Роберт Ладлэм

Патрульные апокалипсиса

Я редко пишу посвящение длиннее двух-трех строк. На этот раз все обстоит иначе, и причина понятна.

Моей прелестной и чуткой супруге Мэри, с которой мы прожили сорок с лишним лет, а также нашим детям — Майклу, Джонатану и Глинис, которые всегда оставались сильными и решительными и с неизменным юмором (отличительной чертой нашей семьи) относились ко всему, что бы ни происходило. Они просто не могли бы быть лучше, и мне никогда сполна не выразить им мою любовь и благодарность.

«Вашего отца сняли с операционного стола и переводят на реабилитационный этаж».

«Кто его понесет?»

Блестящему кардиологу доктору медицины Джеффри Бендеру и великолепному кардиологу доктору Джону Элефтериадесу, а также всей хирургической команде и всем сотрудникам Йельской больницы в Нью-Хэйвене, чьи знания и забота выше всяких похвал. (Хотя весьма спорно, чтобы меня можно было назвать замечательным пациентом, — убедительных доказательств тому, к сожалению, нет.)

Нашему племяннику доктору Кеннету М.Кернсу, тоже необыкновенному хирургу, который относится к своему отнюдь не святому дядюшке с терпением, присущим лишь мученикам. Кстати, Кен, спасибо за листерин. А также его брату Дональду Кернсу, доктору физики, специалисту по ядерной медицине. (И как это мне пофартило жениться на девушке из такой интеллигентной семьи?) Спасибо, Дон, за то, что ты каждый день звонил и посещал меня. А также вашим коллегам докторам Уильяму Прескенису и Дэвиду (Герцогу) Гризэ из пульмонологической команды. Я слышал, вы потрясные ребята, и изо всех сил стараюсь вести себя пристойно.

Нашему кузену А.С. (Иззи) Ридуча и его жене Дженет, которые всегда были рядом в нужный момент.

Докторам Чарльзу Огенброну и Роберту Грину из клиники Скорой помощи при Норуокской больнице в штате Коннектикут и всем замечательным людям, которые сделали все, чтобы очень больной незнакомец обрел надежду еще раз увидеть восход солнца.

Наконец, невзирая на все усилия удержать случившееся от огласки, — всем знакомым, друзьям и тем, кого я никогда не видел, но безусловно считаю своими друзьями, в знак признательности за открытки и письма с выражением наилучших пожеланий. Они были с благодарностью получены и жадно прочитаны.

И последнее: давайте отбросим мрак — даже в худшие времена всегда случается что-то забавное. Через день или два после операции во время обычной ванны сердобольная няня мыла меня губкой, затем перевернула на спину и с большим достоинством, но с чертиком в глазу, сказала: «Не волнуйтесь, мистер Л., я по-прежнему буду с уважением относиться к вам утром».

Аминь. И снова всем моя глубокая благодарность. Теперь я готов бежать марафон.

Роберт Ладлэм

Для любого здравомыслящего человека всегда было необъяснимой загадкой то, как нацистский режим систематически творил зло. Словно этакая моральная черная дыра, он не подчинялся законам природы, будучи сам частью этой природы.

Дэвид Энсен, «Ньюсуик» от 20 декабря 1993 г.

Пролог

Высоко в австрийских горах Хаусрюк, на альпийской тропе мел снег и дул холодный северный ветер. Между тем далеко внизу долину покрывали крокусы и нарциссы — цветы ранней весны. На этой тропе не было ни пограничного поста, ни перевалочного пункта между горными хребтами. В сущности, это место не значилось ни на одной карте для общего пользования.

По крепкому мосту, сколоченному из толстых перекладин, с трудом могла проехать одна машина, он был переброшен над пропастью в семьдесят футов шириной. В нескольких сотнях футов под ним с грохотом несся стремительный поток, вытекавший из реки Зальцах. Перейдя через мост и пробравшись сквозь лабиринт меченых деревьев, можно было попасть на тайную тропу, вырубленную в горном лесу, крутую и извилистую, длиной более семи тысяч футов. Она приводила в укромную долину, поросшую крокусами и нарциссами. На равнине было значительно теплее, — зеленели поля и деревья... Здесь располагался комплекс небольших строений; их крыши были закамуфлированы диагональными полосами под цвет земли. Неразличимые с высоты, они казались частью горного пейзажа. Здесь находилась штаб-квартира Bruderschaft der Wacht — Братства дозорных, зародыш германского «четвертого рейха».

Двое мужчин в плотных куртках, меховых шапках и альпийских ботинках на толстой подошве пересекали мост, отворачиваясь от колющего снега. Когда они, пошатываясь, добрались до конца, заговорил американец, который шел впереди.

— Хотелось бы никогда больше не ходить по этому мосту. — Он стряхнул снег с куртки и, стянув перчатки, стал растирать лицо.

— Однако придется вернуться, герр Лесситер, — заметил, широко улыбаясь, пожилой немец и остановился под деревом, чтобы стряхнуть снег. — Не огорчайтесь, майн герр: не успеете опомниться, как на вас повеет теплом и ароматом цветов. Здесь, на такой высоте, еще зима, а внизу уже весна... Следуйте за мной, наш транспорт прибыл.

Издали донеслись выхлопы, и мужчины быстро зашагали, огибая деревья; немец шел впереди. Вскоре они оказались на небольшой поляне, где стояла машина, похожая на джип, но гораздо больше и тяжелее; толстые шины были в глубоких вмятинах.

— Вот это машина! — воскликнул американец.

— Можете гордиться ею — она amerikanisch[1]. Построена по нашим спецификациям в штате Мичиган.

— А что с заводами «Мерседес»?

— Чем ближе, тем опаснее, — ответил немец. — Если хочешь строить на своей территории, не надо пользоваться собственными ресурсами. Вскоре вы увидите объединенные усилия многих стран — уверяю вас, их наиболее алчные бизнесмены, коммерсанты будут скрывать своих клиентов и поставки для получения сверхприбылей. Конечно, когда товар поставлен, прибыли становятся пороховой бочкой, а поставки должны идти своим чередом, пожалуй, более засекреченным способом. Так уж принято в мире, ja[2]?

— Несомненно. — Лесситер с улыбкой снял меховую шапку и вытер пот со лба.

Лесситер был человеком среднего возраста, чуть ниже шести футов, с резкими чертами узкого лица, легкой сединой на висках и морщинками в углах глубоко посаженных глаз. Идя к машине, он нарочно отставал на несколько шагов от своего спутника, но ни спутник, ни шофер не видели, как Лесситер то и дело вытаскивал из кармана дробинки и бросал в прибитую снегом траву. Он проделывал это уже целый час — с тех пор, как они сошли с грузовика на альпийской дороге, проходившей между двух горных деревень. Дробинки излучали радиацию, легко уловимую ручным сканером. Там, где остановился грузовик, Лесситер отстегнул от пояса электронный передатчик и, сделав вид, будто поскользнулся и упал, спрятал его между двух больших камней. Теперь весь путь легко проследить: у тех, кто по нему пойдет, стрелка здесь резко подскочит вверх и раздастся пронзительный звук.

Лесситер, агент глубокого залегания, занимался крайне рискованным делом — работал на американскую разведку. Он владел несколькими языками, и настоящее имя его было Гарри Лэтем. В тайных архивах ЦРУ он значился под кодовой кличкой Шмель.

Спуск в долину заворожил Лэтема. Раза два-три он совершал восхождения с отцом и младшим братом, но то были горы Новой Англии, не столь высокие и величественные. Здесь же, по мере того как они круто спускались вниз, разительно менялись краски и запахи; ветер стал более теплым. Выбросив из карманов все дробинки, Лэтем сидел один в большой открытой машине, вполне подготовившись к тщательному обыску, которому, как он полагал, его непременно подвергнут. Он был взволнован. Многолетний опыт научил его скрывать эмоции, но внутри все горело. Наконец-то! Он все-таки нашел это место! Однако когда они спустились в долину, даже Гарри Лэтем был потрясен увиденным.

На трех квадратных милях плоскогорья разместилась настоящая, искусно закамуфлированная, военная база. Крыши многочисленных одноэтажных построек были выкрашены так, что сливались с окружающей местностью. Над всеми участками полей на высоте пятнадцати футов протянулись веревочные сетки, покрытые прозрачной зеленой маскировочной тканью, — они скрывали проходы из комплекса в комплекс. По этим скрытым «переулкам» ездили серые мотоциклы с колясками — и водители и пассажиры были в униформе; мужчины и женщины проходили подготовку — как физическую, так и академическую. Мужчины, обучавшиеся гимнастике и рукопашному бою, были в трусах, женщины — в трусах и бюстгальтерах. Те, что слушали лекции, носили зеленые маскировочные костюмы. Гарри Лэтема поразило здесь непрестанное движение. В долине ощущалась пугающая напряженность, но ведь таков и сам Брюдершафт, а это его чрево.

— Грандиозное зрелище, nicht wahr[3], герр Лесситер? — крикнул сидевший рядом с шофером пожилой немец, когда они добрались до дороги, проложенной по долине под веревочной сеткой.

— Unglaublich![4]— согласился американец. — Uber phantastische![5]

— Я и забыл, что вы свободно владеете немецким.

— Душа моя здесь. Так было всегда.

— Das ist gut. Naturuch, wir sei recht[6].

— Uber recht. Ich bin der Wahrheit[7]. Гитлер высказал величайшие истины.

— Да, да, разумеется, — улыбнулся немец, бесстрастно глядя на Александра Лесситера, родившегося в Стокбридже, штат Массачусетс, и нареченного Гарри Лэтемом. — Мы едем сейчас в штаб-квартиру. Комендант с нетерпением ждет вас.

«Тридцать два месяца упорного труда по прокладке тернистого извилистого пути вот-вот должны принести свои плоды», — подумал Лэтем. Почти три года, прожитые под чужим именем, похоже, завершились: непрерывные, одуряющие и изматывающие разъезды по всей Европе и Среднему Востоку, рассчитанные не только по часам, но и по минутам, так, чтобы поспеть в нужное место в точное время, где люди могли поклясться, что видели его. А с какими подонками ему приходилось иметь дело: с бессовестными торговцами оружием, чьи сверхприбыли измерялись супертанкерами крови; с королями наркотиков, повсеместно убивающими и уродующими целые поколения молодежи; с прогнившими политиками и даже государственными деятелями, которые к выгоде биржевиков искажали и обходили законы, — теперь все это в прошлом. Позади лихорадочная переправка баснословных сумм на отмывку в швейцарские банки по секретным вкладам с подделанными подписями — все эти неотъемлемые части смертельных игр международного терроризма. Пережитым Гарри Лэтемом кошмарам наяву пришел конец.

— Мы приехали, герр Лесситер, — сказал Лэтему его спутник-немец, когда машина-вездеход остановилась у барака под высоко натянутым зеленым камуфляжем. — Теперь стало гораздо теплее и приятнее, nein?

— Безусловно, — ответил разведчик, вылезая с заднего сиденья машины. — Я даже взмок и этой одежде.

— В помещении вы разденетесь, и к вашему отъезду одежда просохнет.

— Буду весьма признателен. К вечеру я должен вернуться в Мюнхен.

— Да, понятно. Пойдемте к коменданту...

Когда они подошли к массивной черной деревянной двери с алой свастикой, в воздухе послышался гул. Сквозь прозрачное зеленое покрытие видны были большие белые крылья планера, кругами спускавшегося в долину.

— Еще одно чудо, ja, герр Лесситер? Он отрывается от несущего его самолета примерно на высоте тысячи трехсот футов. Naturuch[8], пилот должен быть очень хорошо подготовлен, так как опасны ветры, совершенно непредсказуемые. Планером пользуются лишь в крайнем случае.

— Как он спускается, я вижу. А как поднимается?

— С помощью того же ветра, майн герр, а также ракет. Мы, немцы, создали в тридцатые годы самые совершенные модели планеров.

— Но почему вы не пользуетесь обычными маленькими самолетами?

— С планерами легче. Их можно поднять в воздух с поля, с Weideland[9], с пастбища. Самолет же надо заправлять, обслуживать и держать с ним связь.

— Phantastische! — повторил американец. — И naturuch, у планера почти или совсем нет металлических частей — пластик и непромокаемая ткань. Его трудно уловить радаром.

— Трудно, — согласился нацист нового поколения. — Возможно, но крайне трудно.

— Поразительно, — произнес Лесситер, когда его спутник открыл дверь в штаб-квартиру. — Вас можно поздравить. Ваши меры безопасности не уступают вашей секретности. Великолепно!

Лэтем нарочито небрежно оглядел комнату. Она была просторной. Вдоль стен стояли консоли со сложным компьютерным оборудованием. Перед ними сидели операторы в безупречных униформах — похоже, мужчины и женщины... Что-то в них было странное, не вполне обычное. Что же? И вдруг до Лэтема дошло: все операторы молоды, лет двадцать с небольшим, в основном блондины или светловолосые, с чистой загорелой кожей. Вместе они выглядели необычайно привлекательно — будто рекламное агентство посадило свои модели за компьютеры, желая внушить потенциальным покупателям, что и они будут вот так же смотреться, если приобретут эти компьютеры.

— Все они — специалисты в своей области, герр Лесситер, — произнес незнакомый голос позади Лэтема.

Американец быстро обернулся. Из двери слева вышел мужчина примерно его возраста, в маскировочном костюме и фуражке офицера вермахта.

— Генерал Ульрих фон Шнабе счастлив приветствовать вас, майн герр, — произнес он, протягивая руку. — Мы принимаем живую легенду нашего времени, а это такая честь!

— Вы слишком любезны, генерал. Я всего лишь бизнесмен, поддерживающий деловые отношения с разными странами, но у меня есть определенные убеждения.

— Несомненно, сложившиеся за долгие годы знакомства с миром, nein?

— Можно сказать и так, это вполне справедливо. Принято считать, что цивилизация появилась в Африке, однако со временем другие континенты ее опередили. Она же так и осталась Черным континентом. А северные побережья стали теперь прибежищем для столь же неполноценных народов.

— Отлично сказано, герр Лесситер. И все же вы нажили миллионы, а некоторые утверждают, что миллиарды, — обслуживая чернокожих и темнокожих.

— А почему бы и нет? Помогать им убивать друг друга — что может быть лучше для такого человека, как я?

— Wunderbar[10]. Прекрасно и тонко подмечено... Я видел, как внимательно вы оглядели наших операторов. Вы, конечно, заметили, что все они — арийцы, все до единого. Чистокровные арийцы. Как и остальные в нашей долине. Каждый тщательно отобран, их родословные прослежены, преданность делу абсолютна.

— То, о чем мечтали творцы программы «Дети — ростки будущего», — почтительно произнес американец. — Фермы — точнее усадьбы по производству людей новой расы, где лучших офицеров СС спаривали с сильными тевтонками...

— В Биологиш министериуме установили, что у женщин северной Германии не только лучшая в Европе костная система и исключительная сила, но также ярко выраженная способность подчиняться мужчине, — прервал его генерал.

— Истинная раса господ, — восторженно заключил Лесситер. — Хоть бы эта мечта сбылась!

— В значительной мере она уже сбылась, — спокойно произнес фон Шнабе. — Мы уверены, что многие, если не большинство находящихся здесь, — дети тех детей. Мы выкрали списки у Красного Креста в Женеве и много лет отыскивали семьи, куда были направлены дети по программе «Лебенсборн». «Дети — ростки будущего» — этих молодых людей мы и наберем по всей Европе, — это зонненкинды, Дети Солнца, наследники рейха!

— Невероятно!

— Мы проникаем повсюду, и эти избранники откликаются на наш призыв, поскольку обстановка сейчас такая же, как и в двадцатые годы. Тогда Версальский и Локарнский договоры привели Веймарскую республику к экономическому краху и к притоку нежелательных элементов в Германию. Такой же хаос начался с падением Берлинской стены. Мы перестали существовать как народ: низшие расы, неарийцы, хлынули через наши границы, лишают нас рабочих мест, оскверняют наши моральные устои, превращают в проституток наших женщин, поскольку там, где они жили, это вполне приемлемо. В то время, как у нас абсолютно неприемлемо, и с этим надо покончить! Надеюсь, вы согласны со мной?

— Иначе зачем бы я сюда приехал, генерал? Через Марсель в банки Алжира я переправил миллионы на ваши нужды. Под кодовым именем Bruder — Брат. Полагаю, это вам о чем-то говорит.

— Потому-то я и приветствую вас от всего сердца, как и все наше Братство.

— А теперь давайте перейдем к моему последнему дару, генерал, — последнему, потому что вам от меня уже ничего не потребуется... Это сорок шесть крылатых ракет из арсенала Саддама Хусейна, их спрятали его офицеры, полагая, что он не выживет. В их боеголовках может быть большой заряд взрывчатки или химические вещества — газы, способные поразить целые города. Ракеты, естественно, идут вместе с пусковыми установками. Я заплатил за них двадцать пять миллионов американских долларов. Возместите мне их по возможности, и если сумма окажется меньше, я мужественно перенесу потерю.

— Вы действительно человек великой доблести, майн герр.

Внезапно входная дверь открылась, и в комнату вошел человек в белом комбинезоне. Увидев фон Шнабе, он подошел к нему и протянул запечатанный конверт из бурой бумаги.

— Вот оно, — сказал он по-немецки.

— Danke[11]. — Фон Шнабе вскрыл конверт и вынул из него небольшой пластиковый пакет. — Вы отличный Schauspieler — актер, герр Лесситер, но, по-моему, вы кое-что потеряли. Это только что доставил мне наш пилот.

Генерал вытряхнул себе на руку содержимое пластикового пакета. Это был тот самый передатчик, который Гарри Лэтем спрятал среди камней в горах, на высоте нескольких тысяч футов над долиной. Охоте пришел конец. Гарри быстро поднес руку к правому уху.

— Остановите его! — крикнул фон Шнабе, и пилот завел Лэтему руку за спину. — Никакого цианистого калия, Гарри Лэтем из Стокбриджа, штат Массачусетс, США. Мы планируем для вас нечто другое, блистательное.

Глава 1

Старик, пробиравшийся сквозь заросли, то и дело тер глаза дрожащей рукой — раннее солнце было ослепляюще ярким. Он достиг небольшого выступа на вершине холма — «высоты», как его называли много лет назад, в ту пору, которую старик очень хорошо помнил. С этого поросшего травой выступа отлично просматривалась великолепная усадьба, расположенная в долине Луары. Выложенная плитами терраса находилась в каких-нибудь трехстах метрах под выступом, — к ней вела окаймленная цветами мощенная кирпичом дорожка. В левой руке старик крепко держал тяжелую винтовку с оптическим прицелом, висевшую у него на плече. Скоро появится мишень, такой же старше, как он сам, еще старше. Чудовище в просторном халате. Сегодня ему уже не пить на террасе свой обычный утренний кофе с бренди. Он — само олицетворение зла — упадет мертвый и по иронии судьбы будет лежать среди цветов и несказанной красоты.

Жан-Пьер Жодель, семидесятивосьмилетний старик, некогда отважный руководитель Сопротивления в одной из провинций Франции, пятьдесят лет ждал момента, когда сможет выполнить клятву, данную себе и Господу Богу. Ему не повезло с адвокатами, более того, они оскорбили и осмеяли его, предложив убираться со своими дурацкими фантазиями в сумасшедший дом, где ему и место. А великий генерал Монлюк — истинный герой Франции, сподвижник le grand[12]Шарля де Голля, самого прославленного воина и государственного деятеля. Всю войну он поддерживал постоянную связь с генералом Монлюком по подпольному радио, хотя стань об этом известно, Монлюка ждали бы пытки и расстрел.

Все это merde[13]! Монлюк — перевертыш, трус и предатель! Он льстил наглому де Голлю, поставлял ему никчемную информацию, набивал ему карманы нацистским золотом и снабжал его произведениями искусства. И вот по окончании войны le grand Шарль в эйфории победы назвал Монлюка своим bel ami de guerre[14], человеком, заслуживающим всяческого уважения. Это прозвучало как приказ для всей Франции.

Merde! Как же мало знал де Голль! Монлюк приказал расстрелять жену Жоделя и его пятилетнего первенца! Второго, шестимесячного младенца, пощадили, возможно, его спасло извращенное здравомыслие офицера вермахта, который сказал: «Он ведь не еврей, может, кто-нибудь подберет его».

И кто-то подобрал. Тоже участник Сопротивления, актер из «Комеди Франсез». Он нашел плачущего малыша среди развалин дома на окраине Барбизона, куда пришел следующим утром на тайную встречу. Актер отнес ребенка жене, знаменитой актрисе, обожаемой немцами — без взаимности, ибо она играла по приказу, а не добровольно. А Жодель к концу войны казался своей собственной жалкой тенью — неузнаваемый внешне и неизлечимо больной психически. И он знал это. Три года, проведенные в концентрационном лагере, где он выгружал из газовых печей трупы евреев, цыган и прочих «нежелательных» элементов, довели его почти до безумия. Его шея подергивалась, глаза непроизвольно мигали, он хрипло вскрикивал. Все это шло наряду с разрушением психики. Он не открылся ни сыну, ни приемным родителям мальчика. Скитаясь по чреву Парижа, то и дело меняя имя, Жодель издали наблюдал, как рос и мужал его сын, ставший одним из самых популярных актеров Франции.

Он держался вдали от сына и жил в вечной муке из-за этого чудовища Монлюка, который сейчас появился в глазке телескопического прицела Жоделя. Еще несколько секунд, и обет, данный Богу, будет выполнен.

Внезапно в воздухе раздался свист, и что-то обожгло спину Жоделя. Он выронил ружье, быстро обернулся и, остолбенев, увидел двух мужчин в рубашках с короткими рукавами. Один из них держал хлыст из бычьей кожи.

— Я с удовольствием убил бы тебя, старый идиот, но не хочу нарываться на неприятности, — сказал тип с хлыстом. — Надо же так надраться. Сам не знаешь, что мелешь! Убирайся-ка лучше отсюда в Париж! К своим забулдыгам! Или мы прикончим тебя!

— Но как же?.. Как вы узнали?..

— Ты псих, Жодель, или как тебя там сейчас зовут, — вступил в разговор второй охранник. — Целых два дня торчишь здесь со своей пушкой. А ведь когда-то, говорят, был парень хоть куда.

— Так прикончите меня, сукины дети! Уж лучше мне прямо сейчас умереть, чем знать, что этот гад остался в живых!

— Ну нет, генералу это вряд ли понравится, — возразил первый охранник. — Этот придурок мог разболтать, что задумал, и потом его здесь станут искать, живого иди мертвого. Все знают, что ты чокнутый, Жодель. Так в суде и сказали.

— Суды все продажные!

— Да ты параноик.

— Я знаю то, что знаю!

— И притом алкаш — сколько раз тебя из кафе вышибали на Рив-Гош. Можешь жрать, сколько хочешь, Жодель, пока мы тебя в ад не отправили! Только не здесь! Ну-ка вставай и уноси ноги отсюда! Живо!

* * *

Занавес опустился. Спектакль «Кориолан» закончился. Публика бурно приветствовала постановщика трагедии Жан-Пьера Виллье, пятидесятилетнего актера и короля парижской сцены и французского экрана. Занавес несколько раз поднимали — крупный, широкоплечий Виллье улыбался и аплодировал зрителям, так хорошо принявшим его спектакль.

Внезапно из последних рядов зала по центральному проходу побежал старик в дешевеньком рваном костюме, что-то хрипло выкрикивая. Неожиданно он вытащил винтовку из широких, болтавшихся на подтяжках штанин. Зал замер от ужаса: мужчины заставили женщин пригнуться, послышались беспорядочные крики. Виллье быстро отослал за кулисы актеров и технический персонал.

— Готов выслушать разъяренного критика, мсье! — прогремел его голос, способный усмирить любую толпу. Однако перед ним у самой сцены был явно ненормальный старик. — А вот это — безумие! Опустите ружье, и давайте поговорим!

— Для меня разговоры закончены, сын мой! Мой единственный сын! Я жалкое ничтожество, ибо не смог отомстить за тебя и твою мать! Знай только, что я пытался... Я люблю тебя, сынок, и я пытался, но не сумел!

С этими словами старик сунул ствол в рот и спустил курок. Его голова разлетелась на куски, забрызгала все вокруг кровью и мозгами.

* * *

— Кто это был, черт побери? — заорал Жан-Пьер Виллье, когда в его театральную уборную вошли родители. — Выкрикнул несколько бредовых фраз и застрелился. Но почему?

Старшие Виллье, которым уже перевалило за семьдесят, переглянулись.

— Придется рассказать. — Катрин Виллье массировала шею мужчине, которого воспитала как сына. — Пожалуй, лучше сделать это при твоей жене.

— Не обязательно, — возразил ее муж. — Он сам ей скажет, если сочтет нужным.

— Ты прав. Решать ему.

— О чем речь?

—Мы многое держали от тебя в тайне, сынок, чтобы не причинить тебе вреда в юности.

— Вреда? Мне?

— Это не твоя вина, Жан-Пьер. Франция была оккупирована, немцы упорно искали тех, кто оказывал им тайное сопротивление. Подозреваемых хватали, пытали, иногда целые семьи оказывались за решеткой.

— Борцов Сопротивления, конечно? — прервал отца Виллье.

— Да.

— Я слышал от вас, что вы оба были в Сопротивлении, хотя и не знаю подробностей.

— Об этом лучше забыть, — заметила мать. — То было страшное время: людей обвиняли в коллаборационизме и избивали, тогда как многие всего лишь старались уберечь своих близких, особенно, детей.

— Но этот сегодняшний незнакомец, этот безумный бродяга назвал меня своим сыном!.. Я могу понять эту одержимость — как ни странно, она свойственна актерам, — но чтобы вот так покончить с собой?! Это же чистое безумие!

— А он и был безумен, ибо слишком много пережил, — сказала Катрин.

— Ты знал его?

— Очень близко, — ответил старый актер Жюльен Виллье. — На Жан-Пьера Жоделя когда-то возлагали большие надежды — у него был прекрасный баритон. После войны мы с твоей матерью пытались его отыскать, но он бесследно исчез. Вообще-то мы знали, что немцы нашли его и отправили в концлагерь, а потому решили, что он пропал без вести, как и тысячи других.

— Но почему вы его разыскивали? Како? отношение он имел к вам? Женщина, которую Жан-Пьер всегда считал своей матерью, опустилась возле него на колени — лицо великой актрисы было все еще прекрасно; голубые, с зеленоватым оттенком глаза смотрели прямо на него.

— Он имел отношение не только к нам, но и к тебе, сынок, — мягко сказала она. — Это твой родной отец.

— О Господи! А значит, вы...

— Твоя родная мать, — спокойно прервал его Виллье-старший, — была актрисой «Комеди»...

— Блистательно талантливая, — добавила Катрин. — В эти годы испытаний ей пришлось выбирать, кем быть: инженю или женой. Оккупация превратила все это в кошмар. Я любила ее, как младшую сестру.

— Пожалуйста, остановитесь! — воскликнул, вскакивая, Жан-Пьер; Катрин тоже поднялась и стала рядом с мужем. — Все это обрушилось на меня так неожиданно и так меня потрясло, я... я не могу этого осмыслить!

— Иногда лучше и не осмысливать всего сразу, сынок, — заметил Виллье-старший. — Потерпи, пока разум не скажет тебе, что готов справиться с этим.

— Я не раз слышал это от тебя, — грустно улыбнулся Жан-Пьер, — когда у меня возникали трудности с изобразительным рядом или с монологом, и смысл ускользал от меня. Ты говорил: «Просто читай спокойно снова и снова. И чудо произойдет». Это был верный совет, Жюльен.

— Педагогика давалась мне лучше, чем актерское мастерство.

— Пожалуй, — мягко согласился Жан-Пьер.

— Как, ты согласен?

— Я только имел в виду, отец, что на сцене ты... ты...

— Тебя слишком интересовала игра твоих партнеров, — вставила Катрин, обменявшись понимающим взглядом с сыном — нет, не сыном.

— А, вы снова в сговоре против меня, как и все эти годы?! Две великие звезды стараются помягче обойтись с неудачником... Ну, ладно! Хватит об этом... Мы отвлеклись от того, что сегодня произошло. Так что ж, может, всё-таки поговорим?

— Ради всего святого, объясните же мне, что все это значит! — воскликнул, нарушив паузу, Жан-Пьер.

Тут в дверь постучали, и на пороге показался ночной сторож.

— Простите, что помешал, но я решил предупредить вас. У артистического подъезда все еще толпятся репортеры. Хотя я сказал им, что вы уже вышли через центральный подъезд, и полицейские подтвердили это, они не поверили. Правда, сюда они не могут попасть.

— Тогда мы еще побудем здесь, а если придется, останемся на ночь — во всяком случае я. В соседней комнате есть диван. Я уже позвонил жене. Она узнала обо всем из «Новостей».

— Хорошо, мсье... Я очень рад снова видеть вас, мадам Виллье, и вас, мсье, несмотря на эти ужасные обстоятельства. Мы всегда тепло вспоминаем вас.

— Спасибо, Шарль, — сказала Катрин. — Вы отлично выглядите, друг мой.

— Я бы выглядел еще лучше, если бы вы вернулись не сцену, мадам. — И поклонившись, старик закрыл за собой дверь.

— Продолжай, отец, что же все-таки случилось?

— Мы все были в Сопротивлении, — начал Жюльен Виллье, садясь на маленький диванчик, — все актеры объединились против врага, который намеревался уничтожить всякое искусство. Наши способности весьма пригодились. Музыканты изобрели особый код и вставляли условные музыкальные фразы в ту или иную мелодию; художники, по требованию немцев, выпускали ежедневные и еженедельные афиши, используя краски и линии для передачи определенной информации. А мы в театре корректировали текст хорошо известных пьес, нередко призывая таким образом к диверсиям...

— Порой получалось весьма забавно, — вставила Катрин, усаживаясь рядом с мужем. — Скажем, в тексте было: «Я встречусь с ней в метро на Монпарнасе». А мы говорили: «Я встречусь с ней на Восточном вокзале — она должна быть там в одиннадцать». Спектакль заканчивался, занавес опускался, немцы в своих роскошных мундирах аплодировали, а группа Сопротивления быстро покидала зал, чтобы совершить диверсию на Восточном вокзале за час до полуночи.

— Да, да, — нетерпеливо проговорил Жан-Пьер. — Я слышал такие истории, но это не то, о чем я вас спрашиваю: Конечно, вам это так же тяжело, как и мне, но, пожалуйста, расскажите все, что я должен знать.

Супруги переглянулись. Катрин кивнула, когда сплелись их руки со вздутыми венами. Жюльен заговорил:

— Жоделя схватили: молодой курьер, не выдержав пытки, выдал его. Гестаповцы окружили дом Жоделя, дожидаясь, когда он вернется, а он в ту ночь был в Гавре — встречался с английскими и американскими агентами, готовившими высадку. Говорили, что, так и не дождавшись Жоделя, командир гестаповцев в ярости ворвался со своей группой в дом и расстрелял твою мать и твоего старшего брата, пятилетнего мальчика. А через несколько часов они взяли Жоделя, но мы сумели сообщить ему, что ты жив.

— О... Боже! — Бледный как смерть Жан-Пьер, закрыв глаза, рухнул на стул. — Чудовища!.. Стой-ка, что ты сейчас сказал? «Говорили...» Значит, это были только слухи? Они не были подтверждены?

— Ты слишком спешишь, Жан-Пьер, — заметила Катрин. — Умение слушать — свойство больших актеров.

— Не надо об этом, мама. Что ты имел в виду, отец, говоря про слухи?

— Немцы не убивали семьи участников Сопротивления, настоящих или подозреваемых. Они придерживались иной тактики: пытали, чтобы получить информацию; использовали их как наживку или отправляли на принудительные работы, а женщин заставляли обслуживать офицерский корпус — твою мать, безусловно, принудили бы к этому.

— Так почему же они убили ее?.. Нет, сначала обо мне. Как я спасся?

— На заре я отправился на встречу в Барбизонский лес. Проходя мимо вашего дома, я увидел выбитые стекла, взломанную дверь и услышал детский плач. Это был ты. Я все понял, конечно же, не пошел ни на какую встречу, схватил тебя и окольными путями погнал на велосипеде в Париж.

— Несколько поздно выражать тебе мою признательность, но вернемся к тому же: почему мою... мою мать и брата убили?

— Ты называешь это не так, сынок, — поправил его Виллье-старший.

— Не так?

— Ты слишком потрясен, а потому не уловил того, что я сказал о той ночи.

— Подожди, папа! Объясни, что ты имел в виду.

— Я сказал: «расстреляли», а ты говоришь: «убили».

— Не понимаю...

— До того как немцы схватили Жоделя, один из тех, кто его прикрывал, работал курьером в министерстве информации. Мы так и не узнали об обстоятельствах, ибо Жодель совершенно спокойно относился к слухам, поскольку их было полно. Слухи распространялись в Париже мгновенно и по любому поводу: ложные, неточные и правдивые. Город был во власти страха и подозрений...

— Это я знаю, отец, — еще более нетерпеливо перебил его Жан-Пьер. — Пожалуйста, объясни мне то, чего я не понимаю. О чем вы так и не узнали, что это за обстоятельства и почему они повлекли за собой убийства, расстрелы.

— Жодель рассказал кое-кому из нас, что в руководстве Сопротивления есть человек-легенда, о ком говорят лишь шепотом и чье имя хранится в глубочайшей тайне. Жодель, однако, утверждал, что знает, кто это, и если сведения его точны, то «человек-легенда» вовсе не герой, а предатель.

— И кто же это был? — спросил Жан-Пьер.

— Жодель так и не назвал его. Однако он все же сказал, что это генерал французской армии, но таких десятки. Жодель утверждал, что если он прав, то немцы нас расстреляют, как только мы раскроем имя генерала. Если же он не прав, и кто-то из нас попытается скомпрометировать этого человека. Сопротивление сочтет нашу группу ненадежной и перестанет нам доверять.

— И что же он собирался делать?

— Он решил пристрелить этого человека, если все подтвердится, и клялся, что может это сделать. И мы по сей день уверены, что этот предатель каким-то образом узнал о подозрениях Жоделя и отдал приказ уничтожить твоего отца и его семью.

— И это все? Ничего больше не было?

— То были страшные времена, сынок, — сказала Катрин Виллье. — Неверное слово, неприязненный взгляд или жест могли повлечь за собой немедленный арест, заключение в тюрьму и даже, случалось, депортацию. Оккупанты, особенно честолюбивые офицеры среднего звена, отличались крайней подозрительностью: они подозревали всех и вся. Каждая удача Сопротивления приводила их в ярость. Опасность грозила всем. С таким адом несравнимы даже самые мрачные фантазии Кафки.

— И до сегодняшнего вечера вы не видели Жоделя?

— Если бы мы его и увидели, то не узнали бы, — ответил Виллье-старший. — Я и сейчас с трудом опознал труп. Годы, конечно, меняют человека, но это же сущий скелет: он наполовину усох и стал ниже ростом, а лицо сморщилось в кулачок, как у мумии.

— А вдруг это не он, отец?

— Нет, это Жодель. Глаза у покойника были открыты, и они синие-синие, как безоблачное небо Средиземноморья... Твои точь-в-точь как у Жан-Пьера.

— У Жан-Пьера? — тихо повторил сын. — Это вы так назвали меня?

— Вообще-то это имя твоего убитого брата, — сказала Катрин, — но бедный малыш погиб, поэтому мы и назвали тебя так в память о Жоделе.

— Значит, вы хорошо относились к нему...

— Мы понимали, что никогда не сможем заменить тебе родителей, — поспешно продолжала Катрин, но старались, как могли. В завещании мы объяснили все, что случилось, но до сегодняшнего вечера нам не хватало духа рассказать тебе об этом. Мы ведь очень любим тебя.

— Ради Бога, перестань, мама, не то я расплачусь. Да может ли кто-нибудь желать лучших родителей, чем вы? Чего мне не дано узнать, того я и не узнаю, но вы навсегда останетесь для меня родителями, не забывайте об этом.

Телефон зазвонил так неожиданно, что они вздрогнули.

— У репортеров ведь нет этого номера? — спросил Жюльен.

— Надеюсь, нет, — ответил Жан-Пьер, потянувшись к трубке. — Его знаете только вы, Жизель и мой агент, даже моему адвокату и, уж конечно, владельцам театра он неизвестен... Да? — откликнулся он гортанным голосом.

— Жан-Пьер? — Это была его жена.

— Да, дорогая.

— Я сомневалась...

— Я тоже, потому и изменил голос. Со мной мама и папа, я вернусь домой, как только разойдутся газетчики.

— Тебе нужно вернуться немедленно.

— Что случилось?

— Пришел один человек...

— В такой час? Кто же это?

— Один американец, он хочет поговорить с тобой о том, что произошло сегодня.

— Сегодня... здесь, в театре?

— Да.

— Думаю, тебе не стоило его впускать, Жизель.

— Боюсь, у меня не было выбора. С ним — Анри Брессар.

— Анри? Какое отношение может иметь случившееся к Кэ-д'Орсей?[15]

— Слыша наш разговор, Анри улыбается со свойственным дипломатам шармом, но он не скажет мне ничего, пока ты не приедешь... Не так ли, Анри?

— Конечно, так, милая Жизель, — донесся до Виллье его голос. — Я сам знаю очень мало или почти ничего.

— Ты слышал, дорогой?

— Да. А что американец? Хам? Ответь «да» или «нет».

— Совсем напротив. Хотя, как сказали бы вы, актеры, в глазах у него «Священное пламя».

— А как насчет папы и мамы? Они тоже должны приехать?

Жизель Виллье спросила об этом своих нежданных гостей.

— Несколько позже, — громко сказал человеке Кэ-д'Орсей. — Мы поговорим с ними позже, Жан-Пьер, — добавил он еще громче. — Не сегодня.

* * *

Актер и его родители вышли через центральный подъезд, тогда как сторож сказал прессе, что Виллье скоро выйдет через артистический.

— Расскажешь, в чем дело, — попросил Жюльен сына. Расцеловавшись с ним, он и Катрин направились к одному из двух такси, вызванных по телефону из театра.

Жан-Пьер сел во второе и дал шоферу свой адрес возле парка Монсо.

* * *

Вступление было кратким и тревожным. Анри Брессар, первый секретарь министерства иностранных дел Франции и близкий давний друг Виллье-младшего, спокойно заговорил, указав на своего спутника, высокого американца лет тридцати с небольшим, темного шатена с резкими чертами лица и ясными серыми глазами, настораживающе оживленными по контрасту с его мягкой улыбкой.

— Это Дру Лэтем, Жан-Пьер, — офицер по специальным поручениям отдела американской разведки или — для непосвященных — отдела консульских операций. Судя по сведениям из наших источников, он находится в двойном подчинении — Госдепартамента и ЦРУ... Бог мой, хоть я и дипломат, но ума не приложу, как эти две организации могут сотрудничать.

— Это не всегда легко, господин первый секретарь, но мы справляемся, — приветливо отозвался Лэтем. Его французский был не слишком беглым.

— Быть может, лучше перейти на английский? — предложила Жизель Виллье. — Мы все свободно им владеем.

— Очень признателен вам, — ответил американец. — Мне бы не хотелось быть недопонятым.

— Этого не произойдет, — сказал Виллье, — но учтите, пожалуйста, что мы — я, в частности, — должны понять, что привело вас сюда сегодня, в эту страшную ночь. За сегодняшний вечер я услышал много такого, о чем никогда не подозревал. Вы собираетесь к этому добавить что-то, мсье?

— О чем ты, Жан-Пьер? — вмешалась Жизель.

— Пусть он ответит. — Виллье пристально смотрел на американца своими большими синими глазами.

— Возможно, да, а возможно, нет, — ответил разведчик. — Я знаю, что вы разговаривали с родителями, но понятия не имею о чем.

— Разумеется. Но вы можете предположить о чем, не так ли?

— Признаться, могу, хотя и не знаю, много ли вам рассказали. События сегодняшнего вечера указывают на то, что вы никогда не слышали о Жан-Пьере Жоделе.

— Совершенно верно, — сказал актер.

— В Сюртэ[16], где тоже ничего не знали и долго вас расспрашивали, убеждены, что вы говорите правду.

— Почему это удивляет вас, мсье Лэтем? Я действительно говорил правду.

— А теперь ситуация изменилась?

— Да.

— Перестаньте говорить загадками! — воскликнула Жизель. — О чем, о какой правде идет речь?

— Успокойся, Жизель. Как говорят американцы, мы на одной волне.

— Не поставить ли на этом точку? — спросил Лэтем. — Может, вы предпочли бы поговорить со мной наедине?

— Нет, конечно нет. Моя жена имеет право знать все, а Анри, наш близкий друг, привык держать язык за зубами.

— Так давайте же сядем, — решительно сказала Жизель. — Все это слишком запутано. — Когда все уселись, Жизель добавила: — Пожалуйста, продолжайте, мсье Лэтем, и прошу вас, не так туманно.

— Интересно, — сказал Брессар тоном правительственного чиновника, — кто такой этот Жодель и почему Жан-Пьер вообще должен что-то знать о нем?

— Прости, Анри, — перебил его актер, — твой вопрос вполне уместен, но прежде мне хотелось выяснить, почему мсье Лэтем счел возможным прибегнуть к твоим услугам, чтобы встретиться со мной.

— Только потому, что вы друзья, — ответил американец. — Собственно, несколько недель тому назад, когда я упомянул Анри, что не могу достать билеты на вашу пьесу, он любезно попросил вас оставить для меня в кассе два билета.

— А, да, помню... Вот почему ваша фамилия показалась мне знакомой. Но после сегодняшних событий я не сумел связать одно с другим. «Два билета на имя Лэтема...» Да, помню.

— Вы потрясли меня, сэр...

— Благодарю вас, — прервал американца Жан-Пьер и, внимательно посмотрев на него, перевел взгляд на Брессара. — Так, значит, вы с Анри давно знакомы.

— Главным образом формально, — сказал Брессар. — Кажется, мы только однажды обедали вместе, да и то после совещания, которое, в сущности, ничего не решило.

— Между вашими двумя правительствами, — громко заметила Жизель.

— Да, — подтвердил Брессар.

— И о чем же вы совещаетесь с мсье Лэтемом, Анри, если это не секрет? — не отступалась Жизель.

— Конечно нет, дорогая, — ответил Брессар. — В основном о щекотливых ситуациях, о событиях прошлых или нынешних, которые могут причинить ущерб нашим правительствам или поставить Их в трудное положение.

— А сегодняшнее событие подпадает под эту категорию?

— На этот вопрос, Жизель, должен ответить Дру, и я так же, как и вы, хочу услышать, что он скажет. Около часа тому назад он вытащил меня из постели, настаивая, чтобы я — во имя нашего общего блага — немедленно отвез его к вам. Когда я спросил зачем, он дал мне понять, что только с разрешения Жан-Пьера может сообщить мне информацию, имеющую отношение к событиям сегодняшнего вечера.

— Потому-то вы и предложили мне поговорить с вами наедине, верно, мсье Лэтем? — спросил Виллье.

— Да, сэр.

— Значит, ваше появление здесь сегодня, в эту страшную ночь, объясняется тайными деловыми соображениями, n'est-ce pas?[17]

— Боюсь, что так, — сказал американец.

— Несмотря на поздний час и трагедию, о которой мы упоминали несколько минут назад?

— Конечно да, — сказал Лэтем. — Для нас важна каждая минута — особенно для меня, если уж быть точным.

— А я и хочу знать все точно, мсье.

— Хорошо, выскажусь прямо. Мой брат — куратор Центрального разведывательного управления. Он был послан с тайным заданием в Австрию, в горы Хаусрюк, где ему предстояло провести наблюдение за довольно многочисленной неонацистской организацией, и вот уже полтора месяца о нем ничего не известно.

— Понимаю ваше беспокойство, Дру, — прервал его Брессар, — но какое это имеет отношение к сегодняшнему вечеру — к этой страшной ночи, как назвал ее Жан-Пьер?

Американец молча смотрел на Виллье.

— Безумный старик, покончивший с собой в театре, — мой отец, — спокойно произнес тот, — мой родной отец. Много лет назад, во время войны, он был в Сопротивлении. Нацисты выследили его, сломали, довели до безумия.

Жизель ахнула, рука ее легла на плечо мужа.

