина. Он сам, своими глазами видел и полыхающие пламенем деревни в Юго-Восточной Азии, и штаб-квартиры корпораций, где, ухмыляясь и подмигивая, благообразные джентльмены предлагали ему работу, а заодно — пачку акций в качестве первого шага к подлинному богатству и к коридорам истинной власти. Правительство некомпетентных лицемеров, плодящих лицемерие и некомпетентность. О, как он их ненавидит! Ненавидит коррупцию и жадность этих лжецов и ханжей, обманывающих народ, за который они якобы несут ответственность. Эти люди использовали во зло предоставленную им власть и набивали, набивали, набивали свои карманы и карманы себе подобных... Нет, существует другой, светлый путь. И ради него можно пойти на все. По счастью, в мире существует Военная.

Ему было тринадцать лет, когда любящая его пара людей, которых он называл «мама» и «папа», открыли ему великую истину. Они все объяснили мальчишке, держа его за руку и глядя в глаза, чтобы показать свою любовь. Ты наш, сказали они, но в то же время и не наш. Твои настоящие родители, очень достойные люди, живут за многие тысячи миль от США. Они любили тебя так, что решили отдать тебя Родине, чтобы ты помог изменить мир к лучшему для счастья будущих поколений. «Мама» и «папа» так много рассказали юному Пирсу, что в его голове все встало на свои места. Все беседы, не только с «родителями», но и с многочисленными гостями, частенько посещавшими скромную ферму, все больше И больше открывали ему глаза на страдания народа. Деспотическая форма власти богачей должна быть изменена на власть народа — во имя всего человечества.

И он был призван сыграть свою роль в этих изменениях. В течение нескольких лет в их дом приходили люди, которые давали ему особые игры, предлагали решать необычные головоломки и выполнять сложные задания — тесты для выявления способностей. В день своего тринадцатилетия Пирс узнал, что обладает исключительными способностями. В тот же день ему сообщили его настоящее имя. Он чувствовал, что готов начать борьбу за правое дело.

Это будет нелегко, сказали «родители». Но он должен помнить: в трудный момент его «мама» и «папа» всегда будут рядом. А если их вдруг не станет, то ему будут помогать другие... они поддержат его, поведут по жизни; за ними тоже будут люди, всегда готовые протянуть руку помощи. Он должен быть самым лучшим во всем, за что бы ни брался; должен быть американцем — добрым, щедрым и — что превыше всего — справедливым. Он должен использовать все свои таланты для того, чтобы достигнуть самого высокого положения. Но ни при каких обстоятельствах он не имеет права забывать, кем он является в действительности, забывать о выпавшей на его долю священной миссии использовать свои способности на то, чтобы сделать жизнь на земле лучше.

Однако жизнь после того знаменательного дня оказалась не столь сложной, как предсказывали «мама» и «папа». В средней школе и колледже тайна, которую он носил в себе, только подстегивала его — «у него есть своя тайна, он избранный, не похожий на остальных». Это были восхитительные годы! Каждый новый приз, каждая новая награда, которые он получал, служили доказательством его превосходства над другими. Он обнаружил, что совсем не трудно добиваться всеобщей любви. В нескончаемой борьбе за популярность первенство постоянно принадлежало ему. В то же время приходилось идти на жертвы, которые напоминали ему о его призвании. У него было множество приятелей, но ни с кем он не дружил по-настоящему. Мужчины относились к нему с симпатией, объясняя себе его некоторую замкнутость необходимостью напряженно работать, чтобы обеспечить свое будущее. Женщин он использовал лишь для удовлетворения своих сексуальных потребностей и не испытывал к ним ни малейшей привязанности.

Во время учебы в аспирантуре Мичиганского университета человек из Москвы вступил с ним в контакт и объявил, что скоро начнется его новая жизнь. Его немного позабавило, что агентом Москвы оказался руководитель департамента по набору персонала одной из крупнейших корпораций, который, якобы ознакомившись с личными делами аспирантов, пожелал встретиться с Артуром Пирсом. Но в словах московского агента забавного ничего не было — все, что он сказал, было крайне серьезно и в тоже время восхитительно.

Пирсу необходимо пойти в армию, где существуют некоторые возможности помочь ему в продвижении по службе, что в свою очередь приведет к дальнейшему повышению и позволит познакомиться с важными представителями гражданских и военных властей. Он прослужит некоторое время и вернется не на Средний Запад, а в Вашингтон, где к тому времени распространится слух о его исключительной одаренности и достижениях. Частные фирмы начнут соревноваться между собой, чтобы пригласить его на службу, но последует предложение и со стороны правительства. Пирсу следует принять его.

Но прежде всего — армия. Там ему необходимо показать все, на что он способен, он должен по-прежнему оставаться «самым лучшим». «Мама» и «папа» устроили для него на ферме прощальный вечер, на который были приглашены все друзья, включая почти весь 37-й отряд бойскаутов. Но это был больше, чем прощальный вечер. Под утро «мама» и «папа» сказали ему, что они больше никогда не увидятся. Они стареют, и они выполнили свою главную работу: вырастили и воспитали его. Они уверены, что всегда смогут им гордиться. Кроме того, их знания требуются в ином месте. Он все понял — священное призвание превыше всего.

В ту ночь он впервые с того дня, когда ему стукнуло тринадцать, плакал. И не пытался скрыть своих слез. Ведь, помимо всего, это были слезы радости.

Все эти годы, думал Артур Пирс, разглядывая в зеркале на стене дешевого мотеля венчик седых волос и мятый воротничок рубашки... Все эти годы — ради того, что должно произойти через несколько часов. Осталось подождать совсем немного. И место в истории ему обеспечено.

Майкл проснулся и открыл глаза, чувствуя, что буквально плывет в собственном поту на этом кожаном диване. Жара казалась невыносимой. Он приподнял голову, оглядываясь, и понял, что комнату заливает не солнечный, а электрический свет. Липкая сырость пропотевшей одежды была неприятна. Неприятно и то, что он явно проспал до вечера, хотя совершенно этого не планировал. Что произошло?

— Добрый день, — произнесла Дженна по-чешски.

— Который час? — спросил он, принимая сидячее положение.

— Десять минут восьмого, — ответила она из-за письменного стола. — Ты проспал чуть больше трех часов. Как себя чувствуешь?

— Не знаю. Полностью отключился. Что происходит?

— Ничего особенного. Как ты сказал, «ситуация в наших руках». Ты знаешь, оказывается, лампочки на телефонах загораются раньше, чем раздается звонок. Всего на долю секунды, но все же раньше.

— Меня это как-то не утешает. Кто звонил?

— Очень серьезные, озабоченные личности докладывали, что доложить им не о чем. Некоторые интересовались, как долго им еще оставаться в... как это... Ах, да, в дозоре. Я всем говорила, что дозорные должны стоять по местам, пока их не освободят приказом.

— Ясно.

— Фотографии прибыли.

— Что? А... по твоему списку.

— Они на журнальном столике. Взгляни.

Хейвелок попытался сосредоточиться на пяти лицах, изображенных на крупнозернистых фотографиях, явно переснятых откуда-то с большим увеличением. Он смахнул со лба капли пота и крепко потер глаза. Он начал с крайнего левого снимка. Это лицо ему ни о чем не говорило. Еще одно, еще одно и еще...

— Этот, — произнес он, сам не зная почему.

— Который?

— Четвертый слева. Кто он такой?

Дженна сверилась с лежащим перед ней листком бумаги.

— Это очень старый снимок. Он был сделан в 1948 году. Единственный, который удалось обнаружить. Фотографии более тридцати лет.

— Так кто же этот человек? Кто он?

— Его фамилия Калязин. Алексей Калязин. Ты его узнаешь?

Дженна поднялась из-за стола.

— Да... Нет... Не знаю.

— Это старая фотография, Михаил. Вглядись в нее. Изучи ее. Глаза, подбородок, форма рта. Когда? Кто?

— Я не знаю. Как будто что-то есть, и в то же время ничего нет... Чем он занимался?

— Он был психотерапевтом в клинике. — Дженна заглянула в бумажку. — Он опубликовал ставшее классическим исследование о поведении человека в условиях длительных боевых действий и других стрессовых факторов неприродного характера. К его знаниям широко прибегал КГБ. Калязин стал тем, что вы называете разработчиком стратегии, правда, с несколько специфическим уклоном. Он анализировал информацию, получаемую от оперативников, с целью выявления двойных агентов и людей, не способных нормально выполнять их работу.

— Аналитик. Теоретик со склонностью не замечать очевидного.

— Не понимаю.

— "Ходячие пистолеты". Они никогда не могут выявить ни одного «ходячего пистолета».

— Я все равно не понимаю, о чем ты говоришь.

— Нет, я его не знаю. Это лицо так похоже на множество других из множества досье. Господи, столько лиц!

— Но все же в нем что-то есть?

— Возможно. Но я не уверен.

— Смотри на него. Сосредоточься.

— Кофе. Здесь имеется кофе?

— Я совсем забыла, — сказала Дженна. — Правило первое. Кофе должен быть черным и очень крепким. Ты все-таки остался чехом, Михаил. — Она направилась к столику за софой, на который внимательный охранник еще раньше поставил серебряный кофейник.

— Правило первое, — неожиданно возбужденно повторил Майкл. — Первое правило.

— Что?

— Где твои записи телефонного разговора Деккера?

— Я их тебе давала.

— Где они?

— Там, на столе.

— Где, я спрашиваю?

— Под фотографией. Справа от тебя. «Наливайте себе, что хотите. Вы помните правила этого дома».Майкл смахнул фотографию незнакомого человека со стола и взял два вырванных из блокнота листка. Он начал лихорадочно изучать текст.

— Проклятье! Правила. Где же эти чертовы правила!Хейвелок поднялся на ноги и чуть не упал, успев в последнюю секунду опереться о стол.

— Что с тобой? — воскликнула тревожно Дженна, едва не расплескав кофе.

— Деккер! — заорал Хейвелок. — Где заметки о твоей беседе с Деккером?

— Там же. Слева. Видишь блокнот?

Хейвелок лихорадочно листал страницы, его руки дрожали, глаза бегали по строчкам. И вот он нашел их.

— Странный акцент, — пробормотал он. — Странный акцент...но какой?

Майкл схватил трубку. Трясущиеся пальцы едва попадали в нужные отверстия диска.

— Соедините меня с капитан-лейтенантом Деккером. Его телефон должен быть в вашем списке.

— Михаил, возьми себя в руки.

— Заткнись!

Длинные гудки в трубке показались Майклу бесконечными.

— Алло? — произнес уверенный женский голос.

— Капитана Деккера, пожалуйста.

— Я... прошу прощения, но его нет дома.

— Но только не для меня! Говорит мистер Кросс. Пригласите его к телефону.

На двадцатой секунде ожидания Майкл понял, что голова его сейчас расколется от напряжения.

— Что случилось, мистер Кросс? — не поздоровавшись, спросил Деккер.

— Вы упомянули про странный акцент. Что вы имели в виду?

— Простите, не понял?

— Звонок! Когда вам звонил тот человек, который сказал, что говорит по поручению Мэттиаса! Вы сказали, что у него был странный акцент. Какой? Иностранный акцент? Русский?

— Ничего подобного. Это был высокий и весьма англизированный голос. Почти британский. Но не совсем.

— Спокойной ночи, капитан.

«Наливайте себе, что хотите. Вы помните правила этого дома... У нас обоих пусто. Наполните свои бокал и налейте мне. Это, как вы помните, тоже часть правил дома».

Хейвелок вновь снял телефонную трубку и придвинул к себе список телефонов. Набрав нужный номер, он принялся ждать. Теперь ожидание было почти приятным. Но оно оказалось слишком коротким, ему требовалось время, чтобы привыкнуть к новой ситуации. Итак, остров Пул!

— Говорит мистер Кросс. Соедините меня со Службой безопасности, пожалуйста.

Послышались два коротких гудка, после которых мужской голос ответил:

— Контрольный пункт. Дежурный офицер слушает.

— Кросс. Президентский приказ. Приоритет ноль. Подтвердите.

— Начинайте счет, — предложил голос.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть...

— Достаточно. Идентификация произведена. Чем могу помочь, мистер Кросс?

— Как фамилия офицера, который получал отпуск в силу чрезвычайных семейных обстоятельств примерно полгода назад?

Молчание казалось бесконечным. Наконец деловым, уверенным голосом дежурный сообщил:

— Ваша информация не верна, мистер Кросс. Никаких заявлений об отпусках в связи с чрезвычайными обстоятельствами не поступало ни от офицеров, ни от остального персонала. Ни один человек не покидал остров.

— Благодарю вас, Служба безопасности.

Александр Великий...

Раймонд Александер. Фокс-Холлоу!

Глава 38

— Это он, — сказал Майкл, склонившись над столом и не выпуская из руки телефонную трубку. — Парсифаль. Раймонд Александер.

— Александер? -Дженна отшатнулась и в изумлении покачала головой.

— Ну конечно же! Это же его любимое словечко, — «правила». «Одно из правил», «часть правил». Всегда — правила; вся его жизнь — по правилам. По незыблемым правилам! Странный акцент — не иностранный, не русский. В тридцатые годы он учился в Гарварде. Это гарвардская манера, он с гордостью всегда это подчеркивал. Он выступал в тысячах лекционных залов, участвовал в сотнях дискуссий. Неожиданные доводы, быстрые ответы — фехтование: выпад, укол, защита, укол. В этом — весь Александер.

— Если исходить из того, что ты рассказывал мне об этом человеке, — спокойно и твердо заметила Дженна, — то я вижу огромное противоречие, которое ты вряд ли способен объяснить. Ты собираешься обвинить его в том, что он, зная о существовании советского «крота», не заявил об этом? И не простого «крота», а в должности заместителя государственного секретаря.

— Я — не смогу; он — сможет. Придется. Александер направил меня на остров Пул, повесив лапшу на уши про офицера-отпускника, проболтавшегося своей жене. Не было такого человека; никто не брал отпуска по чрезвычайным обстоятельствам.

— Может, он таким образом прикрывал подлинный источник информации?