— И нацисты появились снова, — сказал Лэтем, — их численность и влияние все более возрастают; в это трудно поверить.

— Предположим, что вы правы, — вставил Брессар. — Но какое это имеет отношение к Кэ-д'Орсей? Вы сказали: «Ради нашего общего блага». Объясните, что это значит, мой друг!

— Я настоял, чтобы вас известили об этом завтра на информационном совещании в нашем посольстве, и Вашингтон согласился. А пока скажу лишь то, что я знаю: деньги, которые перекачиваются через Швейцарию в Австрию для растущего нацистского движения, поступают от людей, живущих во Франции. От кого именно, неизвестно, но суммы огромные — миллионы и миллионы долларов. И идут они фанатикам, которые возрождают свою партию — гитлеровскую партию в изгнании, — но возрождают по-прежнему в Германии, в глубокой тайне.

— Итак, по-вашему, здесь существует такая же организация? — спросил Брессар.

— Предатель, о котором кричал Жодель, — прошептал изумленный Жан-Пьер Виллье, склонившись вперед, — французский генерал!

— Или то, что он создал, — сказал Лэтем.

— Ради всего святого, о чем вы говорите! — воскликнула Жизель. — Вновь обретенный отец, Сопротивление, нацисты, миллионы долларов, перекачанные фанатикам, окопавшимся в горах! Какое-то безумие — c'ist foil!

— Может, изложите все по порядку, мистер Лэтем? — мягко попросил актер. — А я попытаюсь восполнить ваш рассказ тем, о чем сегодня узнал.

Глава 2

— Из архивных материалов, которыми мы располагаем, — начал Лэтем, — известно, что в июне сорок шестого года в наше посольство неоднократно — и всегда с наступлением темноты — приходил репатриант, бывший участник Сопротивления, называвший себя то Жаном Фруазаном, то Пьером Жоделем. Он утверждал, что ему заткнули глотку в парижских судах, где он пытался рассказать о предательской деятельности одного из вождей Сопротивления. Этим предателем, по его словам, был французский генерал, находившийся под домашним арестом по решению, принятому германским верховным командованием в отношении ваших высших военных чинов, которые оставались в оккупированной Франции. БОР, проведя расследование, пришло к выводу, что Фруазан-Жодель — человек психически неуравновешенный, как сотни, если не тысячи тех, кто прошел через концлагеря.

— БОР — это Бюро особых расследований, — пояснил Брессар, заметив недоумение супругов Виллье. — Его создали американцы для выявления и преследования военных преступников.

— Простите, я думал, вы знаете, — сказал Лэтем. — Бюро активно сотрудничало во Франции с вашими властями.

— Это его официальное название, — заметила Жизель, — а я слыхала другие: охотники за коллаборационистами, разоблачители свиней, да и как только их не называли.

— Продолжайте, пожалуйста. — Жан-Пьер нахмурился, недовольный тем, что его собеседника прервали. — Значит, к Жоделю не прислушались, сочтя его за сумасшедшего, — только и всего?

— Решение было тщательно взвешено, если вы это имеете в виду. Его тщательно допросили, три человека, взяв у него показания, сверили их. Эта стандартная процедура...

— Так, значит, вы располагаете необходимой информацией, — вставил Виллье. — Кто же этот генерал?

— Мы не знаем...

— Не знаете? — воскликнул Брессар. — Mon Dien[18], не потеряли же вы эти материалы!

— Мы ничего не теряли, Анри, эти материалы у нас выкрали.

— Но вы же ссылались на архивные документы! — воскликнула Жизель.

— Я сказал: «Из архивных материалов, которыми мы располагаем», — поправил ее Лэтем. — Вы можете внести в картотеку определенного периода чью-то фамилию, и на карточке будут вкратце изложены факты, заставившие провести расследование и принять по делу окончательное решение. Материалы допросов и показаний хранятся в засекреченных папках. Вот такая-то папка и была изъята. Почему — неизвестно, хотя теперь, пожалуй, мы знаем причину.

— Но вы знали обо мне, — прервал его Жан-Пьер. — Откуда?

— Картотека Бюро постоянно пополняется новыми сведениями. Года три назад пьяный Жодель подошел к американскому послу у театра «Лисеум», где вы играли в какой-то пьесе...

— "Меня зовут Аквилон"! — вставил Брессар. — Ты был там просто великолепен!

— Помолчи, Анри... Продолжайте же, мистер Лэтем.

— Жодель кричал, что вы великий актер, называл вас своим сыном и спрашивал, почему американцы не верят ему! Разумеется, Жоделя оттащили от посла, которого швейцар проводил к лимузину, сказав ему, что этот бродяга-пьяница — ваш фанатичный поклонник, всегда околачивающийся возле театров, где вы играете.

— Но я никогда не видел его. Почему?

— Швейцар объяснил и это. Едва вы появлялись в дверях артистического подъезда, он удирал.

— Но это лишено всякого смысла! — возразила Жизель.

— Боюсь, что нет, дорогая, — сказал Жан-Пьер, печально посмотрев на жену. — Во всяком случае, то, что я узнал сегодня... Итак, мсье, — продолжал актер, — из-за этого странного, но не такого уж неслыханного случая мое имя попало... как вы это назвали?.. В обычную картотеку разведки?

— Только в связи с фактом необычного поведения, к которому не следует серьезно относиться.

— Но вы-то отнеслись серьезно, n'est-ce pas?

— Прошу вас понять меня, сэр, — сказал Лэтем, нагнувшись вперед. — Пять недель и четыре дня тому назад моему брату предстояло вступить в контакт с его связным в Мюнхене. Это было специально оговорено, не приблизительно, а точно: весь план разработан в пределах двенадцати часов плюс несколько минут. Трехгодичная, сугубо секретная, чрезвычайно рискованная операция подходила к концу, финиш близился, переброска брата в Штаты была подготовлена. Когда прошла неделя, а от него мы не получили никаких сообщений, я вылетел в Вашингтон и стал просматривать всю существующую у нас информацию об операции, которую проводил Гарри — это мой брат, Гарри Лэтем. По той или иной причине, вероятно, потому, что это была старая запись, я запомнил эпизод у театра «Лисеум». Вы удивились, как это вообще попало в картотеку. Знаменитым актерам и актрисам часто докучают обожатели, поклонники — мы без конца читаем об этом.

— Кажется, именно об этом я и сказал, — перебил его Виллье. — Это явление, сопутствующее нашей профессии и в основном безобидное.

— Я тоже так считал, сэр. Тогда почему же этот случай был занесен в картотеку?

— И вы нашли ответ?

— Не совсем, но понял, что следует найти Жоделя. Приехав в Париж две недели назад, я искал его повсюду, во всех закоулках Монпарнаса, во всех трущобах.

— Зачем? — спросила Жизель. — Что вас к этому привело? И прежде всего — почему имя моего мужа оказалось в картотеке Вашингтона?

— Я спрашивал себя об этом, миссис Виллье. Поэтому, находясь в Вашингтоне, я разыскал бывшего посла, работавшего с прежней администрацией, и спросил его. Ведь информация не могла быть направлена в разведку без его ведома.

— И что же сказал мой старый друг посол? — не без иронии полюбопытствовал Брессар.

— Мы обязаны этой информацией его жене...

— О! — воскликнул дипломат. — Тогда к этому и впрямь стоило прислушаться: Послом-то следовало быть ей. Она гораздо умнее и осведомленнее. Она, видите ли, врач.

— Да, я разговаривал с ней. Помимо всего прочего она страстная театралка. И всегда сидит в одном из трех первых рядов.

— Далеко не лучшие места, — снисходительно заметил актер. — Оттуда виден крупный план, но перспектива теряется. Прошу прощения, продолжайте. Что же она сказала?

— Она обратила внимание на ваши глаза, мистер Виллье. И на глаза Жоделя, когда он остановил посла и ее, начав истерически кричать. «Глаза у них синие, — сказала она, — и вместе с тем удивительно светлые, что необычно для синеглазых людей». И дама эта подумала, что в безумных речах старика может таиться правда, поскольку такой необычный цвет глаз передается лишь генетически. Она считала свой вывод спорным, но заслуживающим внимания. А она, как сказал Анри, — врач.

— Значит, ваши предположения подтвердились. — Жан-Пьер задумчиво кивнул.

— Когда в телевизионных «Новостях» сообщили, что неизвестный старик застрелился в Театре, крикнув, что вы — его сын, я понял, что нашел Жоделя.

— Вы нашли не его, мистер Лэтем. Вы нашли его сына, который не знал отца. Так чего же вы достигли? Я почти ничего не могу добавить к тому, что вам уже известно и о чем сам я узнал лишь сегодня от родителей. Они рассказали мне, что Жодель участвовал в Сопротивлении, а до того пел в Парижской опере. Немцы схватили его и отправили в концлагерь, откуда, как полагали, он не вернулся. А Жодель, оказывается, вернулся, но в таком виде, что почел за лучшее не объявляться. — Промолчав, актер грустно и задумчиво добавил: — Он позволил мне наслаждаться жизнью, тогда как себе отказал даже в достойной жизни.

— Должно быть, он очень любил тебя, дорогой, — сказала Жизель. — Но сколько же горя и мук он претерпел!

— Мои приёмные родители искали его. Они так старались его найти — его можно было бы вылечить. Боже, какая трагическая судьба! — Жан-Пьер бросил взгляд на американца. — Итак, мсье: что же я могу вам сказать? Я не могу помочь ни вам, ни себе.

— Расскажите мне подробно, как это произошло. В театре я узнал очень мало. Полиции в это время там не было, а из свидетелей к моменту моего приезда остались только билетеры. А от них мало толку. Многие, услышав крики, решили, что кричат «браво», а потом увидели нищенски одетого старика, который бежал по центральному проходу с винтовкой в руке и кричал, что вы — его сын. Потом повернул винтовку дулом к себе и выстрелил. Вот, пожалуй, и все.

— Нет, было кое-что еще, — сказал Виллье, покачав головой. — В зале на мгновение воцарилась тишина — от удивления люди теряют дар речи. В этот миг я отчетливо услышал его слова: «...я не смог отомстить за тебя и твою мать... Я жалкое ничтожество!.. Знай только, что я пытался... пытался, но не сумел». Вот и все, что я могу припомнить, — потом начался хаос. Не понимаю, что он хотел этим сказать.

— За этими словами что-то кроется, мистер Виллье, — быстро и убежденно произнес Лэтем. — И это было для него жизненно важно, раз уж он нарушил молчание, которое хранил всю жизнь, и явился к вам. К этому последнему шагу перед самоубийством что-то должно было подтолкнуть его.

— А может быть, из-за болезни он окончательно погрузился в бездну безумия, — предположила Жизель.

— Не думаю, — возразил американец. — Жодель был слишком зациклен на своей идее: он точно знал, что и зачем делает. Он пробрался в театр с ружьем, а это не так просто, дождался окончания спектакля, дал сыну возможность насладиться аплодисментами, ибо не хотел лишать его этого удовольствия. Безумец, решившийся на такой поступок, прервал бы спектакль, чтобы привлечь всеобщее внимание к себе. Жодель этого не сделал. У него хватило разума и широты души, чтобы удержаться от этого.

— А вы, оказывается, психолог, — заметил Брессар.

— Не больше, чем вы, Анри. Ведь мы оба изучаем поведение людей, пытаемся предсказать их поступки, не так ли?

— Значит, по-вашему, — прервал его Виллье, — мой отец — мой родной отец — рассчитал перед смертью каждый свой шаг, и это было продиктовано чем-то, что с ним случилось. — Актер откинулся в кресле и задумался. — Что же это могло быть... спустя столько лет?

— Повторяю, сэр: что-то должно было его к этому побудить.

— Тогда мы должны выяснить, что это было, да?

— Но как, ведь он мертв.

— Если актер анализирует характер персонажа, который ему предстоит воплотить на сцене или в фильме, и этот характер не укладывается в обычные рамки, приходится во всех подробностях изучить окружающую его действительность, верно?

— Я не совсем понимаю вас.

— Много лет назад мне предложили сыграть кровожадного шейха-бедуина, человека крайне неприятного, который безжалостно убивал своих врагов, считая их врагами Аллаха. Мне сразу вспомнились все известные клише: брови как у Сатаны; остренькая бородка, тонкие злые губы, глаза фанатика. Тут я подумал: до чего же это банально. Тогда я вылетел в Джидду и отправился в пустыню, путешествуя, конечно, с возможным комфортом, и встретился с несколькими вождями бедуинов. Они ничуть не походили на того, кого я вообразил. Да, это были религиозные фанатики, но держались они очень спокойно, любезно и искренне верили, что преступления их дедов, как именует это Запад, вполне оправданы, ибо сражались они с нечестивыми. От них я узнал, что убив, человека, их предки молились Аллаху, прося его принять души их врагов. Они искренне огорчались, что им приходится убивать. Вы понимаете меня?

— То были «Рваные паруса», — вспомнил Брессар. — Своей прекрасной игрой ты затмил двух звезд в этом фильме. Известный парижский критик писал, что тебе удалось изобразить зло так правдиво, потому что оно было под личиной спокойствия и внешней доброжелательности...

— Прошу тебя, Анри, уймись.

— Я все же не понимаю, к чему вы клоните, мистер Виллье.

— Если, по-вашему, Жодель... если ваши предположения обоснованы, то он, несмотря на безумные действия, в какой-то мере сохранял разум. Ведь вы это имели в виду?

— Да. Именно так я и полагаю, а потому и пытался его найти.

— Значит, такой человек, несмотря на свой недуг, способен общаться с людьми, с такими же, как он, обездоленными, правда?

— Безусловно.

— Тогда для начала надо окунуться в среду его обитания. И мы это сделаем, этим займусь я.

— Жан-Пьер! — воскликнула Жизель. — Что ты говоришь?

— У нас сейчас нет дневных спектаклей. Только идиот станет давать «Кориолана» восемь раз в неделю. Так что днем я свободен.

— И? — подняв брови, спросил Брессар.

— Если верить твои комплиментам, Анри, я довольно сносный актер, у меня есть доступ ко всем костюмерным Парижа. Так что одежда — не проблема, а гримироваться я умею неплохо. Когда-то мы с мсье Оливье пришли к выводу, что грим — это бесчестное ухищрение, превращающее, по его словам, человека в хамелеона. Тем не менее, грим поможет выиграть половину битвы. Я проникну в тот мир, в котором жил Жодель, и, может быть, мне повезет. Он наверняка кому-то доверился — я в этом убежден.

— Эта среда, — сказал Лэтем, — этот его «мир» — нищий и порой жестокий, мистер Виллье. Если кто-то из этих типов заподозрить, что у вас есть двадцать франков, он решится на все, чтобы заполучить их. Я ношу оружие и за последние недели выхватывал его не менее пяти раз. К тому жебольшая часть этих людей держит рот на замке; они не любят, когда чужаки пристают к ним с расспросами, — не просто не любят, а дают резкий отпор. Мне ничего не удалось добиться.

— Но вы же не актер, мсье, и, честно говоря, ваш французский не безупречен. Уверен, вы бродили по тем улицам в вашей обычной одежде и выглядели примерно так, как сейчас, n'est-ce pas?

— Ну... в общем, да.

— Простите, но чисто выбритый, хорошо одетый мужчина, неважно говорящий по-французски, едва ли способен расположить к доверию собратьев Жоделя.

— И не думай, Жан-Пьер! — воскликнула Жизель. — О твоем плане не может быть и речи! Даже не принимая во внимание мои чувства и мою безопасность, ты не можешь нарушить контракт с театром, подвергая себя физическому риску. Бог мой, тебе не разрешено даже кататься на лыжах, играть в поло, пилотировать самолет!

— Но я и не буду этого делать. Я просто посещу несколько округов на окраинах Парижа и постараюсь ощутить их атмосферу. Это куда проще, чем ехать в Саудовскую Аравию для изучения второстепенной роли.

— Merde! — воскликнул Брессар. — Это просто бред!

— Мне и в голову не приходило просить вас о чем-то подобном, сэр, — сказал Лэтем. — Я пришел, надеясь, что вы располагаете какими-то сведениями, которые могли бы мне помочь. Поскольку это не так, я ничего от вас не требую. Мое правительство может найти людей, способных выполнить то, что вы задумали.

— Не буду скромничать: лучше меня вы никого не найдете. Ведь вам нужен профессионал, верно, Дру Лэтем, или вы уже забыли о своем брате? Впрочем, конечно же нет. Не сомневаюсь, старший брат помогал вам, учил жизни. Должно быть, он прекрасный человек. И вы безусловно считаете себя обязанным сделать для него все, что в ваших силах.

— Моя тревога за него — мое личное дело, — резко прервал его американец. — Я же, профессионал!

— Я тоже, мсье. И я обязан человеку по имени Жодель не меньше, чем вы своему брату. А может, и больше. Во имя свободы он потерял жену и первенца, а потом обрек себя на существование в аду, какого мы и вообразить не можем. О да, я обязан ему — своими профессиональными и индивидуальными особенностями. Я также в долгу перед молодой актрисой, моей матерью, и перед старшим братом, чье имя я ношу. Будь жив мой брат, он многому научил бы меня. Это огромный долг, Дру Лэтем, и вы не помешаете мне хотя бы частично оплатить его. Никто мне не помешает... Пожалуйста, зайдите сюда завтра в полдень. К этому времени я буду готов.

* * *

Выйдя из внушительного особняка Виллье возле парка Монсо, Лэтем и Анри Брессар направились к машине.

— Незачем говорить вам, что мне все это не нравится, — сказал француз.

— Мне тоже, — ответил Дру. — Он, может быть, прекрасный актер, но это не его ума дело.

— Не его ума? При чем тут ум? Мне просто не по душе, что Виллье решил обследовать парижское дно, где на него могут напасть, а если узнают, кто он, потребовать выкуп. Вы, кажется, хотите что-то сказать. Что же?

— Не знаю, можете назвать это интуицией. Я убежден: с Жоделем что-то случилось, и это самоубийство — не просто поступок выжившего из ума старика, который решил сделать это на глазах у сына, не подозревавшего о его существовании. Это акт отчаяния: Жодель понял, что потерпел окончательное поражение.

— Да, я помню слова Жан-Пьера, — ответил Брессар, садясь за руль. — Старик крикнул, что пытался что-то сделать, но не сумел.

— Но что он пытался сделать? И чего не сумел? Что это было?

—Возможно, он понял, что подошел к концу жизни, — сказал Анри, выезжая на улицу, — и никогда уже не разделается с врагом.

— Чтобы это понять по-настоящему, он должен был найти врага и убедиться в своей беспомощности. Он знал, что его считают сумасшедшим, и ни Париж, ни Вашингтон не верят ему. Суды отказались рассматривать его заявление, собственно, вышвырнули его вон. И тогда он сам отправился на поиски своего врага, а когда нашел его... что-то случилось. Его остановили.

— Если все было так, то почему его только остановили, а не убили?

— Не могли. Убийство возбудило бы слишком много вопросов. А ведь и без того было ясно, что этот сумасшедший и горький пьяница долго не протянет. В случае убийства Жоделя его безумные обвинения могли бы обрести достоверность. Люди вроде меня могут начать расследование, а его враг не хочет подвергать себя такой опасности. Живой Жодель — ничто, а убитый — совсем иное дело.

— Но какое же все это имеет отношение к Жан-Пьеру, мой друг?

— Враги Жоделя, группа, окопавшаяся во Франции и несомненно связанная с нацистским движением в Германии, ушла в глубокое подполье, но у нее есть глаза и уши на поверхности. Если старик как-то пересекся с ними, они наверняка проследят, что последует за его самоубийством. Они будут узнавать, не расспрашивает ли кто-либо про него. Если Жодель был прав, они не могут поступить иначе... И это возвращает меня к досье БОРа, выкраденному в Вашингтоне. Оно исчезло не без причины.

— Я понял ход ваших рассуждений, — сказал Брессар, — и теперь еще более не хочу участия Виллье в этом деле. Я сделаю все, чтобы остановить его, Жизель поможет. У нее сильный характер, а Жан-Пьер обожает ее.

— Возможно, вы недопоняли его. Он ведь сказал, что никто его не остановит. И он не играл, Анри, а говорил серьезно.

— Согласен, но вы заставляете меня решать еще одно уравнение со всеми неизвестными. Давайте поставим на этом точку и поспим, если сможем заснуть... Ваша квартира по-прежнему на рю дю-Бак?

— Да, но сначала я заеду в посольство. Мне надо позвонить кое-кому в Вашингтон по безопасной линии. Наша машина отвезет меня домой.

— Как вам угодно.

* * *

Лэтем спустился на лифте в подвальный этаж посольства и прошел по белому, освещенному неоном коридору к центру связи. Он вставил пластиковую карточку с допуском в замок, раздалось короткое резкое жужжание, и тяжелая дверь открылась. Большая прохладная комната, где специальные устройства высасывали пыль, была такая же первозданно белоснежная, как и коридор; вдоль трех стен стояло электронное оборудование, поблескивавшее металлом, а футах в шести от каждой консоли вращался стул. Но в этот поздний час был занят только один стул, ибо меньше всего сообщений поступало и отправлялось между двумя часами ночи и шестью утра по парижскому времени.

— Я смотрю, у тебя тут кладбище, Бобби, — заметил Дру, обращаясь к тому, кто сидел в конце комнаты. — Держишь оборону?

— Просто мне это нравится, — ответил пятидесятитрехлетний Роберт Дурбейн, старший сотрудник центра связи посольства. — Мои ребята считают меня славным малым, когда я работаю всю смену, — они ошибаются, но не говори им об этом. Видишь, над чем я тружусь? — Дурбейн приподнял страницу лондонской «Таймс» с кроссвордом.

— Я назвал бы это двойной нагрузкой, помноженной на мазохизм, — сказал Лэтем, пересекая комнату и подходя к стулу справа от оператора. — Я и одной не выдержал бы — даже и не пытаюсь.

— Как и другие молодые люди. Оставим это без комментариев, мистер Разведчик.

— Похоже, ты хочешь меня уколоть.

— А ты не подставляйся... Чем могу быть полезен?

— Я хочу позвонить Соренсону по непрослушиваемой линии.

— Разве он не говорил с тобой час назад?

— Меня не было дома.

— Ты найдешь его послание... хотя странно: судя по всему, вы с ним уже разговаривали.

— Конечно, только это было почти три часа назад.

— Говори по красному телефону в «клетке». — Дурбейн повернулся и указал на пристроенную к четвертой стене стеклянную будку до потолка. «Клетка», как ее здесь именовали, звуконепроницаемая и надежная, позволяла вести конфиденциальные разговоры, которые не прослушивались. Сотрудники посольства были этому рады: ведь если тебя не слышат, то и не станут из тебя ничего вытягивать. — Ты поймешь, когда включится непрослушиваемая линия, — добавил связист.

— Надеюсь. — Дру знал, что услышит редкие гудки, а затем сильное шипение, характерное для этой линии.

Открыв толстую стеклянную дверь «клетки», Лэтем вошел в нее. На большом столе он увидел красный телефон, блокноты, карандаши и в довершение всего — пепельницу. В углу этой уникальной кабины стоял прибор для измельчения документов; его содержимое сжигали каждые восемь часов, а иногда и чаще. Стул стоял спинкой к сотрудникам, работавшим у консолей, поэтому они не могли прочесть разговор по губам. Многим это казалось нелепостью, пока в разгар «холодной войны» в центре связи посольства не обнаружили советского «крота». Дру снял трубку. Ровно через восемьдесят, две секунды раздались гудки и шипение, затем он услышал голос Уэсли Т.Соренсона, начальника отдела консульских операций.

— Где тебя черти носили? — спросил Соренсон.

— После того как вы разрешили мне пригрозить раскрытием Анри Брессару, я отправился в театр, а потом позвонил ему. Он поехал со мной к Виллье, и я только что вернулся оттуда.

— Значит, твои предположения были правильны?

— формально — да.

— Великий Боже! Значит, старик действительно оказался отцом Виллье?

— Это подтвердил сам Виллье, который узнал об этом от приемных родителей.

— Представляю, какой это был для него шок при сложившихся обстоятельствах!

— Об этом-то мы и должны поговорить, Уэс. Этот шок возбудил в нашем актере невероятное чувство вины. Он решил, использовав свой талант, внедриться в среду Жоделя, отыскать его дружков и выяснить, не говорил ли кому-нибудь старик, где бывал последние дни, кого пытался найти и что хотел сделать.

— Да ведь этого ты и желал, — прервал его Соренсон, — в случае, если твои догадки подтвердятся.

— Если я прав, ничего другого не придумаешь. Но мы не собирались прибегать к услугам Виллье.

— Значит, ты был прав. Поздравляю.

— Мне помогли, Уэс, в частности, супруга бывшего посла.

— Но нашел-то ее ты — никому другому не удалось.

— Просто мой брат оказался в непредсказуемой ситуации и о нем ни слуху ни духу.

— Понимаю. Так в чем сейчас проблема?

— В решении, принятом Виллье. Мне не удалось его отговорить, боюсь, что это никому не удастся.

— А почему ты должен его отговаривать? Вдруг он что-нибудь узнает. Зачем вмешиваться?

— Потому что Жодель скорее всего встречался с теми, кто подтолкнул его к самоубийству. Каким-то образом этим людям удалось убедить его, что он — человек конченый, ибо потерял все.

— Психологически это возможно. Им владела навязчивая идея, которая могла привести его только к гибели. Так что же дальше?

— Эти люди, кто бы они ни были, безусловно, следят за ситуацией, сложившейся после самоубийства. Другой расклад невозможен. Если кто-то внезапно появится и начнет расспрашивать про Жоделя... его враги, если это те, о ком я думаю, не оставят ему ни одного шанса на спасение.

— Ты сказал это Виллье?

— Не так подробно, но дал понять, что его затея чрезвычайно опасна. А он послал меня к черту, пояснив, что обязан Жоделю куда больше, чем я Гарри. Завтра в полдень я должен прийти к нему. К этому времени он будет готов.

— Скажи ему все прямо, без обиняков, — приказал Соренсон. — Если он будет стоять на своем, пусть идет.

— А зачтется ли нам в актив, если он потеряет жизнь?

— Трудные решения требуют большой затраты сил. Ты хочешь найти Гарри, а я — метастазы раковой опухоли, которая растет в Германии.

— Мне бы хотелось осуществить и то и другое, — сказал Лэтем.

— Конечно. Мне тоже. Так что если твой актер горит желанием сыграть эту роль, не останавливай его.

— Я хочу, чтобы его прикрыли.

— Так позаботься об этом: мертвый актер не расскажет нам о том, что узнает. Разработай тактику с Вторым бюро[19]— они отлично с этим справляются. Через час с небольшим я свяжусь с Клодом Моро, начальником Бюро. К этому времени он уже будет на службе. Мы вместе работали в Стамбуле. Это лучший оперативный агент французской разведки, точнее, агент международного класса. Ты получишь от него то, что нужно.

— Сказать об этом Виллье?

— Я из старой гвардии, Лэтем, уж не знаю, хорошо это или плохо. Так вот, если уж задумал операцию, жми на всю катушку. Виллье нужно дать также радиотелефон. Это, конечно, дополнительный риск, но тебе следует предупредить его обо всем. Пусть хорошенько все обдумает.

— Я рад, что наши мнения совпадают. Спасибо вам за это.

— Я вернулся с холода[20], Дру, не однажды побывал в твоей шкуре. Это грязная игра, особенно если рискуешь пешками. Я никогда не забуду их криков о помощи, уж ты мне поверь. Я слышу их в ночных кошмарах.

— Значит, все, что говорят про вас, — правда? Даже то, будто вы хотите, чтобы мы, оперативники, называли вас по имени?

— Почти все, что мне приписывают, — сильно преувеличено, — ответил Соренсон, — но если бы тогда, на оперативной работе, я мог называть моего шефа Билл, Джордж, Стэнфорд или Кейзи, думаю, я был бы намного откровеннее. Вот этого я и хочу от вас, ребята. А «господин директор» этому мешает.

— Вы правы.

— Конечно. Так что поступай как нужно.

Лэтем вышел из посольства на авеню Габриель, где его ждала бронированная дипломатическая машина, чтобы отвезти на рю дю-Бак. В «ситроене» было такое тесное заднее сиденье, что Лэтем сел впереди, рядом с шофером, морским пехотинцем.

* * *

— Ты знаешь адрес? — спросил он.

— О да, сэр, конечно, знаю безусловно.

Предельно усталый Дру метнул взгляд на шофера: акцент у него был бесспорно американский, но порядок слов — странный. А может, он так измотан, что ему это кажется. Дру закрыл глаза и возблагодарил Бога за то, что может себе это позволить и что перед его внутренним взором — пустота. По крайней мере, на несколько минут его тревога притупилась, а это ему необходимо.

Вдруг Лэтем почувствовал, что подпрыгивает и раскачивается на сиденье. Он открыл глаза: шофер вел машину через мост с такой скоростью, словно участвовал в автогонках.

— Эй, дружище, я не опаздываю на свидание, — сказал Лэтем. — Сбавь-ка скорость, приятель.

— Tut mir[21]... Извините, сэр.

— Что-что?

Они стремительно съехали с моста, и морской пехотинец свернул на темную, незнакомую Лэтему улицу, не имевшую и отдаленного отношения к рю дю-Бак.

— Какого черта, куда ты едешь? — воскликнул Дру.

— Сокращаю путь, сэр.

— Чушь! Останови эту чертову машину.

— Nein![22]— выкрикнул морской пехотинец. — Ты поедешь, приятель, туда, куда я тебя повезу! — Шофер выхватил пистолет и направил его в грудь Лэтема. — Ты мне не приказывай — приказывать буду я!

— Господи, так ты один из них! Ах ты, сука, значит; ты один из них!

— Встретишься с другими, и тогда тебе конец!

— Так, значит, это правда? Вы окопались в Париже...

— Und England, und Vereinigten Staaten, und Europa!..[23]Sieg heil![24]

— Зиг твою жопу, — спокойно произнес Дру и, пользуясь темнотой, приподнял левую руку и чуть подвинул левую ногу. — Как насчет большого сюрприза в стиле «блицкриг»?

С этими словами Лэтем нажал левой ногой на тормоз, а левой рукой двинул снизу по локтю правой руки своего захватчика. Пистолет выскочил из руки нациста. Дру на лету подхватил его и прострелил правое колено шофера. Машина врезалась в угол дома.

— Ты проиграл! — с трудом переводя дух, воскликнул Лэтем. Он открыл дверцу «ситроена», схватил нациста за мундир и, протащив по сиденью, швырнул на панель. Они находились в промышленном районе Парижа — двух— и трехэтажные фабричные здания по ночам пустовали. Единственным источником света — кроме тусклых уличных фонарей — были поврежденные передние фары «ситроена». Но этого хватало.

— А теперь ты мне все расскажешь, мразь, — сказал Лэтем парню, который свернулся клубком на панели и стонал, обхватив раненое колено, — или следующая пуля пройдет через твои руки. А раздробленные руки не восстанавливаются. И жить с такими руками чертовски трудно.

— Nein! Nein! Только не стреляйте!

— Почему это я не должен стрелять? Ты же собирался убить меня — сам так сказал. «Тогда тебе конец» — я это отлично помню. Я гораздо добрее и не стану тебя убивать, а просто испорчу тебе жизнь. После рук прострелю тебе ноги... Кто ты и как раздобыл эту форму и машину? Рассказывай!

— У нас есть разные формы — amerikanische, franzosische, englische[25].

— А машина, посольская машина? Где тот, чье место ты занял?

— Ему велели не приходить...

— Кто?

— Nich kennen![26]He знаю. Машину подали к подъезду, я хочу сказать: ключ — был вставлен в замок зажигания. Мне приказали доставить вас.

— Кто?

— Мои начальники.

— Те, к кому ты меня вез?

— Ja.

— Кто они? Назови имена. Ну!

— Я не знаю имен! У всех нас кодовые имена — номера и буквы.

— А тебя как зовут? — Дру нагнулся к парню и прижал дуло пистолета к его руке. Он все так же сжимал колено, из которого текла кровь.

— Эрих Хауэр, клянусь, так меня зовут!

— Назови свое кодовое имя, Эрих, или прощайся со своими руками и ногами.

— C-Zwolf, то есть Це-двенадцать.

— Ты говоришь по-английски куда лучше, когда не напуган до смерти, приятель... И куда же ты меня вез?

— Через пять-шесть авеню отсюда. Ориентиром мне должны служить Scheinwerfer...

— Что-что?

— Фары. В узенькой улочке слева.

— А ну не двигайся с места, маленький Адольф! — Лэтем поднялся и боком пошел к дверце машины; направив на немца дуло пистолета.

Неловко опустившись на переднее сиденье, он сунул левую руку под приборную доску и нащупал телефон, напрямую соединенный с посольством. Поскольку передающее устройство помещалось в багажнике, Лэтем надеялся, что телефон работает. Быстро взглянув на аппарат, он четыре раза нажал на «ноль» — сигнал чрезвычайного положения.

— Американское посольство, — послышался голос Дурбейна. — Пленка включена, говорите!

— Бобби, это Лэтем...

— Я знаю, ты у меня на мониторе. Почему четыре нуля?

— Мы в ловушке. Меня собирались прикончить нацистские призраки. Шофера подменили — кто-то в транспортном отделе спалил меня. Проверь всю это службу!

— О Господи, ты в порядке?

— Еще не совсем пришел в себя: мы разбились, я ранил бритоголового.

— Ладно, ты у меня на мониторе. Сейчас вышлю патруль...

— Ты точно знаешь, где мы?

— Конечно.

— Пришли два патруля, Бобби, один вооруженный.

— Ты что, спятил? Это же Париж, Франция!

— Я нас прикрою. Это приказ К.О. В пяти или шести кварталах к югу отсюда, в боковой улице слева стоит машина с зажженными фарами. Надо захватить эту машину вместе с людьми!

— Кто они?

— Кроме всего прочего, те, кто собирался меня прикончить... Бобби, не теряй времени, действуй!

Лэтем бросил трубку и направился к Эриху Хауэру, немецкому солдату, который, хочет он того или нет, наведет их на след сотни других — в Париже и за его пределами. Лекарственные препараты развяжут ему язык, и это чрезвычайно важно. Дру схватил Эриха за ноги, и тот заорал от боли.

— Gefallen![27]

— Заткнись, свинья! Теперь ты мой, ясно? Если заговоришь — облегчишь свою участь.

— Я ничего не знаю, кроме того, что я — Це-двенадцать. Что же еще вам сказать?

— Мало! Мой брат отправился искать таких же ублюдков, как ты. Он убеждал меня, что это последние прокаженные, и я верил ему. Поэтому ты скажешь мне больше, гораздо больше, прежде чем я прикончу тебя. Клянусь, мерзавец, ты пожалеешь, что встретил меня!

Внезапно из пустынной темной улицы вылетел большой черный седан. Шины взвизгнули на повороте. Чуть притормозив, он открыл огонь — смертоносный шквал огня, сметающий все на своем пути.

Лэтем попытался оттащить нациста под прикрытие бронированной машины, но спастись мог только один из них. Едва седан умчался, Лэтем подбежал к Эриху. Изрешеченный пулями, он лежал в луже крови. Единственный, кто мог ответить хотя бы на несколько вопросов, был мертв. Где искать другого, и долго ли придется искать?

Глава 3

Чуть светало, и ранняя заря забрезжила на востоке, когда измученный Лэтем поднялся в лифте на пятый этаж. Здесь, на рю дю-Бак, была его квартира. Обычно он пользовался лестницей, считая это полезным для здоровья, но сейчас у него слипались глаза. С двух до половины шестого утра он выполнял дипломатические формальности, а также пытался добиться встречи с Клодом Моро, главой всемогущего тайного ведомства, именуемого Вторым бюро. Снова позвонив Соренсону в Вашингтон, он попросил его связаться, несмотря на поздний час, с шефом французской разведки и убедить его немедленно приехать в американское посольство. Моро оказался лысеющим мужчиной среднего возраста и среднего роста. Он выглядел таким крепышом в своем плотно облегающем костюме, словно большую часть дня занимался тяжелой атлетикой. Чувствуя, что обстоятельства выходят из-под контроля, он беззаботно, с чисто галльским юмором, шутил. А именно такую ситуацию предвещало неожиданное появление разъяренного и испуганного Анри. Брессара, первого секретаря министерства иностранных дел Французской республики.

— Что за чертовщина здесь происходит? — спросил Брессар, войдя в кабинет американского посла и с удивлением увидев там Моро. — Привет, Клод, — сказал он, переходя на французский. — Признаюсь, меня не слишком ошеломило то, что вы здесь.

— En anglais[28], Анри. Мсье Лэтем нас понимает, но посол пока на уровне Берлица[29].

— А, американский дипломатический такт!

— Это я как раз понял, Брессар, — сказал Дэниел Кортленд, посол США, сидевший за своим письменным столом в халате и домашних туфлях, — и я продолжаю изучать ваш язык. Откровенно говоря, я предпочел бы получить назначение в Стокгольм, поскольку свободно владею шведским, но другие решили иначе. Так что придется вам с этим смириться, как и мне — с вами.

— Простите, господин посол. Ночь выдалась тяжелая... Я пытался дозвониться до вас, Дру, но, услышав автоответчик, решил, что вы все еще здесь.

— Я должен был вернуться домой час назад. Но вы-то почему здесь? И почему хотели видеть меня?

— Все изложено в отчете Сюртэ. Я настоял на том, чтобы полиция вызвала спецслужбу...

— А что случилось? — прервал его Моро, приподняв бровь. — Едва ли твоя жена перешла в стан врагов. Кажется, вы расстались друзьями.

— Мне меньше всего хотелось бы, чтобы она была в этом замешана. Люсиль — хитрая стерва, но отнюдь не глупа в отличие от этих людей.

— Каких людей?

— Высадив здесь Дру, я поехал к себе, на авеню Монтень. Как вам известно, мое положение позволяет мне парковать машину перед домом. К моему удивлению, обычное место оказалось занятым, и главное — что особенно возмутило меня — поблизости было несколько свободных мест. Затем я увидел, что в припаркованной машине сидят двое, и шофер разговаривает по телефону. Между тем было два часа ночи, а шоферу, припарковавшему в этом месте машину без правительственного номера или эмблемы Кэ-д'Орсей на ветровом стекле, грозит штраф в пятьсот франков.

— Ты, как всегда, преподносишь событие с дипломатическими увертками и недоговоренностями, — заметил Моро, одобрительно кивнув головой, — но, пожалуйста, Анри, отвлечемся от нанесенного тебе оскорбления и перейдем к тому, что произошло!

— Эти мерзавцы открыли по мне огонь!

— Что? — Лэтем даже подпрыгнул в кресле.

— Вы же слышали! Моя машина, конечно, защищена от таких нападений, поэтому я быстро отвел её назад, а затем врезался в них и прижал их к кромке тротуара.

— А потом? — воскликнул, вставая, посол.

— Двое мужчин выскочили из машины и убежали. Я позвонил в полицию и потребовал оповестить о случившемся Сюртэ.

— Поразительно, — тихо произнес удивленный Лэтем. — Вы врезались в них, когда они открыли огонь?

— У меня же пуленепробиваемое стекло.

— Поверьте, это не стопроцентная гарантия — даже жилеты.

— Разве? — Брессар побледнел.

— Ты совершенно прав, Анри, — сказал Моро. — Твоя бывшая жена провела бы эту операцию более эффективно. А теперь, может, немножко успокоимся и обмозгуем, что дал нам поступок нашего храбреца? У нас есть машина с номерным знаком и, без сомнения, несколько десятков отпечатков пальцев, которые мы немедленно передадим Интерполу. Низкий поклон, Анри Брессар.

— Есть пули, которые могут прошить пуленепробиваемый автомобиль?..

Связь происшедшего с самоубийством Жоделя и последовавшей за ним встречей в доме Виллье была слишком очевидной. Поскольку и Лэтем подвергся нападению, следовало принять определенные меры: сотрудники Второго бюро будут двадцать четыре часа в сутки охранить и Брессара и Лэтема, француза — открыто, Лэтема — незаметно, подчиняясь его указаниям. Машину Второго бюро без опознавательных знаков поставят напротив дома Дру, пока ее не сменит другая. И наконец, Жан-Пьеру Виллье, которого тоже будут охранять, ни под каким видом не разрешат рыскать по злачным кварталам Парижа в поисках дружков его отца.

— Я сам разъясню ему это, — сказал Моро. — Виллье — гордость Франции!.. Вдобавок моя жена убьет меня или заведет любовников, если по моей вине с ним что-то случится.

Подозрения насчет служащих гаража посольства вскоре подтвердились. В ту ночь дежурил никому не известный диспетчер, которого наняли на ночную смену по представленным им рекомендациям. Он исчез через несколько минут после того, как машина с Лэтемом отъехала от подъезда на авеню Габриель. Значит, нацисты завербовали в Париже американца, говорящего по-французски.

В предрассветные часы анализировали сложившуюся ситуацию, решая вопрос о том, на кого обратить главное внимание. Моро и Уэсли Соренсон долго вели переговоры по непрослушиваемой линии. Эти специалисты по разведке глубокого залегания, профессионалы с огромным практическим опытом в самых темных делах, наметили план тайной слежки. Дру одобрил их план. Он тоже был профессионалом, может, и не таким холодно рассудительным, как его брат Гарри, но умеющим еще оперативнее принимать решения и использовать физические возможности. Моро же и Соренсон — мастера по части тайного внедрения — пережили кровавые расправы с разведчиками во времена «холодной войны» и остались целы. Лэтему было чему у них поучиться. Тем более что они определяли план его действий.

Лэтем, как сомнамбула, вышел из лифта и направился к своей квартире. Сунув ключ в замок, он разом очнулся. На месте замка зияла круглая дыра! Замок был вырезан либо лазером, либо мощной миниатюрной ручной пилой. Лэтем толкнул дверь — она отворилась, и глазам его предстал настоящий погром. Он вытащил пистолет и осторожно вошел в квартиру. Обивка мягкой мебели и подушки были вспороты, все было засыпано пухом и перьями; содержимое ящиков валялось на полу. То же он увидел в спальнях, в стенных шкафах, на кухне, в ванной и в кабинете, где был изрезан даже ковер. Его большой письменный стол буквально разрубили на куски — в нем явно искали секретные бумаги. Все было разрушено, уничтожено. Но Дру так устал, что хотел только спать. У него вдруг мелькнула мысль, как глупо было устраивать такой погром: секретные материалы хранились в сейфе в его кабинете, на втором этаже посольства. Враги Жоделя, теперь преследовавшие его, могли бы об этом догадаться.

Его позабавило, когда, пошарив в одном из стенных шкафов, он нашел предмет, оставленный взломщиками. Они наверняка унесли бы его или сломали, поняв, что это такое. В резиновые набалдашники на концах 26-дюймовой стальной палки был встроен механизм, подающий сигнал тревоги. Останавливаясь в гостиницах, Дру всегда упирал палку в дверь и в пол и, повернув набалдашники определенным образом, включал сигнализацию. Стоило попытаться открыть дверь снаружи, как раздался бы такой оглушительный свист, что незваный гость тотчас пустился бы наутек. Дру взял палку и, уперев ее в пол, приставил Другим концом к нижней панели взломанной двери. Затем, включив сигнализацию, прошел в свою разоренную спальню, набросил простыню на разодранный матрас, снял туфли и лег.

Через несколько минут, он уже спал, но очень скоро его разбудил телефонный звонок. Плохо соображая, Лэтем схватил трубку.

— Да?.. Алло?..

— Это Кортленд, Дру. Простите, что звоню в такой поздний час, но дело не терпит отлагательств.

— Что случилось?

— Видите ли, германский посол...

— Он знал про сегодняшнее?

— Абсолютно ничего. Соренсон позвонил ему из Вашингтона и, судя по всему, поднял страшный шум. А вскоре после него то же самое сделал Клод Моро.

— Ну и ну! Но что же все-таки происходит?

— Посол Хайнрих Крейтц будет здесь в девять часов утра. Соренсон и Моро просят вас тоже приехать к этому времени. Не только для того, чтобы подтвердить все изложенное в отчетах. Вы должны выразить категорический протест против нападения на вас.

— Эти два ветерана-разведчика решили взять его в клещи, не так ли?

— Я человек штатский, Дру. Но, право же, не думаю, что Крейтц наш враг.

— Конечно нет, и более того, он человек совестливый. Но даже он не знает всех своих сотрудников в Париже. Ему не мешает поднять волну, а именно этого и хотят Соренсон и Моро.

— Мне иногда кажется, что люди вашей профессии говорят на каком-то особом языке.

— Так оно и есть, господин посол. Это называется затемнением смысла и позволяет впоследствии все отрицать. Я сказал бы, что это — наш lingua franca[30]...

— Для меня это что-то невнятное.

— Я смертельно устал.

— Сколько вам нужно времени, чтобы добраться до посольства?

— Сначала мне надо добраться до гаража, где стоит моя машина...

— Теперь вам предоставлена машина Второго бюро, — прервал его Кортленд.

— Простите, забыл... Значит, в зависимости от перегрузки улиц — минут пятнадцать.

— Сейчас десять минут седьмого. Я попрошу мою секретаршу разбудить вас в половине девятого и буду ждать вас в девять. А пока — немного отдохните.

— Может, мне следует рассказать вам, что произошло... Но посол уже повесил трубку. «Так оно, пожалуй, лучше», — подумал Лэтем. Кортленд пожелал бы узнать подробности, и разговор затянулся бы. Дру снова улегся. Одно только хорошо: теперь неделю, а то и больше — в зависимости от того, сколько займет ремонт квартиры, — он будет жить в очень хорошем отеле, а счет оплатит Вашингтон.

* * *

Белый планер спустился к вечеру в долину Братства дозорных. Едва он приземлился, его тотчас оттащили под зеленый камуфляж. Плексигласовые покрытия над передней и задней кабинами для летчиков поднялись: из первой вылез пилот в белоснежном комбинезоне, из второй — пожилой пассажир.

— Kommen[31], — сказал пилот, кивнув на мотоцикл с коляской. — Los! Der Krankenhaus![32]

— Хорошо, — ответил по-немецки мужчина в гражданском костюме и, повернувшись, взял из планера медицинский кожаный чемоданчик. — Полагаю, доктор Крёгер уже здесь, — добавил он, залезая в коляску мотоцикла. Пилот сел за руль и включил мотор.

— Не знаю, майн герр. Я должен доставить вас в клинику, а имена мне не известны.

— Тогда забудьте имя, которое я назвал.

— А я ничего и не слышал, майн герр.

Мотоцикл помчался по одному из затянутых сеткой коридоров и, сделав несколько поворотов, направился на север, в другой конец долины: Там, тоже под сеткой, стоял одноэтажный дом, несколько отличавшийся от других, построенных из крепкого дерева. Этот дом был сложен из шлакоблоков с прокладками из цемента, и с юга к нему примыкал энергокомплекс, откуда непрерывно исходил низкий, мощный гул.

— Мне запрещено входить туда, доктор, — сказал пилот, останавливая мотоцикл перед серой стальной дверью.

— Я знаю, молодой человек, мне объяснили, куда идти. Кстати, я уезжаю завтра утром, с рассветом. Надеюсь, вам это известно.

—Да, майн герр. В этот час самые благоприятные ветры.

— Ну, уж хуже того, что было сегодня, трудно придумать. — Пилот быстро отъехал, а врач подошел к двери, посмотрел на глазки камер наверху и нажал круглую черную кнопку справа от притолоки. — Доктор Ханс Траупман по приказанию генерала фон Шнабе.

Дверь открыл мужчина лет сорока в белой больничной одежде.

— Герр доктор Траупман, как приятно снова вас видеть! — радостно воскликнул он. — Прошло уже несколько лет с тех пор, как вы читали лекции в Нюрнберге. Добро пожаловать!

— Danke. Жаль, что сюда так трудно добираться.

— Уверяю вас, путь через горы вам бы еще меньше понравился. Надо пройти не одну милю, а через каждые две-три сотни метров снег становится все глубже. Секретность недешево обходится... Пойдемте же, выпейте шнапса и передохните несколько минут, а тем временем мы поговорим. Потом вы увидите, как мы продвинулись. Признаюсь:

успехи замечательные!

— Выпьем позже, а поговорим в процессе обследования, — возразил гость. — Мне предстоит долгая беседа с фон Шнабе —не очень приятная перспектива, — я хочу выяснить как можно больше и поскорее. Он спросит о моем мнении и будет считать меня ответственным за это.

— Почему меня не приглашают на эту беседу? — возмущенно спросил молодой врач, когда они уселись в приемном покое.

— Он считает вас, Герхард, человеком слишком пылким. Его восхищает ваш энтузиазм, но он не доверяет ему.

— Господи, да кто же лучше меня знает, как протекает этот процесс? Ведь это мое открытие! При всем моем уважении к вам, Траупман, это моя сфера, а не ваша.

— Мы с вами это знаем, но наш генерал, не имеющий отношения к медицине, не может этого понять. Я — нейрохирург и имею определенную репутацию, как специалист по черепно-мозговым операциям. Мое реноме и заставило его обратиться ко мне, а отнюдь не мой опыт. Итак, скажите... Как я понимаю, вы считаете теоретически возможным изменить мыслительный процесс без применения препаратов или гипноза. Эта теория напоминает научную фантастику на тему парапсихологии, но так же относились не столь давно и к пересадке сердца и печени. Как же все-таки это достигается?

— По сути, вы сами ответили на свой вопрос. — Герхард Крёгер рассмеялся, и глаза его заблестели. — Уберите начальные буквы «транс» из слова «трансплантация» и замените их буквами "и" и "м".

— Имплантация?

— Вы же вставляете стальные пластинки, верно?

— Конечно. Для защиты.

— Я занимаюсь тем же... Вы ведь делали лоботомию, не так ли?

— Конечно. Чтобы ослабить давление электричества.

— Вы произнесли еще одно магическое слово, Ханс. «Электричество» — электрические импульсы, рождающиеся в мозгу. Я произвожу микрорасчеты и вставляю в мозг такую крошечную штучку, что на рентгене она кажется легкой тенью.

— И что же это за штучка?

— Чип компьютера, полностью совпадающий с электрическими импульсами человеческого мозга.

— Что-что?

— Через несколько лет психологическое внушение тех или иных людей уже отойдет в прошлое. Промывание мозгов войдет в историю!

— Вернется?

— Последние двадцать девять месяцев я экспериментировал с тридцатью двумя пациентами — вернее, прооперировал их, причем человек пять, а то и больше, находились на разных стадиях развития...

— Как я понимаю, — прервал его Траупман, — это были пациенты, которых вам поставляли... из тюрем и из других мест.

— Тщательно отобранные, Ханс. Только мужчины выше среднего уровня развития кг образованные. Из тюрем доставляли людей, осужденных за мошенничество, за кражу внутренней информации какой-либо корпорации, за подделку официальных отчетов правительства. Все эти преступления требуют хитрости, опыта и знаний, но не связаны с насилием. Мозг человека, склонного к насилию, как и посредственного, легко запрограммировать. А мне предстояло доказать, что мой метод дает результаты и с людьми более высокого уровня.

— И вы это доказали?

— "Довольно для данного дня"[33], как говорится в Библии.

— Почему так пессимистично, Герхард?

— Потому что есть одна загвоздка. На сегодняшний день имплантат функционирует не менее девяти дней и не более двенадцати.

— А что происходит потом?

— Мозг отторгает его. У пациента быстро развивается мозговое кровотечение, и он умирает.

— То есть мозг распадается?

— Да. Так умерли двадцать шесть моих пациентов, но семеро жили от девяти до двенадцати дней. Я убежден, что с развитием техники микрохирургии мне удастся преодолеть фактор времени. Наступит такой момент — хотя на это могут уйти годы, — когда действие моего чипа будет неограничено. Политические и государственные деятели, исчезнув на несколько дней, превратятся в наших последователей.

— И высчитаете, что при нынешних обстоятельствах мы можем выпустить этого американского агента Лэтема, я правильно вас понял?

— Без сомнения. Да вы сами увидите. Сегодня четвертый день после имплантации, значит, он проживет еще минимум пять, а максимум восемь дней. Поскольку наши люди в Париже, Лондоне и Вашингтоне сообщили, что он нужен им не более чем на двое-трое суток, риск минимальный. А за это время мы узнаем все, что известно нашим врагам о Братстве, а главное, Лэтем направит их поиски в ложное русло.

— Пожалуйста, вернемся назад, — сказал Траупман, чуть сдвинув свой белый пластиковый стул. — Перед тем как мы перейдем к самой процедуре, расскажите, что делает ваш имплантат?

— Вы знакомы с компьютерными чипами, Ханс?

— Очень мало. Я предоставляю заниматься этим моим техникам, так же как и анестезией. У меня достаточно своих забот. Но вы, конечно, посвятите меня в то, чего я не знаю.

— Новейшие микрочипы едва достигают трех сантиметров в длину и десяти миллиметров в ширину, но несут нагрузку в шесть мегабайтов. Этого вполне достаточно, чтобы удержать в памяти компьютера все произведения Гете, Канта и Шопенгауэра. С помощью E-PROM-Бэр-нера мы внедряем информацию в чип, затем включаем ROM — Read Only Memory, и чип реагирует на звуковую инструкцию так же, как компьютер выдает программу, записанную на процессоре. Да, конечно, мозг реагирует не сразу, нужно, чтобы мыслительный процесс приспособился к восприятию, подключился к нужной волне, но это лишь побуждает исследователя верить, что субъект действительно думает и намерен правдиво ответить.

— И вы можете это доказать?

— Идемте, я покажу вам.

Мужчины встали, и Крёгер нажал красную кнопку справа от тяжелой стальной двери. Тотчас появилась медсестра с операционной маской в руке.

— Грета, это знаменитый доктор Ханс Траупман.

— Большая честь снова видеть вас, доктор. Вот ваша маска, — сказала медсестра.

— О, я, конечно же, знаю вас! — воскликнул Траупман. — Вы — Грета Фриш, одна из лучших операционных сестер, с какими мне приходилось работать. Милая, мне сказали, что вы оставили работу, но вы так молоды: я не только огорчился, а просто не поверил.

— Я вышла замуж за этого господина, герр доктор. — Она кивнула на улыбающегося Крёгера.

— Я сомневался, что вы помните ее, Ханс.

— Как же я мог забыть ее? Да разве забывают сестру, которая предвосхищает все ваши желания! По правде говоря, Герхард, теперь я еще больше доверяю вам... Но к чему маска, Грета? Мы же не собираемся оперировать.

— На этот вопрос вам ответит мой муж, майн герр. Я в этом не разбираюсь, сколько бы он ни объяснял.

— Это из-за РОМа, Ханс, из-за Памяти только для чтения. Мы не хотим, чтобы этот пациент запомнил слишком много характерных лиц, а у вас именно такое лицо.

— Это выше и моего понимания, сестра Фриш. Ладно, пошли. Все трое вышли в широкий длинный светло-зеленый коридор с большими квадратными окнами, за которыми были видны уютно обставленные комнаты. В каждой стояла кровать, письменный стол, диван, а также телевизор и радиоприемник. За окнами во внешней стене виднелись луга с высокой травой и весенними цветами.

— Более приятных комнат для пациентов, — заметил Траупман, — я, пожалуй, не видел.

— Радио и телевизор, разумеется, запрограммированы, — сказал Герхард. — Передачи самые невинные, только вечером радио сообщает информацию индивидуально для каждого пациента.

— Скажите же, что мне предстоит увидеть, — попросил нейрохирург.

— Внешне вполне нормального человека Гарри Лэтема, который по-прежнему считает, что одурачил нас. Он отзывается на свое конспиративное имя Александр Лесситер и чрезвычайно благодарен нам.

— За что? — удивился Траупман. — Почему он чувствует к вам благодарность?

— Потому что считает, будто попал в аварию и чудом выжил. Мы взяли одну из наших больших горных машин и весьма убедительно инсценировали аварию — перевернули грузовик, подсунули под него Лэтема и окружили все огневыми вспышками... Вот тут я разрешил использовать наркотические средства и гипноз, чтобы немедленно стереть из его памяти первые минуты пребывания в нашей долине.

— А вы уверены, что они стерты?

Траупман остановился и вперил взгляд в Крёгера.

— Совершенно уверен. Травма, вызванная «аварией», страшные картины происшедшего, а также болевые ощущения, которые мы у него вызвали, блокировали все воспоминания о приезде. Конечно, на всякий случай мы снова прибегли к гипнозу. Он помнит только крики, острую боль и огонь, из которого мы его вытащили.

— Психологически все это должно сработать, — кивнул нейрохирург. — А что же фактор времени? Как вы это ему объяснили?

— Проще простого. Придя в себя, Лэтем обнаружил, что у него забинтована голова. Воздействуя на него легким успокоительным, ему внушали, что он был тяжело ранен, долго находился в коматозном состоянии и за это время перенес три операции. Лэтему сказали, что, не будь его организм таким сильным, я бы не смог его вытащить.

— Отлично сказано. Не сомневаюсь, что он вам очень признателен... А Лэтем знает, где находится?

— О да, этого мы от него не скрываем.

— А как же вы решаетесь его куда-то послать? Ведь он же расскажет, где расположена долина! Они пришлют сюда самолеты, и вас сотрут с лица земли.

— Это не имеет значения: фон Шнабе несомненно скажет вам, что мы перестаем существовать.

— Прошу вас, Герхард, не говорите загадками. Я с места не двинусь, пока вы мне все не объясните.

— Позже, Ханс. Взгляните на нашего пациента, потом все поймете.

— Дорогая Грета, — повернулся Траупман к медсестре, — неужели ваш муж — все тот же здравомыслящий человек, которого я знал?

— Да, доктор. Я знаю то, чего вы сейчас не понимаете. Впоследствии он вам все разъяснит. Это блестяще придумано, майн герр, поверьте.

— Но сначала посмотрите на нашего пациента — вы увидите его через окно, следующая дверь направо. Помните: его зовут Лесситер, а не Лэтем.

— Что мне ему сказать?

— Что хотите. Поздравьте его с выздоровлением. Пойдемте же.

— Я подожду у стола дежурной, — сказала Грета Крёгеру. Врачи вошли в комнату Гарри Лэтема. Он стоял у большого наружного окна в рубашке и серых фланелевых брюках. Голова его была забинтована.

— Привет, Герхард, — обернувшись, сказал он с улыбкой. — Чудесный день, правда?

— Вы уже гуляли, Алекс?

— Нет еще. Дельца можно покалечить, но его нельзя заставить забыть о делах. Я тут кое-что прикидывал и пришел к выводу, что в Китае нынче легко составить состояние. Мне не терпится скорее туда улететь.

— Разрешите представить вам доктора... Шмидта из Берлина.

— Рад познакомиться, доктор. — Лэтем подошел к ним и протянул руку. — Кроме того, рад видеть еще одного врача в этом поразительном госпитале, а вдруг Герхард что-то сделает со мной не так.

— Как я понимаю, до сих пор этого не произошло, — возразил Траупман. — Правда, я слышал, что вы отличный пациент.

— А как же иначе.

— Простите, что я в маске, герр... Лесситер. У меня легкая простуда, а Герхард — зануда, как говорят американцы.

— Я могу сказать это и по-немецки, если хотите.

— Вообще-то я предпочитаю попрактиковаться в английском. Поздравляю с выздоровлением.

— Все это заслуга доктора Крёгера.

— Как медику, мне интересно кое-что для себя прояснить. К примеру, если это не слишком трудно, что вы помните о том, как попали в нашу долину?

— О... — Лэтем-Лесситер вдруг умолк, глядя на них остекленевшими глазами. — Вы хотите знать про аварию... О Господи, это было ужасно. Сначала — расплывчатое пятно, потом крики, истерические крики. Потом я понял, что зажат бортом грузовика и что-то тяжелое, металлическое давит мне на голову — такой боли я в жизни не испытывай. Вокруг были люди — они пытались вытащить меня. Наконец им это удалось, и они поволокли меня по траве, я начал кричать, потому что увидел огонь и почувствовал исходивший от него жар — мне казалось, что у меня обожжено все лицо. Тут я потерял сознание, и, как выяснилось, чертовски надолго.

— Какой ужас вам пришлось пережить! Но сейчас вы на пути к полному выздоровлению, герр Лесситер, а это главное.

— Если в новой Германии вы найдете для Герхарда особняк, я заплачу за него. — Теперь глаза Лэтема вновь стали совершенно ясными.

— Вы достаточно сделали для нас, Алекс, — сказал Крёгер и, повернувшись к Траупману, добавил: — Доктор Шмидт хотел лишь поздороваться с нашим щедрым благодетелем и удостовериться, что я сделал все так, как он меня учил... Погуляйте, когда захочется, как только покончите с расчетами и выясните, сколько еще миллионов сумеете выжать из Азии.

— Это совеем не так трудно, поверьте. Дальний Восток не просто любит деньги, он им поклоняется. Когда, Герхард, вы разрешите мне покинуть вас, Братство станет еще богаче.

— Мы, тевтонцы, будем всегда молиться за вас, Алекс.

— Обойдемся и без молитв, лишь бы создать «четвертый рейх».

— Создадим.

— Всего хорошего, герр Лесситер.

— Траупман и Крёгер прошли по коридору в белоснежный приемный покой.

— Вы были правы, — сказал берлинец, садясь. — Это потрясающе!

— Значит, вы одобряете?

— А как же иначе? И эта пауза, и эти затуманившиеся глаза. Великолепно! Вы совершили чудо!

— Запомните, Ханс, я не хочу обманывать вас: это несовершенно. При стабильных условиях я могу гарантировать такое состояние только на пять — восемь дней.

— Но вы говорите, Лондон, Париж и Вашингтон утверждают, что этого достаточно, так?

— Да.

— А теперь расскажите мне, почему долина перестанет существовать. Меня это потрясло. В чем дело?

— Мы больше не нужны. Мы разъезжаемся. За истекшие годы мы подготовили — идеологически и физически — свыше двадцати тысяч последователей...

— Вы любите это слово, не так ли? — прервал его Траупман.

— Оно соответствует действительности. Все это люди — не просто убежденные, но лидеры — как в низших звеньях, так потенциально и в высших... Их разослали повсюду — главным образом по Германии, а тех, кто знает иностранные языки и обладает должными навыками, — в другие страны. Все они материально обеспечены, профессионально подготовлены и готовы занять места в разнообразных сферах деятельности.

— Мы так далеко продвинулись? Я и не знал.

— В спешке вы даже не заметили, что нас тут стало гораздо меньше. Эвакуация началась несколько недель тому назад. Две наши машины для горных дорог работали день и ночь, перевозя оборудование и персонал. Это напоминало колонию муравьев, переселяющихся с одного холма на другой. Наша цель и судьба — новая Германия.

— Вернемся к американцу, к этому Гарри Лэтему. Какова его задача? Поддерживать контакт с вами и сообщить все, о чем он узнает? Но, вероятно, такие сведения можно получить и от платных информаторов? Так неужели это все? Или вы хотите подтвердить вашу теорию, чтобы использовать ее в будущем, если это понадобится нам при нашей жизни?

— То, что мы от него узнаем, будет, конечно, весьма ценно. Для этого мы прибегнем к помощи миниатюрного электронного компьютера, который легко спрятать. Но Лэтем нужен нам для более высокой цели. Помните, я упоминал о том, что он направит наших врагов по ложному следу, однако это только начало.

— Да вы просто в неистовстве, Герхард. Рассказывайте же.

— Лэтем упоминал, что занимается подсчетами, показывающими, что в Китае можно заработать миллионы, не так ли?

— Вероятно, он прав.

— Ошибаетесь, Ханс. Цифры, о которых он говорил, не имеют никакого отношения к финансам. Это коды; он разработал их, чтобы ничего не забыть, когда сбежит от нас.

— Сбежит?

— Конечно. У него есть задание, и он профессионал. Разумеется, мы позволим ему сбежать.

— Да говорите, ради Бога, яснее!

— За эти недели мы заложили в его мозг сотни имен — французов, немцев, англичан, американцев:

— Чьих имен? — нетерпеливо перебил его Траупман.

— Имена мужчин и женщин в Германии и в других странах, которые тайно поддерживают нас и материально помогают нашему делу; в основном это люди влиятельные, наделенные властью и реально работающие на Братство.

— Вы что, спятили? — воскликнул берлинец.

— Среди этой теневой, невыявленной элиты, — продолжал Крёгер, словно не заметив резкого возгласа Траупмана, — есть американские конгрессмены, сенаторы, промышленные магнаты и владельцы средств массовой информации, а также британский истеблишмент вроде Группы Клайвдена, откуда выходили сторонники Гитлера в Англии и люди, делающие политику в британской разведке...

— Вы просто рехнулись...

— Пожалуйста, Ханс, позвольте мне закончить... В Париже у нас есть влиятельные сторонники на Кэ-д'Орсей, в палате депутатов и даже в такой засекреченной организации, как Второе бюро. И наконец, в Германии — самые высокие авторитеты Бонна мечтают о возвращении былых дней, когда еще не появилась эта зараза, эти безвольные горлопаны, которые хотят иметь все, не прикладывая к этому рук, эти неарийцы, оскверняющие нашу нацию. У Лэтема есть теперь вся эта информация, все имена. Как хорошо натренированный разведчик глубокого залегания, он сможет передать кому надо большую ее часть.

— Я не позволю вам этого, Крёгер! Вы невменяемы.

— О, вам придется позволить, доктор Траупман. Видите ли, чтобы нам поверили, мы подставили очень немногих наших сторонников, вся остальная информация, которую получил здесь Гарри Лэтем, — фальшивка. Люди, чьи имена он запомнил и зашифровал, действительно важны для нас, но нам необходимо дискредитировать, даже уничтожить их. Это наши заядлые противники, которые нередко открыто выступают против нас. Как только мировое разведывательное сообщество узнает их имена, начнется охота на ведьм. Когда наиболее убежденные из них окажутся под подозрением и станут объектом сфабрикованных слухов, освободившиеся места займут наши — да, Ханс, — последователи. Особенно в Америке, самом могущественном из враждебных нам государств, а вместе с тем легче других поддающемся воздействию. Вспомните яростную охоту на красных в сороковых и пятидесятых годах. Страну парализовал страх, тысячи и тысячи людей обвиняли в связях с Советами, целые отрасли промышленности шли на дно под влиянием паранойи, страна была ослаблена изнутри. Коммунисты знали, как это делается: Москва, как мы со временем выяснили, качала и качала деньги и эрзац-информацию своим фанатикам... А для нас может раскрутить это один человек — Гарри Лэтем по кличке Шмель.

— Бог мой! — Траупман глубже сел в кресло и чуть слышно сказал: — Это же блестяще! Ведь он единственный, кто добрался до сердцевины, проник в долину. Они не могут ему не поверить — где бы он ни выступил!

— Сегодня ночью он бежит.

Глава 4

Хайнрих Крейтц, германский посол во Франции, невысокий худой семидесятилетний человек с длинным лицом, шелковистыми седыми волосами и печальными глазами, постоянно прищуривался. Многие годы он читал в Венском университете лекции о политических преобразованиях в европейских странах, затем его извлекли из ученого мира и определили в дипломатический корпус. Основанием тому послужили его многочисленные работы по истории международных отношений девятнадцатого и двадцатого веков. Эти большие статьи вошли в его книгу «Дискуссии между нациями», переведенную на семнадцать языков, — пособие как для дипломатов, так и для студентов цивилизованного мира.

В 9.25 утра Крейтц сидел возле письменного стола американского посла и молча смотрел на Дру Лэтема, стоявшего слева. На диване сидел Моро.

— Мне стыдно,, что моя страна, — начал наконец Крейтц голосом столь же печальным, как и выражение его глаз, — повинна в том, что позволила таким преступным чудовищам стать у власти. Мы приложим все силы к тому, чтобы они были ликвидированы, а их ядерный потенциал уничтожен. Прошу, господа, понять, что мое правительство сделает все для их выявления и обезвреживания, пусть даже нам придется построить тысячу новых тюрем. Мы не можем примириться с их существованием — уверен, вы это знаете.

— Да, господин посол, — отозвался с дивана Клод Моро, — но вы как-то странно с ними разделываетесь. Ваша полиция знает лидеров этих фанатиков в десятках городов. Так почему же они все еще на свободе?

— Когда они прибегают к насилию, и это доказано, мы сажаем их за решетку. В наших судах множество таких приговоров. Но если они просто выражают несогласие с нашей политикой, мы, как демократическое государство, подобное вашему, соблюдаем принцип свободы слова, который допускает у вас мирные забастовки, у американцев — право собраний, часто заканчивающихся маршами на Вашингтон и длинными речами. Многие законоположения обеих ваших стран разрешают подобные проявления недовольства. А мы что же, должны затыкать рот всякому, кто не согласен с Бонном, включая и тех, кто собирается на площадях и выступает против неонацистов?

— Нет, черт побери! — воскликнул Лэтем. — Но вы все-таки затыкаете им рот! Не мы придумали концентрационные лагеря, газовые камеры или геноцид целых народов. Вы это придумали, а не мы!

— Повторяю: к нашему стыду, мы это допустили... как, впрочем, и вы допустили порабощение целого народа и помалкивали, когда в ваших Южных штатах чернокожие висели на деревьях. Французы держались точно так же в Экваториальной Африке и в своих колониях на Дальнем Востоке. Наше поведение бывает и чудовищным, и вполне благопристойным. Об этом свидетельствует мировая история.

— Эти ваши слова, Хайнрих, не просто чепуха, они неприменимы к данной ситуации, и вы это знаете, — авторитетно заметил Кортленд. — Я это знаю, ибо читал вашу книгу. Вы называете это «проекциями исторических реальностей». То есть проекцией того, что считается истиной в данный момент. При таком подходе существование «третьего рейха» нельзя оправдать.

— А я никогда и не пытался, Дэниел, — возразил Крейтц. — Я резко осуждал рейх за распространение лжеучений, доступных обнищавшему народу. Тевтонская мифология была наркотиком, которым с радостью пользовались слабые, разочаровавшиеся, голодные люди. Разве я не писал об этом?

— Писали, — кивнул американский посол. — Но вот о чем я хотел напомнить вам.

— Ваша точка зрения мне совершенно ясна. Однако вы обязаны защищать интересы Вашингтона, а у меня есть такие же обязательства перед Бонном... К чему же мы пришли? К тому, что все стремимся к одному.

— Позвольте мне, господин посол, — сказал Моро, поднимаясь с дивана, — установить наблюдение за некоторыми вашими дипломатами высокого ранга.

— А что это даст, кроме вмешательства правительства данной страны на дипломатическом уровне? Я знаю всех своих сотрудников. Это порядочные люди и профессионалы — как мужчины, так и женщины. Они вполне достойны доверия.

— Вот в этом-то вы и не можете быть уверены, мсье. Существуют неоспоримые доказательства того, что здесь, в Париже, есть организация, связанная с неонацистским движением. Все указывает на то, что это центральная организация за пределами Германии. По всей вероятности, она играет не менее важную роль, чем та, что находится в вашей стране, поскольку здесь не подпадает под действие германских законов и не находится на глазах у немцев. Стараниями этой организации, вероятно возникшей лет пятьдесят тому назад, из Франции переправляются нацистам огромные суммы денег. Это уже установлено, не выявлены лишь детали, связанные с пересылкой. Так что, как видите, господин посол, данная ситуация вышла за узкие рамки традиционных дипломатических отношений.

— Чтобы позволить вам это, я должен заручиться поддержкой моего правительства.

— Конечно, — согласился Моро.

— Информация финансового характера может передаваться по нашим надежным каналам кем-то из посольства тем лицам в Париже, которые помогают этим психопатам, — задумчиво, произнес Крейтц. — Я понимаю, что вы имеете в виду, хотя это и малоприятно... Хорошо, я дам вам ответ позже. — Крейтц повернулся к Лэтему. — Мое правительство, конечно, возместит нанесенный вам ущерб, герр Лэтем.

— Вам следует сотрудничать с нами, когда это необходимо, иначе вашему правительству едва ли удастся возместить ущерб, — сказал Дру. — Все снова повторится.

— Его нет дома! — рыдая, сказала Жизель Виллье в телефонную трубку. — Мсье Моро был здесь четыре часа назад и рассказал о том, что произошло прошлой ночью с вами и с Анри Брессаром, и муж, казалось, прислушался к его настоятельным советам ее вмешиваться. Maintenant, mon Dien, вы же знаете актеров! Они так убедительно говорят, что вы невольно верите им, а сами замышляют совсем другое.

— Так вы не знаете, где он? — спросил Дру.

— Я знаю, где его нет, мсье! После того как Моро уехал, он, казалось, принял решение и сказал мне, что едет в театр на репетицию с дублерами. Он не раз говорил мне, что при нем на таких репетициях второстепенные актеры играют лучше. Мне и в голову не пришло усомниться в этом, но потом позвонил Анри с Кэ-д'Орсей — ему надо было срочно поговорить с Жан-Пьером. Я попросила его позвонить в театр...

— И вашего мужа там не оказалось, — прервал ее Лэтем.

— Да, но и репетиция с дублерами не сегодня, а завтра!

— Вы думаете, он решил осуществить свои планы?

— Уверена и до смерти этого боюсь.

— Думаю, не стоит тревожиться. Его охраняет Второе бюро — они следуют за ним повсюду.

— Но, наш новый друг, а я надеюсь, вы наш друг...

— Вне всяких сомнений.

— Вы не знаете, что такое талантливый актер. Такой актер может войти в здание в одном обличье и выйти на улицу совсем в другом. Рубашка торчит из-под пиджака, брюки висят мешком, походка неузнаваемая — в театре ведь есть костюмерная.

— По-вашему, он мог такое выкинуть?

— Потому-то я так и боюсь. Вчера ночью он был непреклонен, а Жан-Пьер — человек волевой.

— Именно так я и сказал Брессару, когда он вез меня в посольство..

— Я знаю. Поэтому Анри и хотел убедить его отказаться от этой затеи.

— Я спрошу у Моро, как дела.

— Надеюсь, вы позвоните мне потом.

— Конечно. — Дру положил трубку, нашел в картотеке номер Второго бюро и позвонил Моро. — Это Лэтем.

— Я ждал, что вы объявитесь, мсье. Что же вам сказать? Мы упустили актера — он нас перехитрил. Он зашел в Центральный рынок, где всегда дикий бедлам. Все эти прилавки с мясом, цветами, курами, овощами — истинный хаос!. Он миновал мясные ряды, но ни один из моих людей не видел, чтобы он оттуда вышел!

— Потому что они высматривали того, кто туда вошел, но вышел он оттуда другим. Что же вы теперь намерены делать?

— Группы моих людей прочесывают самые неблагополучные наши улицы. Мы должны его найти.

— Вы его не найдете.

— Почему же?

— Потому что он — лучший актер Франции. Но сегодня вечером он должен быть в театре. Ради всего святого, приходите туда и при необходимости посадите его завтра под домашний арест... если он к тому времени еще будет жив.

— Не каркайте.

— Я побывал на тех улицах, Моро, — едва ли они вам знакомы. Вы слишком оторваны от жизни, и ваша высокоинтеллектуальная стратегия неприменима к трущобам Парижа, где он, вероятно, сейчас обретается.

— Зря вы Меня оскорбляете; мы знаем об этом городе больше, чем кто бы то ни было.

— Отлично. Тогда ищите. — Дру повесил трубку, раздумывая, кому еще позвонить и что можно предпринять. Мысли его нарушил стук в дверь. — Войдите, — нетерпеливо бросил он.

В кабинет вошла приятная брюнетка тридцати с небольшим лет в очках с большими стеклами в черепаховой оправе и с толстой папкой в руках.

— Мы нашли материалы, которые вы просили, сэр.

— Простите, кто вы?

— Меня зовут Карин де Фрис, сэр. Я работаю в отделе документации и справок.

— Этим эвфемизмом обозначают «секретное» и «совершенно секретное»?

— Вовсе нет, мсье Лэтем. У нас есть также карты дорог, расписания самолетов и поездов.

— Вы француженка?

— Нет, фламандка. — Женщина говорила с легким акцентом. — Однако я провела несколько лет в Париже — училась в Сорбонне.

— Вы превосходно говорите по-английски...

— А также по-французски и по-голландски — на фламандском и валлонском диалектах, разумеется, — и по-немецки, — спокойно сообщила де Фрис, — и читаю на всех этих языках.

— Да вы полиглот.

— В этом нет ничего необычного — в отличие от умения читать научные книги, разбираться в абстракциях и пользоваться идиомами.

— Потому-то вы и работаете в таком отделе.

— Здесь, конечно, нужны такие знания.

— Еще бы! Так что же вы для меня отыскали?

— Вы просили просмотреть законы, которыми руководствуется французское министерство финансов, выявить, нет ли лазеек для иностранных инвесторов, и доставить вам эту информацию.

— Давайте ее сюда.

Она положила папку перед Лэтемом и раскрыла ее — там лежали компьютерные распечатки.

— Здесь уйма материала, мисс де Фрис, — сказал Лэтем. — Нужна неделя на то, чтобы все просмотреть, а недели-то у меня и нет. Увы, я плохо знаком с миром финансов.

— О нет, сэр, дочти все это выдержки из законов, подкрепляющие наши выводы, а также досье на тех, кто уличен в нарушении законов. Их имена и краткое описание проделанных ими манипуляций занимают всего шесть страниц.

— Господи, я ведь и не просил проделать такую большую работу! И вы прокрутили это всего за пять часов?

— У нас прекрасное оборудование, сэр, и министерство охотно пошло нам навстречу, вплоть до того, что закодировало наши модемы.

— Они не возражали против нашего вмешательства?

— Я знала, кого попросить. Этот человек понял, что вы ищете и почему.

— А вы?

— Я ведь не слепая и не глухая, сэр. Огромные фонды переправляются через Швейцарию в Германию для Bedentungunrechtmabig unbekannt.

— Поясните, Пожалуйста. Я совсем не знаю немецкого.

— Прошу прощения: неизвестным лицам без законного основания. Это значит, что расчеты по этим счетам производятся по принятой в Швейцарии процедуре, когда написанные от руки номера подвергаются спектральному анализу.

— А кто скрывается под этими номерами?

— Об этом моментально сообщается в Цюрих, Берн или Женеву, где эта информация хранится в тайне. Так что нельзя получить ни подтверждения, ни опровержения.

— Похоже, вы много знаете об этих процедурах, не так ли?

— Позвольте объяснить, мсье Лэтем. Я работала на американцев в НАТО. Американские власти открыли мне доступ к самым секретным материалам, ибо я часто видела и слышала такое, что ускользало от американцев. А почему вы спрашиваете? Что вы имеете в виду?

— Не знаю. Пожалуй, меня просто потрясла ваша оперативность — ведь именно вы занимались этой папкой, да? То есть вы одна, верно? Я же могу выяснить это в вашем отделе.

— Да, — сказала Карин де Фрис и, обойдя стол, встала перед Лэтемом. — Я увидела ваш запрос с красной пометкой в папке нашего шефа и познакомилась с ним. Понимая, что обладаю необходимыми знаниями для его выполнения, я вынула документ из папки.

— А вы сказали об этом вашему шефу?

— Нет. — Помолчав, она тихо добавила: — Я сразу решила, что могу проанализировать и подать такую информацию быстрее любого другого в нашем секторе. И принесла вам результат моей работы всего через пять часов.

— Вы хотите сказать, что никто, включая заведующего вашим сектором, не знал, что вы работаете над этим?

— Шеф уехал на день в Кале, а идти к его заместителю я не сочла нужным.

— Почему? Разве вы могли обойтись без его разрешения? Это ведь задание особенного рода, о чем говорит красная пометка.

— Я же говорила вам, что прошла проверку у американских служб в НАТО и у наших разведчиков здесь, в Париже. Я принесла вам то, что вы просили, а мотивы, побудившие меня сделать это, не имеют значения.

— Думаю, что имеют. У меня тоже есть свои мотивы, и я намерен проверить и перепроверить все, что содержится в этой папке.

— Вы убедитесь, что все записи сделаны точно и документально подтверждены.

— Надеюсь. Благодарю вас, мисс де Фрис, это все.

— Простите, сэр: не мисс, а миссис де Фрис. Я — вдова: мой муж погиб в Восточном Берлине за неделю до падения Стены; его убила Штази, сэр. Это были озверелые гестаповцы или эсэсовцы, хоть и назывались иначе. Мой муж, Фредерик де Фрис, работал на американцев. Можете это тоже проверить и перепроверить. — Она повернулась и вышла.

Лэтем удивился, когда она с грохотом захлопнула дверь. Набрав номер начальника службы безопасности посольства, он услышал:

— В чем дело, К.О.?

— Кто такая Карин де Фрис, Стэнли?

— Большая подмога, подученная от НАТО, — ответил Стэнли Витковски, тридцатилетний ветеран армейской разведки, полковник, добившийся столь необычайных успехов во Втором отделе общей разведки, что его откомандировали в Госдепартамент. — Работает быстро, умна, сообразительна, читает и свободно говорит на пяти языках. Само небо помогло нам заполучить ее, друг мой.

— Это-то я и хочу выяснить. Кто ее прислал?

— Почему вы спрашиваете?

— У нее странные методы работы. Я направил в отдел документации и справок запечатанный запрос с красной пометкой, она без разрешения вынула его из папки и сама проделала всю работу.

— С красной пометкой! Это действительно странно — уж она-то должна знать такие вещи. Документ с красной пометкой фиксирует начальник сектора или его заместитель, а затем согласует с начальством, кому из сотрудников поручить работать с этим документом, и заносит его имя в журнал.

— Так я и думал, а данная операция заставляет меня особенно опасаться утечки информации или получения, ложных сведений. Так кто же все-таки прислал сюда эту женщину?

— Не берите в голову, Дру. Она попросилась в Париж и во всех инстанциях, начиная с главнокомандующего, получила «зеленый свет».

— Есть настоящий зеленый свет, а есть ложный, Стэн. Она сделала выводы, выходящие за пределы ее допуска, и я хочу знать, каким образом и почему.

— Можете намекнуть, о чем речь?

— Это связано с мерзавцами, марширующими по Германии.

— Это почти ничего мне не дает.

— Она сказала, что ее мужа убила Штази в Восточном Берлине. Вы можете это подтвердить?

— Черт побери, конечно. Я работал с западной стороны Стены, круглосуточно поддерживая контакт с нашими людьми по другую сторону. Фрёдди де Фрис был молодым, очень оперативным осведомителем. Беднягу поймали буквально за несколько дней до того, как Штази отошла в сторону.

— Значит, обостренный интерес Карин к событиям в Германии вполне обоснован?

— Безусловно. Знаете, куда ушли большинство сотрудников Штази, когда рухнула Стена?

— Куда?

— Прямиком в дружеские объятия бритоголовых, этих проклятых нацистов... Кстати, Фрёдди де Фрис работал с вашим братом Гарри. Я знаю об этом, потому что мой Второй отдел координировал их действия. Услышав про Фрёдди, Гарри не просто расстроился, а разозлился как черт, будто это случилось с его младшим братом.

— Спасибо, Стэнли. Боюсь, я совершил, ошибку и оскорбил Карин. И все же кое-что требует разъяснения.

— А именно?

— Откуда миссис де Фрис узнала про меня?

* * *

По теневой стороне мрачной улочки на Монпарнасе шел, спотыкаясь, Жан-Пьер Виллье. Он был неузнаваем: огромный толстый нос, набухшие веки. Его прикрывали рваные, грязные лохмотья. По пути ему попадались пьяницы: они сидели на камнях мостовой, привалившись к стене. Виллье бормотал, с трудом, как пьяный, выговаривая слова:

— Ecoutez, ecoutez... gardez — vous, mes amis!.. Слушайте меня, слушайте, да внимательней, друзья... что говорил мне наш дорогой Жодель... Кто-нибудь хочет узнать, или я зря стараюсь?

— Жодель — псих! — раздался голос слева.

— Он на всех нас беду накличет! — выкрикнул кто-то справа. — Пошли ты его к черту!

— Он велел мне разыскать его дружков, сказал — это очень важно!

— Отправляйся в северные доки на Сене — там ему лучше спится, да и воровать проще.

Жан-Пьер побрел на набережную Тюильри, останавливаясь в каждой темной улочке и покидая ее без всякого результата.

— Старик Жодель — свинья! Никогда не угостит вином!

— Треплется, будто у него друзья во властях — где же они, эти друзья?

— Болтает, что знаменитый актер — его сын, вот дерьмо?

— Я вот спился, и плевать мне на все, но дружкам своим я не вру. Только добравшись до грузовых пристаней выше моста Альма, Жан-Пьер услышал от одной старой бродяжки то, что немного приободрило его.

— Жодель, конечно, сумасшедший, да только ко мне хорошо относится. Приносит мне цветы — краденые, сам понимаешь, и называет меня великой актрисой. Представляешь?

— Да, мадам, представляю.

— Значит, и ты такой же сумасшедший.

— Возможно, но вы и впрямь прелестны.

— Ай! Глаза-то у тебя! Синие, как небо! Может, это его призрак явился!

— Разве он умер?

— Кто знает? А ты-то кто?

Наконец, много часов спустя, когда солнце уже зашло за высокие здания Трокадеро, Жан-Пьер услышал в одном проулке, более темном, чем все предыдущие, нечто иное.

— Кто это говорит о моем друге Жоделе?

— Я! — крикнул Виллье, углубляясь во тьму узкого проулка. — А ты его друг? — спросил он, опускаясь на колени рядом с лежащим лохматым бродягой. — Мне надо отыскать Жоделя, — продолжал Жан-Пьер, — я заплачу тому, кто мне поможет. Вот, смотри! Пятьдесят франков.

— Давненько я не видал таких денег.

— Ну, гляди. Так где Жодель, куда он пошел?

— Он сказал, это секрет...

— Но от тебя-то он ведь не скрыл.

— Ну да, мы с ним как братья...

— А я его сын. Так скажи мне.

— В долину Луары, к страшному человеку в долине Луары, больше я ничего не знаю, — прошептал бродяга. — Никому не известно, кто этот человек.

Внезапно в освещенном солнцем конце проулка возник силуэт. Жан-Пьер, поднявшись с колен, увидел, что это мужчина такого же роста, как он.

— Почему ты расспрашиваешь про старика Жоделя? — спросил незнакомец.

— Мне надо найти его, мсье, — ответил Виллье дрожащим, хриплым голосом. — Он мне должен, понимаете, и я ищу его уже три дня.

— Боюсь, ты ничего не получишь. Ты что, газет не читал?

— С чего это мне тратиться на газеты? А посмотреть комиксы и посмеяться я могу, подобрав вчерашнюю газету или хоть старую.

— Бродяга, которого опознали как Жоделя, застрелился вчера вечером в театре.

— Ах, мерзавец! Да ведь он должен мне семь франков!

— Кто ты, старик? — спросил незнакомец, приближаясь к Жан-Пьеру и разглядывая его лицо в сумеречном свете проулка.

— Я Огюст Ренуар, пишу картины. Иногда становлюсь мсье Моне, бываю голландцем Рембрандтом. Весной — Жоржем Сера, а зимой — Тулуз-Лотреком: в борделях-то ведь тепло. А в музеях так хорошо, когда идет дождь и холодно.

— Старый дурак!

Мужчина повернулся и направился к улице, Виллье быстро заковылял за ним.

— Мсье! — крикнул он.

— Что тебе? — Мужчина остановился.

— Раз вы сообщили мне такую страшную весть, заплатите хоть семь франков.

— Почему это я должен тебе платить?

— Потому что вы украли у меня надежду.

— Украл что?..

— Надежду ожидания. Я ведь не спрашивал вас про Жоделя, это вы ко мне подошли. Откуда вы узнали, что я его ищу?

— Да ты же выкрикивал его имя.

— И этого было достаточно; чтобы вмешаться в мою жизнь и уничтожить надежду? Может, мне надо спросить, кто вы такой, мсье. Слишком уж вы богато одеты, чтоб быть приятелем моего друга Жоделя, сукин он сын! Вам-то что до Жоделя? Чего вы сюда явились?

— Да ты просто психопат, — сказал мужчина и полез в карман. — Вот тебе двадцать франков и извини, что отнял у тебя надежду.

— Ох, благодарю вас, мсье, благодарю!