— Но к чему столь замысловатая ложь? Можно просто не сообщать источник. Нет, он хотел, чтобы я ему поверил, чтобы я дал слово не упоминать его имени. Он знал, что я его не выдам.

— Но зачем? — спросила Дженна, подходя ближе. — Во-первых, зачем он тебе вообще все это рассказал? Чтобы ты кинулся на остров, и тебя там убили?

— Пусть он ответит и на этот вопрос.

Хейвелок поднял трубку и нажал на кнопку внутренней связи.

— Мне потребуется машина и автомобиль сопровождения. Немедленно. Отсюда примерно час езды. — Он положил трубку, посмотрел на нее несколько мгновений и покачал головой. — Нет.

— А президент? — напомнила Дженна.

— Я пока не стану звонить ему. Беркуист сейчас в таком состоянии, что немедленно вышлет на место батальон коммандос. Мы в таком случае ничего не узнаем. Загнанный в угол Александер может пустить себе пулю в лоб.

— Если ты прав, то каких дополнительных сведений ты ожидаешь?

— Почему?! Скакой целью?! — яростно воскликнул Майкл. Он выдвинул верхний ящик стола и извлек автоматический пистолет «лама». — А также — каким образом? -добавил он, проверил обойму и загнал ее обратно в рукоятку. — Надо прояснить то противоречие, на которое ты обратила внимание. Как он мог поступить так по отношению к своей обожаемой республике.

— Я еду с тобой.

— Нет.

— Да!На этот раз ты не имеешь права отказать мне. Он решал вопрос о моей жизни, точнее — о моей смерти. Я имею право быть там.

— Право у тебя, может, и есть, но ты не едешь. Этот сукин сын приговорил тебя к смерти.

— Я должна знать почему.

— Я тебе расскажу, — ответил Майкл, направляясь к выходу.

— А если не сможешь! — выкрикнула Дженна, встав у него на пути. — Да, Михаил! Посмотри на меня! А если ты не вернешься? Ты же знаешь, такое вполне возможно. Ты хочешь меня окончательно свести с ума?

— Мы там уже были. Там нет ни систем тревоги, ни собак, ни охраны. Кроме того, он совсем не ждет меня. Я вернусь вместе с ним!.. Черт побери, что значит — «свести с ума»?

— Я уже теряла тебя однажды. Любила и потеряла! Неужели ты думаешь, я смогу пережить это еще раз? Ради чего? Ты слишком много от меня хочешь!

— Я хочу, чтобы ты осталась жива.

— Я не смогу жить! Я не буду жить без тебя! Я один раз уже пыталась — из этого ничего не вышло. Что бы там ни произошло, пусть это произойдет с нами обоими, а не с тобой одним. Ты сам знаешь, Михаил, что это несправедливо.

— Плевать я хотел на справедливость. — Он шагнул вперед и обнял ее, продолжая сжимать в руке пистолет. Как бы ему хотелось оказаться там, где нет и никогда не будет никакого оружия. — Я просто забочусь о тебе. Я знаю, что тебе пришлось пережить, и во многом из-за меня. Я хочу, чтобы ты осталась здесь, в безопасности. Я не могу рисковать тобой. Неужели ты этого не понимаешь?

— Это потому, что ты меня любишь?

— Да... очень!

— Тогда уважай меня! — воскликнула Дженна, резко вскинув голову. Ее светлые волосы рассыпались по плечам. — Черт возьми, Михаил, я требую уважения!

Гнев и мольба были в ее глазах.

— Собирайся, — бросил он. — Одеваемся и пошли. Дженна развернулась, подошла к журнальному столику и собрала фотографии, включая и ту, которая валялась на полу.

— Зачем? — спросил Майкл, указывая на пачку снимков.

— А почему бы и нет? — услышал он в ответ.

* * *

Человек, прятавшийся в темноте густой кроны на высокой сосне, проверил, крепко ли держат прикрепленные к ногам «кошки», и собрался расстегнуть страховочный пояс. В этот момент вдали, у выезда из Пятого стерильного, мелькнули лучи фар. Одной рукой человек поднес к глазам инфракрасный бинокль, другой извлек из чехла портативный передатчик. Он нажал кнопку и приблизил микрофон к губам.

— Внимание, активность. На связь.

— Север на связи, — прозвучало в ответ.

— Юг тоже.

Не выключая передатчик, он пристроил его под нагрудным ремнем и нацелил бинокль на машину, уже сворачивающую с аллеи на дорогу. Это был «бьюик». Человек подрегулировал фокус и разглядел два силуэта за ветровым стеклом.

— Это наши, мужчина и женщина, — произнес наблюдатель. — Сворачивают на север. Теперь они твои, Север.

— Мы готовы.

— Юг, снимайтесь. Идите не подстраховку.

— Уже едем. Север, держите нас в курсе. Дайте знать, когда потребуется подмена.

— Будет сделано.

— Подождите! Появляется вторая машина... Это «линкольн»; впереди два федерала. Пока не вижу заднего сиденья... Ага, теперь вижу... Сзади никого нет.

— Машина охраны, — заметил Север. — Мы пропустим ее.

— Держитесь за ними подальше, — распорядился человек на дереве. — Агенты ФБР страшно любопытные люди.

— Не беспокойтесь.

* * *

«Бьюик» достиг развилки и свернул налево. «Линкольн-континенталь» следовал за ним на расстоянии нескольких сот футов, словно огромный бегемот, охраняющий своего младенца. Обе машины направлялись на запад.

— В темной автомобильной мастерской послышался шипящий звук, гидравлический подъемник пошел вниз. Двигатель стоящей на нем машины уже работал. Водитель поднес к губам передатчик и произнес:

— Юг, они выехали на дорогу "Б". Двигайтесь на запад по параллельной дороге и соединяйтесь с нами через шесть миль.

— Вас понял. Двигаюсь на запад параллельно, — последовал ответ.

— Поторопитесь, — добавил Север, — они спешат.

* * *

Белая изгородь, обозначающая начало владений Александера, была хорошо заметна в лучах фар. Через несколько секунд снопы света выхватили из темноты стволы огромных деревьев, вольно растущих на обширной поляне вокруг дома. Машин у подъезда не было; в здании светилось лишь несколько окон. На это Хейвелок и рассчитывал. Он притормозил и вытащил микрофон из гнезда на приборной доске.

— Эскорт, мы на месте; — сказал он, нажав на кнопку передатчика. — Оставайтесь на дороге. Гостей в доме нет, и я хочу, чтобы хозяин считал, что нас только двое.

— А если мы вам понадобимся?

— Думаю, что этого не произойдет.

— Простите, сэр, но ваших слов недостаточно.

— Хорошо, вы меня услышите. Я не застенчив и пальну пару раз.

— Этого, конечно, достаточно, но только если мы будем рядом с домом.

— И все-таки я хочу, чтобы вы остались на дороге.

— Простите, сэр. Мы оставим тут «Абрахама», а сами пойдем пешком. Мы будем снаружи, но достаточно близко.

Майкл пожал плечами и вернул микрофон на место. Дальше спорить бессмысленно. Он вырубил дальний свет, свернул на аллею и, сбросив газ, подкатил к парадному входу. Машина остановилась. Он повернулся к Дженне:

— Ты готова?

— Я думаю о нем. Он не только хотел моей смерти. Он хотел лишить меня жизни, оставив без тебя. Да, я готова.

Дженна собрала фотографии и спрятала их в карман пальто. Они выбрались из машины, без стука закрыли дверцы и поднялись по широким ступеням к массивной дубовой двери. Хейвелок нетерпеливо нажал кнопку звонка. Дверь открылась. На пороге стояла удивленная горничная.

— Добрый вечер. Ведь вы Энид, не так ли?

— Да, сэр. Добрый вечер, сэр. Я не знала, что мистер Александер ожидает гостей.

— Мы с ним старинные друзья, — сказал Майкл и шагнул вперед, поддерживая Дженну под руку. — Для нас не требуется приглашения. Это часть правил.

— Я никогда не слышала такого.

— Это сравнительно новое правило. Мистер Александер, я полагаю, там, где он обычно проводит вечерние часы? В библиотеке?

— Да, сэр. Я сообщу ему о вашем прибытии. Ваше имя, пожалуйста.

В этот момент послышался странный звук, и тут же скороговорка Раймонда из невидимых динамиков заполнила просторный вестибюль:

— Нет нужды, Энид. Я ожидал визита мистера Хейвелока.

Майкл пробежал глазами по стенам, не отпуская локтя Дженны.

— Еще одно правило, Раймонд? Убедиться, что гость не выдает себя за другого?

— Да, и сравнительно новое, — прозвучало в ответ.

Майкл и Дженна миновали элегантную гостиную, уставленную антикварными вещицами со всего света, и подошли к двери библиотеки, украшенной богатой резьбой.

Майкл слегка подвинул Дженну влево, так, чтобы косяк прикрывал ее. Она поняла его без слов. Майкл вытащил из-под пиджака «ламу», а свободной рукой нажал латунную ручку. Как только дверь подалась, он резко толкнул ее вперед и одновременно прижался спиной к стене, держа пистолет наготове.

— Майкл, это действительно необходимо?

Хейвелок медленно двинулся в дверной проем, давая возможность глазам адаптироваться к сумраку помещения. В библиотеке были включены лишь две лампы: одна на обширном письменном столе в дальнем углу комнаты, другая, напольная — у мягкого кресла, высвечивала буйную нечесаную шевелюру Раймонда Александера. Старый лев в своем знаменитом темно-красном бархатном смокинге сидел неподвижно. На уровне груди крупной белой рукой он держал бокал бренди.

— Входите, — пригласил он, выключая маленький, похожий на шкатулку прибор на столике рядом с собой. Неяркий экран телевизионного монитора, укрепленный на стене над дверью, погас. — Мисс Каррас — очаровательная женщина. Очень милая... Входите же, моя дорогая.

Дженна вошла и встала рядом с Майклом.

— Вы чудовище, — вместо приветствия ровным голосом сообщила она.

— Гораздо хуже.

— Вы хотели убить нас обоих. Почему?

— Только не его... Его — никогда. Не... Михаила. — Александер пригубил бренди. — Да и ваша жизнь — или смерть, если угодно, — на самом деле отнюдь не входила в наши планы. Просто все вышло из-под контроля.

— За одно это я могу убить, — вмешался Хейвелок.

— Я повторяю. Вышло из-под нашего контроля. Мы рассчитывали, что она оставит службу, вернется в Прагу и в конечном итоге будет реабилитирована. Неужели вы не видите, Майкл, что она не имела никакого значения. Все дело в нас. Мы хотели отставить вас от дел, но знали, что они никогда на это не пойдут. Вы для них слишком ценная фигура. Поэтому надо было сделать так, чтобы вы сами попросили об уходе. Потребовали отставки. Ваше отвращение к дальнейшей службе должно было быть таким глубоким, таким болезненным, чтобы для вас не оставалось иного выхода. План сработал. Вы ушли. Это было необходимо.

— Потому что я знал вас, — сказал Хейвелок. — Я знал человека, который вел больного друга дальше по дороге безумия, превращая его в гротескное чудовище с пальцем на ядерной кнопке. Я знал, кто все это подстроил Мэттиасу. Я знал Парсифаля.

— Мне дали такое имя? Парсифаль? Какая тонкая ирония. Только этот Парсифаль не исцеляет раны, а наоборот, ищет, где побольнее ударить.

— Значит, вы сделали это, потому что я знал вас?

Александер энергично мотнул головой. Тысячи завитков-пружинок его шевелюры пришли в движение. Его зеленоватые глаза на мгновение скрылись под густыми, кустистыми бровями.

— Мое мнение в данном случае тоже не имело особого значения. На всем настоял Антон. Вы стали его навязчивой идеей. Это было последнее, за что держалась его распадающаяся личность, его умирающее сознание.

— Но вы знали, что делать. Вы знали, что в высоких правительственных кругах действует советский агент, у которого есть все шансы стать государственным секретарем. Были шансы, если бы его не занесло на тот пляж на Коста-Брава. Вы знали, где он, знали, кто он, вы общались с ним!

— Мы не принимали участия в том, что произошло на Коста-Брава! Я сам узнал об этом, когда начал наводить о вас справки. Мы ничего не могли понять. Мы были потрясены.

— Только не Мэттиас. Его уже ничто не могло потрясти.

— В этот момент мы поняли, что ситуация вышла из-под нашего контроля.

— Не «мы»! Вы лично!

Старый журналист снова замер, сжимая в руках бокал. Бросив быстрый взгляд на Майкла, он произнес:

— Да. Только я. Не мы.

— Поэтому вы подкинули мне идею об острове Пул, вы надеялись, что меня там убьют, и таким образом я же окажусь виноват. А мертвые молчат.

— Нет! — Александер яростно замотал головой. — Я и не думал, что вы решите отправиться туда, был уверен, что вам просто не позволят сделать этого!

— А как насчет весьма убедительной истории об офицерской жене? Это же ложь чистой воды. Никто на острове не получал отпусков по семейным обстоятельствам, ни один человек не покидал городка. Но я вам поверил и дал слово не разглашать источник информации. Дал слово прикрыть вас. И я ничего не сказал. Даже Брэдфорду.

— Да, да. Я и хотел убедить вас, но отнюдь не в этом. Я рассчитывал, что, используя свои обычные каналы, сможете далеко пройти по коридорам власти и заставить тех, кто на самом верху, сказать вам правду... А когда вы узнали бы правду, подлинную правду, — вам стало бы все ясно. Вы смогли бы остановить это безумие... Без меня.

— Как? Ради Бога — каким образом?

— Кажется, я поняла, Михаил, — сказала Дженна, прикоснулась к руке Хейвелока, не сводя глаз с Александера. — Он правильно говорит «мы», а не "я". Он вовсе не Парсифаль. Возможно, его слуга, но не сам Парсифаль.

— Это так? — спросил Хейвелок.

— Налейте себе и мисс Каррас что-нибудь выпить, Майкл. Вы знаете правила этого дома. Мне придется поведать вам длинную историю.

— Никаких напитков. Все ваши правила теперь не действуют.

— Сядьте же, по крайней мере, и спрячьте пистолет. Вам здесь теперь совершенно нечего опасаться.

Хейвелок посмотрел на Дженну, та согласно кивнула. Они оба уселись в кресла напротив кожаного убежища Александера. Из кармана пальто Дженна извлекла фотографии и положила их рядом с собой. Майкл спрятал пистолет и коротко бросил:

— Ну, рассказывайте.

— Несколько лет тому назад мы с Антоном совершили преступление, — начал журналист, разглядывая свой бокал. — Причем для нас самих оно было гораздо более серьезным, чем для любого суда, а суд в этом случае, поверьте, был бы предельно суров. Нас оставили в дураках... «облапошили», если употребить вульгаризм, или, если хотите, «ввели в заблуждение». Пожалуй, наиболее точно сказать: «предали». Сам факт того, что это произошло именно с нами, с двумя старыми прожженными прагматиками, — просто не укладывался в голове. И тем не менее это произошло. — Александер допил бокал и поставил на столик рядом с креслом. — Дело было так. Однажды мне позвонил некий человек из Торонто. Не знаю, почему именно мне. Может, он знал о моих дружеских отношениях с Мэттиасом, может, сыграло свою роль мое положение в Вашингтоне, короче, этот человек сообщил, что он раздобыл фальшивый паспорт и летит в Вашингтон. Он сказал, что является советским гражданином, ему немного за шестьдесят, он занимает сравнительно высокий пост в государственном аппарате и решил бежать на Запад. Человек спросил, не могу ли я свести его с Энтони Мэттиасом. — Журналист умолк и подался вперед, крепко обхватив пальцами подлокотники кресла. — В те дни все уже понимали, что Мэттиаса ждет экстраординарное будущее, его влияние возрастало с каждой опубликованной им статьей, с каждой поездкой в Вашингтон. Я организовал встречу. Она состоялась в этой самой комнате. — Александер откинулся на спинку кресла и продолжал, не глядя на своих гостей. — Этот человек предложил первоклассную информацию. Он обладал широкими познаниями в советских делах. Через месяц он уже работал в государственном департаменте. Спустя три года Мэттиас стал специальным помощником президента, а еще через два — государственным секретарем Соединенных Штатов. Человек, прибывший из России через Торонто, по-прежнему трудился в госдепе. Его способности получили высокую оценку, и он заслужил право знакомиться с чрезвычайно секретными документами, включая важнейшие материалы Отдела стран Восточного блока.

— Когда же вы узнали правду? — спросил Хейвелок.

Журналист коротко взглянул на него и негромко ответил:

— Четыре года назад. И опять в этой комнате. Перебежчик попросил о встрече с нами обоими. Он заявил, что хочет сделать срочное и чрезвычайно важное заявление, ждать нельзя, и мы ради встречи с ним должны изменить распорядок нашего вечера. Он сидел на том же месте, где сейчас сидит мисс Каррас, и рассказывал свою историю. На самом деле он был советским агентом и в течение шести лет передавал в Москву весьма важную информацию. Но с ним что-то произошло; он сказал, что больше не в силах играть свою роль. Он слишком стар, устал и постоянное психологическое напряжение ему уже не по плечу. Он хочет исчезнуть.

— А поскольку вы с Антоном — «прожженные прагматики» — полностью отвечаете за то, что происходит в течение этих шести лет, он от вас вытребовал все, что хотел. В обмен на молчание, — резко произнес Майкл, испытывая омерзение от этой грязной и идиотской истории. — Бог его наказал.

— Это еще не все, хотя вас можно в каком-то смысле понять. Звезда Энтони Мэттиаса находилась в зените, он перекраивал глобальную политику, добивался прочных соглашений и разрядки международной напряженности. Он работал для того, чтобы земной шар стал немного более безопасным местом для его обитателей. Открытие истины явилось бы политической катастрофой. Скандал уничтожил бы его... и все то доброе, что он нес вместе с собой. Лично я привел самые убедительные аргументы в пользу сокрытия истины.

— Полагаю, вам не потребовалось много времени, чтобы убедить его, — заметил Хейвелок.

— Гораздо больше, чем вы думаете, — ответил Александер. В его голосе можно было уловить нотки гнева. — Вы, кажется, запамятовали, каким человеком он был.

— Возможно, что я никогда по-настоящему и не знал этого.

— Вы сказали — «это еще не все», — вставила Дженна. — Что же дальше?

Прежде чем продолжить, пожилой журналист не отказал в удовольствии подробно оглядеть ее.

— Этот человек получил приказ, с которым он не мог и не хотел согласиться. От него потребовали подготовить серию материалов по Восточному блоку и представить их Антону таким образом, чтобы тот вынужден был потребовать морской блокады Кубы и объявления президентом боевой готовности.

— Ядерной?

— Да, мисс Каррас. Повторение карибского кризиса шестьдесят второго года, но в более острой форме. «Разоблачительные» аналитические записки должны были быть подкреплены фотографиями, демонстрирующими ударные ядерные ракеты в джунглях южного побережья Кубы, — своего рода первый эшелон надвигающейся угрозы.

— Но зачем все это?

— Геополитическая ловушка, — отреагировал Майкл. — Если бы Мэттиас попался в нее, ему конец как политику.

— Абсолютно верно, — подхватил Александер. — Антон поднимает по тревоге все военные силы, подводит Соединенные Штаты на грань войны, и в этот момент Куба неожиданно распахивает двери и приглашает наблюдателей со всего мира лично ознакомиться с ситуацией. Многочисленные инспекции ничего не обнаруживают, Энтони Мэттиас посрамлен и объявлен истеричным паникером — а уж это ему было совершенно не свойственно — и все блестящие соглашения, которые ему удалось заключить, отбрасываются прочь. А вместе с ними — и плоды разрядки.

— Но почему этот советский агент, — с сомнением проговорила Дженна, — который исправно в течение шести лет снабжал Москву ценной информацией, безусловно профессионал, вдруг отказался от выполнения задания? Как он это объяснил?

— Весьма трогательно, я бы сказал. Он заявил, что Энтони Мэттиас слишком ценен для человечества и нельзя допустить, чтобы он пал жертвой интриг нескольких горячих голов в Москве.

— Военная контрразведка, — бросил Хейвелок.

— Провокационные материалы из Москвы были получены, но их проигнорировали. Кризис не состоялся.

— Интересно, неужели Мэттиас не разобрался бы в подлинности материалов, если бы не был предупрежден?

— Его бы заставили поверить в их подлинность. Самые разумные люди в Отделе стран Восточного блока были бы крайне взволнованы, если бы их не предупредили заранее. Они обратились бы к влиятельным людям, подобным мне, забили бы тревогу. А так все кончилось тем, что Мэттиас пригласил русского посла и имел с ним длительную беседу с глазу на глаз. В Москве последовали кадровые перемещения.

— Они вернулись, — заметил Хейвелок.

Журналист явно не понял реплики и продолжил свою мысль.

— В общем, человек, предавший нас, не смог в последний момент предать свои убеждения. Он исчез. И Антон приложил к этому руку. Человек получил новое имя, новую биографию и новую жизнь, где до него не могли добраться его бывшие хозяева.

— И он тоже вернулся.

— По-настоящему он и не уходил. Тем не менее — да, он вернулся. Примерно год назад, без всякого предупреждения, без звонка он явился ко мне и заявил, что нам надо поговорить. Но не здесь; и я понимаю почему. Я слишком хорошо помнил то потрясение, которое пережили мы с Антоном, когда наш «протеже» раскрыл карты. Он приехал ближе к вечеру, и мы отправились гулять вдоль оврага — два старика, нетвердо держащихся на ногах... Один — в полном страхе, другой — в жутком напряжении. Хотя, надо признаться, он неплохо держал себя в руках... Не могли бы вы налить еще бренди? Очень трудно обо всем этом говорить.

— Мне ничего не надо, — сказал Майкл.

— Где бренди? — спросила Дженна, подходя к Александеру, чтобы взять его бокал.

— В медном баре, дорогая, — ответил, глядя на нее снизу вверх, старик. — У стены.

— Продолжайте, — нетерпеливо потребовал Хейвелок. — Она вас слышит. Мы оба прекрасно вас слышим.

— Я говорю вполне серьезно. Мне необходимо бренди... Вы скверно выглядите, Майкл. Вы устали, небриты, под глазами у вас круги. Вам следует уделять больше внимания своему здоровью.

— Я запомню ваш совет.

— Вот ваше бренди. — Дженна протянула наполненный бокал и вернулась в кресло.

Хейвелок впервые обратил внимание на то, как дрожат пальцы Раймонда. Чтобы не расплескать, ему приходилось держать бокал двумя руками.

— "...Неплохо держал себя в руках", — напомнил Хейвелок. — На этом месте вы остановились.

— Да, я помню, — сказал Александер, отпил глоток и посмотрел на Дженну. — Спасибо, дорогая. Та кивнула.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Да, конечно... Так вот. Два старика на закате гуляли над оврагом. В какой-то момент он заявил: «Вы должны сделать то, что я скажу, ибо сейчас у вас появилась такая возможность, которая, может, никогда больше не представится человечеству». Я ответил, что не в моих привычках выполнять просьбы, не зная, о чем идет речь. Он сказал, что это вовсе не просьба, а требование, и если я откажусь, он сделает достоянием гласности ту роль, которую сыграли Мэттиас и я в его шпионской деятельности. Он был готов разоблачить нас обоих, был готов уничтожить нас. Я испугался за себя, но значительно сильнее за Антона, тот пострадал бы гораздо больше меня.

— Что он хотел от вас?

— Я должен был стать Босуэллом[74] и фиксировать в дневнике все этапы разложения и гибели человека, обладающего властью, достаточной, чтобы погрузить мир в такое же безумие, которое грозило ему самому. Моим Сэмюэлем Джонсоном[75], естественно, должен был стать Энтони Мэттиас, а из моих писаний человечеству следовало вынести важнейший урок: «Никогда нельзя позволить вновь, чтобы один-единственный человек был поднят на столь головокружительную высоту».

— Мы превратили его в божество, — произнес Майкл, припомнив слова Беркуиста, — не обладая правом собственности на небеса.

— Хорошо сказано, — одобрительно кивнул журналист. — Жаль, что не я придумал этот афоризм. Но, как говорил Оскар Уайльд, возможно, я его еще придумаю, если предоставится такая возможность.

— Этот человек, этот русский, — напомнила о себе Дженна, — сказал вам в тот вечер, что происходит с Мэттиасом?

— Да, он встречался с ним, проводил с ним время и понял симптомы. За длинными тирадами следовали рыдания, Антон постоянно пытался оправдываться, занимался самоуничижением, которое должно было подчеркнуть, его достижения... Он становился все подозрительнее по отношению к своему ближайшему окружению. Хотя на публике он вел себя совершенно нормально. Затем у него начались провалы в памяти, причем в первую очередь он забывал о своих неудачах; во всех поражениях он стремился обвинить других... Я должен был наблюдать за всем этим... записывать. Каждую неделю я приезжал в Шенандоа...

— По воскресеньям? — прервал его Хейвелок.

— Да, по воскресеньям.

— А Деккер?

— Ах да, капитан Деккер. К тому времени человек, которого вы называете Парсифалем, убедил умственно деградирующего Антона в том, что все его политические взгляды, все предвидения найдут свое выражение в тотальном применении силы. Они придумали «генеральный план» и нашли человека, способного снабдить их всеми необходимыми исходными данными.

— Для финальной шахматной партии, — заметил Майкл.

— Да. Деккер ездил кружным путем и встречался с Антоном в хижине, которой тот пользовался, когда хотел уединиться.

— "Лесное убежище", — сказал Хейвелок. — Диктофон, приводимый в действие голосом.

— Мне этого никогда не забыть, — прошептал Александер. — Особенно когда Мэттиас... и Парсифаль начали свою страшную игру; она была тем страшнее, что одним из игроков был Антон. Она пугала еще и тем, что Антон в качестве полководца и дипломата, общаясь с... человеком, которого вы зовете Парсифалем, видел перед собой не его, а совсем других. Он видел перед собой русских генералов и ученых, китайских военачальников и комиссаров. Он общался с ними так, словно они все сидели в его кабинете, а не на другой стороне земного шара. Это были образцовые сеансы самовнушения, галлюцинации самого разрушительного характера. Каждый раз после такой встречи ему становилось все хуже. Черепаховая оправа не могла скрыть все более путающую пустоту в его глазах. Он становился похож на наркомана, уже неспособного обходиться без новой дозы. Но он еще был способен функционировать в обоих своих мирах... Я все это видел и не описывал.

— Когда же речь зашла обо мне? — спросил Хейвелок. — И почему именно обо мне?

— Вы присутствовали там все время. Ваши фотографии стояли на его письменном столе... на комоде в лесном домике. Он любил рассматривать альбом с фотографиями вашего совместного путешествия по Западной Канаде.

— Я совсем забыл об этом, — сказал Майкл. — Ведь все было так давно. Я еще учился в университете. Антон был моим руководителем.

— Гораздо больше, чем руководителем. Он относился к вам, как к сыну, которого у него никогда не было. Вы разговаривали на его родном языке, напоминая об иных местах, иных временах. — Александер поднял голову и посмотрел на Хейвелока. — Но прежде всего вы были сыном, который считал, что его провидческое решение, которое он готов предложить миру — ошибочное. Он мог допустить, что он не прав, особенно в ваших глазах.

— Да, он понимал, что я не стану молчать.

— Он смотрел на ваши фотографии и вдруг начинал разговаривать с вами, спорить, нервничать, представляя себе ваши аргументы... Он боялся, что это может произойти наяву... и его план рухнет.

— И он решил лишить меня такой возможности.

— Да, задвинуть вас куда-нибудь, чтобы вы не могли помешать ему. Вы были частью его повседневной реальности, реальности государственного департамента, и вас следовало из этой реальности вывести. Это превратилось у него в навязчивую идею, он больше не мог терпеть вашего вмешательства. Вы должны были уйти; другого пути он не видел.