Жан-Пьер подождал, когда любопытный незнакомец вышел на залитый солнцем тротуар, затем пробежал по проулку до угла и выглянул: тот подходил к машине, стоявшей метрах в двадцати вверх по улице. Снова прикинувшись полубезумным парижским бродягой, Виллье выскочил на улицу и, запрыгав, как шут, начал выкрикивать:

— Да пребудет с вами любовь Господня, да примет вас Иисус в свои объятия, мсье! Пусть врата небесного рая раскроются, чтобы...

— Отвяжись от меня, черт бы тебя побрал, старый пьяница!

«О, безусловно отвяжусь!» — подумал Жан-Пьер, запомнив номер отъезжающего «пежо».

* * *

В конце дня Лэтем во второй раз за восемнадцать часов сел в лифт, доставивший его в подвальный этаж посольства. Он направился не в центр связи, а в святая святых — отдел документации и справок. За столиком справа от стальной двери сидел морской пехотинец; узнав Дру, он улыбнулся.

— Как там погода, мистер Лэтем?

— Воздух не такой прохладный и чистый, как здесь, сержант, но ведь у вас самый дорогой воздушный кондиционер.

— Слишком уж нежный у нас народ. Хотите войти в наше хранилище секретов и отъявленной порнухи?

— А у вас демонстрируют извращения?

— За сотню франков с человека, но вас я впущу бесплатно.

— Я всегда знал, что можно положиться на морскую пехоту.

— Кстати, ребята хотят поблагодарить вас за выпивку, которую вы нам выставили в кафе на Гренель.

— Всегда к вашим услугам. Не знаешь ведь заранее, когда придет охота посмотреть порнуху... Вообще-то владельцы того заведения — мои давние друзья, а ваше присутствие несколько охлаждает пыл неприятных субъектов.

— Да, вы нам говорили. Мы тогда оделись, будто собрались в оперетту.

— Скажите, сержант, — перебил его Дру. — Вы знаете Карин де Фрис из отдела документации и справок?

— Только здороваемся и прощаемся, вот, пожалуй, и все. Она очень интересная девчонка, но, по-моему, старается это скрыть. Носит очки, которые весят, наверное, фунтов пять и одевается во все темное, не по-парижски.

— Она здесь недавно?

— Должно быть, месяца четыре, ее перевели к нам из НАТО. По слухам, она из тихонь и держится от всех в стороне, понимаете?

— Думаю, да... Ну, ладно, хранитель таинственных ключей, посадите меня в первый ряд.

— Вообще-то это как раз в первом ряду, третий кабинет справа. Ее фамилия — на двери.

— Вы туда заглядывали?

— Конечно, черт подери. Каждый вечер, когда эту дверь запирают, мы обходим все помещения, держа наготове оружие, на случай, если сюда проникли нежеланные гости.

— А-а, занимаетесь тайными операциями. Вам бы в кино выступать, в серьезных фильмах.

— Вашими бы устами да мед пить. Ужин из нескольких блюд, вино льется рекой, и все — для тринадцати морячков? А хозяин нервничает, бегает по залу и рассказывает всем, что мы — его лучшие друзья и чуть ли не американские родственники, готовые явиться со своими базуками в ту же минуту, как он позовет нас. Такой сценарий, да?

— Абсолютно невинное, без всякого подвоха, приглашение страстного поклонника морской пехоты.

— Нос у вас становится все длиннее, мистер Пиноккио.

— Вы ведь уже надорвали мой билет, так что впустите, пожалуйста.

Морской пехотинец нажал на кнопку, вмонтированную в его столик, и в стальной двери что-то громко щелкнуло.

— Входите во дворец Чародея, сэр.

Лэтем вошел в коридор, где тихо жужжали компьютеры. Отдел документации и справок размещался в кабинетах, находившихся по обеим сторонам центрального прохода. Как и в центре связи, все здесь было стерильно белое; с низкого потолка шел свет от толстых неоновых трубок. Лэтем подошел к третьей двери справа и увидел белую надпись в центре верхней панели: мадам де Фрис. Не мадемуазель, а мадам. Вдове де Фрис придется ответить на несколько вопросов, касающихся некоего Гарри Лэтема и его брата Дру. Он постучал.

— Войдите!

Лэтем открыл дверь. Лицо Карин де Фрис, сидевшей за столом у стены слева, выражало изумление.

— Вот уж не ожидала вас увидеть, — испуганно сказала она. — Простите, мне не следовало так уходить.

— Вы все превратно поняли, мадам. Это я должен перед вами извиниться. Я говорил с Витковски...

— Да, с полковником...

— А теперь пришел побеседовать с вами...

— Мне бы следовало догадаться, — перебила она. — Хорошо, давайте поговорим, мсье Лэтем, но не здесь. В другом месте.

— Почему? Я просмотрел то, что вы мне дали, — работа выполнена не просто хорошо, а великолепно. Я едва могу отличить пассив от актива, но вы объяснили все очень понятно.

— Благодарю. Однако вас привело сюда не это, правда?

— Что вы имеете в виду?

— В шести кварталах отсюда, если свернуть на восток с авеню Габриель, есть кафе «Le Sabre d'Orleans» — «Орлеанская сабля». Оно маленькое и не слишком посещаемое. Приходите туда через сорок пять минут. Я буду в кабинке в глубине зала.

— Не понимаю...

— Поймете.

* * *

Ровно через сорок семь минут Дру вошел в маленькое захудалое кафе в стороне от авеню Габриель и, вглядываясь в полумрак, подивился тому, что в одном из самых дорогих районов города находится столь убогое заведение. Он нашел Карин де Фрис в самой дальней кабинке.

— Ну и дыра, — прошептал он, усаживаясь напротив нее.

— L'obstination du francais[34], — заметила де Фрис. — Кстати, шептать незачем. Здесь нет никого, кому интересны наши дела.

— А кто же упрямец?

— Хозяин кафе. Ему предлагали большие деньги, но он отказывается продать свое заведение. Он человек богатый, а это кафе принадлежало его семье еще до того, как он разбогател. Он держит кафе, чтобы давать работу родственникам, один из них как раз направляется к нам — только не упадите.

К столику нетвердой походкой подошел пожилой, явно пьяный официант.

— Будете заказывать? Только еды у нас нет! — выпалил он.

— Шотландское виски, пожалуйста, — сказал Лэтем по-французски.

— Шотландского сегодня нет, — ответил, рыгнув, официант. — У нас хороший выбор вин и японская мура, которую тоже называют виски.

— Тогда белое вино. Шабли, если есть.

— Значит, белое.

— И мне тоже, — сказала Карин. Когда официант отошел, она заметила: — Теперь вы поняли, почему это кафе непопулярно.

— Его просто-напросто следует закрыть... Давайте поговорим. Ваш муж работал с моим братом в Восточном Берлине.

— Да.

— И это все, что вы можете сказать? Только «да»?

— Полковник же все вам сказал. Я не знала, что он работает в Париже, когда попросила перевести меня сюда. Выяснив это, я поняла, что разговор с вами неизбежен.

— Так вы перевелись из-за меня?

— Из-за того, что вы — брат Гарри Лэтема, которого мы с Фредериком считали очень близким другом.

— Вы так хорошо знаете Гарри?

— Фредди работал на него, хотя это нигде не зафиксировано.

— Подобное никогда не фиксируется.

— Даже коллеги Гарри, а уж тем более полковник Витковски и его военная разведка не знали, что Гарри — куратор моего мужа. Не было ни намека на их сотрудничество в этой области.

— Но ведь Витковски сказал мне, что они работали вместе!

— Как единомышленники — да, но не как агент и куратор. Сомневаюсь, что кто-то об этом подозревал.

— Это следовало держать в тайне даже от нашего начальства?

— Да.

— Почему?

— Из-за характера работы, которую так охотно, с таким энтузиазмом выполнял Фредерик для Гарри. Если бы в некоторых событиях был обнаружен американский след, это привело бы к ужасным последствиям.

— Ни одна из сторон не отличалась особой чистоплотностью, а порой и обе выглядели чудовищно. Что же могло нарушить это негативное равновесие?

— Думаю, убийства.

— Убивали и те, и другие.

— Но убивали крупных людей. — Глаза Карин расширились, они почти молили. — Как я понимаю, многие из убитых занимали высокое положение, это были немцы — фавориты Москвы, лидеры, отчитывавшиеся непосредственно перед Кремлем. Представьте, что мэров ваших крупных городов или губернаторов штатов Нью-Йорк или Калифорния убили советские агенты. Понимаете?

— Этого не могло бы произойти — подобные акции ничего не дают. Москва никогда бы не пошла на это.

— А здесь такое было, и Москва, кстати, весьма разумно не раздувала скандала.

— Не хотите же вы сказать, что мой брат, куратор вашего мужа, приказывал ему убивать таких людей? Это абсурд. Да история с «У-2» по сравнению с этим — детская забава. Я вам не верю, леди. Гарри слишком умен и опытен, чтобы устраивать такое — это вызвало бы массовые ответные акции в Штатах, дело покатилось бы к атомной войне, а этого никто не жаждет.

— Я же не говорила, что ваш брат приказывал моему мужу совершать такие акции.

— Что же вы говорили?

— Что такие акции совершались и что Гарри курировал Фредерика.

— Вы хотите сказать, что ваш муж...

— Да, — тихо сказала Карин де Фрис. — Фредди хорошо служил вашему брату, он так снюхался со Штази, что они устраивали приемы в честь торговца бриллиантами из Амстердама, который обогащал аппаратчиков. Потом выявилась схема: время и место убийства влиятельных восточных немцев, связанных с Кремлем, неизменно свидетельствовали, что это дело рук Фредерика. Мы с Гарри — порознь и вместе — спросили его об этом. Он, конечно, все отрицал. Его простодушное обаяние и находчивость убедили нас, что все это чистейшие совпадения.

— В этих делах не бывает совпадений.

— Мы это поняли за неделю, до падения Стены, когда Фредерика схватили. Под пытками и под действием медикаментов муж признался в убийствах. Гарри, один из первых профессионалов, проникших в штаб-квартиру Штази и начавших там обыск, пришел в ярость от смерти Фредди. Он знал, когда это случилось и что надо искать. Найдя копию допроса, он держал ее у себя, пока не отдал мне.

— Значит, ваш муж сражался в одиночку, и ни вы, ни мой брат его не раскусили.

— Надо было знать Фредди. Он имел основания для таких поступков. Он ненавидел воинствующих немцев, но это чувство не распространялось на терпимых, даже склонных к покаянию граждан Западной Германии. Видите ли, его деда и бабку расстреляли эсэсовцы на городской площади на виду у всех жителей. Они были виновны лишь в том, что принесли еду голодающим евреям, которых держали за колючей проволокой в поле, возле железнодорожного депо. Хуже всего, что в назидание непокорным жителям вместе с его дедом и бабкой расстреляли семерых невинных мужчин, а все они имели детей. Безумие, порожденное паникой, привело к тому, что на всю семью де Фрис легло клеймо. Родственники забрали Фредерика в Брюссель, ему лишь изредка разрешали видеть родителей, которые впоследствии одновременно покончили с собой. Я уверена, что страшные воспоминания преследовали Фредди до самой смерти.

Она умолкла. Пьяный официант принес вино, выплеснув часть из бокала на брюки Дру.

— Пошли отсюда, — сказал Дру. — За углом есть вполне приличная пивная.

— Я тоже ее знаю, но предпочла бы закончить разговор здесь.

— Почему? Здесь же отвратительно.

— По-моему, нам не стоит показываться вместе.

— Господи, да мы же вместе работаем. Кстати, почему вы ни разу не появлялись на наших посольских сборищах? Я уверен, что запомнил бы вас.

— Я не особенно люблю вечеринки, мсье Лэтем. Я живу очень уединенно и вполне счастливо.

— Одна?

— Таков мой выбор. Дру передернул плечами.

— Что ж, о'кей. Итак, вы увидели мое имя в списках, направленных нами в Гаагу, и попросили перевести вас сюда, потому что я брат Гарри. Зачем?

— Я же говорила вам, что прошла проверку в НАТО и имею допуск к самым секретным материалам. Полгода тому назад мне в руки попала памятная записка главнокомандующему, переданная по радио, по спецканалу, и, снедаемая любопытством, я, как и сегодня, прочла ее. В ней говорилось, что некоего Дру Лэтема — с полного согласия Кэ-д'Орсей — переводят в Париж для изучения «Германской проблемы». Не надо обладать богатым воображением, чтобы понять это, мсье. «Германская проблема» погубила моего мужа, и я хорошо помнила, как тепло отзывался о вас Гарри. Он очень не хотел, чтобы вы шли по его стопам, ибо считал вас человеком слишком горячим и лишенным способностей к языкам.

— Гарри завидует мне, потому что мама всегда больше любила меня.

— Вы шутите!

— Нет. Вообще-то мне кажется, она считала — и думает так по сей день, — что мы оба со странностями.

— Из-за вашей профессии?

— Нет, черт возьми, она не знает, кто мы, а у отца хватает ума не посвящать ее в это. Она убеждена, что мы работаем в Госдепартаменте, разъезжаем по всему свету, отлучаясь на многие месяцы, и огорчается, что мы не женаты: ей так хотелось бы побаловать внучат.

— Вполне естественно.

— Кроме тех случаев, когда у сыновей такие необычные профессии.

— Гарри, однако, признавал, что вы человек очень сильный и достаточно умный.

— Достаточно умный?.. Опять зависть. Я получал добавку к стипендии в колледже за то, что в подготовительном классе хорошо играл в хоккей, а он не мог даже стоять на коньках.

— Вы опять шутите.

— Нет, так оно и было.

— Вы учились на стипендию?

— Иначе мы вообще не могли бы учиться. Наш отец был доктором археологии, и что ему это дало? Участие в раскопках от Аризоны до древнего Ирака. Национальное географическое общество и Клуб следопытов оплачивали его поездки, но не помогали ему содержать жену и детей. Когда появились фильмы о раскопках, мы с Гарри смеялись и говорили: ну, кому нужна «Разрушенная арка», лучше бы рассказали о том, где дети Индианы Джонса!

— Ваш пример выше моего понимания, хотя в чем проблема, я поняла.

— Наш отец имел собственность, так что мы не были совсем уж без средств. Это не богатство, конечно, но средний достаток. Так что нам необходима была стипендия... Ну вот, теперь вы выслушали историю моей жизни, а я узнал больше чем надо о вашем муже... Расскажите же о себе! Откуда вы взялись — сошли с картины, миссис де Фрис?

— Это не имеет значения...

— Нет, имеет, вот этого я как раз и не могу принять. Если хотите и дальше продвигаться по служебной лестнице, особенно в отдел документации и справок, лучше выкладывайте все.

— Значит, вы не поверили ни слову из того, что я вам говорила...

— Я вижу, что лежит на поверхности. Это подтвердил и Витковски. Но сомневаюсь в том, что кроется глубже.

— Тогда убирайтесь к черту, мсье. — Карин де Фрис поднялась из-за столика.

К ним снова подошел официант.

— Не вы ли мсье Латам?

— Лэтем? Да, это я.

— Вас просят к телефону. Прибавьте к счету тридцать франков.

— Побудьте здесь, — сказал Дру. — Я сообщу центру связи, где меня найти.

— А почему я должна тут торчать?

— Потому что я хочу, чтобы вы остались, действительно хочу. — Лэтем поднялся и быстро направился к телефону, стоявшему в конце пустой стойки бара. — Это Лэтем.

— Говорит Дурбейн, — услышал он. — Соединяю вас по непрослушиваемой линии с директором Соренсоном в Вашингтоне. Все проверено на обоих концах. Говорите.

— Дру?

— Да, сэр...

— Мы наконец получили известие о Гарри. Он жив!

— Где он?

— Если мы верно определили, где-то в Хаусрюкских Альпах. Звонили антинацисты из Обернберга, сказали, что устраивают его побег, и просили не занимать наши надежные линии между Пассау и Бургенхаузеном. Они отказались себя назвать, но это несомненно правда.

— Слава Богу! — с облегчением выдохнул Лэтем.

— Не радуйся раньше времени! Они сказали, что ему предстоит пройти почти двенадцать миль по заснеженным горам, прежде чем он доберется до них.

— Вы не знаете Гарри. Он доберется. Я, может, и сильнее, но он всегда был выносливее меня.

— При чем тут это?

— Не важно. Я возвращаюсь в посольство и буду ждать. — Лэтем положил трубку и вернулся к столику. Де Фрис там уже не было.

Глава 5

Колонна пробиралась по снегу, и длинные вечерние тени ложились на гряду гор. Путь освещали лишь фары двух больших грузовиков и карманные фонарики охраны. Чувствуя, что боль в голове постепенно проходит, Гарри Лэтем спрыгнул с грузовика возле моста через пропасть, по дну которой текла река Зальцах. Он сбежит! Перейдя через узкий мост, он найдет дорогу, ибо запомнил ее, да и оставил знаки; к тому же он тысячу раз восстанавливал ее в памяти во время своей так называемой «госпитализации», пока на самом деле его держали заложником. Но оставаться в грузовике, где он спрятался, Лэтем больше не мог; грузовики обыскивали, проверяя каждый предмет по накладной. Теперь он присоединился к колонне «ростков жизни», которые слепо шагали в свое неопределенное будущее, чтобы распространиться по Германии и по всей Европе. Пока они пели песни о чистоте крови, о правом деле арийцев и о том, что всех, не принадлежавших к расе господ, уничтожат. Шагая по мосту, Гарри пел громче всех. Еще несколько секунд!

Наконец-то! Колонна свернула вправо, в снежную ночь, а Гарри согнулся и, воспользовавшись внезапно повалившим снегом, нырнул влево. Зоркий охранник заметил его и вскинул пистолет.

— Nein! — тихо сказал рейхсфюрер, командовавший группой, схватив солдата за руку. — Verboten. Ist schon gut![35]

А человек по кличке Шмель пробирался по глубокому, до колен, снегу, на который никто до него не ступал, и, с трудом переводя дух, надеялся вот-вот увидеть знаки, сделанные несколько недель назад, когда он шел в тайную долину. Теперь ему казалось, что с тех пор прошли годы. Вот наконец! Две сломанные веточки на маленькой сосенке, которые возродятся только весной. Деревцо стояло слева, следующий знак будет справа по диагонали, на спуске... Ярдов через триста, чувствуя, как у него пылает лицо и замерзают ноги, Лэтем увидел его! Он надломил ветку альпийской ели — она так и осталась висеть и засохла, лишенная соков. Горная дорога, соединявшая две альпийские деревни, была меньше чем в пяти милях отсюда, и идти надо почти все время вниз. Он доберется. Должен добраться!

И Гарри наконец добрался, едва передвигая ноги и совсем закоченев. От боли он согнулся в три погибели. Сев на дорогу, Гарри принялся растирать ноги сквозь промерзшие, стоявшие колом брюки, как вдруг появился грузовик. Лэтем заставил себя подняться, шатаясь, вышел на середину дороги и отчаянно замахал руками в свете фар. Грузовик остановился.

— Hilfe![36]— сказал по-немецки Лэтем. — Моя машина свалилась в пропасть!

— Можете ничего не объяснять. — Бородатый шофер говорил по-английски с акцентом. — Я поджидал вас. Последние три дня я каждый час курсирую по этой дороге.

— Кто вы? — спросил Гарри, залезая в кабину.

— Ваше избавление, как сказали бы англичане, — с усмешкой ответил шофер.

— Вы знали, что я сбегу?

— У нас есть осведомительница в тайной долине, хотя мы понятия не имеем, где эта долина находится. Эту женщину, как и всех, привезли туда с завязанными глазами.

— Откуда же она про меня узнала?

— Она работает медсестрой в тамошней больнице, а иногда ее посылают трахаться с каким-нибудь братом арийцем, чтобы производить новые «ростки будущего». Она наблюдала за вами, видела, как вы складывали бумажки и зашивали в одежду...

— Но как же ей это удалось? — прервал его Лэтем-Лесситер.

— В ваших комнатах установлены скрытые камеры.

— А как она сообщила об этом вам?

— Всем «росткам будущего» разрешено — даже приказано — поддерживать связь с родителями или родственниками и сообщать им всякие небылицы, объясняющие их отсутствие. Оберфюреры боятся, что без таких объяснений все выяснится, как было с вашими американскими сектами, которые пытались забаррикадироваться в горах и долинах. И вот наша медсестра связалась со своими «родителями» и с помощью кода сообщила, что американец готовится бежать — срок неизвестен, но намерение не оставляет сомнений.

— Мне удалось уйти благодаря эвакуации — только и всего.

— Так или иначе вы здесь, на пути в Бургенхаузен. Там из нашей скромной штаб-квартиры вы сможете связаться с кем захотите. Понимаете, мы — антинейцы.

— Кто-кто?

— Мы антиподы Каракаллы, убившего двадцать тысяч римлян, которые, по свидетельству историка Дио Кассия, выступили против его деспотического правления.

— Я слышал о Каракалле и о Дио Кассии тоже, но все же не понимаю вас.

— Стало быть, вы плохо знаете римскую историю.

— Ошибаетесь.

— Ну хорошо, переведем это в другой, современный контекст, ja?

— Как вам угодно.

— Наше название по-английски произносится антиниос, ja?

— О'кей.

— Замените «ниос» на «неос», о'кей?

— Так.

— Что получилось? Антинеос, так? Антинеонацисты. Вот кто мы!

— Почему же вы скрываетесь под таким непонятным названием?

— А почему они скрываются под именем «Братство»?

— Да как это связано?

— Скрытности должна противостоять скрытность!

— Но почему? Вы же легальная организация.

— Мы сражаемся с нашими врагами на земле и под землей.

— Я был среди них, — сказал Гарри Лэтем, откидываясь на спинку сиденья. — И все равно я вас не понимаю.

* * *

— Почему вы ушли? — спросил Дру у Карин де Фрис, узнав номер ее телефона в службе безопасности.

— Мы ведь обо всем поговорили, — ответила она.

— Осталось много неясного, и вы это знаете.

— Проверьте, пожалуйста, мое досье, и если вас что-то смутит, сообщите об этом.

— Не мелите ерунду! Гарри жив! Пробыв три года в мышеловке, он вырвался на свободу и возвращается!

— Mon Dieu! Вы и представить себе не можете, как я рада, какое это для меня облегчение!

— Вы ведь все время знали, чем занимался мой брат, верно?

— Не стоит обсуждать это по телефону, мсье Лэтем. Приходите ко мне домой на рю Мадлен. Дом двадцать шесть, квартира пять.

Дру сообщил адрес Дурбейну, накинул пиджак и помчался к машине Второго бюро без опознавательных знаков, теперь постоянно сопровождавшей его.

— Рю Мадлен, — сказал он. — Номер двадцать шесть.

— Неплохое место, — отозвался шофер.

* * *

Когда Лэтем увидел квартиру на рю Мадлен, облик Карин показался ему еще более загадочным. Эта большая, со вкусом обставленная квартира с прекрасной мебелью, драпировками и картинами явно превышала возможности сотрудницы посольства.

— Мой муж был человеком состоятельным, — сказала Карин, заметив удивление Дру. — Он не только прикидывался торговцем бриллиантами, но действительно занимался этим со свойственным ему elan[37].

— Видимо, он был незаурядным человеком.

— Не просто незаурядным, а одаренным, — сказала де Фрис. — Садитесь, пожалуйста, мсье Лэтем. Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Поскольку в том кафе, куда вы пригласили меня, давали только кислятину, я с благодарностью принимаю ваше приглашение.

— У меня есть шотландское виски.

— Тогда я принимаю ваше приглашение с восторгом.

— Очень рада. — Де Фрис подошла к зеркальному бару. — Фредди всегда говорил, что в доме должно быть четыре вида напитков. — Она сняла крышку с ведерка со льдом и достала бутылку. — Красное вино комнатной температуры, белое охлажденное вино — крепленое и сухое хорошего качества, а также шотландское виски для англичан и бурбон для американцев.

— А как насчет немцев?

— Любое пиво — они, говорил он, пьют всякое. Но Фредди, как я упоминала, был крайне пристрастен.

— Но он наверняка знал и других немцев.

— Naturlich. Он утверждал, что они лезут из кожи вон, подражая англичанам. Виски — подразумевается шотландское, безо льда, хотя немцы предпочитают со льдом. — Она подала Дру стакан и указала на кресло. — Садитесь же, мсье Лэтем, нам надо кое-что обсудить.

— Вы узурпируете мои права, — сказал Дру, опускаясь в мягкое кожаное кресло напротив светло-зеленого бархатного диванчика, на который села Карин. — А вы не составите мне компанию? — спросил он, слегка приподнимая свой стакан.

— Возможно, потом, если это «потом» будет.

— Вы говорите загадками, леди.

— Все зависит от точки зрения. Вам я кажусь загадкой, так же как вы мне. Вы — и американская разведка. А я — само простодушие.

— Мне кажется, это требует пояснения, миссис де Фрис.

— Конечно, и вы его получите. Вы отправляетесь с секретным заданием необычайно талантливого агента, свободно владеющего пятью или шестью языками, и храните его пребывание в Европе в такой тайне, что он остается без всякого прикрытия. У него нет куратора, и значит, никто не несет за него ответственности, никто ничего не может ему посоветовать.

— Гарри всегда имел право выйти из игры, — возразил Лэтем. — Он разъезжал по всей Европе и по Ближнему Востоку. Он мог в любой момент позвонить в Вашингтон и сказать: «Все. Больше не могу». Он был бы не первым глубоко засекреченным агентом, вышедшим из игры. ...

— В таком случае вы не знаете собственного брата.

— Что вы хотите этим сказать? Черт побери, я же рос с ним.

— Профессионально?

— Нет, не в этом смысле. Мы работаем в разных подразделениях.

— Тогда вы понятия не имеете, что это за гончая.

— Гончая?..

— Он такой же фанатик-преследователь, как и те, кого он преследует.

— Он не любил нацистов. А кто их любит?

— Не в этом дело, мсье. Когда Гарри был куратором, активисты в Восточной Германии, оплачиваемые американцами, поставляли ему информацию, на основе которой он давалпоручения своим агентам, таким, как мой муж. Впоследствии же ваш брат не имел такого преимущества. Он остался совсем один.

— Это было предусмотрено характером операции — полная изоляция. Он не мог оставить ни малейшего следа — даже я не знал его конспиративного имени, так в чем же проблема?

— У Гарри здесь не было людей, а у его врагов были свои люди в Вашингтоне. -

— Что вы, черт подери, несете?

— Вы правильно заподозрили, что я знала, чем занят ваш брат, — кстати, его конспиративное имя Лесситер, Александр Лесситер.

— Что? — Потрясенный Дру даже подпрыгнул в кресле. — Откуда у вас эта информация?

— Откуда же, как не от врагов? От одного из членов Братства — так они теперь себя называют.

— Это чертовски дурно пахнет, леди. Нет ли у вас другого объяснения?

— В какой-то мере. Некоторые вещи вам придется принять на веру — для моей безопасности.

— Веры у меня немного, а теперь стало еще меньше, так что перейдем к другому объяснению. А после этого я скажу вам, остаетесь вы на работе или нет.

— Учитывая мой вклад, это едва ли справедливо...

— Попытайтесь пройти испытание, — резко прервал ее Дру.

— У нас с Фредди была квартира в Амстердаме, купленная на его имя и, конечно, соответствовавшая положению богатого молодого торговца бриллиантами. Когда время позволяло, мы жили там вместе, и там я всегда была совсем другой, чем в НАТО... или чем здесь, в посольстве. Я модно, даже экстравагантно одевалась, носила светлый парик, драгоценности...

— Словом, вели двойную жизнь, — снова нетерпеливо прервал ее Лэтем.

— Это было необходимо.

— Согласен.

— Мы принимали гостей — не часто и только очень нужных Фредди, — и меня прекрасно знали как его жену. — Здесь я остановлюсь и кое-что вам объясню, хотя вы наверняка это и сами знаете. Когда влиятельную правительственную организацию кто-то обводит вокруг пальца, она, понятно, избавляется от него. Этого человека убивают или компрометируют, чтобы хозяева ликвидировали его, как двойного агента, не так ли?

— Я слышал об этом.

— Но могущественная организация никогда не признается, что в нее проникли, ибо это подрывает ее авторитет. Случаи подобного рода держатся в глубочайшей тайне и не выходят за пределы организации.

— Об этом я тоже слышал.

— Вот это и случилось в Штази. После того как Фредерик был убит, а Стена рухнула, на нашем автоответчике появились записи телефонных звонков от важных особ из Восточной Германии, настаивавших на встрече с Фредди. С несколькими из них я говорила сама, как жена Фредди. Двое из этих людей (один — четвертый по рангу офицер Штази, другой — дешифровщик, осужденный за насилие и вытащенный из тюрьмы своими начальниками) были завербованы Братством. Они приходили к Фредерику и приносили ему на продажу бриллианты. Я устраивала для них ужины с вином, куда подсыпала порошки, которые, по настоянию Фредди, держала в сахарнице, и когда эти двое стали приставать ко мне, пытаясь соблазнить, каждый спьяну похвалялся, какая он важная персона.

— Тут на сцену выходит мой брат Гарри, — заметил Дру.

— Да. Порошки развязали им языки, и каждый из них рассказал мне о том, что с его подачи Братство узнало об американском агенте по имени Лесситер и готовится к его приему.

— А как вы узнали, что речь шла о Гарри?

— Проще простого. Сначала я задавала вполне невинные, вопросы, а потом более конкретные — Фредди всегда считал это самым правильным, особенно когда человек находится по действием алкоголя и порошков. И вот со временем эти бывшие сотрудники Штази, перекочевавшие к неонацистам, сказали мне одно и то же. А именно: "Его настоящее имя — Гарри Лэтем, он из ЦРУ; отдел тайных операций, время на выполнение задания — два года, кличка — Шмель, вся информация о нем изъята из компьютеров ниже уровня «АА-ноль».

— Бог ты мой! Ведь эта информация поступила сверху, с самого верху! Уровень «АА-ноль» — это директорский кабинет, не ниже... Это уж чересчур, миссис де Фрис!

— Поскольку я не имела и не имею ни малейшего понятия, что значит уровень «АА-ноль», полагаюсь на ваши знания. Я сообщила вам то, что слышала, и, надеюсь, объяснила, почему попросилась в Париж... Так что же, я остаюсь сотрудницей посольства, мсье?

— Несомненно. Только теперь появится одна новация.

— Новация? Не понимаю, в каком смысле вы употребляете это слово.

— Вы остаетесь в отделе документации и справок, но входите теперь и в консульские операции.

— Зачем?

— Помимо всего прочего, вы подпишете клятвенное обязательство не распространять только что сообщенную мне информацию; если вы нарушите клятву, это грозит вам тридцатью годами американской тюрьмы.

— А если я откажусь подписать этот документ?

— Тогда вы становитесь врагом.

— Прекрасно! Вот это мне нравится. Точно и ясно.

— Будем еще точнее, — сказал Лэтем, глядя прямо в глаза Карин де Фрис. — Если вы перейдете на другую сторону или вас заставят перейти, не надейтесь на снисхождение, понятно?

— Принимаю это умом и сердцем, мсье.

— Теперь моя очередь спрашивать. Почему?

— Все довольно просто. На протяжении нескольких лет мой брак был даром судьбы: человек, которого я любила, отвечал мне взаимностью. А потом этого человека искалечила ненависть, не слепая, а осознанная. Он смотрел открытыми глазами на возрождающееся чудовище, которое уничтожило его семью — родителей и деда с бабкой. Этот чудесный, вдохновенный молодой человек заслуживал совсем иной участи. Так что теперь моя очередь сражаться с его врагами, нашими врагами.

— Меня это радует, миссис де Фрис. Приветствую вас как союзника.

— Вот теперь я присоединюсь к вам и выпью с вами, мсье. «Потом» все-таки наступило.

* * *

Американский реактивный самолет «П-16» приземлился в аэропорту Альтейн. Пилот, полковник авиации, проверенный ЦРУ, запросил о немедленном вылете, как только «пакет» будет доставлен на борт. Гарри Лэтема провезли по полю, помогли сесть во вторую кабину, закрыли крышку, и через несколько минут самолет уже направлялся назад, в Англию. Спустя три часа после прилета в Соединенное Королевство измученного агента доставили под охраной в американское посольство на Гровенор-сквер, где его ждала комиссия из трех высших чинов — представители ЦРУ, английской МИ-6 и французской Сервис этранже.

— Эй, до чего же здорово видеть вас снова, Гарри! — сказал американец.

— Чертовски приятно! — воскликнул англичанин.

— Magnifique![38]— добавил француз.

— Благодарю вас, джентльмены, но не могли бы мы отложить встречу — мне надо хоть немного поспать!

— Эта долина, — сказал американец, — где она, черт подери, находится? Это не терпит отлагательств, Гарри.

— Долина больше не имеет значения. Там уже ничего нет — два дня назад начались пожары. Все уничтожено, и люди вывезены.

— Что вы несете? — не отступался цэрэушник. — Долина — ключ ко всему.

— Мой американский коллега совершенно прав, старина, — заметил представитель МИ-6.

— Absolument![39]— согласился представитель Второго бюро. — Мы должны уничтожить эту долину!

— Подождите, подождите же! — воскликнул Лэтем, устало глядя на матерых разведчиков. — Может, это и ключ, но замка больше нет. Да это и не важно. — К изумлению присутствующих, Лэтем принялся отдирать подкладку от своего пиджака, затем встал, снял брюки, вывернул их и выдрал подшивку. Оставшись в пиджаке и трусах, он не спеша вытряхнул на стол десятки исписанных полосок бумаги. — Я принес все, что нужно. Имена, занимаемые должности, названия учреждений и организаций, — словом, весь джентльменский набор, как выразился бы мой брат... Кстати, я был бы очень благодарен...

— Уже сделано, — прервал его шеф резидентуры ЦРУ. — Соренсон из отдела консульских операций сообщил ему, что вы выбрались. Ваш брат в Париже.

— Спасибо... Если у кого-либо из вас есть абсолютно надежное машинописное бюро, велите все это распечатать, но так, чтобы ни одна машинистка не знала, что печатает другая. Закодированные места я расшифрую позже.

— А что это? — спросил англичанин, глядя на разбросанные, а иногда и порванные клочки бумаги.

— Список влиятельных людей, поддерживающих Братство в каждой из наших стран, — тех, кто либо из корысти, либо из идейных заблуждений помогают неофашистам. Предупреждаю: вас ждет немало сюрпризов как среди членов наших правительств, так и в частном секторе... А теперь, если бы кто-то из вас подыскал мне приличную гостиницу и купил одежду, я хотел бы поспать день-другой.

— Гарри, — сказал человек из ЦРУ, — наденьте брюки, прежде чем выходить отсюда.

— Хорошо замечено, Джек. Вы всегда отличались наблюдательностью.

* * *

Гарри Лэтем лежал в постели. Он уже поговорил по телефону с братом, который в шутку изругал его, хотя всерьез о нем тревожился. Они встретятся в Париже в конце недели, а то и раньше, как только Гарри выложит всю информацию и расшифрует то, что привез из Германии. Старший брат не сообщал, что ему предстоит сделать, да это и не требовалось, ибо младший и так все знал. Дру сказал только одно:

— Теперь, когда ты вернулся целый и невредимый, мы можем включить полную скорость. У нас есть все данные о машине, которую ведут два подонка. Кстати, звони мне в посольство или в отель «Мёрис» на рю Риволи.

— А что с твоей квартирой? Управляющий выставил тебя за непристойное поведение?

— Нет, но чье-то непристойное поведение сделало ее временно нежилой.

— В самом деле? А «Мёрис» не слишком накладно, братишка?

— За это платит Бонн.

— О Господи, мне не терпится все узнать. Я позвоню тебе перед вылетом. Кстати, я живу в отеле «Глостер» под именем Мосс, Уэнделл Мосс.

— Классно... Рад, что ты вернулся, брат.

— Я тоже.

Гарри закрыл глаза и уже погружался в сон, когда раздался негромкий, но упорный стук в дверь. Раздраженно покачав головой, он откинул одеяло, вылез из постели, накинул халат и, с трудом передвигая ноги, подошел к двери.

— Кто там?

— Это Дрозд из Лэнгли, — послышался тихий ответ. — Мне надо поговорить с вами. Шмель.

— Вот как? — Зная, в какой тайне хранится его кличка, крайне удивленный Гарри открыл дверь.

В коридоре стоял невысокий мужчина с приятным, несколько бледным лицом. Он был в темном костюме и очках в стальной оправе.

— Что это еще за Дрозд? — спросил Лэтем, жестом приглашая эмиссара ЦРУ войти.

— Наши клички меняются, а ваша не изменилась, — сказал незнакомец, входя в номер и протягивая руку. Гарри, все еще не вполне понимая, что происходит, пожал ее. — Я и сказать не могу, как мы рады, что вам удалось вернуться из этого холодного места.

— Что все это значит — инсценировка Джона ле Карре? Если так, то у него это лучше получается. Кличка Шмель — это понятно, а вот Дрозд звучит банально, не так ли? И почему вас не было в посольстве? Я до смерти устал, мистер Дрозд. Мне действительно необходимо поспать.

— Понимаю и прошу меня простить. Однако, я уверен, вы знаете, что есть инстанции повыше посольства.

— Конечно. Есть директор ЦРУ, госсекретарь и президент. И все же, кто такой Дрозд?

— Я отниму у вас лишь несколько минут. — Не ответив на вопрос Гарри, мужчина вынул из кармана пиджака часы. — Это семейная реликвия, зрение у меня стало слабым, а на них легче разобрать время. Две минуты, мистер Лэтем, и я уйду.

— Но раньше покажите мне ваши документы, и надеюсь, что они настоящие.

— Разумеется. — Незнакомец поднес карманные часы к лицу Гарри и, нажав на головку, отчетливо произнес: — Здравствуйте, Александр Лесситер. Я ваш друг, доктор Герхард Крёгер, нам надо поговорить.

Глаза Гарри внезапно потеряли фокус, зрачки расширились, он уставился в пустоту.

— Привет, Герхард, — сказал он, овладев собой, — как мой любимый косторез?

— Отлично, Алекс. Как вы себя чувствуете, вы уже гуляли сегодня по нашим лугам?

— Да что с вами, док, ведь сейчас ночь. Вы что, хотите, чтоб меня сожрали доберманы? О чем вы думаете?

— Извините, Александр, вы правы; я почти весь день оперировал и чувствую себя не менее усталым, чем вы... Но расскажите мне, Алекс: когда вы в воображении встречались с теми людьми из американского посольства, что происходило?

— Да, собственно, ничего. Я отдал им все, что принес, и теперь мы несколько дней будем это разматывать.

— Отлично. А что еще произошло?

— Мой брат звонил из Парижа. Они выслеживают подозрительную машину. Мой младший брат — славный малый, он вам понравится, Герхард.

— Не сомневаюсь. Это он работает в отделе консульских операций, верно?

— Да... А почему вы меня об этом спрашиваете?

Его собеседник снова приподнял карманные часы, дважды нажал на головку, и глаза Гарри Лэтема прояснились и на сей раз окончательно.

— Вам действительно надо поспать, Гарри, — сказал человек, назвавшийся Дроздом. — Вы меня просто не понимаете. Попытаемся поговорить завтра, о'кей?

— Что?..

— Я свяжусь с вами завтра.

— Зачем?

— Разве вы не помните? Господи, вы действительно совсем измочалены. Я называл вам директора ЦРУ, госсекретаря... президента, Гарри. Я имею от всех них полномочия — ведь вы этого хотели, так?

— Несомненно... о'кей. Я именно этого и хотел.

— Поспите, Шмель. Вы это заслужили.

Дрозд поспешно вылетел, закрыв за собой дверь, а Гарри Лэтем как робот прошагал к кровати и рухнул на нее.

* * *

— Кто такой Дрозд? — спросил Гарри. Было утро, и трое ответственных сотрудников разведки сидели, как и накануне, за большим столом для совещаний.

— Вы звонили мне два часа назад, — сказал шеф американской резидентуры. — Я разбудил самого директора, но он никогда не слышал о человеке с такой кличкой. Ему, как и вам, Лэтем, она показалась весьма глупой.

— Но он же приходил ко мне! Я видел его, говорил с ним. Он был у меня!

— О чем вы говорили, мсье? — спросил представитель французской разведки.

— Я не помню... собственно, я просто не знаю. Держался он вполне нормально, задал мне несколько ничего не значащих вопросов... а потом... я просто ничего не помню.

— С моей точки зрения, Лэтем, — вмешался бригадный генерал из британской МИ-6, — вы прожили чрезвычайно напряженные — да нет, черт подери, — немыслимо трудные три года. А вдруг — я говорю это, ничуть не умаляя вашего выдающегося интеллекта, — у вас появились галлюцинации? Я видел, как у оперативных агентов, живших двойной жизнью, возникали болезненные фантазий и они ломались, испытав лишь половину того, через что прошли вы.

— Я не сломался, генерал, и у меня нет фантазий.

— Давайте вернемся назад, мсье Лэтем, — сказал француз. — Что произошло, когда вы прибыли в долину Братства?

— А-а. — Гарри несколько минут не мог собраться с мыслями, потом вдруг все прояснилось. — Вы имеете в виду аварию. Ей-богу, это было страшно. Многое затянуто туманом, но я помню крики, истерические вопли. Я понял, что лежу под грузовиком и на голову мне давит что-то тяжелое, металлическое — я в жизни не чувствовал такойболи... — И Лэтем произнес, все, что запрограммировал доктор Герхард Крёгер; окончив, он поднял голову и посмотрел на собеседников ясными глазами. — Все остальное я вам уже рассказывал, джентльмены.

Сидевшие за столом переглянулись, и каждый с явным смущением покачал головой.

— Послушайте, Гарри, — мягко начал американец, — в течение нескольких ближайших дней мы вместе с вами просмотрим все, что вы нам принесли, о'кей? А затем вы получите долгий отпуск. Вы его заслужили, о'кей?

— Я хотел бы слетать в Париж повидать брата...

— Конечно, никаких проблем, хотя он и работает в отделе консульских операций, а это не самый любимый мною отдел.

— Как мне известно, он неплохо справляется.

— Черт побери, он отлично справлялся, — вставил резидент ЦРУ, — когда играл в хоккей в команде «Айлендер» в Манитобе, Я тогда работал в резидентуре в Канаде, и, сказу я вам, этот крепыш прибивал к стенке спортсменов посильнее себя — такого я никогда не видел. Он мог бы стать знаменитостью в Нью-Йорке.

— К счастью, — сказал Гарри Лэтем, — я уговорил его бросить это жестокое занятие.

* * *

Дру Лэтем проснулся в своей мягкой постели в номере люкс отеля «Мёрис» на рю де-Риволи. Поморгав, чтобы прогнать сон, он посмотрел на телефон и набрал номер обслуживания в номерах. Раз уж немцы платят за все, надо заказать бифштекс с двумя яйцами и овсяную кашу со сливками. Завтрак обещали подать через полчаса. Дру вытянулся, почувствовав под левым плечом выпуклость пистолета, затем снова закрыл глаза, решив отдохнуть еще несколько минут.

По двери царапнуло что-то металлическое. Странный звук... очень странный! Внезапно внизу, на улице, послышался треск отбойного молотка — однако как рано ремонтники начали работу... Необычно... ненормальнорано! Ведь еще не совсем рассвело! Дру схватил оружие и, соскользнув с кровати вжался в дальнюю стену. Дверь распахнулась, и сноп пуль прошил постель, разорвав в клочья матрас и подушки под оглушительный грохот за окнами. Лэтем прицелился и сделал пять выстрелов по фигуре, черневшей в проеме двери. Человек рухнул лицом вниз; отбойный молоток на улице умолк. Дру выпрямился и кинулся к убийце. Тот был мертв, но, падая, видимо, схватился за грудь и разорвал плотно облегавший его черный свитер. На груди у него была татуировка — три маленькие молнии. Блицкриг. Братство.

Глава 6

Жан-Пьер Виллье стоически выслушал обвинения Клода Моро.

— Это был очень мужественный поступок, мсье, и можете не сомневаться, мы занимаемся этим автомобилем, но поймите: случись что-нибудь с вами, и вся Франция ополчилась бы на нас.

— Я думаю, это весьма преувеличено, — заметил актер. — Однако я рад, что внес свою лепту.

— Очень значительную. Но надеюсь, теперь мы друг друга поняли, не так ли? Больше никаких затей, хорошо?

— Как вам угодно, но, кстати, играя такую простую роль, я мог бы добыть для вас информацию...