— И Парсифаль знал, как добиться этого, — с горечью произнес Майкл. — Он знал о «кроте» в госдепе. Он обратился к нему и посоветовал, что надо сделать.

— Я в этом не участвовал. Что-то готовилось, но я не знал что... Вы говорили с Антоном о мисс Каррас. О ваших к ней чувствах, о том, что после долгих лет смятения, связанного с вашими детскими воспоминаниями, вы наконец решили выйти из игры. Вместе с ней. Для вас было жизненно необходимо оставить службу. Вы свое решение уже приняли.

— Но вы посчитали, что я смогу выйти из игры и без нее? Почему?

— Потому, что Парсифаль — специалист в вопросах такого рода, — сказала Дженна. Она протянула Майклу одну из фотографий. — Психолог, работавший в КГБ. Человек, которого зовут Алексей Калязин — именно его лицо вызвало у тебя какие-то ассоциации.

— Я не знаю его! — воскликнул Хейвелок, вскакивая с кресла и пристально глядя в лицо Александеру. — Кто этот человек?

— Не требуйте от меня имени, — затряс головой журналист. Его крупная фигура буквально вжалась в глубокое кресло, — не спрашивайте. Я не хочу с этим связываться!

— Черт побери, да вы давно уже связались! — рявкнул Майкл, швырнув фотографию на колени Александера. — Вы же Босуэлл!.. Минутку! — Майкл оглянулся на Дженну. — Он же был перебежчиком. Плевать на то, что его нам подсунули. Для нас он перебежчик. Он должен быть в нашем списке!

— Все материалы об Алексее Калязине и его переходе к нам уничтожены, — негромко произнес Александер. — Все досье были изъяты и человек, носивший, кстати, другое имя, просто исчез.

— Естественно. Ведь великий человек мог оказаться замаранным. Хейвелок шагнул к старику и выкрикнул ему в лицо, встряхнув за лацканы знаменитого смокинга:

— Кто он? Имя!

— Взгляните на фотографию. — Александера била крупная дрожь. — Взгляните как следует. Уберите большую часть волос вместе с бровями. Представьте морщины по всему лицу, вокруг глаз... маленькую седоватую бородку.

Майкл схватил снимок и уставился на него.

— Зелинский... Леон Зелинский!

— Я думал, что вы увидите... поймете... без меня. Финальная шахматная партия... с лучшим шахматистом, которого знал Антон.

— Но он же не русский, он — поляк! Бывший профессор истории из Беркли... перебравшийся туда много лет назад из Варшавского университета!

— Новое имя, новая биография, все документы в порядке, местонахождение неизвестно. Дом у проселочной дороги, менее чем в двух милях от Мэттиаса. Антон всегда знал, где его найти.

Хейвелок обхватил голову ладонями, пытаясь унять пульсирующую боль в висках.

— Вы... вы и Зелинский. Два выживших из ума старца! Вы хотя бы понимаете, что натворили?

— Мы утратили контроль. Все вышло из-под контроля...

— Вы никогда ничего не контролировали! Проиграли все в тот самый момент, когда Зелинский связался с «кротом». Мы все проиграли! Неужели вы не видели, что произошло и чем все это может кончиться? Разве вы не могли остановить его? Кстати, вы знали, что Антон находится на острове Пул... Откуда вам это стало известно?

— Из своего источника. От одного из докторов — тот был страшно напуган.

— Значит, вы уже знали медицинское заключение. Как же вы позволили, чтобы все это продолжалось?

— Вы сами сказали. Я не мог остановить его. Он бы не стал — и не станет меня слушать! Я не могу остановить его. Он такой же сумасшедший, как Антон. У него комплекс Христа — он единственный светоч, единственный спаситель.

— И вы работали на него! Выступали от его имени! Что вы за существо после этого?!

— Оставьте мне хоть чего-нибудь человеческого, Майкл. Ведь он приставил мне нож к горлу. Зелинский заявил, что если я попытаюсь к кому-нибудь обратиться или кто-то появится у него, — то телефонный звонок, который он ежедневно должен делать из телефонов-автоматов, не будет сделан, и в тот же момент эти так называемые ядерные пакты — с личной подписью Энтони Мэттиаса — отправятся одновременно в Москву и Пекин.

Зеленоватые глаза старого журналиста излучали боль. Пухлые пальцы судорожно сжимали подлокотники кресла.

— Нет, Раймонд, — твердо проговорил Майкл. — Это только часть правды. Вы просто не можете допустить мысли, что кому-то станет известно о вашей ошибке. О чудовищной ошибке! Как и Антон, вы боитесь услышать правду в лицо. Слепой прорицатель Тиресий[76], который прозревает то, что сокрыто от других — этот миф должен быть сохранен любой ценой.

— Посмотрите на меня! — неожиданно взвизгнул Александер, дрожа всем телом. — Я живу с этим, переживаю это уже почти год! Как бы вы поступили на моем месте!?

— Видит Бог — не знаю, но надеюсь, что лучше, чем вы... Не знаю. Налейте себе побольше бренди, Раймонд. Храните миф. Продолжайте внушать себе и другим, что вы безгрешны, как Папа Римский. Может, вам станет легче. Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Идите вы к черту с вашей самодовольной ухмылкой... Пошли отсюда, — обратился он к Дженне. — Нам еще далеко ехать.

* * *

— Юг вызывает Север. Север, на связь.

— Север слушает. В чем дело?

— Хватайте телефон и звоните Виктору. Они зашевелились. Они выскочили из дома и переговорили с охраной, потом разбежались по машинам и несколько секунд назад помчались на запад. На полной скорости.

— Не потеряйте их.

— Никогда! Охрана бросила свой «линкольн» у обочины, и пока они гуляли под домом, мы прицепили им радиомаяк. Он не оторвется и при землетрясении. Мы их и за двадцать миль засечем. Они в наших руках.

Глава 39

Ночное небо было странно поделено на две части. Позади машины сияла луна, впереди сгущался глухой мрак. Два автомобиля неслись один за другим по темным проселочным дорогам. Двое в «линкольне», не зная ничего, были готовы защищать «бьюик», пассажиры которого знали слишком много, и это страшило их.

— Теперь начинается игра без правил, — проговорил Майкл. — Для этого случая они просто еще не написаны.

— Но мы по крайней мере знаем, что этот человек способен меняться. Его заслали сюда с одной целью, а он перешел на другую сторону.

— Может, он просто споткнулся? Если верить Александеру, Зелинский-Калязин сказал ему, что устал, чувствует старость, что не в силах больше выдерживать такие психологические нагрузки. Не исключено, что он просто решил бросить дело и подыскать себе безопасное убежище.

— До того момента, пока не нашел себе новое дело, которое потребовало от него гораздо больших нервных затрат? — скептически заметила Дженна. — Думаю, эти новые нагрузки слишком велики для человека его возраста. Ведь ему уже за семьдесят?

— Около того.

— Подумай об этом. Конец ведь если и не близок, то и не за горами. И на закате дней человек вдруг обнаруживает, что нашел уникальное решение всех мировых проблем. Человечеству должен быть дан хороший урок. Как бы ты поступил на его месте?

Майкл бросил на нее беглый взгляд.

— Меня все это пугает. Почему у него нарушился психологический баланс? Как мне сдвинуть его в нашу сторону?

— Хотелось бы знать ответы, — вздохнула Дженна. Ветровое стекло покрылось мельчайшими водяными брызгами. — Похоже, мы въезжаем в дождь, — добавила она.

— Может быть, есть другое решение, — негромко проговорил Майкл, включая «дворники». — Нельзя ли поменять уроки?

— О чем ты?

— Да нет, это я так, размышляю. Здесь нет никаких правил. — Майкл вытащил микрофон из гнезда и поднес к губам: — Эскорт, вы следуете за мной?

— Примерно в четырехстах футах сзади. Пятый стерильный.

— Притормозите и держите дистанцию примерно в полторы мили. Мы въезжаем в район, где слишком хорошо знакомы с правительственными машинами. Я не хочу, чтобы какой-нибудь любопытный взгляд заметил связь между нами. Я боюсь даже думать о том, что может случиться, если человек, который мне нужен, догадается об этом.

— Нам не нравится дистанция, — ответил эскорт.

— Не хочу вас обижать, но рассматривайте мои слова как приказ. Оставайтесь вне моей видимости. Конечная цель вам известна. Двигайтесь по горной дороге, которую я вам описал. «Сенека»... и что-то там еще. Проедете по ней с полмили. Мы будем там.

— Не могли бы вы повторить свой приказ, сэр? Майкл выполнил просьбу.

— Теперь все ясно?

— Так точно. Пятый стерильный. Мы записали на пленку ваши слова.

* * *

Заляпанный грязью автомобиль вошел в пелену дождя. Грязные разводы потекли по бортам. Машина вошла в пологий поворот, когда на приборной доске замигал ярко-красный глазок мощного радиопередатчика.

— Мы сейчас на другой частоте, — сказал человек, сидящий рядом с водителем, и потянулся к микрофону. Нажав кнопку автоматической настройки, он коротко бросил: — Да?

— Юг?

— Слушаем.

— Говорит Виктор. Я подъезжаю к Уоррентону по Шестьдесят шестой дороге. Где вы?

Человек с микрофоном изучил лежащую на коленях карту, осветив ее карандашом-фонариком.

— Двигаемся к северу по Семнадцатой в направлении Маршалла. Вы можете встретить нас в Уоррентоне.

— Ситуация?

— Нормальная. Думаем, после Маршалла они могут двинуться либо на север по Семнадцатой, либо на запад по дороге «Фронт Ройял». Повороты становятся крутоватыми. Мы въезжаем в горы.

— Наши люди перекрывают обе дороги. Мне надо знать, какую дорогу они выбрали и какова дистанция между Пятым стерильным и его эскортом. Оставайтесь на этой частоте. Я выйду на связь через десять — пятнадцать минут.

— Как будем действовать дальше?

— Согласно моему плану.

* * *

Светловолосый мужчина сидел, откинувшись на спинку сиденья своей машины у придорожного ресторанчика «Блю ридж». В руке он держал микрофон, глаза внимательно следили за дорогой.

— Дорога «Фронт Ройял», — проговорил он в микрофон, глядя, как за струями дождя промелькнул «бьюик». — Только что проехал. Они очень спешат.

— А где «линкольн»? — раздался голос из динамика.

— Пока не видно.

— Вы уверены?

— Фар не вижу, а даже самый большой дурак, который решит покататься в такую погоду, не станет делать этого в темноте.

— Это странно. Я соединюсь с вами позже.

— Ваше право.

Блондин отодвинул микрофон и потянулся за пачкой сигарет, брошенной на сиденье. Он ловко вытряхнул одну, сунул в рот и чиркнул зажигалкой. Прошло тридцать секунд, но «линкольн-континенталь» не появлялся. Перед глазами не было ничего, кроме стены дождя. Сорок пять секунд. Ничего. Минута. Из динамика сквозь помехи прорвался голос:

— "Фронт Ройял", где же вы?

— На месте. Жду. Вы сказали, что сами свяжетесь со мной. Помните?

— Эскорт прошел?

— Нет. Я бы сразу сообщил, приятель... Стоп! Оставайтесь на связи. Похоже, это они.

Из-за поворота вырвался поток света и через мгновение длинный темный автомобиль пронесся мимо, рассекая струи дождя.

— Да. Только что проскочили, старина. Я поехал.

Блондин уселся поудобнее и вывел машину на дорогу.

— Я с вами свяжусь, — проговорил голос из динамика.

— Вы начинаете повторяться, приятель, — отозвался блондин, сильнее нажимая на педаль газа. Набрав скорость, через пару минут он заметил сквозь водяные потоки мерцание хвостовых огней «линкольна» и вздохнул с облегчением.

— "Фронт Ройял", — послышалось из динамика.

— На месте, дорогуша.

— Перейдите на частоту 1720 мегагерц для получения специальных инструкций.

— Перехожу. — Светловолосый водитель протянул руку и нажал металлическую кнопку: цифры на световом индикаторе настройки начали быстро меняться. — «Фронт Ройял» на связи.

— Вы меня не знаете, «Фронт Ройял».

— Счастлив не знать вас, приятель.

— Сколько вам заплатят за эту ночь? — поинтересовался новый голос.

— Поскольку я вас не знаю, думаю, сумма вам известна.

— На что вы способны?

— Смотря сколько вы способны заплатить.

— Вам уже заплатили?

— Но не за то, что вы от меня сейчас хотите.

— А вы догадливы.

— Все довольно очевидно.

— Тот большой парень, что впереди вас. Как вы думаете, он знает, куда направляется малыш?

— Должен знать. Между нами слишком большое расстояние, особенно для такой ночи, как эта.

— Вы сможете вклиниться между ними?

— Смогу. Что потом?

— Приз.

— За что?

— Малыш должен где-то остановиться. Как только он это сделает, я хочу, чтобы большого парня рядом с ним не было. Никогда.

— Пожалуй, это должен быть очень большой приз, мистер Никто. Ведь это «Абрахам».

— Шестизначный, — произнес голос. — Опрометчивый водитель. Крайне опрометчивый и очень точный.

— Заметано, дорогуша.

* * *

Артур Пирс удовлетворенно кивнул, когда после четырех миль пути по дороге «Фронт Ройял» заметил потрепанный автомобиль. Он включил микрофон и произнес на частоте 1720:

— Все в порядке, Юг. Сообщаю дальнейшие указания. Вы остаетесь со мной, все остальные свободны. Поблагодарите их всех за работу и скажите, что я с ними свяжусь в свое время.

— Как быть с Севером? Он в пути.

— Север должен вернуться к проблеме военно-морского флота и заняться решением вопроса личного состава. Выбор способа за ним. Рано или поздно — сегодня, завтра, через день они выпустят его. Как только появится — устранить. Мы больше не хотим услышать его голос.

* * *

Хейвелок остановил машину и опустил боковое стекло. Из-за дождя надпись на щите, прибитом к дереву, была трудно различима, но он и так был почти уверен, что все правильно. И оказался прав. На щите было написано:

УЩЕЛЬЕ СЕНЕКИ

Тупик

Ему дважды доводилось отвозить Леона Зелинского домой. Один раз это случилось днем, когда машина старого профессора отказалась заводиться; другой — несколько лет спустя, в такую же ненастную ночь, как эта. Мэттиас опасался, что его приятель может застрять. Зелинского он довез благополучно, но на обратном пути таки застрял, после чего долго в темноте под проливным дождем добирался до дома Антона. С той поры он запомнил дорогу.

Тогда он привозил домой Леона Зелинского; сейчас он приехал за Алексеем Калязиным — Парсифалем.

— Нам сюда, — сказал Хейвелок, сворачивая на каменистую дорогу, которая когда-то была покрыта асфальтом. — Если мы не свалимся в канаву, то, возможно, доберемся до самого дома.

— Ну так постарайся не свалиться, — откликнулась Дженна.

Машину вело и бросало из стороны в сторону на узкой разбитой дороге. Колеса то и дело буксовали. Камни били по днищу и летели назад в ночную тьму. Это тряское путешествие отнюдь не успокаивало нервы и уж совсем не создавало нужного настроения для предстоящих нелегких переговоров.

Майкл повел себя жестоко в отношении Раймонда Александера. Он понимал, что был прав лишь частично. Он начал понимать еще одну, может быть, главную причину того глубокого страха, которая привела журналиста в истерическое состояние. Угроза Зелинского была реальна и ужасала своей реальностью. Если Александер выдаст русского или каким-то иным способом проявит ненужную активность — не последует ежедневного телефонного звонка, и молчание Зелинского станет сигналом к отправке ядерных пактов в Москву и Пекин.

О том, чтобы выудить из Зелинского номер под воздействием психотропных препаратов не может быть и речи. Это просто слишком рискованно для человека столь преклонного возраста. Один лишний кубический сантиметр — и его сердце не выдержит. И номер телефона тоже уйдет навсегда. Остается единственное оружие — слова. Как подыскать их, те единственные слова, которые могли бы избавить человечество от плана, нацеленного на уничтожение всего живого? Как найти путь к уму, в котором не осталось ничего, кроме собственного искаженного представления о мире?

Справа вверху возник силуэт маленького дома. Размером чуть больше хижины, он имел квадратную форму и был сложен из крупных камней. Крутой каменистый подъезд к дому заканчивался навесом, под которым сейчас ютился невзрачный автомобиль неопределенной модели. В доме светилось единственное окно — в эркере, казавшемся совершенно неуместным для столь скромного жилища.

Хейвелок выключил фары и повернулся к Дженне.

— Вот отсюда все и началось, — проговорил он. — Благодаря человеку, который сейчас сидит там, наверху. Буквально все — от Коста-Брава до острова Пул, от Коль-де-Мулине до Пятого стерильного. Начало — здесь.

— Может, здесь будет конец?

— Надо постараться. Пошли.

Они выбрались из машины и двинулись, не разбирая дороги, к дому. Под ногами бежали потоки воды, смешанной с грязью. Они вошли под навес, к двери, расположенной по центру, вела единственная каменная ступенька. Хейвелок подошел, бросил взгляд на Дженну и постучал.

Через несколько мгновений дверь распахнулась. В проеме стоял маленький, сутулый старик с жалкими остатками волос на черепе и жиденькой пегой бородкой. По мере того, как он узнавал Хейвелока, глаза его округлились, челюсть отвисла, губы задрожали.

— Михаил, — прошептал он.

— Хэлло, Леон. Я привез вам привет от Антона.

* * *

Блондин за рулем заметил щит при дороге. Из всей надписи для него имело значение лишь слово «тупик». Большего ему и не требовалось. Выключив фары, он проехал пару сотен футов назад по ровной дороге и остановился на правой стороне. Мотор машины работал на холостых оборотах. Блондин включил фары и извлек из-под пиджака большой автоматический пистолет с глушителем. Он прекрасно понял инструкции мистера Безымянного, они были весьма логичны. «Линкольн» мог появиться в любую секунду.

Вон он! В двухстах ярдах от поворота с шоссе. Блондин снял машину с тормоза и покатил, вихляя из стороны в сторону — точно имитируя манеру вдрызг пьяного, не контролирующего себя водителя. Лимузин предусмотрительно сбросил скорость и максимально прижался к правой обочине. Блондин прибавил газу, амплитуда виляний его машины стала размашистей. Сквозь шум дождя послышался рев клаксона «линкольна». Когда между машинами, оставалось не более тридцати футов, белокурый водитель вдавил педаль газа в пол, левее и тут же резко крутанул вправо.

Удар. Радиатор коричневой машины врезался в заднюю левую дверь «линкольна». Коричневый автомобиль занесло, развернуло и бросило на «Абрахам». Дверь водителя правительственной машины заклинило.

— Ах, сукин сын! Чтоб ты сдох! — выкрикнул блондин в открытое окно, откинув голову на сиденье. — Ой, кровь... Я ранен... Живот... — чуть тише, заплетающимся языком продолжал он.

Два человека выскочили из лимузина через правую дверцу. Когда их силуэты оказались перед капотом на фоне слепящих фар, блондин высунулся из окон и дважды спустил курок. Выстрелы попали в цель.

* * *

Они сидели перед камином.

— Как я должен к вам обращаться: Леон или Алексей?

— Я вам не верю! — Русский часто моргал слезящимися глазами. — Процесс распада необратим. У него не было ни единого шанса.

— Антон — человек исключительного ума, исключительной силы воли. Никто не может сказать, сумеет ли он полностью восстановить свои способности, но уже сейчас произошло серьезное улучшение. Помогли лекарства, электротерапия... во всяком случае, он вернулся к реальности. Он в сознании. И в ужасе от того, что сделал.

Хейвелок сидел в кресле с прямой высокой спинкой напротив Зелинского-Калязина. Дженна осталась у двери, ведущей в небольшую кухню.

— Этого не может быть никогда!

— Никогда еще не рождался человек, подобный Мэттиасу. Он сам позвал меня; они отправили меня на остров Пул, и он все мне рассказал. Мне единственному.

— Остров Пул?

— Да, там его лечат. Ну, так как прикажете вас величать, дружище — Леон или Алексей?

Калязин покачал головой.

— Только не Леон — Леона никогда не существовало. Всегда был один Алексей.

— Но вы провели неплохие годы в качестве Леона Зелинского.

— Вынужденное убежище, Михаил. Я русский, всегда оставался им. Убежище.

Хейвелок и Дженна переглянулись. Она не скрыла своего восхищения тем поворотом беседы, который буквально на ходу избрал Майкл.

— Но вы же перешли к нам... Алексей.

— Нет, я не переходил к вам. Я бежал от других. От людей, которые осквернили душу моего отечества, которые растоптали наши идеалы, которые убивали без разбора, без нужды, стремясь к власти ради власти. Я верю в превосходство нашей системы, Михаил. Но эти люди не верят. Вот почему они предпочитают словам бомбы. Но после этого никто никому ничего не докажет. Некому будет доказывать.

— Шакалы, — произнес Майкл, вспомнив недавно слышанные слова. — Маньяки, которые мечтают маршировать в колоннах Третьего рейха и убеждены, что на вашей стороне не время, а только бомбы.

— Да, ты хорошо сказал.

— Военная?

Калязин резко поднял голову.

— Я никогда не говорил об этом Мэттиасу.

— Я тоже не говорил ему. Но я был на оперативной работе более шестнадцати лет. Неужели вы полагаете, что я не знаком с ВКР?

— Они не имеют права выступать от имени России... нашей России... Мы ночи напролет спорили с Антоном. Он никак не мог понять меня. Он был из другого — благополучного, богатого, респектабельного мира. Здесь нас никто не может понять, за исключением черных, возможно. У нас не было ничего. Нас учили не ожидать ничего, по крайней мере, в этом мире. Школы, книги, радость чтения — миллионы нас были лишены всего этого. Нас держали за скотину, мы работали на «избранных», которые и распоряжались нашими жизнями... по велению Бога. Мой отец был повешен князем Ворошиным за то, что без разрешения охотился в его лесу. Украл дичь! Мы, миллионы людей, все изменили под руководством пророков, которые не нуждаются в Боге, позволяющем превращать людей в скотину. — Странная улыбка появилась на бледных тонких губах Калязина. — Нас называют коммунистическими безбожниками. А чего другого вы хотели? Мы слишком хорошо знали, какова жизнь под крылом Святой церкви. Бог, который грозит муками ада, тем, кто смеет возвыситься против ада на земле, не может быть Богом для девяти десятых человечества. Его нужно и можно сместить, свергнуть с трона за некомпетентность и предвзятость суждений.

— Последний аргумент, пожалуй, справедлив не только в отношении дореволюционной России, — заметил Майкл.

— Конечно нет, но он весьма симптоматичен... Мы добились своего! Именно поэтому вы обречены. Вы проиграете. Не в этом десятилетии и не в следующем... не исключено, что пройдет несколько десятков лет. Но в конечном итоге вы проиграете. Слишком много становится пустых столов, слишком много животов пухнет с голоду, а вам на это плевать.

— Если бы вы были правы, мы действительно заслуживали бы наказания. Но я в этом не уверен. — Хейвелок подался вперед, уперевшись локтями в колени и глядя русскому прямо в глаза. — Так вы говорите, что получили убежище, не дав ничего взамен?

— Я не выдал тайн моей страны. И Антон не настаивал на этом. Я думаю, что он считал мою предыдущую работу — работу, которой до отставки занимался и ты — в основном бесполезной. Наши решения значили ничтожно мало. Наши достижения не принимались во внимание на встречах в верхах. Но я, однако, сделал вам бесценный подарок, который принес пользу не только двум нашим странам, но и всему миру. Я подарил вам Энтони Мэттиаса. Я спас госсекретаря от кубинской ловушки, которая лишила бы его поста. Я поступил так, потому что верил в него, а не в тех безумцев, которым пока удается в значительной степени контролировать мое правительство.

— Да. Антон мне говорил об этом. Он был бы уничтожен... его влияние кончилось бы... Именно поэтому, в силу вашей веры в него он попросил меня встретиться с вами. Он считает, что пора положить конец, Леон... простите, Алексей. Он понимает, почему вы сделали то, что сделали, но этому пора положить конец.

Калязин взглянул на Дженну.

— Почему я не вижу ненависти в ваших глазах, юная леди? Она должна там быть.

— Не хочу вас обманывать, я уже близка к этому. Но пока я стараюсь понять.

— Это необходимо было сделать. Иного пути не было. Антон должен был избавиться от призрака Михаила. Он хотел быть уверен, что Михаил ушел из госструктур, что у него другие интересы, иные цели. Он очень боялся что его... его сын... узнает о его делах, появится и остановит их. — Калязин повернулся к Хейвелоку и добавил: — Антон не мог выбросить тебя из своего сознания.

— И он одобрил вашу затею? — спросил Майкл.

— Мэттиас прятал глаза, если можно так выразиться. Часть его содрогалась от отвращения к самому себе, другая хотела выжить, несмотря ни на что. Он к тому времени уже начал сдавать; следовало задержать распад разума любой ценой. Такой ценой и явилась мисс Каррас.

— Он никогда не интересовался, как вам удалось сделать это? Каким образом вы связались с Москвой, чтобы получить все необходимое?

— Никогда. И это тоже было частью общей цены. Пойми, тот мир, в котором мы с тобой жили, имел для него ничтожное значение. Но затем начался хаос.

— Все вышло из-под контроля?

— Именно, юная леди. То, что мы услышали, было так ужасно, столь невероятно. На пляже была убита какая-то женщина...

— А чего вы ждали?! — воскликнул Хейвелок, едва сдерживаясь. «Два... нет, три выживших из ума старика», — добавил он про себя.

— Только не этого. Мы не убийцы. Антон распорядился, чтобы ее отправили в Прагу, установили за ней наблюдение, проследили ее контакты и, в конечном итоге, реабилитировали.

— Эти приказы были перехвачены и изменены.

— К тому времени он уже ничего не мог сделать. Ты исчез, и он окончательно утратил разум, превратился в полного безумца.

— Исчез? Я исчез?

— Так ему сказали. Как только он услышал это, с ним все было кончено. Он сошел с ума. Он решил, что и тебя убили. Этот удар он уже не выдержал.

— Как вам удалось это узнать? — спросил Майкл. Калязин поморгал слезящимися глазами и после некоторого колебания произнес:

— Был еще один человек. У него оказался свой источник информации — доктор.

— Раймонд Александер, — сказал Хейвелок.

— Значит, Антон тебе сказал?

— Босуэлл.

— Да, наш Босуэлл.

— Вы упомянули о нем, когда я звонил из Европы.

— Я испугался. Я решил, что ты сможешь встретиться с кем-то, кто видел его в доме Антона. Ведь он бывал там очень часто. Я хотел дать тебе понять, что у него были вполне обоснованные причины навещать Мэттиаса, и таким образом удержать тебя подальше от Раймонда.

— Но почему?

— Потому что Александр Великий превратился в Александра Бессильного. Ты был в отъезде и ничего не знаешь. Теперь он пишет очень редко. Пьет. Пьет почти круглые сутки. Этот груз оказался ему не по плечу. К счастью, те, кто его знает, объясняют это смертью его супруги.

— Мэттиас сказал мне, что у вас была жена, — сказал Майкл, уловив какую-то странную нотку в голосе собеседника. — В Калифорнии. Когда она умерла, Антон убедил вас перебраться в Шенандоа.

— У меня была жена, Михаил, но не в Калифорнии, а в Москве. Она погибла от рук солдат Сталина. От рук человека, которого я позже помог уничтожить. Он был из Военной контрразведки.

В маленьком доме внезапно что-то стукнуло. Дженна посмотрела на Хейвелока.

— Все в порядке, — успокоил их Калязин, — Это деревяшка, палка, на которую запираю мою старую дверь по ночам в ветреную погоду. Из-за вас я совсем забыл о ней. — Старик откинулся на спинку кресла и поднес пергаментные, покрытые сетью жил руки к лицу. — Ты должен быть совершенно откровенным со мной, Михаил, и должен дать мне время подумать. Поэтому я не ответил тебе сразу.