— Хватит, Жан-Пьер! — воскликнула Жизель. — Я этого не допущу!

— И Второе бюро этого не допустит, мадам, — сказал Моро. — Вы, несомненно, узнаёте об этом в течение дня, так что я вполне могу рассказать вам все сейчас. Три часа тому назад было совершено второе покушение на американца Дру Лэтема.

— О Боже!..

— Он в порядке? — спросил, нагнувшись вперед, Виллье.

— Ему везет: он остался жив. Лэтем — человек наблюдательный. Это самое малое, что можно о нем сказать, и он усвоил некоторые негласные правила парижской жизни.

— Простите?

— Нападение было приурочено к началу очень шумных ремонтных работ на улице. В этот ранний час большинство приезжих только ложатся в постель после ночных развлечений, которыми так богат наш город. Особенно те, кто живет в дорогих отелях. Наш друг Лэтем инстинктивно почувствовал что-то неладное. Никакой ремонтной бригады не было, под окном Лэтема стоял всего один рабочий с отбойным молотком. Все произошло, как в одном из ваших фильмов, мсье Виллье, в «Прелюдии к роковому поцелую», если не ошибаюсь, — это один из любимых фильмов моей жены.

— Его не следовало показывать по телевидению, — заметил актер. — Знаете ли вы, кто покушался на жизнь Дру Лэтема?

— Мсье Лэтем убил его.

— При нем были бумаги?

— Нет, ничего, что могло бы установить его личность. Кроме татуировки на правой стороне груди — трех молний, — символа нацистского блицкрига. Лэтем правильно определил их происхождение, но он не знает, что теперь они означают. А мы знаем... Эту татуировку делают только высоко тренированной элитарной группе людей в неонацистской организации. По нашим данным, здесь, в Европе, в Южной Америке и в Соединенных Штатах их всего две сотни. Их называют мейхельмёрден, то есть убийцы, обученные убивать самыми разными способами. Отбирая их, учитывают преданность, физические данные, а главное, желание, даже потребность убивать.

— Психопаты, — закончила Жизель, опираясь на свой адвокатский опыт. — Психопаты, завербованные психопатами.

— Совершенно верно.

— Таких людей без труда находят организации фанатиков или секты, поощряя их врожденную склонность к жестокости.

— Согласен с вами, мадам.

— И вы не рассказали американцам, англичанам или кому бы то ни было об этом — как бы его назвать — батальоне убийц?

— Высшие чины, конечно, информированы. Но кроме них — никто.

— Почему? Почему об этом не знают такие, как Дру Лэтем?

— У нас есть на то основания. Мы опасаемся утечки информации.

— Тогда почему же вы рассказываете это нам?

— Вы французы, и люди знаменитые. А знаменитости — всегда на поверхности. Если произойдет утечка, мы будем знать...

— И?

— Мы взываем к вашему патриотизму.

— Это глупо, если только вы не хотите погубить моего мужа.

— Подожди минутку, Жизель...

— Помолчи, Жан-Пьер, этот человек пришел к нам по какой-то другой причине.

— Что?

— Вы, очевидно, были выдающимся адвокатом, мадам Виллье.

— Ваши прямые вопросы вперемежку с туманными не оставляют сомнений, мсье. Вы запрещаете моему мужу предпринимать определенные шаги, которые, учитывая его талант, как даже я понимаю, не грозят его жизни. Затем делитесь с ним секретной — чрезвычайно секретной информацией, которая может стоить ему карьеры и жизни, если просочится.

— Я прав, — заметил Моро, — вы блестящий адвокат.

— Не понимаю, а чем вы говорите! — воскликнул актер.

— А ты и не должен понимать, милый, предоставь все мне. — Жизель гневно посмотрела на Моро. — Вы же спускаете нас со ступеньки на ступеньку, не так ли?

— Не могу этого отрицать.

— А теперь, когда он, услышав ваши откровения, стал крайне уязвим, скажите, чего вы от нас хотите. Разве не это главный вопрос?

— Думаю, что да.

— Так чего жевы хотите?

— Прекратите спектакли, снимите с репертуара «Кориолана», частично рассказав правду. Ваш муж не может играть после того, что узнал про Жоделя. Он переполнен раскаянием, а главное — ненавистью к тем, кто довел старика до самоубийства. Мы будем охранять вас двадцать четыре часа в сутки.

— А как быть с моими родителями? — вырвалось у Виллье. — Разве я могу так поступить с ними!

— Яговорил с ними час назад, мсье Виллье. Я сказал им все, что мог, не утаив, что в Германии пробуждается нацизм. Они считают, что решение должны принимать вы. Они также надеются, что вы отомстите за своих настоящих родителей. Что еще вам сказать?

— Итак, я прекращаю спектакли и, ничего не сказав публично, становлюсь мишенью для нацистов, как и моя дорогая жена. Вы об этом нас просите?

— Повторяю: вы никогда, ни на секундуне останетесь без нашей защиты. Наши люди будут всюду — на улицах, на крышах домов, в бронированных машинах, в ресторанах. Их будет больше, чем нужно для вашей безопасности. Нам необходимо схватить всего одного мейхельмёрдена, чтобы выяснить, кто ими руководит. Существуют препараты, а также и другие средства, которые заставят убийцу заговорить.

— Вам ни разу не удалось никого из них поймать? — спросила Жизель.

— Нет, удалось. Несколько месяцев назад мы захватили двоих, но они повесились в своих камерах, прежде чем мы успели ввести им препараты. Так поступают все психопаты-фанатики. Смерть — их профессия, даже собственная смерть.

* * *

Уэсли Соренсон, шеф отдела консульских операций, изучал в Вашингтоне секретные списки, присланные из Лондона.

— Даже не верится, — сказал он. — Это просто невероятно!

— И мне тоже, — согласился молодой начальник аппарата Соренсона. — Но едва ли можно от этого отмахнуться. Имена эти пришли от Шмеля, единственного агента, сумевшего проникнуть в Братство. Ведь для этого мы его туда и посылали; и он выполнил задание.

— Но Бог ты мой, многие из этого списка вне всяких подозрений, а список к тому же неполный — некоторые фамилии из него изъяты! Два сенатора, шесть конгрессменов, главы четырех крупнейших корпораций, полдюжины известных людей из средств массовой информации, кого мы каждый день видим по телевидению, слышим по радио, читаем в газетах... Вот, смотри:двое ведущих, женщина, помогающая вести программу, и трое комментаторов...

— Толстяка я бы не исключил, — заметил начальник аппарата. — Он нападает без разбора на все, что осталось от гунна Атиллы.

— Да нет, едва ли, уж слишком явный. Третьеразрядный умишко, минимум образования; да, он так и пышет злобой, но это не настоящий нацист. Просто шут гороховый с хорошо подвешенным языком.

— Имена поступили из долины Братства, сэр. Не откуда-то еще.

— Боже, да тут же член кабинета министров.

—Этот, признаюсь, меня сразил, — сказал начальник отдела консульских операций. — Он же чистейший доморощенный кукурузник, в нем нет и жилки политика... Однако такие люди умеют лихо обманывать. Если верить расследованиям по выявлению нелояльных, в конгрессе в конце тридцатых были нацисты, а в пятидесятых — засилье коммунистов.

— В основном все эти подозрения оказались чистейшей ерундой, молодой человек, — горячо возразил Соренсон.

— Я знаю, сэр, но ведь некоторые дела провели успешно.

— И сколько таких? Если не ошибаюсь, — а я точно помнюцифры, — этот мерзавец Гувер и мошенник Маккарти «выявили» девятнадцать тысяч семьсот человек. А после того как все вопли умолкли, вынесли всего четыреприговора! Четыре из почти двадцати тысяч! Как результат — это просто ноль, а ведь с какой силой раскачивали лодку в конгрессе и сколько ухлопали денег налогоплательщиков! Так что, пожалуйста,не напоминай мне эти добрые старые времена. Я был тогда примерно твоего возраста, правда, не такой умный, и потерял немало друзей из-за этого безумия.

— Простите, мистер Соренсон. Я ведь не...

— Знаю, знаю, — перебил его шеф отдела консульских операций, — откуда тебе понять, какую боль причинили мне те времена. Это-то меня и беспокоит.

— Не понимаю вас, сэр.

— А если у нас начнутся оголтелые преследования? Гарри Лэтем, вероятно, единственный гениальный агент ЦРУ, суперинтеллект, который не проведешь, но эти списки — с другой планеты... Или нет? Господи, этого не может быть!

—Чего, мистер Соренсон?

— Дело в том, что все эти люди приблизительно одного возраста: около пятидесяти, пятидесяти с небольшим, нескольким — шестьдесят с небольшим.

— Ну и что?

— Много лет назад, когда я только поступил в Управление, дошел слух из Бремерхавена, со старой базы подводных лодок в Гельголандской бухте, будто фанатики «третьего рейха», зная, что война проиграна ими, разработали определенную стратегию, чтобы окопаться. Эта операция называлась «Дети — ростки будущего»: специально отобранных детей тайно рассылали по семьям всей Европы и Америки; там их готовили к тому, чтобы они могли занять руководящие посты в мире финансов и политики. Конечной целью этой операции было подготовить условия, способствующие появлению... «четвертого рейха».

— Но это же безумие, сэр!

— Это не было полностью опровергнуто. Сотни две наших агентов совместно с военной разведкой и британской МИ-6 в течение двух лет проверяли каждый след. Это не дало результатов. Если такая операция и была задумана, она кончилась, не успев начаться. Ничто не доказывало, что ее вообще начали.

— Но сейчас у вас появились сомнения, мистер Соренсон?

— К несчастью, да, Пол. Я стараюсь обуздать воображение, которое только и спасало меня, когда я работал нелегалом. Но сейчас я не нелегал и не в той ситуации, когда ночью кто-то подстерегает меня в темном проулке. Я должен видеть всю картину при ярком дневном свете, и у меня нет оснований верить в существование операции «Дети — ростки будущего».

— Так почему бы не плюнуть на все эти данные и не спрятать этот список подальше?

— Я не могу так поступить, потому что Гарри Лэтем доставил его с огромным трудом. Назначь на завтра совещание с участием госсекретаря и директора Управления — либо в Госдепартаменте, либо в Лэнгли. Как пасынок, я приму то, что они решат.

* * *

Дру Лэтем сидел за своим столом на втором этаже американского посольства и допивал третью чашку кофе. В дверь постучали, и, не дождавшись ответа, в кабинет вошла взволнованная Карин де Фрис.

— Я слышала, что произошло! — воскликнула она. — Не сомневаюсь, что это были вы.

— Доброе утро, — сказал Дру, — или уже полдень? Я обрадовался бы вам еще больше, если бы вы захватили с собой скотч.

— Все газеты пишут об этом! — продолжала Карин, бросив на стол дневной выпуск «Экспресс». — Бандит пытался ограбить постояльца «Мёриса», ворвался, стреляя, к нему в номер и был убит охранником.

— А эти ребята быстро сделали это достоянием общественности, не так ли? Ну а охрана — лучшей не пожелаешь.

— Перестаньте, Дру! Вы же сами мне говорили, что живете в «Мёрисе». А когда я позвонила в полицию округа, там несколько смутились и сказали, что никакой информации дать не могут.

— Еще бы, все в Париже дорожат деньгами, которые приносит туризм. Да так и должно быть; подобного рода вещи случаются только со мной.

— Значит, это все-таки были вы!

— Вы ведь так и сказали. Да, я.

— И вы в порядке?

— По-моему, этот вопрос вы тоже задавали: да, я в порядке. Я все еще напуган до смерти — забудьте последние два слова, — но я здесь: живу, дышу и передвигаюсь. Хотите пойти пообедать — в любое место, кроме рекомендованного вами в прошлый раз?

— Я буду занята еще сорок пять минут.

— Готов подождать. Я только что освободился после разговорам послом Кортлендом и его коллегой, германским послом Крейтцем. Они, наверное, все еще беседуют, а я уже был не в состоянии выносить их фальшивые реверансы.

— Кое в чем вы очень напоминаете брата. Он терпеть не может начальства.

— Должен поправить вас: только такого, которое не знает, о чем говорит. Кстати, Гарри прилетает из Лондона завтра или послезавтра. Вы хотите с ним встретиться?

— Еще бы! Я обожаюГарри!

— Второе очко в пользу моего брата.

— Простите?

— Он болван.

— Не понимаю.

— Он такой высокий интеллектуал, что к нему не подступишься, с ним невозможно разговаривать.

— О да, я помню. У нас были удивительно интересные беседы о бурных вспышках религиозности — от Египта, Афин и Рима и до средних веков.

— Третье очко в пользу Гарри. Так где мы обедаем?

— Там, где вы предлагали вчера, в пивной на авеню Габриель.

— Нас наверняка увидят там.

— Сейчас это уже не важно. Я говорила с полковником. Он все понимает. По его словам, «никто от этого не вспотеет».

— А что еще сказал Витковски?

— Ну... — Де Фрис опустила голову. — Что вы не похожи на вашего брата.

— В каком смысле?

— Это не важно, Дру.

— Напротив.

— Ну, вы не такой эрудит, как он...

—Гарри явно ударил по подлецам... Итак, обедаем через час, о'кей?

— Я закажу столик: меня там знают. — Карин де Фрис вышла из кабинета, гораздо тише, чем в прошлый раз, прикрыв дверь. На столе Лэтема зазвонил телефон. Звонил посол Кортленд.

— Да, сэр, в чем дело?

— Крейтц только что ушел. Мне жаль, Лэтем, что вас не было и вы не слышали того, что он говорил. Ваш брат не просто разворошил осиное гнездо — он раздолбал его к чертовой матери.

— О чем это вы?

— Из соображений безопасности Крейтц все равно не мог бы сказать об этом при вас. Это настолько секретно, что даже мне пришлось просить допуска.

— Вам?

—Поскольку Хайнрих взломал печать Бонна, а Гарри — ваш брат и прилетает сюда завтра, высокие чины в разведке, видимо, решили, что нет смысла держать меня в стороне.

— Что же такого сделал Гарри — нашел Гитлера и Мартина Бормана в южно-американском баре для голубых?

— Хотел бы я, чтобы это оказалось столь незначительным. Проведя операцию, ваш брат выявил списки тех, кто поддерживает неонацистов в боннском правительстве, среди германских промышленников, а также в США, Франции и Англии.

— Молодец, старина Гарри! — воскликнул Лэтем. — Никогда ничего не делал наполовину! Черт подери, я горжусь им!

— Вы, очевидно, не поняли, Дру. Некоторые из этих имен, даже многие, принадлежат самым известным людям в наших странах, людям с отличной репутацией. Это так неожиданно!

— Если их выявил Гарри, значит, так оно и есть. Никто на свете не мог бы перевербовать моего брата.

— Мне так и говорили.

— Так в чем же проблема? Преследуйте мерзавцев! Глубокая конспирация исчисляется не неделями, не месяцами и даже не годами. Это могут быть десятилетия — стратегов любой разведки.

— Но все это так трудно понять...

— А вы не пытайтесь!Действуйте!

— Хайнрих Крейтц решительно отклоняет четырех человек из боннского списка — трех мужчин и женщину.

— Он что, считает себя всеведущим Господом Богом?

— В них есть еврейская кровь, их родственники погибли в лагерях — в Аушвице и в Берген-Белзене.

— Откуда ему это известно?

— Им сейчас за шестьдесят, но все они учились у него в начальной школе, и он всех их, рискуя жизнью, уберег от министерства арийских исследований.

— Вполне возможно, его провели. Из двух моих встреч с ним я вынес впечатление, что его очень легко провести.

— Это от образованности. Как многие ученые, он нерешителен и чересчур разговорчив, но при всем том это блестящий ум. Он человек проницательный и с огромным опытом.

— Последнее относится и к Гарри. Он не мог доставить ложную информацию.

— Говорят, в вашингтонском списке есть имена, которые ставят в, тупик. Соренсон считает их невероятными.

— Столь же невероятным казалось, что Чарльз Линдберг, молодой пилот «Духа святого Людовика», на стороне Геринга. Ведь только потом он понял, что все они — носители зла, и тогда стал сражаться на нашей стороне.

— Едва ли такое сравнение уместно.

— Может, и нет. Я просто хотел привести пример.

— Предположим, ваш брат прав. Пусть наполовину или на четверть... или даже еще меньше.

—Он же доставил имена, господин посол. Никто этого раньше не сделал или не смог сделать, поэтому полагаю, вы должны действовать так, как если бы они были bona fides[40], пока не будет доказано обратное.

— Вы хотите сказать, если я правильно вас понял, что надо считать их виновными, пока не будет доказано обратное?

— Мы обсуждаем не процедуру законности, а говорим о возрождении самой страшной чумы, какую знал мир, включая бубонную! Времени для рассуждений о законности нет, — мы должны остановить их сейчас.

— Именно так когда-то говорили про коммунистов, но оказалось, что подавляющее большинство тех, кто слыл таковыми в нашей стране, не имели с ними ничего общего.

— Это же совсем другое! Здесь речь идет о Дахау, Аушвице и Белзене! Неонацисты не ведут подрывную работу изнутри; как нацисты в тридцатые годы; они уже держаливласть в руках, они помнят, как ее добывали. Страхом.Вооруженные бандиты с грязными мордами, коротко остриженные, в джинсах начнут бродить по нашим улицам; затем появится форма и сапоги, как у шульцефайн, первых подонков Гитлера... и начнется безумие! Мы должны остановитьих!

— Имея в активе только эти списки? — мягко спросил Кортленд. — Имена людей столь уважаемых, что никому и в голову не придет заподозрить их в подобном безумии? Как к этому приступить? Как?

— Вам помогут такие, как я, господин посол, люди, умеющие отличать оболочку от сущности и добираться до правды.

— Это имеет весьма неприятный запашок, Лэтем. Чьей правды?

— Правды с большой буквы, Кортленд.

— Простите?

— Простите меня... мистерКортленд, господин посол! Время дипломатических — даже этических -ухищрений миновало. Я мог бы лежать уже бездыханным трупом в моей постели в «Мёрисе». Эти мерзавцы играют не в бейсбол, и свои взрывающиеся мячи посылают из оружия.

— Кажется, я понимаю, из чего вы исходите...

— Попытайтесь пожить такой жизнью, как я, сэр. Попытайтесь представить себе, что ваша посольская кровать разлетается в щепки, а вы вжались в стену и думаете, куда попадет очередная очередь — в лицо, в горло или в грудь. Это — война, тайная война, согласен, но несомненно война.

— С чего же вы начнете?

— У меня есть с чего начать, но я хотел бы получить список Гарри по Франции, а пока мы с Моро займемся тем, кто у нас на примете.

— Второе бюро еще не допущено к списку французских коллаборационистов.

— Что?!

—Вы же слышали. Так все же, с чего вы начнете?

— С установления имени человека, нанявшего машину, которую наш знаменитый, хоть и малость рехнувшийся актер опознал севернее Нового моста.

— Моро дал его вам?

— Конечно. Машина на авеню Монтень, на которую наткнулся Брессар, была поставлена там специально. Она из Марселя, но проследить, кто ее арендовал, очень сложно — на это уйдут недели. А моего человека мы держим: сегодня в четыре часа он будет у себя на службе. И мы его сломаем, даже если придется зажать в тиски его яйца.

— Вы не можете работать с Моро.

— Что это значит? Почему?

—Он в списке Гарри.

Глава 7

Потрясенный Дру покинул свой кабинет и, спустившись по винтовой лестнице в холл, вышел через бронзовые двери посольства на авеню Габриель. Свернув направо, он зашагал к пивной, где они с Карин де Фрис договорились пообедать. Дру был не просто потрясен, а охвачен яростью. Кортленд отказался даже обсуждать то, что Клод Моро, начальник Второго бюро, оказался в списке Гарри. Он не желал комментировать этот невероятный факт и сразу остановил Лэтема, начавшего возражать.

«Говорить больше не о чем, — сказал он. — Продолжайте игру с Моро, но не давайте ему ни малейшей информации. Позвоните мне завтра и сообщите, что происходит».

Моро — неонацист? Это было столь же невероятно, как утверждение, что де Голль поддерживал немцев во время Второй мировой войны! Дру прекрасно знал, что существуют «кроты» и двойные агенты, но причислить к ним без проверки человека с таким послужным списком, как у Моро, просто невозможно! Ведь для того, чтобы рядовой офицер секретного ведомства стал руководителем Второго бюро, ему пришлось пройти проверку десятков людей, как доброжелательных, так и завистливых, причем последние охотно сжили бы его со свету, использовав для этого свое влияние. И все же Моро вышел из этого испытания не только невредимым, но заслуженно считался «специалистом международного класса», а Лэтем не сомневался, что такой профессионал, как Уэсли Соренсон, таких характеристик даром не давал.

— Мсье! — окликнули его из машины; автомобиль Второго бюро не отставал от него. — Entrez-vous, s'il vous plait[41].

— Это всего в двух кварталах отсюда! — крикнул Дру, пробиваясь к краю тротуара. — Как вчера, помните? — добавил он на своем неважном французском.

—То, Что было вчера, мне не понравилось и сегодня тоже не нравится. Пожалуйста, садитесь в машину!

Машина Второго бюро остановилась, и Лэтем, нехотя открыв дверцу, забрался на переднее сиденье.

— Вы перестраховываетесь, Ренэ... или вас зовут Марк? Я перепутал.

— Меня зовут Франсуа, мсье, но это не имеет значения. Я делаю свое дело.

Вдруг в толстое бронированное боковое стекло, а затем и в переднее ударили пули и черный седан, рванувшись вперед, запетлял Среди машин.

— Господи! — воскликнул Дру, вжимаясь в сиденье и опустив голову. — Вы что, предвидели это?

— Только возможность этого, мсье, — ответил шофер и, тяжело переводя дух, откинулся на спинку сиденья. Он остановил машину: переднее стекло было изрыто пулями, как оспой, и видимость равна нулю. — Когда вы вышли из посольства, от тротуара отъехал автомобиль. На авеню Габриель просто так не уступают место, и люди в этой машине обозлились, когда я отрезал вас от них и окликнул.

— Я в долгу перед вами, Франсуа, — сказал Лэтем, распрямляясь. — Что будем делать?

— Вот-вот прибудет полиция, кто-нибудь вызовет их...

— Я не могу разговаривать с полицией.

— Понимаю. Куда вы шли?

— В пивную, это в следующем квартале, на другой стороне улицы.

— Я знаю. Идите туда. Смещайтесь с толпой и старайтесь не привлекать внимания. Оставайтесь там, пока мы не придем за вами или не позвоним.

— Под каким именем вы меня вызовете?

— Вы — американец... Джонс сойдет? Скажите мэтру, что ждете звонка. У вас есть оружие?

— Конечно.

— Будьте осторожны. Это сомнительно, но будьте готовы к неожиданностям.

— Можете не объяснять. А как вы?

— Мы знаем, что делать. Скорей же!

Быстро выскочив из машины, Дру смешался с толпой. То и дело пригибаясь, чтобы казаться ниже ростом, он перебежал на другую сторону улицы и, зорко глядя по сторонам, направился к пивной на встречу с Карин де Фрис.

Увидев полупустой зал, он понял, что пришел слишком рано. Ну, ничего, лучше уж держаться подальше от кабинета, а особенно от посольства — неожиданно начальство предстало перед ним в таком свете, что Лэтему не хотелось и думать о нем, особенно после того, что произошло на улице, всего в четырехстах футах отсюда. И все же он должендумать — упорно и интенсивно.

— Столик, заказанный на имя де Фрис, — обратился он по-английски к человеку в смокинге, стоявшему у конторки метрдотеля.

— Да, конечно, мсье... Вы немного рано, мсье.

— Это сложно?

— Совсем нет. Пойдемте, я покажу вам столик. Мадам предпочитает сидеть подальше от входа.

— Моя фамилия Джонс. Мне могут позвонить.

— Я принесу телефон на столик...

— Простите, — начал Лэтем, усаживаясь, — а вы не могли бы принести телефон сейчас?

— Certainement[42]. Местный разговор или междугородний, мсье?

— Междугородний, — наморщив в раздумье лоб, ответил Дру.

— Телефон зарегистрирован, и оплата будет включена в ваш счет. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

— Виски. Шотландского, если можно.

Метрдотель ушел, виски принесли, и Дру, оставшись один в кабинке, почувствовал, что у него дрожат руки и кровь прилила к лицу.

— Боже,если бы не наблюдательность опытного шофера; его бы убили на авеню Габриель! Три покушения на жизнь за полтора дня: первое — позавчера ночью, второе — сегодня утром на рассвете и вот теперь — всего несколько минут назад! Он помечен, а честь умереть при исполнении долга его мало привлекала. Ясно, что нацисты, как раковая опухоль, расползаются по всей Германии и за ее пределами. И кто знает, где еще? Кто может определить, насколько они активны? Список Гарри, похоже, предвещает страшные последствия для стран НАТО, а открытие Карин де Фрис, что Братство, проникнув в сверхсекретные компьютеры ЦРУ, получило информацию об операции «Шмель», безусловно указывает на добытые ими данные в Вашингтоне. Господи,когда он сказал Виллье, что возродившийся нацизм распространяется повсюду, это же была гипербола, стремление заинтересовать актера, кровно связанного с Жоделем. И не последнее место в этом занимало исчезновение протоколов допроса. Когда Виллье подтвердил его предположения, он почувствовал радость от того, что угадал правду, и испугался того, что все оказалосьправдой.

И вот теперь он стал главной мишенью, потому чтоузнал правду. Понимая, что от мертвого разведчика нет никакого толку, он отменит свои прежние инструкции и воспользуется любой защитой, которую сможет предоставить ему Второе бюро.

Второе бюро — значит, Моро? Неужели это возможно? Обратившись к Моро с просьбой о дополнительных мерах безопасности, не подпишет ли он себе смертный приговор? Даже забыв о своей интуиции, о своем доверии к Моро, может ли он полностью полагаться на список Гарри? Он просто не в состоянии поверить этомубезумию! А если это не так?

Метрдотель поставил на столик переносной телефон. В Вашингтоне было только семь утра, и директор отдела консульских операций еще не приступил к работе, а какой-то Дру Лэтем уже нуждался в указаниях.

— Нажмите кнопку «Parlez»[43]и наберите номер, мсье, — сказал метрдотель. — Если вам придется позвонить еще, нажмите «Finis»[44], затем снова «Pariez» и набирайте номер. — Он подвинул телефон к Дру и отошел.

Лэтем нажал на кнопку «Parlez», набрал номер, и через минуту дежурный бойко произнес:

— Да?

— Вызывает Париж...

— Я так и подумал, что это вы, — прервал его Соренсон. — Гарри прибыл? Можете говорить, это непрослушиваемая линия.

— В лучшем случае он появится завтра.

— Черт!

— Так вы знаете? Я имею в виду информацию, которую он привез.

— Знаю, но удивлен, что знаете и вы.Брат вы или не брат, Гарри не из тех, кто вольно обращается с секретными данными, причем подчеркиваю: с максимально секретными.

— Гарри мне ничего не говорил — сказал Кортленд.

— Посол? Трудно поверить. Он человек надежный, но не имеет к этому никакого отношения.

— Его вынуждены были информировать. Как я понимаю, боннский посол нарушил обет молчания, увидев, что четверо подозреваемых в его правительстве, и весьма рассердился.

— Что, черт возьми, происходит?—воскликнул Соренсон. — Все необходимо было сохранить в глубокой тайне до принятия соответствующего решения!

— Кто-то выскочил вперед, — сказал Дру. — Бегуны начали фальстарт прежде, чем прозвучал выстрел.

— Вы понимаете, чтовы говорите?

— О да, конечно.

— Тогда, черт побери, объясните мне! В десять я встречаюсь с государственным секретарем и директором ЦРУ...

— Будьте осторожны, беседуя с ними, — поспешно перебил его Дру.

— Что, черт возьми, все это значит?

— Компьютеры Управления «АА-ноль» вскрыты. Братство, как называют себя неонацисты, знало об операции Гарри. Знало его кличку Шмель, цели операции, даже запланированное время — немногим более двух лет. И все получено из Лэнгли.

— Гнусная ложь! -рявкнул директор К.О. — Как вы это узнали?

— От женщины по имени де Фрис, ее муж работал на Гарри в бывшем Восточном Берлине и его убила Штази. Эта женщина из посольства на нашей стороне и хочет с ними поквитаться. Я ей верю.

— Вы в ней не сомневаетесь?

— Почти.

— Что думает Моро?

— Моро?

— Да, Клод Моро.

— Я полагал, вы получили список Гарри.

— Ну и что?

— Он — в списке. Мне приказано не сообщать ему никакой информации.

Соренсон охнул и после напряженного молчания зловеще тихо спросил:

— Кто дал вам такой приказ? Кортленд?

— Вероятно, он поступил сверху... Подождите минутку. У вас же естьсписок Гарри...

— У меня есть тот список, который направили мне.

— А вы не пропустили имя Моро?

— В моем списке его нет.

— Что!..

—В целях особой безопасности некоторые имена решили «на выбор исключить».

— Чтобы вы не знали?

— Мне сказали именно так.

— Но это же бред!

— Несомненно.

— Вы можете найти этому объяснение... какое-нибудь объяснение?

— Пытаюсь, поверьте мне... В высших эшелонах хорошо известно, что мы с Моро тесно сотрудничали...

— Да, вы упоминали Стамбул...

— До этого последнего назначения были и другие. Мы считались хорошей командой, и при каждом удобном случае аналитики в Вашингтоне и в Париже соединяли нас.

— Может, потому его и исключили из вашего списка?

— Возможно, — ответил директор К.О., которого теперь было еле слышно. — Это вероятно, но не убедительно. Видите ли, в Стамбуле Моро спас мне жизнь.

— Мы все, когда можем, делаем это, надеясь, что когда-нибудь и нам отплатят тем же.

— Вот потому-то я и сказал, что такой довод не убедителен. Все-таки между нами создалась прочная связь, верно?

— В определенных рамках и обстоятельствах.

— Хорошо сказано.

— Это аксиома... Я должен сегодня связаться с Моро; есть ниточка в виде наемного автомобиля, который обнаружил наш актер, разыгрывая тайного агента. Что мне следует делать?

— В обычных условиях, — начал Соренсон, — и даже в необычных я бы считал, что имя Клода в этом списке выглядит нелепо.

— Согласен.

— Однако список привез Гарри. Хотя он ваш брат...

— Да, да, — нетерпеливо проговорил Дру.

— Мне чрезвычайно трудно поверить, что Гарри одурачили, а о перевербовке вообще не может быть речи.

— Согласен, — сказал Лэтем.

— Итак, чем мы располагаем? Если эта женщина, ваш друг, говорит правду, значит, кто-то проник в Управление, и совершенно очевидно, что либо во французской разведке, либо в нашей есть человек, который, заметив имя Моро, перестал доверять мне.

— Вот этоуж нелепость! — воскликнул Дру и тотчас же понизил голос, заметив, как те, кто сидел за столиками перед его кабинкой, повернули к нему головы.

— Признаюсь, это серьезный удар.

— Я позвоню Гарри в Лондон и расскажу, что мы думаем.

— Но ведь он затворник.

— Только не для меня. Знаете, когда-то — ему в ту пору было четырнадцать, а мне восемь — он решил избавиться от меня, чтобы прочитать одну из этих чертовых книг, залез на дерево и застрял там. Я пообещал снять его, но лишь при одном условии — если он пообещает никогда больше меня не избегать. Он очень боялся слезать, понимаете?

— Да, перед такими клятвами бледнеют все секреты мира.

— Если свяжетесь с ним, ради Бога, сообщите мне. Если же не сможете... у меня язык не поворачивается произнести это, но выполняйте приказ посла. Сотрудничайте с Клодом, но держите язык за зубами.

Дру нажал кнопку «Finis», затем «Parlez» и набрал новый номер. Телефонистка в отеле «Глостер» в Лондоне сообщила, что мистера Уэнделла Мосса в его номере нет. Лэтем оставил короткое послание: «Позвони в Париж. Непременно».

Тут появилась Карин де Фрис и направилась к нему.

— Слава Богу, вы здесь! — воскликнула она и, быстро опустившись на стул, заговорила напряженным шепотом: — И на улице, и в посольстве все в страшном волнении. Французская правительственная машина подверглась нападению террористов неподалеку от нас, на авеню Габриель. — Карин внезапно умолкла, заметив серьезный взгляд Дру. Она нахмурилась, и ее губы беззвучно сложились в слово «вы».

Он кивнул.

Карин снова заговорила:

— Вы должны уехать из Парижа, из Франции!Возвращайтесь в Вашингтон.

— Даю вам слово... еще лучше поймите сами, что там я буду такой же мишенью, как и здесь. Может быть, более уязвимой.

— Но они пытались убить вас трижды в течение двух дней!

— Уточняю: в течение двадцати трех часов.

— Вам нельзя здесь оставаться, они вас знают.

—В Вашингтоне они знают меня еще лучше. Может, даже организуют депутацию, чтобы приветствовать меня по прибытии, хотя я предпочел бы с ней не встречаться. Кроме того, мне будет звонить Гарри, и я должен увидеть его, поговорить с ним. Это необходимо.

—Потому у вас здесь телефон?

— Да, мне нужно позвонить кое-кому еще. Из округа Колумбия. Я доверяю... я вынужден доверять. В частности, моему боссу.

Де Фрис заказала официанту бокал «Шардоне». Тот уже собрался уйти, когда Лэтем протянул ему телефонный аппарат.

— Подождите. — Карин дотронулась до руки Лэтема. — Возможно, вы кое о чем забыли.

— Вполне вероятно. Как вы заметили, за двадцать с чем-то часов в меня трижды стреляли. Так что же я забыл? Свое имя? Меня зовут Ральф, не так ли?

— Не пытайтесь рассмешить меня.

— Что, черт возьми, я упустил? Имейте в виду, пистолет лежит у меня на коленях, и время от времени я смотрю по сторонам, чтобы убедиться, не надо ли им воспользоваться.

— На улице полно полицейских; ни один террорист не отважится — на убийство в таких условиях.

— Вы прекрасно в этом разбираетесь.

— Я была замужем за человеком, который стрелял сам и в которого много раз стреляли.

— Да, я забыл. Штази. Простите. О чем вы говорили?

— Куда позвонит Гарри?

— В мой кабинет или в «Мёрис».

— Я считаю, что неосмотрительно возвращаться туда.

— Можете получить пол-очка.

— Давайте целое. Я права, и вы это знаете.

— Даю, — нехотя согласился Лэтем. — На улицах полно народа, оружие может находиться в нескольких дюймах от меня, а я об этом и знать не буду. Если уж они пролезли в ЦРУ, то проникнуть в посольство — плевое дело. Ведь так?

— Как вы объяснили вашему начальнику нападение на авеню Габриель? Какую охрану он рекомендовал?

— Я ничего ему не рассказал. С этим можно подождать... У него проблема труднее, намноготруднее, чем то, что случилось со мной.

— Неужели вы и впрямь так великодушны, мсье Лэтем? — спросила Карин.

— Вовсе нет, мадам де Фрис. Все происходит с такой быстротой, а проблема, стоящая перед нами, так сложна, что мне не хотелось морочить ему голову.

— Вы можете сказать мне, в чем ваша проблема?

— Боюсь, что нет.

— Почему?

— Потому что вы задали этот вопрос.

Карин де Фрис откинулась на спинку банкетки и поднесла к губам бокал.

— Вы все еще не доверяете мне? — тихо спросила она.

— Мы говорили о моей жизни, леди, и о распространяющихся спорах ядовитого гриба, который чертовски меня пугает. Он должен внушать ужас всему цивилизованному миру.

— Вы судите с большого расстояния, Дру. А я — с близкого, находясь «на месте», как говорят американцы.

— Это — война! -хрипло пробормотал Лэтем, устремив на нее горящие глаза. — И мне не нужны отвлеченные понятия!

— В этой войне я отдала вам мужа! — воскликнула Карин, резко подавшись вперед. — Чего еще вы хотите от меня? Как заслужить ваше доверие?

— Зачем оно вам так нужно?

— По очень простой причине, которую я объяснила вчера. Я видела, как прекрасного человека погубила ненависть, которую он не умел сдерживать. Она сжигала его месяцы, даже годы, я не могла этого понять, а потом поняла. Он был прав!Ядовитое облако ужаса повисло над Германией, более плотное на востоке, чем на западе, — «один монолит зла вместо другого; они жаждут крикливых вождей, ибо никогда не изменятся», — говорил Фредди. И он был прав! -Обессилев от этого всплеска чувств, Карин прикрыла глаза, в которых стояли слезы, и шепотом добавила: — Его пытали и убили, потому что он узнал правду.

Узнал правду.Дру внимательно смотрел на женщину, сидевшую напротив него, и вспоминал, какое возбуждение охватило его, когда он узнал правду об отце Виллье, старике Жоделе. И какой страх он испытал оттого, чтоэто правда. Они с Карин одинаково реагировали на такие факты. Они не могли ни лгать себе, ни скрывать гнев, переполнявший их.

— Ладно, ладно, — сказал Лэтем, положив руку на ее сжатые кулачки. — Я расскажу вам кое-что, не называя имен, но несколько позднее... в зависимости от обстоятельств.

— Согласна. Это часть обучения, не так ли? «Осторожнее: химикаты».

— Да. Держа правую руку под столом, Дру быстрым настороженным взглядом оглядел вход и соседние столики. — Ключ ко всему — отец Виллье, его родной отец...

— Актера?Статьи в газетах... старик, покончивший с собой в театре?

—Я расскажу вам об этом потом, а сейчас выслушайте самое плохое. Он действительно отец Виллье, участник Сопротивления, которого немцы схватили и довели до сумасшествия в концлагерях много лет назад.

— В дневных выпусках газет появилось объявление, — прервала его де Фрис. — Виллье прекращает спектакли — возобновление «Кориолана».

— Какая глупость! — вырвалось у Лэтема. — Там сказано почему?

—Что-то о старике и о том, как огорчен Виллье...

— Больше, чем глупость, — сказал Лэтем. — Настоящий, черт побери, абсурд! Виллье — такая же крупная мишень, как и я сейчас!

— Не понимаю.

— Вам этого и не понять, но все это каким-то непостижимым образом связано с моим братом.

— С Гарри?

— Досье на Жоделя, отца Виллье, находившееся в Центральном разведывательном управлении, исчезло из архива...

— Как и информация из компьютеров «АА-ноль»?

— Поверьте мне, столь же тщательно охраняемых, как и досье. А в этом досье упоминалось имя одного французского генерала, который был не просто завербован нацистами, а стал их адептом, фанатически преданным идее высшей расы.

— Какое значение он может иметь теперь? Ведь это было столько лет назад... Без сомнения, его уже нет в живых.

— Так или иначе, важно не это. Именно он создал то, что продолжает действовать сейчас: организацию здесь, во Франции, которая вербует миллионы людей во всех частях света, пополняя ряды немецких нацистов. Это то, что привело вас в Париж, Карин.

Де Фрис озадаченно смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— А какое отношение все это имеет к Гарри? — спросила она.

— Брат привез список людей, — сочувствующих нацистам здесь, во Франции, в Соединенном Королевстве и в моей стране. Сколько там человек, я не знаю, но этот список обладает взрывной силой, ибо в нем названы влиятельные люди, даже обладающие политической властью. Те, кого никто и никогда не мог заподозрить в подобных симпатиях.

— Как Гарри добыл эти имена?

— Не знаю. Вот потому-то я и должен увидеть его, поговорить с ним!

— Зачем? Вы, кажется, очень встревожены.

— В списке есть имя человека, с которым я работаю, и кому не раздумывая доверил бы свою жизнь.

— Не понимаю. Вы говорите как ваш брат, не хватает только определенности.

— Именно определенности я и хочу от него сейчас.

— Это касается того, с кем вы работаете?

— Да, я встречаюсь с этим человеком сегодня днем, это неизбежно. Но если Гарри не ошибается, хотя я предпочел бы думать именно так, эта встреча не сулит мне ничего доброго. Это решение может стать роковым.

— Отложите встречу под любым предлогом.

— Он попросит объяснений, ибо в данный момент имеет на это полное право. Помимо всего прочего, его бдительный служащий всего полчаса назад спас мне жизнь на авеню Габриель.

— Возможно, это было спланировано.

— Не исключено. Я вижу, вы много знаете, леди.

— Да, — согласилась Карин. — Это Моро, Клод Моро, да?

— С чего вы взяли?

— Каждые двадцать четыре часа отдела документации и справок получает списки всех, кто входил или выходил из посольства. Имя Моро встречается там дважды — позавчера ночью, когда на вас напали в первый раз, а затем на следующее утро, когда приехал германский посол. Картина ясна: несколько моих коллег сказали, что не помнят, чтобы кто-то из сотрудников, тем более начальник Второго бюро, так часто приезжал в посольство.

— Не стану подтверждать ваше предположение.

— И незачем. Я вполне согласна с вами. Связывать Моро с неонацистами просто нелепо.

— Именно это слово произнесли в Вашингтоне десять минут назад. И все же список доставил Гарри. Вы знаете моего брата. Могли его обмануть?

— На ум опять-таки приходит слово «нелепость».

— Перевербовать?

— Никогда!

—Вот поэтому я и должен поговорить с Гарри... Подождите-ка. Вы очень уверены в Моро. А вы его знаете?

— Я знаю, что его до смерти боялась восточногерманская разведка, а значит, и неонацисты. Он увидел связь между Штази и нацистами раньше всех, за исключением, быть может, вашего брата. Фредди однажды встречался с Моро в Мюнхене, когда передавал ему информацию, и вернулся оттуда в полном восторге, назвав его гением.

— Итак, подведем итоги. Где же мы оказались?

— У американцев есть выражение: «Между каменным и твердым». Думаю, так и будет, пока вы не поговорите с Гарри. Но ради собственной безопасности не обсуждайте это по телефону ни из «Мёриса», ни из посольства.

— Но он знает только эти номера, — возразил Дру.

— Пожалуйста, доверьтесь мне. В Париже у меня есть друзья еще с тех пор, когда мы работали в Амстердаме, на них можноположиться. Если хотите, я сообщу их имена полковнику.

— Зачем? Для чего?

— Они могут спрятать вас, и вы будете по-прежнему работать здесь, в Париже, — от города до них меньше сорока пяти минут езды. А я позвоню Моро и дам ему самое правдоподобное объяснение, то есть, скажу правду,Дру.

— Значит, вы все-таки знаетеМоро.

— Не лично, нет, но два сотрудника Второго бюро беседовали со мной, прежде чем я начала работать в посольстве. Поверьте, имя де Фрис откроет мне доступ к нему.

— Верю. Но какую правду вы собираетесь ему рассказать: что он находится под подозрением?

— Другую. На вас совершены три покушения, и кроме естественного беспокойства...

— Это называется иначе, — перебил ее Лэтем. — Это страх. Каждый раз я был на волосок от смерти, и мои нервы сильно расшатались... похоже, от страха.

—Не возражаю, это честно, он поймет... Но, кроме того, вам предстоит встретиться с братом, который прилетает из Лондона. Вы не знаете ни дня, ни времени прибытия и не можете рисковать его жизнью, если появитесь открыто. Вы исчезнете на несколько дней и свяжетесь с Моро при первой возможности. Я, конечно, не имею представления, где вы находитесь.

— Одно серьезное упущение: а почему мой связной — вы?

— Я снова скажу правду, что мой муж работал с вашим братом, и это подтвердит полковник Витковски, признанный столп разведки, пользующийся всеобщим уважением. Он скажет также, что, по его мнению, вам это известно, а потому вы и попросили меня стать вашей связной.

— Еще два огреха, — тихо и настойчиво произнес Дру, опять с беспокойством оглядывая уже заполнившуюся людьми пивную. — Во-первых, я этого не знал: Витковски пришлось рассказать мне об этом, и во-вторых, почему я не обратился к нему?

— Старые разведчики вроде Стэнли Витковски, ветераны так называемых «тяжелых дней», умные, даже выдающиеся люди, знают, как клюет рыба, лучше, чем любой из нас. Ради дела и ощутимых результатов ему не надо выходить за рамки своей сферы деятельности. Сейчас ему придется только подтверждать факты, но ничего не предпринимать. Понимаете?

— Я никогда так не поступал, но, кажется, понимаю. Мы расстаемся с нашими лучшими умами, когда они приближаются к пенсионному возрасту. Простите, я заболтался: стараюсь не думать о том, что кто-то в этой самой пивной может сейчас подняться и выстрелить в меня.