— Откровенным в отношении Антона?

— Да. Действительно ли он осознал, зачем я все это сделал? Зачем я устроил ему все эти ночные кошмары? Зачем я столь тщательно внушал ему мысль о его гениальности, пока он сам не поверил в это и не начал вести дискуссии с призраками? Действительно ли он все осознал?

— Да. Осознал. Он все понял.

Майкл вдруг буквально физически ощутил груз страшной ответственности, которую он взвалил на себя. Он уже в одном шаге от цели, но малейшее неверное движение — и Парсифаль вновь замкнется в своем непрошибаемом молчании. Александер оказался в конечном итоге прав — у Калязина был комплекс Христа. За мягкой манерой речи русского крылась стальная убежденность в своей правоте.

— Ни один человек, — продолжил Майкл, — не должен в будущем получать такую власть и связанные с ней возможности уничтожить мир, какую получил он. Теперь Антон просит вас, умоляет, исходя из всех ваших бесед накануне его болезни, отдать мне эти немыслимые договоры, которые вы сочинили, и все их копии, чтобы я мог их сжечь.

— Ладно, он понял. А остальные? Они хорошо усвоили урок?

— Кто?

— Люди, которые способны наделить кого-то подобной властью. Кто позволяет объявлять святым человека при жизни, чтобы потом убедиться: их герои — простые смертные, неспособные вынести груз непомерно раздутого собственного величия и непомерных требований, которые к ним предъявляют.

— Они в ужасе. Чего же еще вам надо?

— Мне надо, чтобы они поняли, что натворили. Поняли, что все человечество может быть испепелено в результате деятельности одного-единственного даже гениального человека, чей мозг не выдержал непосильного груза. Безумие заразительно. Его не остановит один падший святой.

— Они все понимают. И прежде всего это понял тот человек, которого многие считают самым могущественным на земном шаре. Он сам сказал мне, что они создали императора, божество, на что не имели никакого права. Его воздвигали слишком высоко, слишком близко к солнцу, и он ослеп.

— Икар рухнул в море, — произнес Калязин. — Беркуист — порядочный человек, жесткий, но порядочный. И у него тяжелейшая, невозможная работа. Хотя он справляется с ней лучше других.

— Сейчас мне бы не хотелось видеть на его месте никого иного.

— Пожалуй, я соглашусь с вами.

— Вы убиваете его, — сказал Хейвелок. — Отпустите его. Освободите. Урок усвоен и никогда не будет забыт. Пусть он возвращается к своей невозможной работе и выполняет ее как можно лучше.

Калязин посмотрел на мерцающие под слоем золы угольки в камине.

— Двадцать семь страниц в каждом документе, в каждом соглашении. Я напечатал их собственноручно, позаимствовав форму, использованную Бисмарком в договоре о Шлезвиг-Гольштейне. Это так понравилось Антону... Меня совершенно не интересовали деньги, они ведь поняли это, не так ли?

— Да, они поняли. Он понял.

— Я хотел всего лишь преподать им урок.

— Бесспорно.

Старик взглянул Майклу в глаза.

— Нет никаких копий, кроме той, что я послал президенту Беркуисту из секретариата Мэттиаса в официальном конверте государственного департамента. На нем, естественно, было напечатано «Секретно» и «Только для ваших глаз».

Хейвелок напрягся, вспомнив слова Раймонда Александера о том, что Калязин загнал его в угол, угрожая послать документ в Москву и Пекин, если он сумеет позвонить по нужному телефону. Вслух же Майкл спросил:

— Следовательно, других копий не существует, Алексей?

— Ни одной.

— Мне кажется, — неожиданно вступила в разговор Дженна, сделав пару шагов от стены, — что Раймонд Александер, ваш Босуэлл, уверен в существовании по меньшей мере еще одного экземпляра. В этом была суть его заявления нам.

— В этом суть его страхов, юная леди. Я держу его в руках, угрожая направить копии вашим врагам при малейшем движении с его стороны. Но это никогда не входило в мои планы; наоборот, как раз этого я категорически не хочу. Если о договорах станет известно, то катаклизма, о предотвращении которого я молюсь, не избежать.

— Молитесь, Алексей?

— Но не тем богам, которых вы знаете, Михаил. Я молюсь коллективному разуму человечества, а не Святой церкви и Всемогущему, который отнюдь не беспристрастен.

— Так, значит, я смогу получить документы?

Калязин утвердительно кивнул и произнес, подчеркивая каждое слово:

— Да. Но только не для того, чтобы владеть ими. Мы все вместе их сожжем.

— Почему?

— Ты прекрасно знаешь почему, Михаил. Мы с тобой люди одной профессии. Те, кто позволяет Мэттиасам возноситься столь высоко, что они слепнут от солнца, должны остаться в неведении. А что, если этот старик опять соврал? Я уже вводил их в заблуждение; почему бы мне не обмануть их еще раз? Почему бы и не сохранить экземпляр?

— А он может где-нибудь сохраниться?

— Нет. Но они об этом не узнают.

Калязин с трудом поднялся с кресла. Он выпрямился, тяжело дыша, но достаточно твердо стоя на ногах.

Пойдем со мной, Михаил. Документы зарыты в лесу у тропы, ведущей в ущелье. Я хожу мимо них каждый день — семьдесят три шага от кизилового дерева и всего в шаге от могилы Сенеки. Меня, кстати, всегда занимало, как она там оказалась... Пойдем, покончим скорее с этим. Нам придется копать под дождем. Мы наверняка вымокнем до нитки. К тому времени, когда мы вернемся с оружием Армагеддона, мисс Кар-рас, может быть, заварит для нас чай. Не помешает и стаканчик водки... «Зубровки». Знаешь, ничего нет лучше «Зубровки». А потом мы разведем огонь посильнее и сожжем эти бумаги.

Дверь из кухни резко распахнулась, с грохотом ударившись о стенку. В дверном проеме появился высокий человек с венчиком седых волос вокруг лысого черепа, сжимая в руке пистолет.

— Они врут вам, Алексей! Они всегда врут, они просто заврались. Не двигаться, Хейвелок!

Артур Пирс шагнул вперед, рванул за локоть Дженну, развернул ее, левой рукой зажал шею, а правой поднес пистолет к ее виску.

— Считаю до пяти, — сказал он Майклу. — Достаньте двумя пальцами свой пистолет и бросьте его на пол, иначе мозги этой дамы окажутся на стене. Раз... два... три...

Хейвелок расстегнул пиджак, отвернул полу и двумя пальцами, словно пинцетом, вытянул «ламу» из кобуры. Пистолет со стуком упал на пол.

— Толкните его ногой от себя! — приказал «путешественник». Майкл повиновался, после чего спокойно проговорил:

— Я не знаю, как вы сюда попали, но отсюда вам не выбраться.

— Неужели? — Пирс отпустил Дженну и толкнул ее в сторону застывшего от изумления русского. — В таком случае я вынужден сообщить вам, что ваш «Абрахам» пал от руки неблагодарного Измаила[77]. Это вам отсюда не выбраться.

— Другим известно, где мы находимся.

— Сомневаюсь. Если так, то вдоль этой дороги в кустах сидела бы целая армия. О нет. Вы выступаете соло...

— Вы? — воскликнул Калязин, покачивая и кивая дрожащей головой. — Это — вы!

— Я рад, что вы с нами, Алексей, но возраст сказался на ваших реакциях. Вы перестали отличать ложь от правды.

— Какую ложь? Как вам удалось найти меня?

— Следуя за весьма настойчивым человеком. Давайте лучше поговорим о лжи.

— О какой лжи?

— Ну, во-первых, о выздоровлении Мэттиаса. Это самая чудовищная ложь из всех вам преподнесенных. В моей машине лежит металлический контейнер, чтение содержащихся в нем документов явится увлекательнейшим занятием для всего мира. Там сказано, что представляет из себя Энтони Мэттиас. Пустая оболочка человека, агрессивный маньяк, параноик, полностью утративший представление о реальности. Он строит иллюзии, основываясь на фантомах, беседует с призраками. Его программируют как робота, и он воспроизводит все свои прежние преступления. Он безумен, и его состояние постоянно ухудшается.

— Но это неправда! — Калязин повернулся к Майклу. — То, что он мне сказал... Только Антон мог знать об этом и передать ему.

— Еще одна ложь. Ваш красноречивый друг забыл упомянуть, что он прибыл сюда из поселка Фокс-Холлоу, где расположена резиденция одного известного политического комментатора. Некоего Раймонда Александера... Как его только что величала мисс Каррас? «Ваш Босуэлл», если я не ошибаюсь? Я вскоре намерен посетить его. Он, наверное, сумеет обогатить мои познания.

— Михаил, зачем? Зачем ты все это мне наговорил? Зачем ты солгал мне?

— Это было необходимо. Я боялся, что в ином случае вы не станете меня слушать. И еще потому, что я уверен: Антон — тот Антон, которого мы с вами знали, — хотел бы, чтобы эти злосчастные документы перестали существовать.

— Еще одна ложь, — сказал Пирс. Он настороженно нагнулся, поднял с пола «ламу» и сунул пистолет за пояс. — Они хотят заполучить эти бумаги для того, чтобы без помех продолжать заниматься своими делами. Чтобы их ядерные комитеты разрабатывали новые схемы уничтожения «безбожников». Ведь именно так они нас называют, Алексей. Безбожники. Возможно, своим следующим государственным секретарем они сделают капитан-лейтенанта Деккера. Подобные ему типажи сейчас в моде. Честолюбивые фанатики выдвигаются на первый план.

— Этого не произойдет и ты сам прекрасно знаешь об этом, «путешественник».

Пирс изучающе посмотрел на Хейвелока.

— Да, я — «путешественник». Откуда вам это известно? Как вы об этом догадались?

— Тебе никогда не узнать этого. Так же как тебе не узнать, насколько глубоко мы внедрились в операцию «Памятливые путешественники». Именно так. Внедрились.

Пирс продолжал внимательно разглядывать Хейвелока.

— Я вам не верю, — бросил он.

— Это не имеет значения.

— Это не будет иметь никакого значения. Мы получим документы. И все будет в наших руках. А вы не получите ничего. Ни-че-го! Кроме пылающих городов, если вы позволите себе один неверный шаг или неосторожное высказывание. Человечество не может больше мириться с вашим существованием. — Пирс помахал пистолетом. — А теперь пошли. Все вместе. Вы, Хейвелок, как раз собирались их выкапывать. Меня это устраивает. Семьдесят три шага от кизилового дерева.

— В ущелье ведет дюжина тропинок, — торопливо произнес Майкл. — Вам неизвестно, какая из них та самая.

— Алексей мне покажет. В таких серьезных делах он — с нами, а не с вами. И никогда с вами не был. Он не позволит, чтобы продолжалось ваше привычное вранье. Он скажет мне.

— Не делайте этого, Калязин.

— Ты солгал мне, Михаил. И если существует абсолютное оружие — хотя бы и на бумаге — оно не может принадлежать тебе.

— Я уже объяснил, почему мне пришлось лгать. Но если хотите, то вот вам еще одна — самая веская причина. Эта причина — он. Вы пришли к нам не потому, что поверили нам, а потому, что не верили им. Они вернулись. Перед вами человек с Коста-Брава. Это он убивал на Коста-Брава.

— Я воплотил в реальность лишь то, что вы хотели сымитировать. У вас хватает пороху только на имитации. Там требовалась правда, а не подделка.

— В этом не было никакой нужды, — возразил Калязин. — Там, где перед вами открывается возможность выбора, вы избираете убийство. Вы убили человека, который организовал операцию — операцию, в ходе которой никто не должен был умереть.

— Я провел операцию точно так, как провели бы ее вы, но только более изящно и с большей выдумкой. Причина смерти Маккензи выглядела абсолютно убедительно и правдоподобно. Это было необходимо. Ведь он был единственным человеком, который мог проследить всю цепь событий. Кроме того, он набирал и знал исполнителей.

— Тоже убиты! — воскликнул Майкл.

— Необходимость.

— А Брэдфорд? Тоже необходимость?

— Естественно. Ведь он сумел меня вычислить.

— Теперь вы видите закономерность, Калязин?! — заорал Хейвелок, не сводя глаз с Пирса. — Убивать, убивать, убивать... Алексей, вы помните Ростова?

— Да, помню.

— Мы были с ним противниками. Но он был достойным человеком. Его они тоже убили. Всего несколько часов назад. Они возвращаются и уже маршируют.

— Кто они? — с тревогой переспросил русский, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Военная контрразведка. Маньяки из ВКР.

— Не маньяки, — негромко и уверенно возразил Пирс. — Это преданные делу люди, хорошо понимающие глубинные причины вашей ненависти и вашей лживости. Это люди, которые не поступятся принципами Советского Союза, не станут спокойно наблюдать, как ваша отвратительная ложь расползается по земному шару, как вы науськиваете на нас весь мир... Пришло наше время, Алексей. Вы должны быть с нами.

Калязин, часто моргая слезящимися глазами, повернулся к Артуру Пирсу. Очень медленно он покачал головой и прошептал:

— Нет... я никогда не вернусь к вам.

— Что?

— Вы не имеете права говорить от имени России, — произнес старик. Голос его внезапно окреп. Казалось, что он заполнил комнату. — Вы слишком легко убиваете... вы убили самых дорогих для меня людей. Вы произнесли веские слова, в них есть доля истины... но в ваших делах... В ваших делах нет правды! Вы — хищники! — Внезапно Калязин рванулся к Пирсу, навалился на него своим тщедушным телом и ссохшимися старческими руками схватил пистолет за ствол. — Беги, Михаил! Беги!

Раздался глухой звук выстрела. Пуля попала старику в живот. Но он все еще цеплялся за «памятливого».

— Беги!.. — Предсмертный хрип прозвучал как последний приказ Парсифаля.

Хейвелок прыгнул в сторону и толкнул Дженну в открытую дверь кухни. Мелькнула мысль броситься на Пирса, но мгновенная оценка ситуации заставила его отказаться от этого решения. Умирающий Калязин все еще висел на «путешественнике», но тот уже почти освободил руку с пистолетом. Через мгновение будет поздно.