— Едва ли, — возразила де Фрис. — Мы рядом с посольством, а вы и не представляете себе, как переживают французы свою неспособность контролировать террористов.

— Так же, как и британцы, однако людей убивают у дверей магазина «Хэрродс».

— Не часто, и англичане сумели изолировать своего главного врага — ИРА, гори они в аду, А вот французы — мишень для очень многих.

— Прибавьте Италию: мафия и коррупция в Риме разъедают общество, люди дерутся в парламенте, рвутся бомбы. А Испания: каталонцы и баски не только вооружены — ненависть передается из поколения в поколение. На Ближнем Востоке палестинцы убивают евреев, а евреи — палестинцев, и все обвиняют друг друга. В Боснии и Герцеговине идет настоящая резня между народами, которые раньше мирно жили вместе. И похоже, никто не хочет этого исправлять. Всюду одно и то же. Недовольство, подозрительность, оскорбления... насилие. Кажется, будто начинает осуществляться какой-то страшный глобальный план.

— Что вы такое говорите? — спросила де Фрис, глядя на него.

— Все они — мясо для неонацистской мясорубки, неужели вы не понимаете?

— Я не смотрела на это под таким углом зрения. Несколько Пессимистическое видение будущего, не так ли?

— А вы подумайте сами. Если список Гарри верен хоть наполовину, стоит лишь обратиться к недовольным во всем мире и указать им обидчиков, как они нанесут удар и установят великий новый порядок.

— Это не тот «новый порядок», о котором говорили вы, американцы, Дру. У вас куда более человечная программа.

— Подумаем еще. Предположим, что все это шифр для чего-то еще, новый порядок, возвращающий нас на пятьдесят лет назад. И новый порядок рейха на тысячу лет вперед.

— Это абсурд!

— Да, — согласился Лэтем и, тяжело дыша, откинулся на спинку банкетки. — Я довел это до крайности, вы правы: такое исключено. Но многое может случиться здесь, в Европе, на Балканах и на Ближнем Востоке. И что же дальше? После бесчисленных войн одного народа с другим, после войн религиозных и появления новых стран, отделившихся от старых?

— Мне трудно вас понять, хотя я не так уж глупа. Как сказал бы Гарри, «где свет в окне»?

— Ядерное оружие! Оно продается и покупается на мировых рынках, и, боюсь, его слишком много в руках Братства, располагающего миллионами. Так было в тридцатые годы, и с тех пор в этом отношении ни черта не изменилось.

— Мне далеко до вас, — сказала Карин, поднося бокал к губам. — Я борюсь с распространяющейся заразой, как вы это назвали, которая убила Фредди. А вы видите неминуемый Апокалипсис, с чем я не могу согласиться. Наша цивилизация уже прошла эту стадию.

— Надеюсь, что прошла, и я во всем ошибаюсь, но молю Бога избавить меня от этих мыслей.

— У вас слишком богатое воображение, почти как у Гарри, но он... хладнокровен.Все следует подвергать бесстрастному анализу.

— Забавное замечание, ибо этим мы с Гарри и отличаемся друг от друга. Я думал, что брат такой холодный и бесчувственный до тех пор, пока от рака не умерла наша шестнадцатилетняя кузина. Мы были детьми; когда я нашел его, он рыдал за гаражом. Я попытался успокоить его, но он закричал: «Не смей никому рассказывать, что я плакал, или я нашлю на тебя порчу». Чисто по-детски, конечно.

— Вы рассказали?

— Конечно нет, он же мой брат.

— Вы что-то не договариваете.

— Боже мой, это что — исповедь?

— Вовсе нет. Просто мне хочется получше узнать вас. Ведь это не преступление.

— Ладно. Я боготворил брата. Он был так умен, так добр ко мне, готовил меня к экзаменам, помогал писать годовые контрольные, а потом в колледже даже выбирал, какие мне следует изучать предметы, постоянно уверяя меня, что я умнее, чем мне это кажется, только должен уметь сосредоточиться. Отец вечно уезжал на свои раскопки, поэтому именно Гарри навещал меня в колледже и громче всех кричал на хоккейных матчах.

— Вы его любите, правда?

— Без него я бы не состоялся. Вот почему я грозился побить его, если он не приобщит меня к своему делу. Ему этого не хотелось, но в ту пору как раз создавалась эта дурацкая организация — отдел консульских операций, и им нужны были люди, умеющие думать. Я удовлетворял их требованиям, и меня приняли.

— Полковник говорил, что в Канаде вы были потрясающим хоккеистом. Он считает, что вам следовало бы уехать в Нью-Йорк.

— Это было случайным занятием — провинциальная команда, и мне хорошо платили, но Гарри прилетел в Манитобу и сказал, что пора взрослеть. Я последовал его совету и стал таким, каким вы видите меня. С вопросами покончено?

— Почему вы так враждебно настроены?

— Вовсе нет. Я хорошо свое дело делаю, леди, но как вы повторяли ad nauseam[45], я — не Гарри.

— У вас есть свои достоинства.

— О, черт побери, есть. Владею основами военного искусства, но не эксперт, поверьте. Окончил все эти курсы по технике допросов врага, мерам психологического и химического воздействия, выживанию и умению определять, какая часть флоры и фауны съедобна, — этого у меня не отнимешь.

— Так что же вас так беспокоит?

— Хотел бы я вам сказать, но и сам не знаю. Полагаю, отсутствие самостоятельности. Существует строгая субординация, которую я не могу нарушить... даже если было бы очень нужно. Как я уже отмечал, «тихони» знают больше, чем я... и вот теперь я не могу доверять им.

—Дайте, пожалуйста, мне телефон.

—Он подключен к междугородной линии.

— Нажав Ф-ноль-один-восемь, вы переключите его на Париж и пригороды. — Де Фрис нажала хорошо знакомые цифры и, подождав немного, сказала: — Я говорю из Шестого округа, пожалуйста, проверьте. — Она прикрыла трубку и посмотрела на Дру. — Простая проверка на подслушивание, ничего необычного. — Внезапно взглянув на пол, Карин замерла, но тут же вскочила с криком: — Уходите! Все немедленно уходите! -Схватив Лэтема за руку, она вытащила его из кабинки, продолжая кричать. — Все! -кричала она по-французски. — Бегите на улицу! Les terroristes![46]

В начавшемся хаосе слышался звон разбитых стекол, посетители неслись к выходу, натыкаясь на служащих. Те, растерянные и возмущенные, пытались остановить посетителей, но затем сами последовали за ними. Прохожие на авеню Габриель с ужасом увидели, как задняя часть пивной рассыпалась на куски, взрывом из окон выбило остатки стекол, и осколки разлетелись по улице, врезаясь в лица людей, проникая сквозь одежду в руки, грудь, ноги. Лэтем, падая, прикрыл своим телом Карин де Фрис. На улице творился кромешный ад.

— Как вы догадались? — крикнул Дру, засовывая за пояс пистолет. — Как узнали?

— Сейчас не, время! Вставайте. Следуйте за мной!

Глава 8

Они бежали по авеню Габриель до глубокой затененной ниши перед витриной ювелира. Карин, задыхаясь, потянула Лэтема туда. Они с жадностью хватали воздух, стараясь отдышаться.

— Черт побери, леди, что это было?— спросил наконец Лэтем. — Вы сказали, что тот, кому вы звонили, проверяет телефон, потом закричали и начался весь этот ад! Прошу вас, ответьте.

— Проверку так и не произвели, — тяжело дыша, ответила Карин. — Но кто-то взял трубку и крикнул: "Трое мужчин в темной одежде бегают по улице и повсюду заглядывают. Они ищут вашего друга!"Не успев ничего спросить, я увидела, как два baguettes катятся по полу к нашей кабинке.

— Baguettes? Батоны?

— Небольшие блестящие батоны, Дру. Не настоящий хлеб. Пластиковая взрывчатка в десять раз мощнее гранат.

— О Господи...

— За углом есть стоянка такси. Быстро! — Все еще не отдышавшись, они сели в такси, и Карин дала шоферу адрес в Марэ. — Через час я вернусь в посольство.

— Вы спятили! — воскликнул Лэтем. — Вы же сами сказали, что вас видели со мной. Вас убьют!

— Нет, если я быстро вернусь и изображу состояние шока — на грани истерики. Не теряя, конечно, контроля над собой.

— Болтовня, — неодобрительно и сердито произнес Дру.

— Нет, в этой непростой обстановке здравый смысл требует, чтобы я как можно скорее вернулась к своей обычной работе.

— Повторяю: вы — сумасшедшая. Вы не только были со мной, но и первая подняли тревогу! Выже вызвали панику.

— Так поступил бы каждый, кто пришел в пивную с авеню Габриель, навидавшись всех этих полицейских и патрульных машин и наслушавшись о террористах, стрелявших в автомобиль. Господи, Дру, два батончика — даже если бы и настоящие — вкатываются в кабинку, а в этот момент человек в темном свитере и черной кепке с козырьком бросается к выходу, сталкиваясь с официантом, — право, вы какой-то странный!

— Вы не упоминали про человека, бросившегося к выходу...

— Я сделаю несколько звонков и сообщу об этом происшествии.

— Каких звонков? Насчет чего и кому?

— В посольство: сначала, конечно, в отдел документации и справок, затем на вход и нескольким известным сплетникам, включая старшего помощника Кортленда и секретаршу первого советника. Я расскажу им, что была с вами в ресторане, где разорвалась бомба, что мы сумели выбраться оттуда, вы исчезли, а я в отчаянии.

— Вы просто хотите известить всех, что мы были вместе!

— По причине, не имеющей отношения к вашей работе, — я же о ней ничего не знаю, ведь мы с вами совсем недавно познакомились.

— По какойже?

— Мы познакомились на днях, почувствовали влечение друг к другу, и у нас явно начинался роман.

— Это самое приятное из всего, что вы сказали.

— Не понимайте это буквально, мсье Лэтем, поясняю: это ширма на тот случай, если в посольство проникли наци. Тогда надо, чтобы эта новость распространилась быстро.

— Вы полагаете, парижские неонацисты поверят этому?

— А что им остается? Если это правда, они будут наблюдать за мной, полагая, что вы придете ко мне, и они вас выследят; если ложь, то на меня не стоит тратить время. В любом случае мое положение позволит мне помогать вам.

— Я понимаю: во имя Фредди, — с легкой улыбкой сказал Дру, заметив, что они въезжают в Марэ. — Но все равно считаю, что вы чертовски рискуете, леди.

— Можно мне сделать замечание по поводу вашего языка?

— Пожалуйста.

— Ваше постоянное, но бессмысленное употребление слова «леди» отчетливо показывает ваше пренебрежительное отношение ко мне.

— Я не хотел этого.

— Значит, это неосознанное смещение культурных слоев.

— Простите? Не понял.

— Слово «леди» в таких контекстах приобретает уничижительный смысл — «девушка» или хуже: «девка».

— Прошу прощения, — снова слегка улыбнулся Лэтем, — но я постоянно обращался так к матери, и уверяю вас, она никогда не воспринимала этого слова как уничижительное.

— Мать может принять его как ласковое прозвище, принятое en famine[47]. Но я не ваша мать.

— Черт возьми, нет. Она гораздо красивее и не фыркает как кошка.

— Фыркает?.. — Де Фрис посмотрела на Лэтема и увидела, что его глаза смеются. Рассмеявшись, она коснулась его плеча. — Вы заработали очко, которое присудили мне, когда мы сидели в пивной. Иногда я воспринимаю все слишком серьезно.

— Вы поверите, если я скажу, что мне это понятно?

— Конечно. Ваш брат не ошибся: вы намного умнее, чем вам кажется... Да вам и не нужно, чтобы я убеждала вас в этом.

— Нет, не нужно. Кстати, куда мы едем, куда яеду?

— В такое место, которое вы, американцы, называете «чистым», промежуточный пункт, где удостоверяют вашу личность перед тем, как переправить в убежище.

— К тем людям, которым вы звонили из пивной?

— Да, но вас переправят немедленно. Я поручусь за вас.

— Кто эти люди?

— Наши единомышленники.

— Этого мало, леди... простите, миссис де Фрис.

— Вам нужна защита, вы же сами признались, что не знаете, кому можно доверять...

— А вы утверждаете, что я должен довериться людям, которых не знаю? -перебил ее Лэтем. — Вы — ненормальная. — И, наклонившись вперед, обратился к шоферу: — Monsieur, s'il vous plait, arretez le taxi...[48]

— Non![49]— решительно воскликнула Карин. — Не надо, — сказала она по-французски шоферу, и тот, пожав плечами, снял ногу с тормоза. — Она посмотрела на Дру. — Что вы намерены делать, куда идти? Может, вы хотите, чтобы вышла я, так и не узнав об этом? Вы всегда найдете меня в посольстве — лучше звонить из автомата, впрочем, это незачем вам объяснять. Едва ли у вас при себе много денег, но вам нельзя идти ни в банк, ни в свой кабинет, ни в квартиру, ни в «Мёрис» — все эти места под наблюдением. Я дам вам все, что у меня есть, а об остальном договоримся позже... Ради Бога, решайте.Я должна поскорее приступить к осуществлению моего плана — остались минуты, когда мне еще могут поверить!

— Вы это серьезно? Дадите мне деньги, выйдете из машины, позволите мне исчезнуть и не будете знать, где я?

— Конечно, серьезно. Это не самое лучшее, и я считаю вас ужасным глупцом, но вы упрямы, и тут уж ничего не поделаешь. Главное, чтобы вы остались живы, встретились с Гарри и продолжили начатое. Каждый лишний день помогает нацистским руководителям глубже окопаться.

— Значит, вы не настаиваете на том, чтобы отвезти меня к вашим старым друзьям из Амстердама. — Это прозвучало как утверждение.

— Как я могу это сделать? Конечно нет, вы все равно не послушаетесь меня.

— Тогда отвезите меня к ним. Вы правы, я в самом деле не знаю, кому доверять.

— Вы несносны,надеюсь, хоть это вы понимаете!

— Нет, я просто очень осторожен. О да, леди, я оченьосторожен.

— Поверьте, вы приняли правильное решение.

— Я вынужден это сделать. Так кто же эти люди?

— В основном немцы, ненавидящие неонацистов еще сильнее, чем мы: они видят, как «наследники» «третьего рейха» оскверняют их землю.

— Они здесь, в Париже?..

— И в Соединенном Королевстве, в Нидерландах, в Скандинавии, на Балканах — повсюду, где, по их предположению, укоренилось Братство. В каждой ячейке немного людей — от пятнадцати до двадцати, — но действуют они с известной немецкой аккуратностью, на средства, тайно предоставляемые группой ведущих германских промышленников и финансистов. Те не только не любят нео, но и боятся, что они погубят экономику страны.

— Они тоже своего рода Братство, но совсем иное.

— Как вы думаете, что раздирает страну? Таковы уж немцы, и потому это неизбежно.В Бонне вершат политику, а дела делают в бизнесе. Правительство заинтересовано в голосах самых разных избирателей; финансовые же структуры должны прежде всего бороться против изоляции от мировых рынков, а возрождение нацизма этим им и грозит.

— Эти люди, ваши друзья... эти «ячейки»... у них есть название, символика, что-нибудь в этом роде?

— Да. Они называют себя антинейцы.

— Что это значит?

— Честно говоря, не знаю, но когда Фредди сказал об этом вашему брату, тот рассмеялся. Это как-то связано с Древним Римом и историком, имя которого, если не ошибаюсь, Дио Кассий. Гарри считал, что это подходит к данной ситуации.

— Таких как Гарри надо еще поискать, — пробормотал Дру. — Напомните мне заменить энциклопедию... Ладно, давайте познакомимся с вашими друзьями.

— Осталось проехать всего две улицы.

* * *

Уэсли Соренсон принял решение. Не для того всю сознательную жизнь он служил своей стране, чтобы от него скрывали важную информацию из-за какого-то бюрократа в разведке, сделавшего неверные оскорбительные предположения. Короче, Уэсли Соренсон рассердился и не видел причин скрывать свой гнев. Он никогда не стремился занять должность руководителя отдела консульских операций, его назначил мудрый президент, понимавший, как необходимо координировать действия разведывательных служб, чтобы ни одно подразделение не мешало Госдепартаменту осуществлять свои задачи в период, начавшийся "после «холодной войны». Соренсон откликнулся на предложение президента, хотя приятно проводил время, выйдя на пенсию, в которой, впрочем, не нуждался, ибо семья располагала достаточными средствами. Тем не менее он заслужил ее, как и уважение, и доверие всего сообщества разведчиков. Он выскажет свои соображения на предстоящем совещании.

Его провели в огромный кабинет. За столом сидел государственный секретарь Адам Боллинджер. Одно из почетных мест перед ним занимал высокий грузный негр лет шестидесяти. При появлении Соренсона он сразу повернулся и поздоровался с ним. Это был Нокс Тэлбот, директор ЦРУ, человек редкого ума, сколотивший огромные деньги в жестоком мире торговли и арбитража, бывший старший офицер разведки во время Вьетнамской войны. Соренсону нравился Тэлбот, который скрывал свой блестящий ум, подшучивая над собой и простодушно пяля глаза. А вот Боллинджер казался начальнику К.О. загадкой. Соренсон не отрицал политической проницательности госсекретаря, знал его международную репутацию, но чувствовал в нем фальшь, и это беспокоило его. Все, что говорил Боллинджер, было хорошо продумано, просчитано, лишено эмоциональной окраски. Этот человек с широкой улыбкой и обаятельный представлялся холодным и бесчувственным.

— Доброе утро, Уэс, — сказал Боллинджер, и искусственная улыбка быстро исчезла с тонких губ. Это было очень важное совещание, так зачем же тратить время на любезности. Он хотел, чтобы это поняли и его подчиненные.

— Привет, главный шпион, — улыбнулся Нокс Тэлбот. — Кажется, нам, неофитам, понадобилось подкрепление.

— В нашей повестке дня нет ничего забавного, Нокс, — оторвавшись от разложенных на столе бумаг, заметил госсекретарь и холодно посмотрел на Тэлбота.

— Но нет особого повода и для напряжения, Адам, — возразил директор ЦРУ. — Наши проблемы, возможно, необъятны, но многие из них можно разрешить, щелкнув пальцами.

— Это несерьезно.

— Считайте, как хотите, но я заявляю: многое из того, что мы получили в результате операции «Шмель», действительнонесерьезно.

— Присоединяйтесь, Уэсли, — обратился Боллинджер к Соренсону, и тот сел справа от Тэлбота. — Не стану отрицать, — продолжал госсекретарь, — что список, представленный старшим офицером Лэтемом, поражает воображение, притом следует принимать во внимание, кем он представлен. Скажите, Нокс, есть ли в ЦРУ более опытный тайный агент, чем Гарри Лэтем?

— Насколько я знаю, нет, — ответил директор ЦРУ, — но нельзя исключить, что ему подсунули дезинформацию.

— Это заставляет предполагать, что руководство нео засветило его.

— Мне ничего не известно об этом, — сказал Тэлбот.

— Так оно и есть, — убежденно произнес Соренсон.

— Что?

— Я разговаривал с братом Гарри; это один из моих людей. Он узнал об этом от одной женщины в Париже, вдовы человека, который работал с Гарри в Восточном Берлине. Нео имели полную информацию о Шмеле. Имя, задание, даже время, отведенное на выполнение задания — от двух лет, в глубокой конспирации.

— Этого не может быть! — воскликнул Нокс Тэлбот, подавшись вперед всем своим грузным телом и глядя на Соренсона горящими черными глазами. — Эта информация настолько засекречена, что ее невозможно раскопать.

— Проверь свои компьютеры «АА-ноль».

— В них невозможнопроникнуть!

— Нет, Нокс. У тебя в твоем засекреченном курятнике завелась лиса.

— Я тебе не верю.

—Я назвал факт и источник, что еще тебе надо?

— Кто же, черт побери, сумел?

—Сколько человек работают с «АА-ноль»?

— Пять, с дублерами, каждый проверен с момента рождения. Каждый — «беленький», без единого пятнышка, и хотя я, конечно, противник такого термина, но в данном случае полностью с этим согласен. Видит Бог, это самые настоящие умы в области высоких технологий!

— На одном из них пятно, Нокс. Один из них проник сквозь твои непроницаемые сети.

— Я установлю за ними непрерывное наблюдение.

— Вы сделаете больше, господин директор, — сказал Адам Боллинджер. — Вы установите наблюдение за каждым из списка Гарри Лэтема. Бог мой,возможно, мы имеем дело с глобальным заговором.

— Успокойтесь, господин секретарь, мы далеки от этого. Пока. Но я должен спросить тебя, Нокс, кто исключил имя Клода Моро из списка, переданного мне?

Тэлбот вздрогнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки.

— Сожалею, Уэс, — тихо произнес он, — информация пришла из надежного источника, от старшего офицера, работавшего с вами обоими в Стамбуле. Он сообщил, что вы были дружны, что Моро спас тебе жизнь в Дарданеллах при выполнении задания в Мраморном море. Наш человек сомневался, сможешь ли ты отнестись к этому объективно, вот и все. А как ты узнал?

— Кто-то расшифровал список для посла Кортленда...

— Нам пришлось это сделать, — перебил его Тэлбот. — Немцы расшифровали список, и Кортленд оказался на вертеле... В этом списке Моро был?

— Из-за оплошности Управления.

— Ошибка, просто ошибка, что еще можно сказать? Этих чертовых машин развелось слишком много, и они выбрасывают данные с неимоверной скоростью... Однако в твоем случае понятно, почему мы так поступили. Человек спас тебе жизнь, и ты моментально вступаешься за него. А вдруг, пытаясь что-то выяснить, ты невольно предупредишь его, дашь ему понять, что он под колпаком.

— Профессионал не сделает этого, Нокс, — резко сказал глава К.О., — а я, полагаю, могу им считаться.

— Бог мой, безусловно, — кивнул Тэлбот. — Ты сидел бы сейчас на моем месте, если б только пожелал занять его.

— Я никогда этого не хотел.

— Прости меня. Кстати, а как ты думаешь,почему Моро оказался в этом списке?

— Думаю, это — «липа».

— И то же относится к двадцати или двадцати пяти другим лицам в одной только нашей стране, а вместе с сотрудниками и коллегами их наберется в верхах более двух сотен. Еще семьдесят или около того — в Великобритании и Франции, и их число можно увеличить в десять раз. Многих из них мы считаем истинными патриотами и уважаем независимо от их политических взглядов. Неужели Гарри Лэтем, один из лучших и умнейших тайных агентов глубокой конспирации, рехнулся?

— Это трудно себе представить.

— Вот поэтому каждый человек в его списке будет проверен с того момента, как начал ходить и говорить, — решительно заявил госсекретарь, и губы его вытянулись в тонкую линию. — Переверните каждый камень, принесите мне досье, проверенные ФБР с особой тщательностью.

— Адам, -возразил Нокс Тэлбот. — Это территорияФБР, а не наша. Это ясно указано в сорок седьмом параграфе Устава.

— К черту параграфы! Если наци бродят по коридорам правительства, промышленных объектов, проникают в храмы искусств, мы должны выявить их и разоблачить!

—Кто нам даст полномочия? — спросил Соренсон, глядя в лицо государственному секретарю.

— Я, если хотите, возьму ответственность на себя.

— У, конгресса могут быть возражения, — заметил начальник К.О.

— Плевать на конгресс, просто держите это в секрете. Господи,хоть это вы можете сделать? Вы же оба — часть правительства, не так ли? Она называется исполнительная власть, джентльмены, и если исполнители, сама президентская власть, смогут разоблачить нацистов в нашей стране, народ навеки будет благодарен вам. Ну, за работу, трудитесь и приносите мне результаты. Совещание закончено. У меня встреча с продюсерами воскресных телевизионных утренних бесед. Я намерен объявить о новой политике президента в Карибском вопросе.

Разведчики вышли в коридор Государственного департамента, и Нокс Тэлбот повернулся к Уэсли Соренсону.

— Не хочу я ничем заниматься, кроме того, кто проник в программы наших компьютеров «АА-ноль»!

— А я лучше уйду в отставку, — сказал глава К.О.

— Это не выход, Уэс, — возразил директор ЦРУ. — Если мы уйдем в отставку, Боллинджер найдет парочку других, которые будут безропотно ему подчиняться. Давай останемся и будем тихонько «сотрудничать» с ФБР.

— Боллинджер это исключает.

— Нет, он просто возражал против параграфа сорок седьмого, который запрещает тебе и мне действовать внутри страны. В сущности, он не хотел, чтобы мы нарушали закон, но, вероятно, со временем он поблагодарит нас. Черт, окружение Рейгана постоянно это проделывало.

— Стоит ли того Боллинджер, Нокс?

— Нет, не стоит, но наши организации стоят. Я работал с шефом Бюро. Он не одержим границами своей территории... Это не Гувер. Он — человек порядочный, бывший судья, имеет представление о справедливости, к тому же у него уйма «наружек». Я постараюсь убедить его, что все необходимо сохранить в тайне и тщательно расследовать. И посмотрим правде в лицо: нельзя оставлять в стороне Гарри Лэтема.

— Я все же думаю, что Моро — ошибка, роковая ошибка.

— Но ведь есть и другие, которые не ошибка. Не хотелось бы об этом говорить, но тут Боллинджер прав. Я свяжусь с Бюро, а ты сохрани Гарри Лэтема живым.

— Тут есть еще одна проблема, Нокс, — нахмурившись, сказал Соренсон. — Помнишь грязную историю пятидесятых, все дерьмо, которое вытащил Маккарти?

— Еще бы, -ответил директор ЦРУ. — Тогда я только поступил в колледж, и мой отец был адвокатом по гражданским правам. Его объявили коммунистом, и нам пришлось переехать из Уилмингтона в Чикаго, чтобы две мои сестры и я могли продолжать учиться. Да, черт побери, помню.

— Постарайся, чтобы и ФБР вспомнило об этом. Нельзя, чтобы чьи-то репутации и карьеры погибли из-за безответственных обвинений или хуже того: из-за слухов, которые невозможно пресечь. Нам не нужно, чтобы ФБР стреляло направо и налево, — мы заинтересованы в осмотрительных профессионалах.

— Я знаю этих стрелков, Уэс. Главное — устранить их в критический момент. Строго профессионально и спокойно — такова заповедь.

— Дай нам Бог удачи, — сказал директор К.О., — но что-то подсказывает мне, что мы попали в опасные воды.

* * *

«Чистый дом» антинейцев в парижском районе Марэ оказался уютной квартирой над магазином модной одежды на рю Делакор; штат состоял из двух женщин и мужчины. Представление было кратким — Карин де Фрис говорила о том, что вопрос от судьбе Дру Лэтема чрезвычайно важен и решать его надо срочно. Седая женщина, с мнением которой здесь явно считались, посовещалась со своими коллегами.

— Мы отправим его в «Мезон руж», что на перекрестке дорог. У вас там будет все необходимое, мсье. Карин и ее покойный муж всегда были с нами. Да поможет вам Бог, мистер Лэтем. Братство необходимо уничтожить.

* * *

Старое каменное здание, называемое «Мезон руж», когда-то было небольшим недорогим отелем, затем в нем разместились конторы фирм средней руки. Судя по потрепанному списку, в доме находились агентство по найму неквалифицированной рабочей силы, слесарно-водопроводная фирма, типография, частное детективное агентство, специализирующееся «на бракоразводных процедурах», несколько фирм, предлагающих услуги бухгалтеров, машинисток и вахтеров, а также конторские помещения для аренды, которых в наличии не было. Причем на законном положении находились только агентство по найму и типография; остальные не были указаны в телефонном справочнике Парижа, якобы потому, что одни обанкротились, а другие закрылись. На месте этих контор оборудовали комнаты на одного-двух человек и несколько мини-люксов с незарегистрированными телефонами, факсами, пишущими машинками, телевизорами и настольными компьютерами: Здание не примыкало к другим домам; и два узких прохода вели к его задней стене с потайной раздвижной дверью, замаскированной под высокий прямоугольный ставень подвального окна. Этой дверью никогда не пользовались в дневное время.

Каждого гостя антинейцы кратко инструктировали о том, что от него требовалось. Это касалось одежды (При необходимости ее давали), поведения (не haute Parisien[50]), общения с жильцами (абсолютно запрещенного без разрешения управителей) и точного расписания приходов и уходов (тоже с разрешения управителей). Нарушение этих правил каралось немедленным выселением. Эти жесткие правила предусматривали обоюдную пользу.

Лэтема поместили на четвертом этаже, в мини-люксе. Техническое оборудование поразило его не менее того, что Карин называла «немецкой аккуратностью». Выслушав от одного из управителей, как пользоваться эти№ оборудованием, Дру пошел в спальню и лег. Он решил, что через час с небольшим можно будет позвонить в посольство Карин де Фрис. Ему хотелось скорее узнать, удалась ли ее уловка; неопределенность раздражала его, хотя придуманная ею история казалась в данных обстоятельствах дикой, даже забавной и отличалась простотой: Карин была с ним в пивной, когда произошел взрыв; Дру исчез, и она в отчаянии. Почему? Потому что она восхищалась им, и дело шло «к роману». Такая перспектива казалась Дру заманчивой и немыслимой, а по здравом размышлении, пожалуй, не такой уж и привлекательной, Карин — странная женщина. Болезненные воспоминания озлобляют ее, понятно, но это лишает Карин обаяния. Она — дитя Европы, охваченной ужасом перед вспышками национализма и расизма, отравляющими атмосферу всего континента. Лэтему были чужды такие люди. Ему становилось не по себе, когда он видел, как каменеет ее лицо с правильными мягкими прелестными чертами, а в больших выразительных глазах появляется холодный блеск, едва она вспоминает о прошлом. Нет, хватит с него и собственных проблем.

Так почему же он думает о ней? Конечно, она спасла ему жизнь... но ведь она и сама спаслась. Спасла емужизнь... Как это она сказала? «Возможно, так это и должно было выглядеть». Нет!Ему надоело ходить кругами; ни от одногоиз них не отходит прямая, ведущая к неопровержимой истине. Но в чем же истина?В списке Гарри? В заинтересованности Карин? В Моро? В Соренсоне?.. Четыре раза его чуть не убили. Хватит с него! Ему надо отдохнуть, а потом подумать, но сначала отдохнуть. Отдых — это оружие, иногда более мощное, чем огнестрельное, так однажды сказал ему старый инструктор. Измученный страхом и волнениями, Дру закрыл глаза. Он уснул быстро, но неглубоким тревожным сном.

Его разбудил громкий телефонный звонок. Рывком поднявшись, Дру схватил трубку.

— Да?

— Это я, — сказала Карин. — Я говорю по телефону полковника.

—Он проверен на подслушиванье, — перебил ее Лэтем, протирая глаза. — Витковски там?

— Я знала, что вы об этом спросите. Он здесь.

— Привет, Дру.

— Покушения на меня множатся, Стэнли.

— Похоже на то, — согласился ветеран разведки. — Оставайся в укрытии, пока обстановка не прояснится.

— Куда уж яснее! Они хотят ликвидироватьменя!

— Тогда нам придется убедить их, что это им невыгодно. Ты должен выиграть время.

— Как, черт возьми, мы сможем это сделать?

— Чтобы ответить, я должен узнать кое-что еще, но надо дать им понять, что живой ты представляешь большую ценность, чем мертвый.

— Что ты хочешь знать?

— Все. Соренсон — твой босс, — твой главный куратор. Я знаю Уэсли не очень хорошо, но мы знакомы; свяжись с ним, сделай мне допуск к информации и быстро меня подключи.

— Зачем мне связываться с ним? Это моя жизнь, и я принимаю решения на месте. Записывай, но потом сожги записи, полковник. — И Лэтем стал рассказывать, начав с исчезновения Гарри в Хаусрюкских Альпах, об его захвате и побеге из долины, затем о пропавшем в Вашингтоне досье на неизвестного французского генерала, о Жоделе, его самоубийстве в театре и его сыне Жан-Пьере Виллье. Тут Стэнли Витковски прервал его:

— Это тот актер?

—Он самый. У него хватило глупости на свой страх и риск отправиться под видом уличного бродяги в трущобы. Правда, оттуда он вернулся с информацией, которая может оказаться ценной.

— Значит, старик действительно его отец?

— Проверено и перепроверено. Он был участником Сопротивления, немцы поймали его, отправили в лагерь, а там довели до сумасшествия... почти до полного сумасшествия.

— Почти? Как это понять? Человек либо сумасшедший, либо нет.

— Малая толика разума у него все же осталась. Он знал, кто он... кем был... и почти пятьдесят лет ни разу не пытался встретиться со своим сыном.

— И никто не старался войти в контакт с ним?

—Его считали погибшим, как тысячи других, кто не вернулся.

— Но он не погиб, — задумчиво произнес Витковски, — только стал умственно и, без сомнения, физически неполноценным.

— Мне говорили, его было почти невозможно узнать. И все же он продолжал преследовать генерала-предателя, приказавшего расстрелять его семью. Имя генерала исчезло вместе с досье. Виллье узнал, что этот тип живет в долине Луары, но там обитает около сорока или пятидесяти генералов. Обычно им принадлежат скромные сельские домишки, но иногда они живут в больших домах, принадлежащих другим людям. Такова информация Виллье. Кроме того, он сообщил и номер машины «капо», который привязался к нему, услышав, что он задает вопросы.

— О генерале?

— О человеке, который был генералом пятьдесят лет назад, сейчас ему далеко за девяносто, если он жив.

— Судя по всему, это маловероятно, — заметил полковник. — Участники боевых действий редко живут дольше восьмидесяти — их добивает что-то связанное со старыми травмами. Несколько лет назад Пентагон исследовал этот вопрос для определения возраста консультантов.

— Довольно мерзко.

— Но необходимо, когда дело касается конфиденциальной информации, а умственные способности зависят от здоровья. Эти древние старцы обычно живут замкнуто, тихо увядая, как сказал Большой Мак. И если они не хотят, чтобы их нашли, вы их и не найдете.

— Ты преувеличиваешь, Стэнли.

— Я думаю,черт побери... Жодель что-то узнал, затем на глазах своего сына, которому дотоле не объявлялся, покончил с собой, выкрикивая, что Виллье его сын.Почему?

— Вероятно, он узнал что-то такое, с чем сам не мог бороться. Перед тем как Жодель сунул ружье в рот и разнес себе голову, он крикнул, что недостоин сына и жены. Это свидетельство полного поражения.

— Я читал в газетах, что Виллье отменил «Кориолана» без особых причин; Он только сообщил, что на него сильно повлияло самоубийство старика. В статье много неясного; впечатление такое, будто ему известно что-то, о чем он умалчивает. Конечно, всех, как и меня, интересует, говорил ли Жодель правду. Никто не хочет верить этому, поскольку мать Виллье — знаменитая звезда, а отец — один из самых известных актеров «Комеди Франсез», и оба они живы. Прессе до них не добраться: предполагают, что они на каком-то острове в Средиземном море. Колонки сплетен — сущая клоака.

— Все это делает Виллье такой же мишенью, как и меня. Это я объяснил твоей сотруднице миссис де Фрис.

— За Виллье следовало следить, надо было остановить его.

— Я думал об этом, Стэнли. Я назвал Виллье идиотом за то, что он сделал, и это правильно, но он не слепой идиот. Не сомневаюсь, он готов рисковать жизнью, уверенный в своих актерских способностях. Однако ни на минуту не допускаю, что он согласится рисковать жизнью жены или приемных родителей и высовываться, помогая нам и становясь мишенью для них.

— Ты считаешь, что он получил задание?

— Не хочу даже думать об этом, потому что Моро — последнее осведомленное официальное лицо, встретившееся с Виллье перед тем, как тот объявил об уходе со сцены.

— Не понимаю, — неуверенно произнес Витковски. — Клод Моро у них самый лучший. Я, право, чего-то не улавливаю, Дру.

— Пристегни ремень, полковник. Гарри привез список имен. — И Лэтем подробно рассказал о тех сведениях, которые добыл его брат, находясь в плену у неонацистов. Не утаил он и того, какую тревогу и недоумение вызывали внесенные в этот список имена многих влиятельных людей, якобы не только сочувствующих целям неонацистов, но и работающих на них.

— Не впервые со времен фараоновых легионов нации начинают гнить с головы, — заметил Витковски. — Раз списки привез Гарри Лэтем, они надежны как швейцарский банк. Он, как и Клод Моро, обладает редкими качествами: умом, интуицией, талантом и хваткой. Лучше них в нашем деле нет никого.

— Моро — в списке Гарри, Стэнли, — тихо сказал Дру. Казалось, за молчанием вот-вот последует взрыв — так было и с Соренсоном, когда Лэтем сообщил ему об этом. — Надеюсь, ты еще здесь, полковник.

— Лучше бы меня не было, — буркнул Витковски. — Не знаю, что и сказать.

— Может, «вранье»?

—Это первая мысль, но есть и вторая, не менее убедительная. Их привез Гарри Лэтем.

— Я это знаю... по тем же причинам, которые ты упомянул, и по десяткам других, которые тебе неведомы. Но даже мой брат может ошибиться или поверить дезинформации, пока не проанализировал ее. Вот почему мне необходимо поговорить с ним.

— Миссис де Фрис сказала, что его ждут в Париже через день-два, что ты просил его позвонить тебе, ну, а сейчас он явно не сможет этого сделать.

— Я даже не могу дать ему номер, ибо и сам не знаю его. Но у тебя он есть.

— Этот номер погребен в засекреченных телефонных дебрях.

— Так что же нам делать?

— В обычной ситуации такую доверчивость не одобрили бы ни Соренсон, ни я, но все же скажи миссис де Фрис, где найти в Лондоне Гарри. Мы отыщем его и устроим вам встречу. Передаю ей трубку.

— Дру? — услышал он голос Карин. — В «Мезон руж» все в порядке?

— Только одиноко, леди... простите, а если «добрая подружка»?

— Перестаньте шутить, это не помогает. Антинейцы иногда ведут себя довольно враждебно, даже с проверенными союзниками.

— О, они великолепны, но изъясняются только восклицаниями.

— Таков обычай, не обращайте внимания. Вы слышали, что сказал полковник, как же мне найти Гарри?

— Он в «Глостере», под именем Уэнделла Мосса.

— Я все устрою. Ждите и старайтесь не волноваться.

— Это не так-то просто. Я попал в эту заваруху и вместе с тем оказался вне ее. Я не могу действовать, и это меня тревожит.

— В вашем положении вы не можете «действовать», мой дорогой. А мы с полковником можем и постараемся ради ваших интересов, наших общих интересов, поверьте мне.

— Придется поверить, и спасибо за «мой дорогой». Весьма признателен за эту теплую нотку именно сейчас. Здесь очень холодно.

— Я не скуплюсь, как и вы на слово «леди», с которым обращались даже к матери, более красивой и менее какой-то такой, чем я. Теперь мы en famille — ведь немного найдется семей, где люди ближе друг к другу, независимо от того, нравится нам это или нет.

— Как жаль, что вы сейчас не со мной.

— Не стоит жалеть. Вы были бы разочарованы, офицер Лэтем.

* * *

В глубоких, сияющих чистотой подвалах посольства сотрудник группы Си в белом халате отключил устройство, записывающее все переговоры по любому посольскому телефону. Непрослушиваемая линия не включалась при внутренних звонках; об этом не знал даже посол — таков был Приказ из Вашингтона. Перехватчик взглянул на стенные часы: без семи четыре. Через семь минут кончится смена; он успеет вынуть пленку и незаметно заменить ее чистой. Он должен успеть. Зиг хайль!

Глава 9

Пациент № 28

Гарри Дж. Лэтем, американец, старший офицер ЦРУ, тайный агент.

Кличка: Шмель.

Операция закончена: 14 мая в 17.30 «Побег».

Положение на текущий момент: день 6-й после операции.

Предположительно оставшееся время: 3 дня минимум, 6 дней максимум.

Доктор Герхард Крёгер смотрел на экран компьютера в своем новом кабинете на окраине Меттмаха. Здания клиники строились в глубине лесов Ваклабрюка, и пока они не были закончены, он мог продолжать свои исследования, но, к сожалению, не экспериментируя над людьми. Ничего, у него хватало занятий, связанных с малоизученной микрохирургией, ибо появилась новейшая лазерная техника. Но сейчас важнее всего было состояние пациента № 28. Первое сообщение из Лондона превзошло все ожидания. Лэтем отвечал На вопросы под воздействием направленных электронных импульсов. Wunderbar![51]

В номере лондонского отеля «Глостёр» Гарри Лэтем положил телефонную трубку. Теплая волна захлестнула его при воспоминании о прошлом, о радостных часах, проведенных в уже обезумевшем мире. Как убежденный холостяк он считал, что слишком поздно разделять свои симпатии и антипатий с женщиной или навязывать их ей. Но если существовала женщина, которая могла пошатнуть это убеждение, то только жена Фредерика де Фриса, Карин. Из тех, кто работал с Гарри в годы «холодной войны», Фредерик де Фрис был самым лучшим. Однако Гарри обнаружил его слабое место, которое делало Фредерика уязвимым. Это была ненависть, безграничная, безудержная ненависть. Лэтем старался охладить эмоции де Фриса, постоянно предупреждая, что когда-нибудь подавленное чувство прорвется наружу и выдаст его. Но это не помогло, ибо дьявольски романтичный Фредди несся на слепящем белом гребне волны, не сознавая, какие силы таятся под ней. Сверкающие латы Зигфрида привлекали его больше, чем мощь невидимого Нептуна.

А вот его жена, Карин, понимала все. Как часто в Амстердаме они с Гарри говорили об этом наедине, когда Фредди отправлялся разыгрывать трудную роль торговца бриллиантами, пытаясь одурачить людей, занимающихся самым темным искусством — шпионажем. И наконец они раскрыли ему объятия... до поры до времени, конечно. Эта роль и погубила его: ненависть побудила его совершить еще одно убийство, чего не следовало делать.

Это был конец маленькой легенды, которая называлась Фредди де Ф. Гарри пытался успокоить Карин, но она была безутешна. Слишком хорошо зная, что погубило мужа, Карин поклялась действовать иначе.

"Забудьоб этом! — кричал Гарри. — Ты ничего не изменишь, неужели ты этого не понимаешь?"

"Нет, не могу, — отвечала она. — Это равносильно признанию, что Фредди ничего не значил. Неужели ты,дорогой мой Гарри, не понимаешь этого?"

Тогда он не мог ей ответить. Гарри хотел только обнять эту умную женщину, свою единомышленницу, которой он так глубоко сочувствовал, и любил ее. Но было не до того, да, вероятно, так будет и впредь. Карин живет со своим мертвым Фредди, любит своего мертвого Фредди. Гарри Лэтем, его куратор, не был равен ему.

И вот почти три года спустя она приехала из Парижа, вернулась в его жизнь. Но самое удивительное — как опекунша его брата Дру, которого собирались убить! Иисусе Христе... Нет, ему необходимо вернуть свое легендарное самообладание. Вероятно, из-за усиливающейся головной боли волнение, которого он обычно не проявлял, становится заметно. Так или иначе, утром он вылетит в Париж на спецсамолете, приземлится на тайном поле аэропорта имени де Голля, и его встретит Карин де Фриз в посольской машине без опознавательных знаков.

Он думал о том, что ей скажет. Неужели он настолько глуп, что, увидев ее, скажет то, чего не следует говорить? Впрочем, это не имеет значения... В голове пульсировала боль. Гарри прошел в ванную, открыл кран и принял еще две таблетки аспирина. Вдруг он внимательно посмотрел на себя в зеркало. Над левым виском появилась неяркая сыпь, частично скрытая волосами. Нервы и впрямь давали о себе знать:

Сыпь исчезнет, если принять антибиотик или если на несколько дней спадет напряжение; возможно, один вид Карин де Фрис ускорит ее исчезновение.