Майкл влетел в кухню, захлопнув дверь за собой, и едва не сбил с ног Дженну. В каждой руке она держала по кухонному ножу. Майкл схватил тот, что покороче, и они выскочили из дома.

— В лес! — крикнул Майкл. — Калязин его задержит! Быстрее! Ты — направо, я — налево! — Уже мчась со всех ног по мокрой скользкой траве, он добавил: — Встречаемся там через пару сотен ярдов!

— Где тропа?

— Не знаю!

— Он станет ее искать!

— Да!

Пять выстрелов прогремели один за другим. Но стреляли не из одного, а из двух пистолетов.

Хейвелок и Дженна разделились. Майкл зигзагами бросился налево к темнеющему ряду деревьев. На бегу он еще успел оглянуться. Трое. Пирс отдавал распоряжения вслед двум другим, с фонарями и пистолетами в руках, которые только что миновали размокшую дорогу у дома и тоже разделились, начиная преследование.

Майкл добежал до зарослей высокой травы на опушке и нырнул в спасительную темноту леса. Он сбросил пиджак и, юркнув в густой сырой подлесок, пополз направо к краю зарослей, стараясь держать пятна фонарей в поле зрения. Слякоть под ногами и мокрая густая листва мгновенно пропитали влагой одежду. Границу высокой травы он выбрал своей линией фронта. Шум дождя заглушал звуки его передвижения. Преследователь подойдет быстро, но потом вынужден будет притормозить — из-за высоких зарослей и чувства самосохранения.

Источник света приближался. Майкл затаился у крайних к поляне кустов. Как он и ожидал, преследователь замедлил шаги и начал шарить фонарем по сторонам. Потом он двинулся дальше. Луч фонаря метался из стороны в сторону, когда он раздвигал рукой густые заросли.

Пора! Майкл выкатился на траву и вскочил на ноги. Чужая спина оказалась прямо перед ним. Он прыгнул, крепко сжимая в руке нож. В тот момент, когда клинок вонзился в спину убийцы, левой рукой Майкл зажал ему рот. Оба плюхнулись в грязь. Майкл яростно работал ножом, пока не почувствовал, что все кончено. Он вырвал из мертвой руки пистолет и повернул к себе голову трупа. Это был не Артур Пирс. Майкл дотянулся до фонаря, выключил, его и на всякий случай сунул за пояс.

* * *

Дженна бежала по узкой тропинке мимо темной стены кустов и деревьев. Может, это и есть та самая тропа — «семьдесят три шага от кизилового дерева»? Если так — это направление становится зоной ее ответственности. Здесь никто не должен пройти. Для этого есть один единственный способ. Крайне неприятный и просто страшный.

Конечно, ей приходилось так поступать и раньше, но каждый раз она была в ужасе от предстоящего и испытывала отвращение по завершении дела. Впрочем, времени на раздумья и переживания нет. Дженна оглянулась. Луч фонаря, двигаясь по широкой дуге, смещался в сторону тропы! Она вскрикнула коротко, но достаточно громко для того, чтобы быть услышанной. Луч света замер на пару секунд, немного пометался из стороны в сторону и стал приближаться, дергаясь в такт шагам. Человек бежал по тропе.

Дженна спряталась под густым, раскидистым кустом у края дорожки, крепко держа нож длинным лезвием вверх. Прыгающий луч фонаря был все ближе. Ноги преследователя тяжело чавкали по грязи, слышалось громкое дыхание. Преследователь бесстрашно мчался на крик безоружной женщины.

Десять футов, пять... пора!

Дженна, сосредоточив все внимание на темной фигуре позади прыгающего источника яркого света, резко выпрямилась и выбросила вперед руку с ножом. Контакт был тошнотворным. Человек по инерции со всего маху буквально напоролся на нож. Из-под длинного лезвия ударила струя крови.

Дикий животный вопль вырвался из его глотки, и он рухнул лицом вперед.

Дженна повалилась на траву рядом, хватая широко открытым ртом воздух. Она судорожно возила рукой по жидкой грязи, по мокрой траве, пытаясь стереть теплую кровь. Потом она выключила валяющийся фонарь, отползла за кусты и только после этого позволила себе не сдерживать приступ рвоты.

* * *

Услышав дикий предсмертный крик, Майкл на мгновение зажмурился, но тут же открыл глаза и возблагодарил судьбу, ибо понял, что кричал мужчина. Значит, Дженна сделала свое дело; она справилась с человеком, которого послали убить ее. Майкл не сомневался, что это был не Пирс. Он помнил диспозицию противника. Пирс, посылая своих бандитов, находился на левом краю, ближе к дому. Так они и двинулись вперед веером, не меняя расположения.

Даже густая листва не укрывала от проливного дождя. Майкл вымок насквозь. Не лучше чувствовал себя сейчас, наверное, и Артур Пирс, прячущийся где-то здесь, на обширной территории, примыкающей к дому Калязина.

Мелькнет ли где-нибудь еще один луч света? Пожалуй, нет... включенный фонарь — прекрасная мишень, Пирс не такой дурак, чтобы не понимать этого. Теперь в ночном лесу затаились два хищника, выслеживающих один другого. Но у одного было преимущество — преимущество на уровне инстинкта. Лес всегда был добр к Михаилу Гавличеку. Лес был ему другом и давал убежище. Майкл не боялся мрачных дебрей; они много раз спасали его, укрывали от убийц в военных мундирах, охотящихся на ребенка, отец которого был их врагом.

Он быстро пополз через подлесок, напрягая зрение и слух и пытаясь в шуме дождя и листвы выделить посторонний звук. Он двигался по дуге, автоматически фиксируя обстановку. В частности, он обратил внимание, что не обнаружил еще ни одной тропинки. Там, в доме, он, чтобы сбить с толку Пирса, наобум брякнул о дюжине троп, ведущих в ущелье Сенеки. На самом деле он не знал даже расположения единственной, так как ему ни разу не довелось бывать в лесу позади дома Зелинского-Калязина.

Он продолжил свое движение по дуге сквозь кустарник. Стволы деревьев служили ему крепостными стенами, из-за которых он вглядывался в темноту леса.

Звук! Где-то впереди негромко чавкнуло, словно кто-то осторожно вытянул ступню или колено из грязи.

Свет — это мишень... Да, свет — это хорошая мишень.

Майкл пополз назад по своей воображаемой дуге. Пятнадцать, двадцать, тридцать футов... Он искал, нащупывал в темноте то, что ему было нужно — крепкую ветку. И он нашел ее.

Молодое деревце, высотой не более четырех футов, прочное, с упругими ветвями.

Хейвелок достал из-за пояса фонарь, взятый у убитого «путешественника», и положил его на землю. Потом снял рубашку и расстелил ее перед собой.

Через тридцать секунд фонарь был надежно упакован в рубашку. Для следующего этапа Майкл оставил свободными рукава. Привстав на коленях, он аккуратно привязал сверток к нижней ветке и слегка потянул за него, проверяя конструкцию на прочность.

После этого он включил фонарь, качнул ветку и быстро переместился вправо. Укрывшись за толстым стволом, Майкл видел колеблющийся свет. Он ждал, подняв пистолет и изготовившись стрелять на звук.

Вскоре послышалось чавканье осторожных шагов. Звук приближался. Потом на фоне густых зарослей Майкл смог различить силуэт.

Пирс пригнулся, стараясь оставаться незамеченным, и вытянул руку. Три приглушенных хлопка последовали один за другим.

— Ты проиграл, — прошептал Майкл, нажимая на спусковой крючок. Убийца с Коста-Брава вскрикнул и качнулся назад. Майкл выстрелил еще раз. Тело тяжело плюхнулось наземь, и наступила тишина. Сотрудник ВКР был мертв. — Ты никогда не знал леса, — сказал Майкл. — Я узнал его благодаря таким, как ты.

* * *

— Дженна! Дженна! — вопил он, продираясь через кусты на открытое пространство. — Все кончено! Выходи на поляну! На поляну!

— Михаил! Михаил!

Майкл видел, как Дженна медленно, неуверенно идет в темноте, выбирая дорогу. Наконец она заметила его и пустилась бежать. Он помчался навстречу, разбрызгивая лужи, потому что не мог ждать, пока она преодолеет расстояние, разделяющее их.

Они обнялись. Окружающий мир на какое-то время прекратил свое существование. Холодный дождь барабанил по его обнаженной спине, но Майкл не обращал на него внимания, согреваемый ее руками. Дженна прижалась щекой к его лицу и прошептала:

— Здесь много тропинок?

— Я не нашел ни одной.

— Значит, я нашла ту, что нам нужна. Пошли, Михаил. Надо спешить!

* * *

Вернувшись в дом, они накрыли тело русского старика одеялом, чтобы не видеть искаженного смертельной мукой лица.

— Пора, — произнес Майкл и снял телефонную трубку.

— Что случилось? — спросил президент Соединенных Штатов звенящим от напряжения голосом. — Я пытаюсь связаться с вами всю ночь!

— Все кончено, — ответил Майкл. — Парсифаль мертв. Мы добыли документы. В письменном докладе я изложу все, что, по моему мнению, вам следует знать.

Долгое молчание в трубке свидетельствовало о неподдельном изумлении. Наконец Беркуист прошептал:

— Надеюсь, вы не станете лгать.

— Стану, но не об этом.

— О чем же, по вашему мнению, мне следует знать? — воскликнул Беркуист, частично восстановив дар речи.

— Обо всем, что имеет отношение к вашей непосредственной и чрезвычайно трудной работе.

— Где вы находитесь? Я вышлю войска вам на помощь, только доставьте сюда эти документы!

— Нет, господин президент. Мы должны еще заехать к одному человеку по кличке Босуэлл. Но перед этим я намерен сжечь документы. Они существуют в единственном экземпляре, и я их уничтожаю. Так же как и историю болезни.

— Вы достали?..

— Я все изложу в докладе. Поверьте, у меня есть серьезные причины поступить таким образом. Я не знаю, что может произойти с ними в ближайшем будущем. То есть знаю, но не могу быть полностью в этом уверен. Все началось здесь, пусть здесь и закончится навсегда.

— Понятно. — Беркуист помолчал. — Я не могу повлиять на ваше решение. Я не могу помешать вам.

— Это верно.

— Хорошо. Я не буду и пытаться. Хотелось бы думать, что я разбираюсь в людях. Вам следовало бы занимать мое место. По крайней мере, вам полагается... Что может сделать для вас благодарная страна и лично ее чрезвычайно признательный президент?

— Оставить меня в покое, сэр. Оставить в покое нас.

— Хейвелок!

— Да, сэр.

— Но как я могу быть уверен? Уверен в том, что вы их сожгли?

— Парсифаль как раз хотел, чтобы у вас такой уверенности не было. Понимаете, он хотел, чтобы это не повторилось. Больше не должно быть Мэттиасов. Время суперзвезд кончилось. Поэтому он и не хотел давать вам стопроцентной гарантии.

— Мне предстоит все это хорошенько обдумать, не так ли?

— Неплохая идея.

— Мэттиас умер сегодня вечером. Поэтому я и разыскивал вас.

— Он умер уже давно, господин президент.

Эпилог

Осень. Нью-Гэмпшир то скрывался в серой мгле холодных арктических туманов, то вновь расцветал яркими переливами осеннего многоцветья. Солнце упорно не желало отступать перед приближающейся зимой и продолжало одаривать землю живительным теплом.

На закрытой, веранде, превращенной по настоянию Дженны в рабочий кабинет, Хейвелок закончил говорить по телефону и положил трубку. Когда они только осматривали свое будущее жилище, Дженна заметила, как Майкл, выйдя из гостиной этого старинного особняка, замер на пороге, пораженный пейзажем в огромных окнах веранды. Письменный стол, книжные шкафы вдоль стены, набор разнообразной по стилю, но удобной мебели превратили пустующее пространство в светлую, воздушную комнату, отгороженную от внешнего мира прозрачными стенами. За этими стенами открывался вид на поля и дальний лес, который так много говорил его сердцу. Дженна хорошо понимала Майкла, и он платил ей любовью за это понимание. Из этого необычного места он видел совсем не то, что могли увидеть другие. Перед ним были не просто высокая трава и стена деревьев в отдалении. Нет. Он видел постоянно меняющийся ландшафт, который столь часто служил ему убежищем.

В нем все еще продолжали жить воспоминания о схватках и борьбе не на жизнь, а на смерть. Неожиданно они вспыхивали со страшной силой, заставляя его двигаться... Двигаться в прямом смысле слова, чтобы убежать от них, подавить их. От них трудно избавиться; для этого потребуется время. Многие месяцы, а может, и годы.

Он жил как в лихорадке, потому что вы, негодяи, отравили его. Он неистовствовал... в ожидании следующей дозы...

Так сказал ныне покойный доктор Мэтью Рандолф о человеке, который тоже умер... И о многих других.

Они с Дженной не раз возвращались к этой проблеме. Лихорадочное возбуждение время от времени охватывало его, и единственным лекарством, которое ему помогало, оставалась Дженна. Они отправлялись в далекие прогулки. Майкл пускался бежать и бегал до тех пор, пока пот не заливал глаза, а сердце начинало колотиться. Но лихорадочное состояние проходило, заряд взрывчатки в его черепе рассасывался — звуки выстрелов смолкали.

Он стал лучше спать, а если и просыпался неожиданно, то тянулся к ней, а не к оружию под подушкой. В их доме не было оружия. У них никогда не будет его, где бы они теперь ни жили.

Хлопнула входная дверь.

— Михаил! — послышался веселый голос из гостиной.

— Я здесь! — Он повернулся в своем кожаном вращающемся кресле — последнем приобретении Дженны для обстановки кабинета.

Дженна вошла в залитое светом помещение. Ее длинные светлые локоны выбивались из-под темной вязаной шапочки, твидовое пальто застегнуто на все пуговицы. Осенняя свежесть давала знать о себе. Она опустила на пол парусиновую сумку, подошла и чмокнула Майкла в губы.