В дверь номера постучали — вероятно, горничная или официант хотят узнать, не надо ли чего: наступал вечер, и так было заведено в лучших лондонских отелях. «Уже вечер, — подумал Гарри, выходя в гостиную. — На что же ушей день? На что?» Он потрачен напрасно, потому что десять часов его допрашивала комиссия. Ему задавали вопросы, связанные с доставленной им информацией, вместо того чтобы принять ее и начать с ней работать. Притом к комиссии из трех человек присоединились несколько старших офицеров разведки из Великобритании, США и Франции. Они раздраженно все оспаривали и высокомерно держались. А что, если его пичкали дезинформацией, ложными данными, которые легко опровергнуть, допустив, что Александр Лесситер — двойной агент? "Конечно,могли!" — сказал он. Дезинформация, ложные данные, ошибка человека или компьютера, попытка принять желаемое за действительное, воображение — всевозможно! Подтвердить или опровергнуть — это их работа, не его. Его работа закончена: он представил материал, они должны разобраться в нем!

Гарри подошел к двери и спросил:

— Кто там?

— Новый старый друг. Шмель, — послышалось из коридора. «Дрозд», — подумал Лэтем, заставляя себя не спешить. Ни о каком Дрозде никто в Управлении не слышал. Гарри обрадовался этому странному гостю, потому что накануне, когда тот посетил его, он от усталости и физической слабости не мог быстро и ясно соображать.

— Подождите минутку, — громко сказал он. — Я принимал душ и весь мокрый, сейчас наброшу халат.

Лэтем кинулся сначала в ванную, плеснул несколько горстей воды на волосы и лицо, затем вбежал в спальню, сбрасывая на ходу брюки, ботинки, носки, рубашку, и выхватил из шкафа купальный халат. Взглянув на столик у кровати, он на мгновение задержался, открыл верхний ящик, вынул маленький пистолет-автомат, который ему дали в посольстве, и сунул его в карман халата. Затем открыл дверь.

— Дрозд, если не ошибаюсь, — сказал он, впуская бледного человека в очках в стальной оправе.

— О, — заметил посетитель с приятной улыбкой, — это была невинная хитрость.

— Шутка? Что это значит? Зачем?

— Вашингтон сообщил мне, что вы, вероятно, предельно утомлены и скорее всего не ориентируетесь в обстановке. Поэтому я решил обезопасить себя на тот случай, если вы для перестраховки надумаете куда-то позвонить. Директор ЦРУ не хочет, чтобы на данном этапе мое участие стало известно. Позднее, конечно, но не сейчас.

— Так вы не Дрозд...

— Я знал, что, если употреблю вашу кличку, Шмель, вы впустите меня, — перебил его гость. — Могу я сесть? Я всего на несколько минут.

— Конечно, — ответил озадаченный Гарри, небрежно махнув рукой в сторону дивана и стульев.

Посетитель сел на середину дивана, тогда как Лэтем опустился в кресло, по другую сторону разделявшего их кофейного столика.

— Почему Вашингтон не хочет, чтобы ваше присутствие... участие стало известно?

— А вы сегодня значительно осторожнее, чем вчера вечером, — заметил незнакомец все так же любезно. — Бог свидетель, вы не были в шоке, но явно не владели собой.

— Я был очень усталым...

— Усталым?! -Посетитель повысил голос и поднял брови. — Дорогой мой, вы почти потеряли сознание во время нашего разговора. Мне даже пришлось схватить вас под руку, чтобы вы не упали. Разве вы не помните, как я сказал, что приду снова, когда вы отдохнете?

— Да, смутно помню, но, пожалуйста, ответьте на мой вопрос и покажите мне какое-нибудь удостоверение. Почему Вашингтон хочет сделать вас призраком? Мне кажется, следовало поступить совсем иначе.

— Очень просто: мы ведь не знаем, кто действительно надежен, а кто нет. — Гость вынул часы и, положив их на стол, достал черное пластиковое удостоверение личности; не раскрывая документа, он протянул его через столик Лэтему. — Я смотрю на часы, чтобы не утомить вас. Таков приказ.

Гарри вертел в руках маленькое удостоверение, но не мог раскрыть его.

— Как оно раскрывается? — спросил он посетителя. Тот взял карманные часы и нажал на головку. — Я не могу найти... — Лэтем умолк. Глаза его разъехались в стороны, зрачки расширились; он часто и быстро заморгал, лицо его обвисло, мышцы расслабились.

— Привет, Алекс, — резко произнес посетитель. — Это ваш старый знакомый костоправ Герхард. Как вы себя чувствуете, друг мой?

— Прекрасно, доктор Неулыбчивый, приятно получить от вас весточку.

— Сегодня вечером слышимость по телефону лучше, верно?

— По телефону? Кажется, да.

— В посольстве сегодня все прошло хорошо?

— Черт побери, нет! Эти идиоты продолжали задавать вопросы, отвечать на которые должны они,а не я.

— Да, понимаю. Люди в том, другом вашем деле, о котором мы никогда не говорим, защищают себя любой ценой, не так ли?

— Это звучит в каждом вопросе, который они задают, в каждом слове, которое произносят. Честно говоря, обидно.

— Охотно верю. Итак, каковы ваши планы? Что эти идиоты разрешили вам сделать?

— Утром я лечу в Париж. Там я встречусь с братом и с одной дамой, Герхард. Это вдова человека, с которым я работал в Восточном Берлине. Я очень взволнован тем, что снова увижу ее. Она встретит меня в аэропорту, в дипломатическом отсеке, на посольской машине.

— А ваш брат не может встретить вас. Апекс?

— Нет... Стойте-ка!Разве у Алекса есть брат?

— Не важно, — побледнев, быстро проговорил гость. — Брат, о котором вы говорили, где он?

— Это секрет. Его пытались убить.

— Кто пытался убить его?

— Вы же знаете. Они... мы.

—Завтра утром, дипломатический отсек. Это в аэропорту имени де Голля, так?

— Да. Время прилета — около десяти часов.

— Прекрасно, Алекс. Желаю приятной встречи с братом и дамой, которая вам так нравится.

— О, дело не только в этом, Герхард. Она необыкновенно умна, эрудированна.

— Не сомневаюсь, но ведь и мой друг Лесситер — не поверхностный, а весьма разносторонний человек. Мы еще поговорим. Апекс.

— Куда вы уходите, где вы?

— Меня вызывают в операционную. Я должен оперировать.

— Да, конечно. Вы еще позвоните?

— Обязательно. — Гость в очках пригнулся над столиком, твердо и пристально глядя в бессмысленные глаза Лэтёма. — Запомните, старина: вы должны уважать пожелания вашего гостя из Вашингтона: Он действует по приказу. Забудьте имя, которое только что прочли в его удостоверении. Оно подлинное, и это все, что должно вас интересовать.

— Конечно. Приказ есть приказ, даже если он глупый. Гость приподнялся и вытянул удостоверение из безвольно повисшей левой руки Гарри. Раскрыв его, он выпрямился на диване, взял с низкого столика карманные часы, нажал на головку и не отпускал ее, пока не увидел, как прояснился взгляд Лэтёма: Теперь тот явно понимал, где находится, лицо его стало твердым, подбородок напрягся.

— Так вот, — сказал гость, закрывая удостоверение, — поскольку вы знаете, что я прихожу к вам на законном основании, видели фотографию и все прочее, называйте меня просто Питер.

— Да... удостоверение настоящее. И все же я не понимаю... Питер. Ладно, вы — призрак, но почему? Кто из комиссии вызывает подозрения?

— Не мне знать почему и кто, я всего лишь невидимка.

— Но как можно сомневаться в членах комиссии?

— Возможно, в них как таковых и нельзя, но ведь привлекли и других, не так ли?

— Несколько шутов, да. Они не хотят проверять людей из того списка, что я доставил. Им удобнее исключить многих из них, прежде чем заняться этим вплотную: меньше работы и меньше шансов задеть какое-нибудь значительное лицо.

— А что вы думаете об этих людях?

— Что думаю я, не имеет значения,Питер. Конечно, некоторые фамилии кажутся мне нелепостью, но я получил списки из самого логова — ведь я пользовался полным доверием до побега. Я их финансировал, поддерживал их дело, так зачем им было подсовывать мне дезу?

— Есть слухи, что нацисты, неонацисты, с самого начала знали, кто вы такой.

— Это не «слухи», таковы их правила.А как, черт возьми; мы поступали, обнаружив, что «крот» или изменник добыл у нас сведения и сбежал в матушку-Россию? Конечно же, заявляли, какие мы умные, как профессионально работаем и что украденная у нас информация совершенно бесполезна, хотя все это было совсем не так. И ведь мы часто к этому прибегали.

— Загадка, не правда ли?

— А что не загадка в нашем деле? Вот, например, сейчас, чтобы остаться в здравом уме, я должен изгнать из своего сознания Александра Лесситера. И снова стать Гарри Лэтемом: моя работа закончена. Пусть теперь этим занимаются другие.

— Согласен с вами, Гарри. Но мне пора. Пожалуйста, не забудьте мой приказ. Мы сегодня не встречались... И не вините меня, вините Вашингтон.

* * *

Посетитель прошел по коридору к лифтам, сел в первый же и, спустившись этажом ниже, направился в свой номер, расположенный под номером Гарри Лэтёма. Он подошел к столу, где стояла электронная аппаратура, нажал на несколько кнопок, перемотал ленту и проверил запись. Затем поднял телефонную трубку и набрал номер в Меттмахе, в Германии.

— "Волчье логово", — ответил тихий голос.

— Это Дрозд.

— Включите, пожалуйста...

— Сейчас. — Тот, кто называл себя Питером, осторожно вытянул из аппаратуры тонкую проволоку, прикрепил ее конец к острым зубцам аллигаторной клеммы и начал вращать клемму. По линии прошла короткая вспышка статики. — Метрометр показывал «чисто», а как у вас?

— Чисто. Начинайте.

— "Дрозд, если не ошибаюсь"... — включилась магнитофонная запись. Резидент, поселившийся под номером Лэтема, прокрутил запись до конца: — «Согласен с вами, Гарри... не вините меня, вините Вашингтон».

— Ваше мнение? — спросил Дрозд.

— Это опасно, — ответил из Германии Герхард Крёгер. — Как большинство глубоко засекреченных агентов, он подсознательно меняет личины. Он ведь и сам так говорит: «Я должен изгнать Александра Лесситера из своего сознания». Он слишком долго был Лесситером, ему трудно снова стать самим собой. Это случается: двойная жизнь приводит к раздвоению личности.

— Он выполнил то, чего вы от него хотели, всего за пару дней. Одного только списка достаточно, чтобы привести наших врагов в состояние коллективного шока. Им не хочется верить его информации — они об этом прямо заявляют, но вместе с тем боятся ее отрицать. Я могу убрать его одним выстрелом в коридоре. Убрать?

— Это придало бы достоверности списку, но нет, пока не надо. Его брат успешно идет по следу этого слабоумного бродяги Жоделя, а это грозит нам катастрофой. Но как бы меня ни огорчало то, что я не смогу следить за дальнейшим поведением моего пациента, наше движение важнее всего, и мне придется идти на жертвы. Александр Лесситер приведет нас к другому Лэтему, который лезет не в свое дело. Убей обоих.

— Это нетрудно. Нам известен маршрут Лесситера.

— Следуй за ними, и пусть останутся только трупы. Актер, воскресший сын Жоделя, будет следующим, и тогда все следы в долину Луары занесет песком, как Хаусрюк.

* * *

Гарри Лэтем и Карин де Фрис обнялись крепко, как брат и сестра после долгой разлуки. Сначала оба бессвязно и взволнованно говорили о том, как чудесно, что они снова вместе. Затем Карин, взяв Гарри за руку, поспешно направилась с ним в дипломатический отсек, где Гарри быстро покончил с формальностями, и они вышли на огороженную парковку, где было полно охранников; некоторые держали на поводке собак, обученных находить наркотики и взрывные устройства. Машина оказалась невзрачным черным «пежо», неотличимым от нескольких тысяч других на улицах Парижа. Де Фрис села за руль.

— Нам не дали шофера? — спросил Лэтем.

— Точнее, нам не разрешено иметь его, — ответила Карин. — Твой брат находится под охраной антинейцев, ты помнишь их?

— Даже очень хорошо... особенно после одной ночи: они ждали меня. Я притворился, будто не понял встретившего меня на грузовике шофера, потому что иначе пришлось бы объясняться, а это могло бы привести к Фредди и через него к тебе.

— Не стоило опасаться. Я начала работать с ними в последний год пребывания в Гааге.

— Я так рад видеть тебя, — с чувством сказал Гарри, — слышать тебя.

— Я так же, дружище. С тех пор как я узнала, что Братству известно, кто ты, я ужасно беспокоилась...

— Известно, кто я? — воскликнул Лэтем, глядя на Карин круглыми от изумления глазами. — Ты шутишь!

— Тебе никто не сказал?

— Кто мог мне это сказать? Это ложь.

— Это правда, Гарри. Я объяснила Дру, как мне удалось узнать.

— Тебе?

— Разве брат не рассказал тебе об этом?

— Боже, у меня в голове все мутится! -Лэтем с силой прижал ладони к вискам и плотно зажмурил глаза, возле которых сразу обозначились морщины.

— В чем дело, Гарри?

— Не знаю, страшная боль...

— Ты так много перенес. Мы отвезем тебя к врачу.

— Нет.Я — Александр Лесситер... Я былАлександром Лесситером, только им я и был для них.

— Боюсь, это не так, дорогой. — Взглянув на своего старого друга, Карин вдруг испугалась. На его левом виске темнело красное пятно; оно словно пульсировало. — Я захватила твой любимый бренди, Гарри, чтобы отпраздновать. Он в «бардачке». Открой и выпей. Это успокоит тебя.

— Они не моглизнать, — прохрипел Лэтем, дрожащей рукой открывая «бардачок» и вытаскивая пинту бренди. — Ты не понимаешь, что говоришь.

—Возможно, я ошибаюсь, — согласилась де Фрис, испугавшись еще больше. — Выпей и расслабься. Мы встречаемся с Дру в старой сельской гостинице на окраине Вильжюифа. Антинейцы не разрешили нам воспользоваться «Чистым домом». Успокойся, Гарри.

— Да, да, я успокоюсь, потому что, моя дорогая — моя нежно любимая Карин, ты ошибаешься.Мой брат скажет тебе, Герхард Крёгер скажет тебе, что я — Александр Лесситер, былАлександром Лесситером!

— Герхард Крёгер? -удивленно спросила де Фрис. — Кто такой Герхард Крёгер?

— Проклятый наци... но превосходный врач.

— Через пятнадцать — двадцать минут мы будем в гостинице, где нас ждет Дру... Давай, друг мой, поговорим о прежних временах в Амстердаме. Помнишь тот вечер, когда Фредди пришел домой навеселе и заставил нас играть в вашу американскую игру, которая называется «Монополия»?

— Господи, помню. Он бросил на стол пригоршню бриллиантов и сказал, что будем играть на них, а не на какие-то бумажки.

— А тот раз, когда мы пили с тобой вино и слушали Моцарта почти до рассвета?

— Помню ли? — со смехом воскликнул Лэтем, отхлебывая бренди. Но его глаза, темные и мрачные, не смеялись. — Фредди вышел из спальни и заявил, что предпочитает Элвиса Пресли, а мы забросали его подушками.

Остаток пути они обменивались безобидными шутками, пока де Фрис не свернула на усыпанную гравием стоянку у захудалой и уединенной сельской гостиницы. Расположенная неподалеку от города, она была окружена запущенными полями и имела малопривлекательный вид. Братья встретились очень тепло, — так же, как и Гарри с Карин. Особенно нежен был младший. В Гарри же, несмотря на радостное возбуждение, ощущался внутренний холод. Это было неожиданным и непонятным.

— Послушай, Гарри, как тебе это удалось? — спросил Дру, когда все трое уселись в кабинке ресторана. — У меня не брат, а легенда!

— Просто Александр Лесситер сумел стать фигурой. Только так и можно было этого достичь.

— Ну, ты, конечно, справился... по крайней мере, с главным: пробрался туда.

— Ты имеешь в виду то, о чем тебе рассказала Карин?

— Ну да...

— Это ложь.Чистые выдумки!

— Гарри, я же сказала, что, может быть, ошиблась.

— Ты и ошиблась.

—Ладно, Гарри, ладно. — Дру поднял обе руки. — Она ошиблась, но такое случается.

— Подставные источники, неподтвержденные сведения, фальшивка.

— Мы на твоей стороне, ты же знаешь. — Дру тревожно и вопросительно посмотрел на де Фрис.

— Александр Лесситер действительносуществовал, — с нажимом произнес Гарри. Поморщившись, он поднес левую руку к виску и начал растирать его. — Спроси Герхарда Крёгера, онтебе скажет.

— Кто это?

— Не важно, — вмешалась Карин, качая головой, — он прекрасный врач, ваш брат мне об этом рассказал.

— А может, расскажешь и мне? Брат? Кто этот Крёгер?

— Ты действительно хочешь знать?

— Это секрет, Гарри?

— Тебе может рассказать Лесситер, едва ли это следует делать мне.

— Ради Бога, что ты, черт побери, несешь? Ты же и есть Лесситер, Гарри Лэтем -это Лесситер. Перестань молоть чепуху, Гарри.

— Мне больно, о Боже, как мне больно. Что-то происходит со мной.

— В чем дело, Гарри, дорогой?

— "Гарри, дорогой"? Ты понимаешь, как много это для меня значит? Ты понимаешь, как сильно, как нежно я люблютебя, Карин?

— И я люблю тебя, Гарри, — сказала де Фрис. Лэтем-старший, рыдая, упал ей на грудь. — Ты это знаешь.

— Я так сильно люблю тебя, таклюблю! — истерически бормотал Гарри, а Карин утешала и обнимала его как ребенка. — Но мне так больно...

—О Господи, — прошептал Дру, глядя на странную сцену.

— Надо отвезти его к доктору, — шепотом сказала де Фрис. — Это началось у него в машине.

— Вы абсолютно правы, — согласился Дру. — К психиатру. Он слишком долго жил под чужим именем. Боже мой!

— Позвоните в посольство, вызовите «Скорую помощь». Я останусь с ним.

Лэтем-младший вышел из-за перегородки как раз в тот момент, когда два вооруженных человека в масках ворвались-с улицы в зал. Объект покушения не вызывал сомнений.

— Ложитесь! — крикнул Дру, выхватив пистолет и открыв огонь, прежде чем убийцы успели сориентироваться в тусклом свете ресторана.

Он уложил первого, но второй, выпуская одну за другой автоматные очереди, ринулся вперед. Дру нырнул за стойку бара, но тут же выпрямился и, не отнимая пальца от спускового крючка, начал стрелять. Второй убийца упал, а посетители, сидевшие в разных концах зала, в панике выбежали из ресторана. Лэтем выскочил из-за укрытия. Карин де Фрис лежала на полу, сжимая локоть Гарри. Она была жива, правую руку заливала кровь, но она была жива! Но Гарри Лэтем был мертв: пуля размозжила ему голову. Дру с искаженным от страха лицом в ужасе закрыл глаза. Открыв их, он заставил себя осмотреть карманы убитого брата, вытащил его бумажник и все, что нужно для опознания. Зачем?Он сам не понимал этого, но знал, что должен это сделать!

Он вытащил рыдающую Карин из-под перегородки, обернул ее руку салфеткой и увел подальше от страшного места. Позвав обслугу, спрятавшуюся на кухне, он попросил позвонить в полицию. Он разберется со всем позднее. Сейчас не время оплакивать любимого брата. Надо отвезти Карин к врачу, а затем вновь заняться делом. Братство должно быть уничтожено во что бы то ни стало,даже если на это уйдет вся его жизнь. Ради этого он готов пожертвовать и самой жизнью. В этом Дру поклялся сейчас себе и всем богам.

* * *

— Вы не можетеидти в свой кабинет, неужели не понятно? — сказала Карин, сидя в приемной посольского врача, числящегося в списках службы безопасности. — Об этом станет известно, и считайте себя покойником!

— Значит, мой кабинет придется переместить туда, где буду я, — тихо и настойчиво возразил Дру. — Мне нужны все средства, которыми мы располагаем, где бы они ни находились,меньшее меня не устроит. Ключ ко всему — человек по имени Крёгер, Герхард Крёгер, и я найду этого сукина сына, должен найти! Ктоон? Гдеон?

— Он — врач, это мы знаем, и, должно быть, немец. — Медленно опуская и поднимая руку, как просил доктор, де Фрис пристально смотрела на Дру. — Ради Бога, Дру, перестаньте.

— Что? — резко спросил Лэтем, отводя взгляд от ее раненой руки.

— Вы пытаетесь делать вид, что ничего не случилось, но это бессмысленно. Вы оплакиваете Гарри еще больше, чем я, но скрываете это, что губительно для вас. Перестаньте притворяться спокойным и поглощенным только делом. Таким был Гарри, вы — другой.

— Когда я увидел, что они с ним сделали, я поклялся себе оплакать его потом. Отложено, и точка.

— Понимаю.

— Неужели?

— Думаю, что да. Такую ярость невозможно сдержать. Вы жаждете мести, и это сильнее всего остального.

— Однажды вы сказали, что Гарри подходит к решению проблем или критических ситуаций sang-froid, а это, как я понимаю, означает «спокойно» или «бесстрастно».

— Правильно.

— Я недостаточно знаю французский, о чем мне часто напоминают, но это слова применяется и в другом значении...

— "De sang-froid" означает «хладнокровно», — посмотрев ему в глаза, сказала Карин.

— Точно. Именно это у Гарри прекрасно получалось. Его отношение ко всем явлениям жизни было не просто спокойным или сдержанным, а холодным, холодным, как лед. Я составлял единственное исключение: когда он смотрел на меня, его взгляд теплел, чего я никогда не замечал в других случаях... Нет, пожалуй, тепло он относился еще и к нашей кузине, я рассказывал о ней: она умерла от рака. Он относился и к ней совсем по-особому. Если говорить о чувствах, она могла бы быть его Розой, пока не появились вы.

— Это, без сомнения, из «Гражданина Кейна»Уэллса?

— Конечно, это вошло в наш лексикон. Символ прошлого, имеющий для настоящего большее значение, чем кажется.

— Я никогда не думала, что он питал ко мне такие чувства.

— Как и Кейн. Мысленным взором он просто видел вещь, которую любил в детстве, и не находил, чем ее заменить. Оставалось только что-то совершать.

— В детстве Гарри был таким?

— И ребенком, и юношей, и мужчиной. Прекрасный студент с сильно развитым интеллектом. Он получил степень бакалавра, магистра и доктора философии, когда ему не исполнилось еще и двадцати трех. Он всегда стремился превосходить всех, свободно владел пятью или даже шестью языками. Да, он был редким человеком.

— Какая удивительная жизнь.

— Черт, полагаю фрейдисты назвали бы его одаренным ребенком, поскольку он был далек от отца — как географически, так и духовно — и близок к дорогой, по-житейски умной, но не интеллектуальной матери. Она неудачно вышла замуж и решила, что должна быть привлекательной, милой и любящей. А вступать в споры незачем — ведь и так известна, что ей не победить.

— А вы?

— Думаю, я унаследовал немного больше, чем Гарри, гены моей матери. Бет — крупная женщина, в молодости удачно занималась спортом, в колледже была капитаном легкоатлетической команды девушек, и если бы не встретила моего отца, могла бы претендовать на участие в Олимпийских играх.

— У вас очень интересная семья, — сказала Карин, вглядываясь в лицо Дру, — и вы рассказываете мне о ней не только для того, чтобы удовлетворить мое любопытство, не так ли?

— Вы соображаете, леди... простите, я постараюсь больше не произносить этого слова.

— Ничего, оно мне начинает даже нравиться... Так почему?

— Я хочу, чтобы вы узнали меня, что я такое и откуда появился. Ваше любопытство нужно удовлетворить хотя бы частично.

— Принимая во внимание вашу скрытность, это странно слышать.

— Да. Я просто думаю... Там, в гостинице, когда прекратилась стрельба и кончился этот ужас, я обнаружил, что в смятении обшариваю карманы Гарри. При этом я ненавидел себя, словно совершал какой-то позорный поступок. Самое странное, что я не знал, зачемэто делаю, но твердо знал, что должен это сделать. Словно мне приказывали, и приходилось подчиниться этому приказу, хотя я и понимал, что этим ничего не изменишь и его не вернешь.

— Вы охраняли мертвого брата, как и живого, — заметила де Фрис. — Тут нет ничего странного. Вы оберегали его имя...

— Кажется, так я себе и говорил, но это не выдерживает критики. При нынешних возможностях науки его личность установят за считанные часы... Если только тело его не увезут и не спрячут.

— После того, как вы узнали в посольстве фамилию врача...

— От полковника, — уточнил Дру.

— Вы звонили опять, попросив у доктора номер его личного телефона. И разговор был долгим.

— Опять с Витковски. Он знает, к кому обратиться и как делаются такие вещи.

— Какие?

— Как увезти тело, чтобы его никто не видел.

— Тело Гарри?

— Да. После того как мы ушли, там не осталось никого, кто мог бы опознать его. Вот тут — где-то между нашим уходом и моим вторым звонком полковнику — я кое-что и сообразил. Мне приказывал поступать так Гарри, он говорил мне, что делать.

— Пожалуйста, яснее.

—Я должен стать им, занять его место. Теперь я -Гарри Лэтем.

Глава 10

Полковник Витковски быстро разбирался со старыми долгами, накопившимися за годы «холодной войны». Он позвонил заместителю шефа парижской Сюртэ, в прошлом начальнику французского гарнизона в Берлине. Витковски, в ту пору майор американской военной разведки, обходя правила, считал возможным обмениваться с ним информацией. («Я думал, мы были по одну сторону, сенатор!») В результате полковник получил в свое личное распоряжение не только тело убитого Гарри Лэтема, но и тела двух его убийц. Всех их под чужими именами отправили в морг на рю Фонтенэ. В интересах обеих стран было решено сохранить в тайне этот террористический акт с целью получить дополнительную информацию, что с готовностью поддержал заместитель шефа Сюртэ.

Витковски сразу понял все, о чем лишь смутно догадывался Дру Лэтем. Исчезновение тела его брата вызовет некоторое смятение, а исчезновение трупов убийц — при соблюдении полной секретности — повергнет организаторов этой акции в полное смятение.

* * *

Человек в очках со стальной оправой собирался вылететь в Мюнхен рейсом в 3.30. Он нервно расхаживал перед окном в номере отеля при аэропорте Орли, отвлекаемый шумом идущих на посадку и взлетающих самолетов. Приглушенный грохот реактивных двигателей только увеличивал его беспокойство. Он не отрывал сердитого взгляда от телефона, злясь, что ему до сих пор не сообщили о выполненном задании, а только это оправдывало бы его возвращение в Мюнхен. Провал совершенно исключен. В Париже он связался с отделением мейхельмёрден, элитарной службы-Братства, убийцами высокой квалификации и подготовки, мастерами своего дела. Эти находящиеся в полной готовности хищники, которых насчитывалось менее двухсот, орудовали в Европе, Южной Америке и Соединенных Штатах. Дрозд имел официальную информацию, что за четыре года их работы в этих странах схватили только троих — двое предпочли смерть допросам, а одного убили в Париже во время выполнения задания. Подробностей никто не знал: все, что касалось мейхельмёрден, было окружено глубочайшей тайной.

Даже Дрозду пришлось обратиться за разрешением использовать этих элитных убийц ко второму по старшинству лидеру Братства, грозному генералу фон Шнабе.

Так почему же не звонит телефон? В чем дело? Гарри Лэтем был зажат в тиски слежки с момента прибытия в 10.28 утра в аэропорт де Голля и отъезда оттуда на машине в одиннадцать часов. А сейчас 13.30! Не выдержав напряжения. Дрозд подошел к телефону и набрал номер службы ликвидации.

— Склад «Авиньон», — ответил по-французски женский голос. — С кем вас соединить?

— Секция замороженных продуктов, пожалуйста. Мсье Жиру.

— Боюсь, его линия занята.

— Я подожду ровно тридцать секунд и, если линия не освободится, отменю разговор.

— Понятно... В этом нет необходимости, мсье, я соединю вас сейчас.

— Дрозд? — спросил мужской голос.

— Я сказал все как надо. Что, черт возьми, происходит? Почему вы не звоните?

—Потому что не о чем докладывать.

— Что за бред! Прошло более трех часов!

— Мы беспокоимся не меньше вашего, так что не повышайте на меня голос. Наш последний контакт состоялся час двенадцать минут назад; все шло по плану. Двое наших людей следовали за «рено», в котором находился Лэтем; за рулем сидела женщина. Последнее, что они сказали: «Все под контролем, задание скоро будет выполнено».

— И все? Часназад?

— Да.

— И больше ничего?

—Нет. Это была последняя связь с ними.

— Ладно, где они?

— Хотели бы и мы это знать.

— Куда они направлялись?

—На север от Парижа, без уточнения.

— Почему?

—При передаче на этой частоте это было бы глупо. Кроме того, эти двое — первоклассная команда, у них ни разу не случалось провала.

— А могут они сегодня потерпеть неудачу?

— Очень маловероятно.

— "Очень маловероятно" — ответ двусмысленный. Вы представляете себе серьезность этого задания?

— Все наши задания серьезны, иначе мы бы не получали их. Разрешите напомнить вам, что к нашей помощи прибегают как к последнему средству.

— Что мне сказать фон Шнабе?

— Ну, что мы. Дрозд, в данный момент можем ему сказать? — проговорил руководитель парижского отделения службы ликвидации, вешая трубку.

Прошло еще полчаса, и человек, называвший себя Дроздом, снова не выдержал. Он соединился с местом, находившимся в глубине лесов Ваклабрюка в Германии.

* * *

— Этого я не желаю слушать, — ледяным тоном произнес генерал Ульрих фон Шнабе. — Цели должны были быть ликвидированы при первом удобном случае. Я одобрил распоряжения доктора Крёгера, потому что вы, вы сами сказали ему, что трудностей не возникнет, ибо вам известен маршрут. Только на этом основании я разрешил вам обратиться к мейхельмёрден.

— Что я могу сказать, герр генерал? Никакой информации, связи нет. Ничего.

— Справьтесь у нашего человека в американском посольстве. Возможно, он что-то слышал.

— Я узнавал, майн герр, звонил из автоматов, конечно. Его последний перехват подтвердил, что брат Лэтема находится под охраной антинейцев.

— Этих подонков, которые любят черных и целуются с жидами. Место нахождения, конечно, неизвестно.

— Конечно.

— Оставайтесь в Париже. Поддерживайте связь со службой ликвидации и держите меня в курсе.

* * *

— Да вы просто рехнулись! — воскликнула Карин де Фрис. — Они видели вас, знают вас, вы не можете стать Гарри!

— Безусловно могу, если они меня больше не увидят, а они меня не увидят, — сказал Дру. — Я буду действовать in absentia[52], перебираясь из одного места в другое, поддерживая связь с вами и полковником, поскольку не рискую показаться в посольстве. Раз уж нам известно, что в посольство проникли шпионы, а мы узнали об этом в ту ночь, когда мой шофер оказался Маленьким Адольфом, — следовало бы выяснить, кто он такой.

— Но как?

— Железнодорожная ловушка.

— Что?

— Ну, вы же знаете, что среди железнодорожных вагонов с пассажирами есть один, в котором везут бешеных собак.

— Пожалуйста...

— Раза три-четыре я позвоню вам, назовусь Гарри, попрошу передать мне документы из досье моего умершего брата Дру и скажу, чтобы курьер Витковски такой-то встретился со мной в указанное время и в указанном месте — людном, конечно. Вы передадите мои просьбы, и я приду туда, но буду там, где меня не увидят. Если появится настоящий курьер — а я знаю их всех, — и без «хвоста», прекрасно. Я выброшу все, что вы пришлете. Затем, спустя некоторое время, я позвоню снова уже с другой просьбой и скажу, что это срочно: я, мол, кое-что узнал. Это будет означать, что вы должны повесить трубку и никому ничего не говорить.

— И если кто-то появится, вы поймете, что это нео, а мой телефон прослушивается изнутри, — перебила его Карин.

— Точно. Если обстоятельства сложатся благоприятно, возможно, я смогу захватить его и передать нашим дикарям.

— А если он придет не один?

— Я сказал «если».Я не собираюсь бросать вызов целой толпе со свастикой.

— Я нахожу вашу идею очень уязвимой, как вы любите выражаться. Почему Гарри Лэтем решил остаться здесь, в Париже?

— Потому что он -Гарри Лэтем. Цепкий, непреклонный в достижении своей цели, словом — Гарри. Прибавьте к этому тяжелое горе: ведь его младшего брата убили здесь, в Париже.

— Да, мотив убедительный, — согласилась де Фрис. — С вашей позиции... Но как вы сделаете это достоянием других? Это не просто!

— Рискованно, — нахмурившись, кивнул Дру. — Прежде всего потому, что Управление единодушно возопят: «грязная игра». Но если мы уже начнем действовать, то останавливать нас будет слишком поздно, и я полагаю, полковник что-нибудь разнюхает. Я встречаюсь с ним позже, в кафе на Монмартре.

— Вывстречаетесь с ним? А я? Кажемся, я все-таки участвую в этих планах.

— Вы ранены, леди. Я не могу просить вас...

— Вы и не просите, мсье! — воскликнула Карин. — Это я предлагаю вам. Жена Фредерика де Фриса идет с вами. Вы потеряли брата при ужасных обстоятельствах, Дру, а я — мужа... тоже при ужасных обстоятельствах. Вы не можете оттолкнуть меня.

Дверь хирургического кабинета открылась, и вошел проверенный посольством врач.

— У меня довольно приятные новости для вас, мадам, — по-французски сказал он, смущенно улыбаясь. — Я посмотрел последние операционные снимки: пройдя курс лечения, вы сможете владеть правой рукой по крайней мере процентов на восемьдесят. Однако вы лишитесь кончика среднего пальца. Конечно, можно будет поставить постоянный протез.

— Благодарю вас, доктор, это — небольшая потеря, спасибо вам. Я приду через пять дней, как вы сказали.

— Извините, мсье... ваше имя Лотам?

— Почти так.

— Вас просили позвонить, когда вам будет удобно, мсье С. в Вашингтон. Можете воспользоваться этим телефоном — оплата войдет в счет.

— Конечно, но в данный момент мне это не с руки. Если он позвонит еще, пожалуйста, скажите ему, что я уже ушел и вы не смогли передать мне его просьбу.

— Так нужно, мсье?

— Он будет благодарен вам за то, что вы не прибавили ему проблем.

— Понимаю, — улыбнулся доктор.

— А я нет, — сказала Карин, как только они вышли из больничного корпуса и направились по бетонной дорожке к автомобильной стоянке.

— Что «нет»?

— Не понимаю. Почему вы отказались поговорить с Соренсоном? По-моему, вам не помешало бы посоветоваться с ним: вы ведь говорили, что доверяете ему.

— Доверяю. Но дело в том, что он доверяет системе, в которой прослужил десятки лет.

— Ну и что?

— У него возникли бы неприятности из-за моего плана. Он сказал бы, что это в компетенции Управления, и только Управление решает, что делать дальше, а вовсе не я. И конечно, был бы прав.

— Если он прав, почему вы поступаете по-своему?.. Простите, не надо отвечать, это глупый вопрос.

— Спасибо. — Лэтем взглянул на часы. — Почти шесть. Как ваша рука?

— Не слишком хорошо. Анестезия отходит, но, слава Богу, через повязку не видно, что с рукой.

— Вы провели в операционной два часа, значит, пришлось много резать. Вы действительно хотите пойти со мной на встречу с Витковски?

— Даже если бы эта проклятая рука отвалилась, вы все равно не остановили бы меня.

— Но чего ради? Вы страшно устали, и вам больно. Я бы ничего не скрыл от вас, пора бы вам это знать.

— Я и знаю. — Они подошли к машине. Дру открыл дверцу; их взгляды встретились. — Я знаю, что вы не будете ничего от меня скрывать, и ценю это. Но вдруг я смогу подсказать что-то еще, когда пойму, что вы задумали. Почему вы не объясните мне?

— Хорошо, попробую. — Лэтем закрыл дверцу и, обойдя «рено», сел за руль. Включив мотор и выведя машину на, выездную дорожку, он сказал, чувствуя на себе пристальный взгляд Карин: — Кто такой Крёгер и какую власть он имел над Гарри?

— Власть? Какую власть? Он — явно нацистский врач, видимо, знающий, Гарри познакомился с ним в Хаусрюкских Альпах. Возможно, он лечил Гарри от какой-то серьезной травмы. Можно чувствовать признательность даже к врагу, если он врач и помогает тебе.

— К Крёгеру Гарри испытывал не обычную благодарность, — сказал Дру, следя за дорожными знаками, чтобы не пропустить съезда на Монмартр. — Когда я спросил Гарри, кто такой Крёгер, он ответил так, что я никогда этого не забуду: «Тебе может рассказать об этом Лесситер, не думаю, что это следует делать мне». Меня это пугает, леди.

— Вы правы, но это соответствует его поведению. Неожиданный взрыв эмоций, рыдания, крики о помощи. Это был совсем не тот Гарри, которого мы знали, не тот трезвый аналитический ум, не тот бесстрастный человек, о котором мы говорили.

— Не согласен, — тихо сказал Лэтем. — Возьмите эти слова отдельно, повторите их, и вы поймете, что их сказал Гарри, который всегда обдумывал ответ и не принимал решения, тщательно не взвесив его. «Тебе может рассказать об этом Лесситер, не думаю, что это следует делать мне». — Дру вздрогнул и свернул на магистраль, ведущую к центру Парижа. — Герхард Крёгер — больше, чем просто врач из долины Братства. Раньше я называл его сукиным сыном, но, возможно, ошибаюсь. А что, если именно он помог моему брату бежать? Кто бы он ни был, только Крёгер может рассказать нам, что произошло с Гарри в долине и как попал ему в руки этот список.

— Вы предполагаете, что Крёгер — наш союзник, а не неонацист, и Гарри, психически выбитый из колеи, пытался оберегатьего?

— Не знаю, но он был явно чем-то большим, чем врач, лечивший Гарри от простуды или от артрита. Герхард Крёгер очень много значил для брата, я убежден в этом. Вот почему Крёгер — ключ ко всему, а значит, я должен его найти.

— Но как?

— Этого я тоже не знаю. У Витковски могут возникнуть какие-то идеи; хорошо бы подключить антинейцев — пусть распространят слух, что Гарри жив. Я просто не знаю.Я иду на ощупь, но если мы объединим усилия, то наши антенны хоть что-нибудь поймают... Простите, мадам Лингвистика, надо было сказать «antennae», но это звучит глупо.

— Согласна. Вообще-то мне непонятно, почему вы вечно извиняетесь за то, что сказали или подумали, словно я учительница.

— Наверное, это оттого, что вы в этих делах были ближе к Гарри, чем я. Он всегда поправлял меня, в основном добродушно, но постоянно.

— Он любил вас...

— Да, — устало сказал Дру. — Давайте переменим тему, о'кей?

— О'кей. Как вы думаете, с чем придет, полковник, что у него появилось, как вы выражаетесь?

— Не имею ни малейшего представления, но если он действительно соответствует своему реноме, это будет что-то высокого класса.

«ГЕРАЛЬД ТРИБЮН» — ПАРИЖСКИЙ ВЫПУСК НАПАДЕНИЕ ТЕРРОРИСТОВ НА СОТРУДНИКОВ ПОСОЛЬСТВА США

Посольство Соединенных Штатов сообщило, что вчера террористы в масках совершили нападение на ресторан в районе Вильжюиф, где обедали двое американцев. Мистер Дру Лэтем, атташе американского посольства, убит. Его брат, мистер Гарри Лэтем, офицер связи при посольстве, остался жив и по приказу своего правительства в настоящее время скрывается. Убийцы бежали, их не могут найти, и ни их личности, ни цель нападения не ясны. По описанию, это двое мужчин среднего роста, в масках-чулках и в темных рабочих костюмах. Оставшийся в живых мистер Лэтем сообщил, что оба нападавших получили серьезные ранения в результате бдительности, проявленной его братом. Мистер Дру Лэтем был вооружен и стрелял, пока не был убит. Французские власти, по настоятельному требованию американского посольства, расследуют случившееся. Предположения в основном указывают на иракских или сирийских граждан...

* * *

— Ради всего святого, что у вас там происходит?—рявкнул государственный секретарь Адам Боллинджер, соединившись по телефону с американским послом во Франции Дэниелом Кортлендом.

— Если бы я знал, то сообщил бывам. Хотите отозвать меня? Если да, действуйте, Адам. Вы сунули меня в костер, а моего французского не хватает, чтобы позвать на помощь. Я профессиональный дипломат, а не одна из ваших проклятых политических фигур... В сущности, ни один из ваших сотрудников не знает языка и едва умеет говорить по-английски.

— Сейчас не время для сарказма, Дэниел.

— Но самое время подумать о том, кто над кем стоит, Боллинджер! Дру Лэтем, один из немногих агентов, способных соображать, убит после четырех покушений на его жизнь, а у меня нет ответа ни на один вопрос!

— Брат-то его жив, — неуклюже попытался вывернуться госсекретарь.

— Просто потрясающе! Где жеон, черт возьми?

— У меня прямая связь с Управлением. Как только станет известно мне, узнаете и вы.

— Вы неподражаемы, — иронически заметил Кортленд, давая выход раздражению. — Неужели вы полагаете, что глубоко засекреченные агенты Управления скажут вам хоть что-нибудь? Вы сидите за письменным столом, а им приходится бороться за выживание. Черт, я узнал это, когда был послом в Финляндии, а КГБ находился в соседнем доме. Мы — нулив подобных ситуациях, Адам. Они сообщают нам только то, что хотят.

— Едва ли вы правы. Мы— последняя инстанция и стоим над ними, если угодно.

— Скажите это Дру Лэтему, которого убили из-за того, что мы не могли дать ему подкрепление. Даже в нашем собственном посольстве есть шпионы.

— Вас и ваших людей я просто не могу понять.

— Пора понять, господин секретарь. Нацисты снова среди нас.

* * *

Уэсли Соренсон, начальник К.О., сидел за письменным столом, уронив голову на руки. Горе его было велико, и из глаз медленно катились слезы: эта трагическая и бессмысленная утрата заставила его усомниться в том, чему он отдал всю жизнь. Дру Лэтем убит... Ведь и его много раз могли убить, а ради чего? Разве повлияет смерть одного офицера разведки на международные переговоры, которые ведут эти петухи в роскошных отелях, участвуя в банкетах и на парадах, не высказывая ничего, кроме официальной лжи в украшенных флагами залах?

Соренсон понял: это конец. Ему нечего больше отдавать, слишком много смертей видел он в тени этих парадов, если бы оставалась хоть искорка надежды, но ее не было.

И вдруг она зажглась!

* * *

— Уэс, надеюсь, мы говорим по непрослушиваемой линии, — произнес в трубке знакомый голос.

— Дру?Бог мой, это ты? -Соренсон пригнулся к столу, кровь отлила от его лица. — Ты жив?

— Надеюсь также, что вы один. Так сказала секретарша.

— Да, конечно... Дай мне прийти в себя — это невероятно... не знаю, что и сказать, что думать. Это в самомдеде ты?

— Последний раз, глядя в зеркало, я видел себя.

Молчание. Тишина словно перед бурей.

— Тогда тебе придется представить серьезные объяснения, молодой человек! Черт побери, я же послал соболезнованиетвоим родителям.

— Мать — крепкая леди, она выдержит, а отец, если он неподалеку, вероятно, попытается вычислить, который из нас схватил пулю.

— Какое мерзкое легкомыслие...

— Уж лучше так, чем по-другому, господин директор, — перебил его Лэтем. — Сейчас нет времени это обсуждать.

— Лучше потратим время на твои объяснения. Значит, Гарри... Это его убили?

— Да. Я займу его место.

— Ты — что?

— Вы же слышали.

— Ради Бога, зачем? Я никогда не одобрял ничего подобного и не буду впредь.

— Я так и знал. Потому-то я обошел вас и сделал это сам. Если мне повезет, будете считать это своей заслугой, а если нет, ну, тогда какая разница.

— К черту заслуги, я хочу знать, понимаешь ли ты, что делаешь.Это недопустимое нарушение правил оперативной работы, и тебе это известно!

— Не совсем так, сэр. Мы все имеем право принимать решения на месте,вы дали нам такое право.

— Только в критических ситуациях, когда невозможно связаться с руководством по соответствующим каналам. Я — на месте, и ты мог связаться со мной, где бы я ни находился — в кабинете, дома, на поле для гольфа или в проклятом борделе... если в он был мне нужен! Почему ты не сделал этого?