— Здесь книги, которые ты просил. Никто не звонил? Меня ввели в Комитет по студенческим международным обменам. Похоже, сегодня вечером мне предстоит позаседать.

— Точно. В восемь часов у декана Крейна.

— Здорово!

— Ты довольна?

— Я чувствую, что смогу принести пользу. Нет, правда. И дело не только в знании языков. Я способна лучше других разбираться в бюрократической правительственной писанине и отбирать наиболее способных ребят. Временами мне ужасно трудно оставаться честной. Мне кажется, что я делаю что-то не то.

Они рассмеялись. Хейвелок взял Дженну за руку.

— Звонил еще кое-кто.

— Кто?

— Беркуист.

Дженна окаменела.

— Он не пытался связаться с тобой с того времени, как ты представил свой доклад.

— Президент уважил мою просьбу. Я просил его оставить нас в покое.

— Тогда зачем же он звонил? Что еще хочет?

— Ничего. Он решил, что мне надо рассказать новости.

— Какие?

— Лоринг поправился, но на оперативную работу он не вернется.

— Я очень рада. И тому, и другому.

— Надеюсь, что он это переживет.

— Наверное. Они сделают его стратегом.

— Именно это я и предложил.

— Я так и думала.

Майкл отпустил ее руку и сказал:

— А Деккер не выжил.

— Как?!

— Это случилось давно, они просто скрывали. Да простит меня Бог, с ним поступили великодушно. На следующее утро после «Ущелья Сенеки»; он вышел на улицу. Люди Пирса ждали его в машине. Охрана не успела дернуться, как он шагнул под пули. И умер с «Боевым гимном Республики» на устах. Капитан-лейтенант искал смерти.

— Смерть фанатика.

— Бессмысленная. Он решил, что все кончено. А ведь еще мог принести немало пользы.

— Теперь это — история, Михаил.

— Да, история, — согласился Хейвелок.

Дженна подошла к парусиновой сумке и извлекла из нее книги.

— Я пила кофе с Харри Льюисом. Сдается мне, он собирается с духом, чтобы признаться тебе.

— Березка, — улыбнулся Майкл. — Об этом он станет рассказывать своим внукам. Он им поведает, как профессор Харри Льюис был тайным агентом и даже имел секретный псевдоним.

— Мне кажется, что он не очень гордится этим.

— Почему нет? Харри не сделал ничего плохого и действовал лучше многих иных. Кроме того, не забывай, что он предложил мне работу, которая по странному совпадению мне очень нравится... Давай как-нибудь пригласим профессора с женой на ужин, а когда зазвонит телефон, — я об этом позабочусь, не сомневайся! — я подниму трубку и скажу, что вызывают Березку.

— Нет, Михаил, ты неисправим, — рассмеялась Дженна.

— Мне тревожно, — произнес Майкл без улыбки.

— Это из-за звонка президента.

— Что-то мне очень тревожно, — проворчал он.

— Ну, в таком случае пошли гулять.

* * *

Они поднялись по крутому склону холма, расположенного в нескольких милях к западу от их дома. Высокая трава стелилась под ветром. По ярко-синему небу неслись редкие, растрепанные облака. С севера на юг, огибая холм, текла река. Ветер гнал рябь по воде, река блестела и переливалась золотом, в которое макали ветви прибрежные деревья.

— Мы как-то устроили пикник в Праге, — сказал Майкл, глядя вниз. — Помнишь? Там над холмом тоже была река.

— Мы и здесь можем устроить пикник, — ответила Дженна, не сводя с него глаз. — Холодное вино, салат и эти ужасные твои любимые сандвичи.

— Ветчина, сыр, сельдерей, лук и горчица.

— Точно, — улыбнулась Дженна. — К сожалению, такое не забывается.

— Если бы я был знаменитым, то этот сандвич назвали бы моим именем, и он оказался бы в меню каждого американского дома.

— В таком случае лучше постарайся оставаться безвестным как можно дольше, дорогой.

Внезапно улыбка с его лица исчезла.

— Ты сильнее меня, Дженна.

— Если тебе так хочется — пожалуйста. Но это неправда.

— Эта тревога... Она не отпускает меня.

— Это депрессия, Михаил. Она постепенно пройдет. Ты это знаешь не хуже меня.

— Да, но когда мне становится плохо — мне нужна ты. А у тебя такого не бывает.

— Почему? Я очень в тебе нуждаюсь.

— Не в этом смысле.

— Понимаешь, мне не пришлось пережить то, что пережил ты. Есть еще один важный фактор. Бремя ответственности всегда лежало на тебе, а не на мне. Любое решение, которое ты принимал, стоило тебе нервных затрат. Тебе, а не мне. Я всегда могла спрятаться за твоей спиной. Я просто не смогла бы сделать того, что делал ты. Просто потому, что я слабее тебя.

— Неправда.

— Ну, скажем, я не такая выносливая. Это правда. Все те недели, когда я бежала, как очумелая, я не могла ни о чем думать. Мне надо было остановиться, перевести дух. У меня просто не было сил соображать. Не могу объяснить почему. Не могла и все. А ты — мог. И в детстве, и взрослым. Теперь ты расплачиваешься за то, что сделал... за то, что сделали с тобой. Но это пройдет. Уже проходит.

— В детстве... — эхом откликнулся Майкл, глядя вдаль. — Я его вижу, этого мальчишку, чувствую, но на самом деле совсем не знаю. Помню, когда ему становилось страшно, хотелось есть или он боялся уснуть, он в сумерках забирался на дерево и высматривал вражеские патрули. Если никого поблизости не было, он спускался вниз и начинал носиться по полям... Он бегал что было сил и через некоторое время начинал чувствовать себя лучше, как-то увереннее. Потом он находил какой-нибудь окоп, овраг, брошенный амбар и засыпал. Шестилетка получал своего рода допинг в виде дополнительной порции кислорода. Это помогало, что и было самым главным. Лихорадка проходила.

Дженна коснулась его руки, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Беги, Михаил. Беги вниз по склону и подожди меня там. Но только ты сам! Ну, давай, лентяй! Вперед!

И он побежал — широкими, размашистыми шагами, чувствуя твердую землю под ногами. Ветер бил в лицо, холодил тело, наполнял новым дыханием. Сбежав с холма, он остановился, глубоко дыша. Непроизвольный смех облегчения вырвался из груди. Лихорадка отступила; скоро она исчезнет вовсе. Как тогда.

Майкл взглянул на вершину холма. За спиной Дженны на ярко-голубом небе сияло солнце. Захлебываясь воздухом, он закричал:

— Эй, лентяйка! Поторопись-ка! Я заставлю тебя бежать до самого дома. До нашего дома!

— У порога я подставлю тебе ножку, — прокричала в ответ Дженна, быстро шагая вниз. — Ты знаешь, это я умею!

— Это тебе не поможет! — Майкл вытащил из кармана блеснувший на солнце металлический предмет и помахал им над головой. — У меня есть ключ от дверей. От наших дверей.

— Дурачок! — откликнулась Дженна, переходя на бег. — Ты же не запер их! Мы никогда не запираем дверей! Она с разбегу бросилась ему в объятия.

— И не будем, — тихо проговорил Майкл. — Никогда.

Примечания

1

Ради Бога, перестань! Что ты тут делаешь?! Прочь! (чешск.)

2

Билет до Венеции. Первый класс (ит.)

3

Путь тридцать шесть (ит.)

4

Помогите! (ит.)

5

Конечно (ит.)

6

Графиня (ит.)

7

Сотрудник ЦРУ, который после увольнения со службы написал книгу с разоблачениями тайных операций Управления. Книга вызвала большой общественный резонанс.

8

В отсутствие (лат.).

9

Администрация вокзала (ит.).

10

Да! Конечно. Красивая девушка! (ит.).

11

В чем же дело? (ит.).

12

Капитан — прекрасный моряк! Самый лучший! (ит.).

13

Стальная или чугунная парная тумба, укрепляется на палубе судна или на причале и служит для закрепления троса — швартовного или буксирного.

14

В данном случае швартовный трос.

15

На помощь! Скорее! (ит.).

16

На помощь! Спасите! (ит.).

17

На помощь! Спасите! (ит.).

18

Ошибка! (ит.).

19

(51 — 96 гг.) — римский император с 81 г. Из династии Флавиев. Воевал с даками. Убит в результате дворцового переворота.

20

Что вы сказали? (ит.).

21

Живо! (ит.).

22

Трилистник! Трилистник! (ит.).

23

Внимание! Чрезвычайное положение! (ит.).

24

Что случилось? Какой? Иду! (ит.).

25

Red (англ.) — Рыжий.

26

Адрес Белого дома: 1600, Пенсильвания-авеню, Вашингтон, округ Колумбия.

27

Один из заместителей директора ЦРУ, руководитель контрразведывательного департамента Управления. Был одержим идеей поиска советских тайных агентов в недрах Центрального разведывательного Управления. Своими необоснованными подозрениями нанес огромный урон действиям ЦРУ. Восстановил сотрудников друг против друга, деятельность советского отдела оказалась практически парализованной. Уволен со службы.

28

Матерь Божья! (ит.).

29

Наркотики (ит.).

30

Контрабанда (ит.).

31

Кухня (ит.).

32

Эй! Чего надо? (ит.).

33

Моя жена. (ит.).

34

Я очень беспокоюсь, синьор майор. У меня роман с молодой француженкой. Моя жена что-то подозревает! (ит.).

35

В чем дело? (ит.).

36

Кончай скорее (ит.).

37

Скажите, пожалуйста! Где аэропорт? (фр.).

38

Как поживает ваша дочь Клоди? (фр.).

39

Дерьмо! (фр.).

40

Как вы поживаете? (чешск.).

41

Земляк (чешск.).

42

Моя вина (лат.).

43

Набережная в Париже, на которой расположено здание Министерства иностранных дел Франции. Название набережной часто переносится и на МИД страны.

44

Организация стран — экспортеров нефти.

45

Учение Фомы Аквинского, соединившее христианские догматы с методом Аристотеля. В XIII в. занял господствующее место в схоластике.

46

Мор Томас (1478 — 1535), английский гуманист, государственный деятель и писатель. Автор сочинения «Утопия», в котором описывает идеальный строй фантастического общества. Канцлер Англии (1529 — 1535). Обвинен в государственной измене королем Генрихом VIII и казнен. Канонизирован Ватиканом в 1935 г..

47

По конституции США президентом может быть только уроженец этой страны.

48

Название корабля, на котором группа английских переселенцев-пуритан (так называемых «отцов-пилигримов») прибыла в 1620 г. в Северную Америку. От них происходят многие аристократические семьи США.

49

Дорогое французское вино.

50

Конференция (фр.).

51

Да здравствует любовь французских джентльменов (фр.).

52

Арий (ум. в 335 г.) — священник из г. Александрия, зачинатель «арианства» — течения в христианстве IV-VI вв. Арианство осуждено как ересь двумя Никейскими церковными соборами. Автор (или персонаж) ошибается — соборы состоялись в 325 и 381 гг., т.е. в IV веке.

53

Хейвелок и автор ошибаются. Рейхсфюрер — высший чин в СС. В гитлеровской Германии звание рейхсфюрера носил один из ближайших подручных Гитлера (рейхсканцлера) — Генрих Гиммлер.

54

Да, господин президент (фр.).

55

Престижные некоммерческие центры, ведущие исследования стратегического характера, главным образом по политическим и экономическим как глобальным, так и национальным проблемам.

56

Дворец легендарного короля Артура, в котором собирались рыцари «Круглого стола». Во времена Джона Кеннеди Камелотом называли Белый дом и ближайшее окружение президента.

57

Торжественный, медленный бальный танец, распространенный в Европе в XVI веке.

58

Fiery Run — Огненный ручей (англ.).

59

Fox Hollow — Лисья нора (англ.).

60

Министр вооружения и боеприпасов гитлеровской Германии, один из главных военных преступников.

61

Pool — пул, американская разновидность бильярда.

62

От англ. So(und) Na(vigation) R(anging) — звуковая навигация и определение дальности; гидролокатор.

63

От англ. So(und) Na(vigation) R(anging) — звуковая навигация и определение дальности; гидролокатор.

64

Сорт мягкого сыра, отличающийся весьма пикантным запахом.

65

Святая святых (лат.).

66

И так далее (лат.).

67

При отсутствии одной из сторон (лат.).

68

Одна из известнейших картин американской живописи кисти Гранта Вуда. Изображает пожилую фермерскую пару на фоне церкви.

69

Савонарола Джироламо (1452 — 1498) — настоятель доминиканского монастыря во Флоренции. Обличал папство, призывал церковь к аскетизму. Отлучен от церкви и сожжен на костре.

70

В Заливе Свиней на Кубе в 1961 г. ЦРУ предприняло попытку вооруженного вторжения на остров после прихода к власти Ф. Кастро. Попытка провалилась, а последовавший за этим грандиозный скандал привел к реорганизации Управления и смещению его директора.

71

Nuclear Contingency Committee — в точном переводе означает: Комитет ядерного планирования ответных действий.

72

НОРАД — объединенное командование ПВО Североамериканского континента. ДЬЮИ — линии дальнего радиолокационного обнаружения.

73

Намек на визит Н. С. Хрущева в ООН, когда он в знак протеста снял ботинок и стучал им по пюпитру в зале Генассамблеи.

74

Босуэлл Джеймс (1740 — 1795) — английский писатель. Книга «Жизнь Сэмюэля Джонсона» — образец мемуарной литературы, а ее автор стал фигурой нарицательной.

75

Джонсон Сэмюэль (1709 — 1784) — английский писатель и лексикограф, автор многочисленных афоризмов. Стал фигурой нарицательной. В английском языке возник термин «джонсианизм».

76

В греч. мифологии сын нимфы Харикло и ее супруга Эвера, знаменитый слепой прорицатель из Фив.

77

В ветхозаветных преданиях сын Абрахама (Авраама) и его служанки Агари.

Content

Роберт Ладлэм
Мозаика Парсифаля

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Книга вторая

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Книга третья

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Эпилог

Примечания