— Я только что объяснил вам. Вы бы мне запретили, а это было бы неправильно, потому что вы — не здесь и нельзя заставить вас понять ситуацию. Я и сам ее не понимаю, но знаю, что прав. И если позволите, сэр, напомнить кое-что из вашего послужного списка, в прошлом и вы предпринимали такие односторонние действия.

— Прекрати болтать чепуху, Лэтем, — устало произнес расстроенный Соренсон. — Что ты узнал и как действуешь? Почему изображаешь Гарри?

Нехотя, с болью в сердце Дру рассказал о последних минутах жизни брата, о странных взрывах эмоций, слезах, раздвоении личности и, наконец, об его отказе рассказать про доктора, чье имя он несколько раз назвал Карин де Фрис, а потом и ему. Он произносил его имя так, словно речь шла о какой-то таинственной личности, которую следовало то ли разоблачить, то ли оберегать.

— Грешник и святой? — сказал Соренсон.

— Да, может, и так.

— Это — стокгольмский синдром, Дру. Заключенный отождествляет себя с тюремщиком, им владеют смешанные чувства — возмущение с примесью симпатии, а потом ему порой начинает казаться, будто он имеет над этим человеком власть. Совершенно ясно, что Гарри сгорел — слишком долго он жил за гранью возможного.

— Я все это понимаю, Уэс, включая и эту известную теорию о стокгольмском синдроме, которая, по-моему, в случае с Гарри объясняет слишком уж многое. Он не утратил своей знаменитой рассудительности. Этот доктор Герхард Крёгер был чем-то важен для брата, независимо от того, грешник он или святой. Он знает, что произошло с Гарри, возможно, и то, как Гарри достал этот список. Нельзя исключить и того, что Крёгер наш единомышленник и сам передал список Гарри.

— Полагаю, возможно все, но в данный момент этот список грозит нам национальной катастрофой. Сейчас ФБР организует дюжину секретных операций по проверке каждого, занесенного в этот список.

— Дело зашло уже так далеко?

— Как говорит наш вездесущий государственный секретарь, к которому охотно прислушивается президент, если сегодняшнее правительство «сможет искоренить нацистское влияние в стране, народ навеки будет благодарен ему». Это звучит так: «К черту торпеды, полный вперед».

— Господи, это просто страшно.

— Согласен, но я понимаю также причины этого. Гарри Лэтем считался самым лучшим, самым опытным тайным агентом ЦРУ. Не так-то просто отмахнуться от его сведений.

— Не считался, — поправил Дру. — Считается,Уэс. Гарри жив и будет жив, пока я не выкурю этого Герхарда Крёгера из его норы.

— Если Гарри жив, он должен связаться с Управлением, черт возьми!

— Он не может, ибо ему известно, как я вам уже говорил, что в Лэнгли проникли шпионы и добрались даже до компьютеров «АА-ноль», а это, считайте, до самого директора Тэлбота.

— Я передал информацию Ноксу. Он отказывается этому верить.

— Будет лучше, если поверит.

— Он разбирается с этим, я убедил его, — сказал Соренсон. — Но твоя сольная партия не сойдет тебе с рук, молодой человек. Ты станешь агентом-одиночкой, никто не будет верить тебе.

— Моя партия — не совсем сольная, так как у меня есть тайный канал связи с Лэнгли.

— Только не я. Я не стану ставить под удар отдел консульских операций, действуя в обход Управления. И так слишком часто в этом городе стригут овец, к тому же я восхищаюсь Ноксом Тэлботом, уважаю его. И не буду участвовать в этом.

— Я знал, что не будете, поэтому нашел вам замену. Помните Витковски, полковника Стэнли Витковски?

— Конечно. Второй отдел, Берлин. Встречался с ним несколько раз — умница... Да, верно, он же сейчас работает в посольстве.

— Шеф службы безопасности. И имеет все необходимые полномочия, так что директору не к чему будет придраться. Гарри работал с Витковски в Берлине, и он может служить естественным каналом связи, поскольку брат доверял ему. Еще бы, черт возьми, не доверять, когда полковник подбрасывает ему достаточно развединформации, чтобы продлить его пребывание на задании, а заодно и жизнь. Стэнли найдет способ связаться с Тэлботом и попросить его провести интенсивные поиски этого Крёгера.

— Разумно, Витковски — это разумно. А что я должен делать?

— Абсолютно ничего: нам нельзя рисковать, иначе мы попадем под проверку неонацистских «кротов». Однако может случиться, что я попаду в сложную ситуацию и мне понадобится хороший совет. Вот тогда буду признателен за поддержку.

— Не уверен, что сумею его дать. Слишком давно не работал.

— Я приму и то, что вы плохо помните, как послание свыше, сэр... Итак, начинаем. Гарри Лэтем, живой и здоровый, отправляется на поиски доктора — святого или грешника. Будем поддерживать связь.

Трубка молчала, но потрясенный Уэсли Соренсон держал ее в руке. Поступок Лэтема-младшего выходил за рамки дозволенного, был чреват опасностями, и Дру следовало остановить. Соренсон знал это, равно как и то, что ему следует позволить Ноксу Тэлботу снять с себя ответственность, по возможности объяснив все и выгородив своего человека, но не мог на это пойти. Дру прав: старший офицер Соренсон не раз нарушал правила, понимая, что его решений, единственно возможных в данной ситуации, никто не примет. Не только понимал, но был убежден в этом. Слушая Дру Лэтема, он вспоминал себя в молодости. Соренсон медленно положил трубку, беззвучно произнося слова молитвы.

* * *

Жан-Пьер и Жизель Виллье вышли из лимузина у отеля «Эрмитаж» в Монте-Карло, куда их доставил из Парижа частный самолет. Как сообщали газеты, знаменитый актер решил отдохнуть, ибо уже шесть месяцев он играл в «Кориолане». Последний спектакль оборвало трагическое событие, вследствие которого спектакли вообще прекратились. Кроме этой информации пресса почти ничем не располагала. Проведя несколько дней в «Казино де Пари», супруги улетят на неизвестный остров в Средиземном море, где их, возможно, ждут родители актера.

Пресса не знала, что от Парижа до места назначения Виллье сопровождали два реактивных «миража». Не знала она и того, что один из двух швейцаров, помощник дежурного администратора, привратник, новый электрик, главный эконом и двое из пяти дежурных по этажам были сотрудниками Второго бюро. Каждого проверила Бэн де Мэр, особая организация, ведавшая делами в Монте-Карло и осуществлявшая дипломатические контакты с правительством Монако. Когда бы мсье и мадам Виллье ни отправлялись из отеля в казино, расположенное в трех кварталах, их пуленепробиваемый лимузин сопровождали вооруженные мужчины в дорогих, хорошо сшитых костюмах. После того как роскошный автомобиль подъезжал к ступеням величественного игорного заведения, их место занимали другие.

Едва супруги Виллье приехали, к ним в номер пришел Шеф Второго бюро Клод Моро.

— Как видите, друзья мои, все под контролем, включая крыши, на которых разместились опытные снайперы, а внизу из машин все окна постоянно просматриваются блуждающими телескопами. Вам, нечего опасаться.

— Мы — не ваши «друзья», мсье, — холодно заметила Жизель Виллье. — А что касается предосторожностей, достаточно одного выстрела, чтобы разрушить фасад.

— Только если выстрел разрешен, мадам, а таких не будет.

— А как вы можете контролировать толпу в казино — ведь кто угодно может меня узнать! — воскликнул актер.

— Видите ли, все, что я перечислил, — лишь часть защиты, только внешняя часть. Нам известно, какие игры вы любите, и за каждый стол мы посадим мужчин и дам, которые будут переходить с вами за другие столы, защищать вас и даже прикрывать своим телом. Ни один убийца, тем более ликвидатор, не станет стрелять, сомневаясь, попадет ли выстрел в цель. Убийцы такого класса не могут себе это позволить.

— Предположим, ваш убийца — один из людей у стола? — перебила его Жизель. — Как вы сможете защитить моего мужа?

— Вы проницательны, мадам, я ожидал от вас этого вопроса, — сказал Моро, — надеюсь, ответ удовлетворит вас. У каждого стола вы заметите мужчину и женщину, которые ходят вокруг него и останавливаются возле каждого игрока, — этаких любопытствующих наблюдателей, решающих, стоит ли делать ставку. В руках каждого из них будет датчик, реагирующий на металл любого оружия самого мелкого калибра.

— Вы все предусмотрели, — согласилась Жизель.

— Да, я обещал вам это, — подтвердил Моро. — Пожалуйста, запомните: мне важно поймать только одноголиквидатора, который попытается напасть на вас. Моя цель — взять его живым. Если этого здесь не произойдет, несмотря на информацию, выданную нами прессе, вы вольны улететь отсюда и присоединиться к родителям вашего мужа.

— На тот мифический остров?

— Нет, мсье, он вполне реален. Они прекрасно отдыхают в имении на Корсике.

— В таком случае, — сказал Жан-Пьер, — надеюсь, что это произойдет здесь. Я никогда не подозревал, как приятно быть свободным. И это произошло, но совсем не так, как предполагал Клод Моро.

Глава 11

Звуки музыки доносились из салона все слабее по мере того, как посетитель направлялся от мраморного входа в глубь величественного игорного дворца. Нетрудно было представить себе первые славные десятилетия века, когда к сверкающим ступеням подъезжали роскошные кареты, а позднее огромные автомобили, из которых выходили коронованные особы и европейские тузы во всем своем великолепии. Времена изменились, теперь клиентура поредела, но дух остался благодаря восстановленному стилю прежних времен.

Жан-Пьер и Жизель прошли мимо многочисленных столов, направляясь в зал для игры в баккара. Чтобы войти туда, нужно было внести пятьдесят тысяч франков, от чего знаменитого актера и его жену тотчас же освободили. Многие гости, узнавая Виллье, ахали и восклицали, перекрывая общий шум: «C'est lui»[53]. Актер улыбался и кивал, но держался сдержанно и суховато, давая понять, что не расположен к общению. Несколько хорошо одетых пар, сопровождавших супругов Виллье, держались к ним так близко, что гости могли лишь мельком взглянуть на них. Все происходило по теории Моро, убежденного, что ни один убийца не решится выстрелить в такую мишень.

Они вошли в большой зал для избранной публики, где каждый стол имел свою ограду в виде серебряных столбиков, между которыми пролегали толстые шнуры из красного бархата, и заказали шампанское. Вокруг зазвучал веселый смех; Жан-Пьер и Жизель сели, и перед каждым из них поставили по две больших стопки фишек на крупную сумму, a contrfile[54]незаметно положил перед актером чек на подпись. Игра началась. Жизель везло больше, чем Жан-Пьеру, лицо которого принимало трагическое выражение при каждой неудаче. Сопровождавшие их «друзья» медленно, молча передвигались вокруг стола, держа одну руку прикрытой, в тени. Снова Моро: датчики, зажатые в ладони, выискивали оружие. Очевидно, его не обнаружили, и игра продолжалась; актер пришел в прекрасное настроение и воскликнул:

— C'est finis pour moi! Une antre table, s'U vous plait![55]

Они перешли за другой стол, всем снова наполнили бокалы шампанским, даже прежним партнерам Виллье. Началась новая партия, теперь Жан-Пьеру сопутствовала удача. По мере того как усиливался смех, подогретый шампанским «Кристал брут», несколько «друзей» четы Виллье заняли освободившиеся места за столом. Жан-Пьер вытащил double neuf[56]и со свойственной актерам эмоциональностью громко выражал удовольствие.

Неожиданно за столом, откуда они только что ушли, раздался протяжный крик боли. Все в ужасе обернулись; мужчины, сидевшие за столом Жан-Пьера, вскочили и увидели, как какой-то человек повалился со стула и, сорвав бархатный шнур, рухнул на пол.

Затем раздался другой звук — более громкий, чем крик, какая-то женщина издала вопль ужаса. Между тем элегантно одетая женщина бросилась через стол к другой женщине, сидевшей рядом с актером. Пика для льда, которую убийца собиралась вонзить в левый бок Жан-Пьера, едва задела его. От укола показалась кровь, если бы удар достиг цели, пика пронзила бы сердце Виллье, но агент Моро схватила убийцу за руку и вывернула ее. Сдавив ей горло, она швырнула неудачливую убийцу на пол.

— С вами все в порядке, мсье? — крикнула сотрудница Второго бюро.

—Маленькая ранка, мадемуазель... Как мне вас благодарить?

— Жан-Пьер...

—Успокойся, дорогая, все хорошо, — сказал актер и, держась за левый бок, опустился на стул, — но мы так обязаны этой храброй женщине. Она же спасла мне жизнь!

— А вы не пострадали, мадемуазель? — спросила Жизель.

— Нет, мадам Виллье. Я чувствую себя еще лучше, поскольку вы назвали меня мадемуазель. Я не так уж молода. — Она улыбнулась, все еще тяжело дыша.

— Как и все мы, дорогая... Я должна отвезти мужа к врачу.

— Мои коллеги позаботятся об этом, мадам, поверьте. В этот момент в зал для игры в баккара неожиданно вошел Клод Моро — его лицо выражало озабоченность и радостное возбуждение.

— Получилось,мадам и мсье... И выэто сделали! Мы поймали нашего ликвидатора.

— Мой муж ранен, вы, идиот! — крикнула Жизель Виллье.

— Прошу за это прощения, мадам, но рана несерьезная, а вот его помощь неоценима.

— Вы же обещали полную безопасность!

— В моем деле ничего нельзя гарантировать. Однако мсье Виллье подтвердил значение поисков Жоделя и совершил поступок, за который Французская республика будет вечно благодарна ему.

— Это полный абсурд!

— Нет, не абсурд, мадам. Верьте или нет, но эти гнусные нацисты выползают из грязи, из той мерзости, которую сами создали. И каждый день, который мы перевернем, приблизит нас к тому, чтобы растоптать затаившихся змей. Но ваша роль на этом окончена. Наслаждайтесь отдыхом на Корсике. После того как вы посетите доктора, наш самолет будет ждать вас в Ницце, за все заплачено Кэ-д'Орсей.

— Я могу обойтись и без ваших денег, мсье, — сказал Жан-Пьер. — Но мне хотелось бы возобновить «Кориолана».

— Бог мой, почему? Вы же добились успеха! Вам, конечно, не нужна работа, так зачем возвращаться к такому трудному ритму жизни?

— Просто я, как и вы, Моро, хорошо делаю свое дело.

— Мы еще поговорим об этом, мсье. Успех одного вечера не означает, что борьба закончена.

* * *

Лоренс Рут, седой шестидесятитрехлетний сенатор от штата Колорадо сидел в своем кабинете в Вашингтоне, встревоженный только что окончившимся телефонным разговором. Он был взволнован, озадачен и рассержен. Почему он вдруг стал объектом расследования ФБР, о котором ему ничего не известно? С чем это связано, и кто в этом заинтересован? И опять-таки почему? Свое состояние, довольно значительное, он предпочел поместить в анонимную компанию, чтобы избежать даже намека на нарушение законов; его второй брак прочен — первая жена трагически погибла в авиакатастрофе; сыновья — банкир и декан университета — пользуются до того образцовой репутацией, что Руту порой кажутся невыносимо скучными; сам он безупречно служил в Корее, получил Серебряную звезду; не пил — разве что два-три мартини перед обедом. Что же тут расследовать?

Его консервативные взгляды были хорошо известны и часто подвергались нападкам в либеральной прессе: постоянно вырывая его слова из контекста, Рута представляли яростным приверженцем крайне правых, хотя он безусловно таковым не был. Коллеги из обеих партий считали его человеком справедливым, способным спокойно выслушать доводы оппонента. Рут просто придерживался убеждения, что народ делает для себя слишком мало, если правительство делает для него слишком, много.

Далее: никакого состояния он не унаследовал — его семья была беднее бедного. Рут сам поднимался по крутой лестнице, ведущей к успеху, и часто соскальзывал со ступеней; сначала занимал три должности в маленьком скромном колледже и в Уортоновской финансовой школе. Несколько профессоров рекомендовали его комиссии, набиравшей сотрудников для работы в корпорациях. Он выбрал молодую процветающую фирму, где со временем можно было занять руководящие посты. Однако маленькую компанию проглотила более крупная, а ее в свою очередь — корпорация, совет директоров которой оценил таланты и предприимчивость Рута. К тому времени, когда ему исполнилось тридцать пять, на двери занимаемых им комнат значилось: «Генеральный директор». В сорок он стал президентом и генеральным директором. Ему не было еще и пятидесяти, когда благодаря слиянию предприятий и приобретению их акций он стал мультимиллионером. Тогда, устав от погони за все возрастающими прибылями и обеспокоенный тем, в каком направлении шла страна, он занялся политикой.

Сидя за столом и перебирая в памяти свое прошлое, он старался беспристрастно отыскать в нем сомнительные поступки. В молодости, когда ему приходилось слишком много работать, он, чтобы рассеяться, заводил романы, но об этом никто не знал, ибо его избранницы, принадлежавшие к тому же, что и Рут, кругу, стремились сохранить их отношения в тайне. Как жесткий бизнесмен, он всегда пользовался преимуществом, которое дает информация, даже если для этого приходилось помочь соперникам, но его честность никогда не вызывала сомнений... Чем же, черт побери,занимается Бюро?

Все началось лишь несколько минут тому назад, когда секретарша сообщила:

— Звонит мистер Роджер Брукс из Теллюрайда, Колорадо, сэр.

— Кто?

— Какой-то мистер Брукс. Он сказал, что учился вместе с вами в Седаредже.

— Бог мой, Брукси! Не вспоминал о нем уже несколько лет. Слышал, у него где-то лыжный курорт.

— На лыжах катаются в Теллюрайде, сенатор.

— Правильно. Спасибо, Всезнайка.

— Соединить вас с ним?

— Конечно... Привет, Роджер, как поживаешь?

— Прекрасно, Ларри, давненько мы не разговаривали.

— Лет тридцать, должно быть...

— Ну, не совсем так, — мягко возразил Брукс. — Я возглавлял здесь твою избирательную кампанию восемь лет назад. По правде говоря, на последних выборах ты в этом не нуждался.

— Господи, прости, пожалуйста! Конечно, теперь помню. Прости.

— Не извиняйся, Ларри. Ты — человек занятой.

— А что у тебя?

— С тех пор проложил еще четыре маршрута, так что можно сказать, живу неплохо. А летом туристы прибывают быстрее, чем мы успеваем прокладывать новые тропы. Конечно, те, что приезжают с Восточного побережья, интересуются, почему у нас в лесу нет горничных.

— Отлично, Родж! В следующий раз я использую это в дебатах с моими уважаемыми коллегами из Нью-Йорка. Они хотят, чтобы прислуга была у каждого, кто живет на пособие.

— Ларри, — вдруг серьезно заговорил Брукс. — Я звоню тебе потому, что мы вместе учились и я здесь проводил твою избирательную кампанию.

— Не понимаю.

— Я тоже, но знаю, что должен был позвонить, хотя и поклялся ничего не говорить тебе. Признаюсь, мне не понравился этот сукин сын — болтал так задушевно, будто он мой лучший друг и посвящает меня в тайны гробницы Тутанхамона. Он все время повторял, что это для твоей же пользы.

— Ктоэто?

— Какой-то тип из ФБР. Я заставил его показать удостоверение, и оно оказалось подлинным. Я, черт побери, уже собрался вышвырнуть его, а потом подумал: лучше узнаю, что ему надо, хоть для того, чтоб сообщить тебе.

— И что же это, Роджер?

— Спятили они, вот что. Знаешь, как некоторые журналисты малюют тебя той же краской, что старину Барри Голдуотера из Аризоны? Ядерный маньяк, который взорвет всех нас к черту, и прочая сумасшедшая чушь?

— Знаю. Он вышел из этого с честью, и я выйду. Чего хотел этот человек из Бюро?

— Узнать, не выражал ли ты когда-нибудь сочувствия к... нет, ты только послушай: к «делу фашистов». Не говорил ли, что поступки нацистской Германии, приведшие к войне, имеют некоторое оправдание... Вот что я скажу тебе, Ларри: кровь у меня вскипела, но я сдержался и только сказал ему, что он не там ищет. Я напомнил ему, что тебя наградили за Корею, и знаешь, что сказал этот ублюдок?

— Нет, Роджер. Что же?

— Он сказал — и с какой-то издевкой: «Но это была война против коммунистов, не так ли?» Черт, Ларри, он пытался слепить дело из ничего!

— Поскольку коммунисты были анафемой для нацистской Германии, ты так понял?

— Черт возьми, так! А этот парень тогда был еще так мал, что понятия не имел, где эта Корея находится, но он говорил очень уж вкрадчиво... Бог мой, какая сдержанность, благожелательство, сущий ангел. Сама невинность и сладкие слова.

— Они посылают своих лучших людей, — глядя вниз, на стол, тихо заметил Рут. — Чем же закончился разговор?

— О, имей в виду: он весьма меня обнадежил, дав понять, что его секретная информация явно ошибочна и расследование будет тотчас же прекращено.

— Это значит, оно только начинается. — Лоренс Рут, взяв карандаш, с треском сломал его левой рукой. — Спасибо, Брукси, я очень благодарен тебе.

— Что все-таки происходит, Ларри?

— Не знаю, в самом деле не знаю. Когда выясню, позвоню тебе.

* * *

Фрэнклин Уогнер, ведущий самой популярной в стране вечерней программы новостей «Эм-би-си ньюс», переписывал текст, который через сорок пять минут ему предстояло прочесть перед камерами. В дверь постучали, и он отозвался:

— Войдите.

— Привет, мистер Честность, — сказал Эммануел Чернов, продюсер новостей, входя в комнату и усаживаясь. — Опять сражаешься со словами? Ненавижу повторяться, но, вероятно, уже поздно менять текст телеподсказки.

— Как я уже сказал, в этом нет необходимости. Ни в чем таком не было бы необходимости, если бы ты нанимал людей, умеющих правильно писать слово «журналистика» и знающих ее основные принципы.

— Вы, писаки, посещающие в Хэмптоне кабаки с плавательными бассейнами, вечно ноете.

— Я был в Хэмптоне всего один раз, Мэнни, — не поднимая от текста красивой с проседью головы, заметил Уогнер. — И скажу тебе, почему больше туда не поеду. Сказать?

— Еще бы!

— Тамошние пляжи забиты людьми обоего пола, тощими и жирными; они бродят взад-вперед по песку с гранками в руках, показывая всем, что они писатели. А вечерами собираются в кафе при свечах и расхваливают свои бездарные писания, чтобы самоутвердиться за счет грязных издателей.

— Это жестоко, Фрэнк.

— Зато, черт побери, точно. Я вырос на ферме в Ванкувере и знаю, что если ветры с Тихого океана приносят песок, значит, урожая не будет.

— Неплохо ты преуспел, а?

— Возможно, но я не выношу литераторов, чьи пустые слова уходят в песок... Вот, пожалуй, и все. Если не поступит неожиданных сообщений, у нас получится относительно грамотная передача.

— Тебя не назовешь скромным, мистер Честность.

— А я на это и не претендую. Кстати, если вспомнить о застенчивости, в которой тебе нельзя отказать, почему ты здесь, Мэнни? Я полагал, ты передал все права на критику и возражения нашему исполнительному продюсеру.

— Дело совсем в другом, Фрэнк, — сказал Чернов, устремив на собеседника тяжелый, печальный взгляд из-под опухших век. — Сегодня днем у меня был посетитель, парень из ФБР, которого, видит Бог, я не мог не принять.

— Чего он хотел?

— Думаю, твою голову.

— Что-что?

— Ты — канадец, верно?

— Да, и горжусь этим.

— Когда ты учился в том университете в... в...

— В университете Британской Колумбии.

— Да, в том самом. Ты протестовал против войны во Вьетнаме?

— Это была акция Объединенных Наций, да, я во всеуслышание протестовал против нее.

— Ты отказался от службы в армии?

— Мы не были военнообязанными, Мэнни.

— Но ты не пошел в армию.

— Меня не призвали, но я бы не пошел в любом случае.

— Ты был членом Всемирного движения за мир, правильно?

— Да, как и большинство из нас.

— Ты знал, что Германия это поддерживала?

— МолодежьГермании, студенческие организации, но, уж конечно, не правительство. Бонну запрещено участвовать в вооруженных конфликтах и даже обсуждать такие вопросы в парламенте. В условия капитуляции входит соблюдение нейтралитета. Боже милостивый, неужели ты, занимая такое место, ничего этого не знаешь?

— Я знаю, что очень многие немцы участвовали во Всемирном движении за мир, а ты явно был там на хорошем счету. «Мир во все мире» мог иметь и другое значение, вроде гитлеровского «Мир через всеобщую высокую мораль».

— Ты что, прикидываешься параноиком-евреем, Мэнни? Если так, то учти, что моя теща была еврейкой, а, говорят, это важнее, чем если бы евреем был отец моей жены. Так что моих детей едва ли можно назвать арийцами. Помимо этого неопровержимого факта, лишающего меня возможности принадлежать к вермахту, германское правительство не имело ничего общего с ВДМ.

— И все же немецкое влияние там было очень заметно.

— Чувство вины, Мэнни, глубокое чувство вины тому причиной. Что, черт побери, ты пытаешься мне доказать?

— Этот человек из ФБР хотел узнать, нет ли у тебя связей с новыми политическими, движениями в Германии. В конце концов, Уогнер по-английски пишется как Вагнер, а это — немецкая фамилия.

— Чушь!

* * *

Кларенс (Клар) Огилви, вышедший в отставку председатель правления «Глобал электроникс», возвращался домой на своем стареньком «дюзенберге». Он свернул с парковой дороги Меррит в Гринвиче, штат Коннектикут, недалеко от своего дома, или поместья, как иронически именовала его пресса. До кризиса 1929 года, когда его семья была богата, три акра земли с бассейном средней величины, но без теннисного корта и конюшен, не считались поместьем. Однако богатый Клар почему-то вызывал презрительное к себе отношение, словно был виноват, что родился богатым. Его собственные достижения не принимались во внимание, ибо все полагали, что он способен хорошо заплатить за рекламу.

Все забыли, вернее сознательно упустили из виду годы, когда он работал по двенадцать — пятнадцать часов в сутки и превратил почти убыточную компанию, принадлежавшую его семье, в одну из самых процветающих фирм электронного оборудования в стране. В конце сороковых годов он окончил Массачусетский технологический институт, став пропагандистом новой техники, а вернувшись в семейный бизнес, сразу понял, что дело отстает на десятилетие. Он распустил почти всех, кто занимал высокие посты, обеспечив их пенсией, которую, как он надеялся, сможет выплачивать, и заменил их своими единомышленниками, ориентированными на компьютерную технику, и нанял талантливых людей, независимо от пола.

К середине пятидесятых технические успехи его команды длинноволосых новаторов в джинсах, покуривающих «травку», привлекли внимание Пентагона. Однако дело шло со скрипом и громом в основном потому, что на совещаниях презренные неопрятные «бороды» и «мини-юбки», объясняя новейшие технические достижения одетым с иголочки людям, небрежно клали ноги на полированные столы или приводили в порядок ногти. Но против их продукции невозможно было устоять, и военная мощь нации значительно выросла, а семейное предприятие приобрело глобальные масштабы.

«Все это происходило вчера», — думал Клар Огилви, проезжая по сельским дорогам к своему дому. А вот сегодняшний кошмар не мог привидеться ему в самом страшном сне. Он понимал, что никогда не пользовался популярностью в так называемом военно-промышленном комплексе, но то, что произошло, было уж слишком.

Его, попросту говоря, заклеймили как потенциального врага страны, тайного фанатика, разделяющего цели растущего в Германии неофашистского движения!

Он ездил в Нью-Йорк к Джону Саксу, своему адвокату и хорошему другу, который позвонил ему и вызвал по срочному делу.

— Вы поставляли немецкой фирме «Оберфельд» электронное оборудование, в которое входили спутниковые передатчики?

— Да, поставляли. С разрешения Федеральной комиссии по торговле, ребят по экспорту, и Государственного департамента. Контракта по использованию оборудования не требовалось.

— Ты знал, Клар, что за фирма «Оберфельд»?

— Знал одно — что она сразу же оплачивала счета. Я ведь сказал, что она была проверена.

— Ты никогда не интересовался их промышленной базой, направлением их деятельности?

— Мы считали, что они хотят расширить применение электроники, свои спецификации. Остальное касалось контроля за экспортом в Вашингтоне.

— Для нас это выход, конечно.

— О чем ты говоришь, Джон?

— Они — нацисты, Клар, новое поколение нацистов.

— Как, черт побери, мымогли знать об этом, если не зналВашингтон?

— На этом бесспорно можно строить защиту.

— Защиту от чего?

— Есть люди, утверждающие, что ты знал то, чего не знал Вашингтон. Что ты намеренно, осознанно снабжал группу нацистских бандитов новейшими изобретениями техники в области средств коммуникации.

— Это безумие!

—Таким может быть обвинение, против которого нам придется бороться.

— Ради всего святого, почему?

—Потому что, как мне сказали, ты занесен в некий список, Клар. Притом ты не пользуешься всеобщей любовью. Честно говоря, я бы избавился от этого твоего «дюзенберга».

— Что? Это же классика!

— Это немецкая машина.

— Черта с два немецкая. «Дюзенберг» — американская машина, сделанная в Вирджинии!

— Но название, понимаешь.

— Нет, ни черта не понимаю!

Кларенс (Клар) Огилви подъехал к своему дому, размышляя о том, что сказать жене.

* * *

Пожилой бритый мужчина в очках с черепаховой оправой и сильными стеклами, увеличивавшими его глаза, стоял в тридцати футах от пассажиров, которым предстояло пройти проверку перед вылетом в Штутгарт, Германия, рейсом «Люфтганзы» № 7000. Каждый пассажир предъявлял вместе с авиабилетом свой паспорт и ждал, пока служащий сверял его с данными на экране невидимого компьютера. Бритый уже прошел проверку, и посадочный талон лежал у него в кармане. Он с беспокойством наблюдал, как к стойке подошла седая женщина и предъявила свои документы. Через несколько мгновений мужчина с облегчением перевел дух: его жена прошла контроль. А через три минуты они встретились у газетного киоска: оба разглядывали выставленные журналы, делая вид, что не знают друг друга. Однако они шепотом обменялись несколькими фразами.

— С этим кончено, — сказал по-немецки мужчина. — Посадка через двадцать минут. Я пойду с последней группой, а ты иди с первой.

— Не слишком ли ты осторожен, Руди? Мы совсем не похожи на фотографии в наших паспортах.

— В таких делах лучше проявить чрезмерную осторожность. Утром меня хватятся в лаборатории — возможно, уже хватились, если я понадобился кому-то из коллег. Мы продвигаемся семимильными шагами в получении оптического волокна, которое позволит перехватывать передачи с международных спутников независимо от частоты.

— Ты же знаешь, я ничего не понимаю в этой белиберде...

— Это не белиберда,дорогая женушка, а серьезная большая исследовательская работа. Мы работаем по сменам, двадцать четыре часа в день, и в любой момент напарник может захотеть проверить по нашим компьютерам, как идет работа.

— Ну и пусть проверяет, дорогой муженек.

— Ты — просто ноль в науке! Программное-то обеспечение у меня,а я распространил вирус по всей системе.

— Знаешь, твоя бритая голова далеко не так привлекательна, как твои седины, Руди. Став такой же седой, я прощу тебя, если ты заведешь любовницу.

— Ты совершенно невозможна, дорогая!

— Так зачем же мы занимаемся всеми этими глупостями?

— Я тебе объяснял: Братство, только ради Братства!

—Политика наводит на меня тоску.

— Увидимся в Штутгарте. Кстати, я купил тебе то бриллиантовое ожерелье, которое ты видела у «Тиффани».

— Как ты мил! Мне будут завидовать все женщины в Мюнхене!

— В Ваклабрюке, дорогая. Мюнхен только по уик-эндам.

— Какая досада!

* * *

Арнольд Аргосси, обозреватель на радио и телевидении, исповедующий ультраконсервативные взгляды, с трудом втиснул свое массивное тело в слишком тесное для него кресло и сел за стол в студии. Надев наушники, он заглянул за матовую стеклянную перегородку. Там находились продюсер и многочисленные операторы, благодаря которым его пронзительный голос, столь любимый поклонниками, разносился по стране в отведенное ему эфирное время. Однако лучшее время ему давали лишь изредка, поскольку очарованных им слушателей становилось все меньше. Вероятно, многих возмущали его агрессивные нападки на все либеральное,чему он, кстати, никогда не находил вразумительной альтернативы. Постепенное падение его рейтинга ничуть не уменьшало его самомнения, — напротив, он продолжал изливать на свою все уменьшавшуюся аудиторию все более яростные нападки на «лесбиянок-коммунисток», «женщин-фашисток», «убийц эмбрионов», «бездомных тунеядцев», извергая потоки обычной клеветы. В конце концов от него отвернулось даже «терпеливое стабильное большинство», усомнившееся в справедливости его обличительных речей.

Загорелся красный огонек. "Вэфире".

—Привет, Америка, привет вам, истинные мужественные сыны и дочери гигантов, создавших нацию из страны дикарей и сделавших ее прекрасной. Говорит А. А., и сегодня я хочу услышать вас! Честных трудолюбивых граждан этой великой страны, которую осквернили и испоганили сексуально-озабоченные, разрушающие веру, подрывающие моральные устои, психически больные обманщики, которые, захватив власть, сорят вашими деньгами. Слушайте последние новости, друзья мои! Конгрессу представлен закон, разрешающий оплачивать из наших налогов обязательное сексуальное образование молодежи, главным образом в городах. Неужели вы можете этому поверить! Нашиденьги выбросят на решение модной проблемы, нашидоллары пойдут на покупку, но крайней мере, миллиона презервативов в день, чтобы безродные отпрыски ленивых бездельников могли совокупляться направо и налево и... нет, я не могу произнести это, у нас семейная программа. Мы проповедуем мораль вашего Господа; мы не потворствуем низким, диким потребностям Люцифера, архангела ада... Как помешать этому сумасшедшему разврату? Ответ ясен, я слышу, как вы выкрикиваете это. Стерилизация,друзья мои! Безболезненный отказ от продолжения рода путем удовлетворения похоти, ибо похоть — это не супружеская любовь. Похоть — это неразборчивое влечение, свойственное животным, и никакое так называемое «сексуальное образование» не излечит ее, а только будет порождать!.. Теперь мызнаем, о ком говорим, не так ли? Да? Я слышу крики либералов — расизм!Но скажите, друзья мои, разве это расизм ввести программы, которые совершенно очевидно принесут лишь пользу тем, кто испорчен своей неразборчивостью в связях. Я думаю, что нет. А что думаете вы?

— Слушайте! — закричал первый позвонивший на студию. — Я не расист, но, ей-богу, лучше заплатить каждому черному, кто на пособии, двадцать пять тысяч баксов, чтоб он убрался к себе в Африку и завел там племя, — они сразу за это ухватятся. Я даже подсчитал. Обойдется дешевле, правильно?

— Мы не можем способствовать миграции путем подкупа, сэр, это — неконституционно. Однако вы высказались! Следующий, пожалуйста.

— Я звоню из Нью-Йорка, А. А., из нижней части Вест-Сайда, и хочу сказать, что у нас весь дом провонял этой кубинской стряпней. Нельзя ли нам избавиться от Кастро и отправить их всех туда, откуда они приехали?

— Мы не можем допускать этнические оскорбления, сэр, но, оставляя в стороне неудачное выражение, которое вы применили к определенной национальности, в вашем вопросе есть смысл. Напишите вашим сенаторам и конгрессменам и спросите, почему мы не послали спецкоманду убить диктатора? Что у нас еще?

— Пламенный привет, А. А.! Сенаторы и конгрессмены, они ведь должны нас слушать, верно?

— Конечно, должны, друг мой.

— Вот здорово!.. А как их звать?

— Информацию об этом получите в почтовом отделении. Кто еще хочет поговорить с Аргосси Аргонавтом, прошу!

— Добрый вечер, майн герр, я звоню из Мюнхена, из Германии, у нас сейчас вечер. Мы слушаем вас на волне «Религия для мира» и благодарим Бога, что нас с вами познакомили. Спасибо вамза все, что вы для нас делаете!

— Кто это, черт побери? — спросил Аргосси, прикрывая микрофон и заглядывая за матовую перегородку.

— Эта «Религия для мира» — чертовски хороший рынок для нас, Арни, — раздался в наушниках ответ продюсера. — Мы вещаем на Европу на коротких волнах. Будь умницей и послушай этого парня, это его денежки, и у него их много.

— Как дела в Мюнхене, мой новый друг?

— Намного лучше, когда мы слышим ваш голос, герр Аргосси.

— Очень рад. Я был в вашем прекрасном городе около года назад и ел там самые лучшие сосиски с капустой. Их подают вместе с картофельным пюре и горчицей. Потрясающе!

— Это вы, майн герр, потрясающий человек! Вы явно один из нас, из тех, кто строит новую Германию.

— Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду...

— Naturuch, конечно, понимаете! Мы создадим новый рейх, «четвертый рейх», и вы будете у нас министром пропаганды. Вы будете намного лучше Геббельса, гораздо убедительнее!

— Кто это!.. — грязно выругавшись, взревел Арнольд Аргосси.

— Отключите микрофоны и остановите пленку! — закричал продюсер. — Боже мой, сколько же станций принимали это?

— Двести двенадцать, — равнодушно ответил оператор.

— О-ох! — опускаясь на стул, выдохнул продюсер.

* * *

«Вашингтон пост»(Первая полоса, внизу, слева)

ТАЙНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ВЫЗЫВАЕТ ТРЕВОГУ НА ХОЛМЕ

Агенты ФБР ездят по стране и задают вопросы

ВАШИНГТОН, округ Колумбия, пятница. Как стало известно «Пост», агенты Федерального бюро расследований разъезжают по стране, собирая информацию о крупных деятелях сената и палаты представителей, а также членах правительства. Характер этого расследования неясен, и министерство юстиции не объясняет и даже не подтверждает проведение такого расследования. Слухи, однако, не Прекращаются. В их справедливости убеждает то, что рассерженный сенатор от Колорадо, Лоренс Рут, по словам его сотрудников, потребовал немедленной встречи с Генеральным прокурором. После встречи с ним Рут отказался от комментариев, заявив только, что произошло недоразумение.

Намеки на то, что такие «недоразумения» распространились за пределы столицы нашего государства, прозвучали вчера вечером, когда популярный и уважаемый ведущий вечерней программы новостей Эм-би-си Фрэнклин Уогнер уделил две минуты «эссе на личную тему», как он это назвал. В его голосе с красивыми модуляциями явно слышалась горечь, если не сдерживаемый гнев. Он изобличал тех, по его словам, «гиен, которые, изображая бдительность, копаются в прошлом, пытаясь выяснить прежние (и вполне законные) политические убеждения того или иного человека, и даже анализируют происхождение имен и фамилий, чтобы опорочить тех, к кому питают неприязнь». Он вспомнил «массовую истерию времен Маккарти, когда честные люди становились жертвами инсинуаций и им выносили необоснованные обвинения». В заключение журналист объявил, что он «благодарный гость этой чудесной страны» (Уогнер — канадец), но первым же самолетом вернется в Торонто, если он и его семья «будут поставлены к позорному столбу».

Засыпанный после этого вопросами, Уогнер тоже отказался от комментариев, заметив только, что подстрекатели известны и «этого достаточно». Эм-би-си заявила, что им не перестают звонить, что число звонков достигает нескольких тысяч, и более восьмидесяти процентов высказываются в поддержку мистера Уогнера.

Единственным ключом к этим расследованиям, как полагает наш репортер, является то, что они каким-то образом связаны с последними событиями в Германии, где правым фракциям весьма успешно удалось внедриться в правительство Бонна.

* * *

Герхард Крёгер взволнованно ходил взад и вперед перед своей женой Гретой. Они находились в глубине лесов Ваклабрюка, во все еще недостроенном медицинском комплексе.

— Он все еще жив, как мы знаем, — возбужденно говорил хирург. — Он выжил после первого кризиса, и это хорошо для моей методики, но вредно для дела.

— Почему? — спросила хирургическая сестра.

— Потому что мы не можем найти его!

— Ну и что? Ведь он скоро умрет.

— Конечно, но если у него произойдет кровоизлияние в мозг и он умрет у наших врагов, врачи произведут вскрытие и обнаружат мой имплантат, а этого нельзя допустить!

— Но ты ничего не можешь изменить, так зачем же расстраиваться?

— Его надо найти. Я должен найти его.

— Как?

— В последние дни его жизни, в последние часы, наступит момент, когда он захочет обратиться ко мне. Его охватит такое смятение, что он будет жаждать моих указаний.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Да, но я не знаю ответа.

На столике зазвонил телефон. Она подняла трубку.

— Да?.. Да, конечно, герр доктор. — Грета прикрыла трубку рукой. — Это Ханс Траупман. Говорит, что срочно.

— Думаю, что да, он редко звонит. — Крёгер взял у жены трубку. — Должно быть, срочное дело, доктор? Не помню, когда вы звонили в последний раз.

— Час назад в Мюнхене арестован генерал фон Шнабе.

— Бог мой, за что?

— Подрывная деятельность, подстрекательство к бунту, преступления против государства — вся обычная юридическая чушь, которую наши предшественники использовали в более благоприятных условиях.

— Но каким образом!

—Очевидно, ваш Гарри Лэтем-Лесситер не единственный, кто пробрался в нашу долину.

— Непостижимо! Все и каждый прошли через самые скрупулезные проверки, включая даже электронное сканирование мозга, которое фиксирует ложь, сомнения, малейшее колебание. Я лично разработал методику этих проверок, они надежны.

— Возможно, кто-то из них изменил свои взгляды, покинув долину. Как бы там ни было, фон Шнабе задержала полиция, и опознание проводилось так, что человека, указавшего на него, не было видно. Судя по тому немногому, что нам известно, это женщина, поскольку упоминалось сексуальное оскорбление. Говорят, один полицейский в небольших чинах смеялся, обсуждая это со своими коллегами в полицейском участке Мюнхена.

— Я неоднократно предупреждал генерала насчет связей с женским персоналом. А он всегда отвечал: "При всей вашей учености, Крёгер, вы не понимаете, что олово «генерал» вызывает представление о силе, а сила — сущность секса. Он хотятменя".

— А он даже не был генералом, — заметил Траупман. — И еще меньше «фоном».

—Неужели? А я думал...

— Вы думали то, что вам следовало думать, Герхард, — перебил доктор из Нюрнберга. — Шнабе блестяще осуществлял военные операции, был предан нашему делу: мало кто из нас мог бы отыскать такую долину, создать такой комплекс и руководить им... В этом сказывалась его огромная сила. По правде говоря, он был и есть,пользуясь медицинским термином, социопат с блестящим интеллектом, человек того типа, который нужен такому движению, как наше, особенно в начальной стадии. Впоследствии, конечно, их заменят. В этом и состояла ошибка «третьего рейха»: они верили в свои фальшивые титулы, жили ими и не признавали настоящих генералов, юнкеров (потомственных дворян), которые могли бы выиграть войну, своевременно вторгшись в Англию. Мы не совершим таких ошибок.

— Что же делать сейчас, герр доктор?

— Мы организуем убийство Шнабе — его застрелят в камере сегодня ночью пистолетом с глушителем. Это несложно: безработица высока даже среди преступников. Это следует сделать до начала допросов, особенно до применения амитала.

— А Ваклабрюк?

— Теперь им будете руководить вы. Но нас, нашего вождя в Бонне беспокоит этот ваш компьютеризованный робот в Париже. Ради Бога, скажите, когда он умрет?

— Остался день, от силы три — дольше он не протянет.

— Хорошо.

— Простите, герр Траупман, но очень вероятно, что у него произойдет настоящий взрыв в затылочной части.

— Там, где помещен ваш имплантат?

— Да.

— Мы должны найти его прежде, чем это случится. Обнаружив одного робота, они подумают, что существует тысяча других!

— Я так и сказал моей жене, — помните хирургическую сестру, о которой вы так хорошо отзывались?

— Грета, конечно. Что она предлагает?

— Она согласна со мной, — ответил Крёгер, хотя его жена отрицательно покачала головой. — Мне необходимо вылететь в Париж и встретиться с нашими людьми. Сначала с мейхельмёрден — у них что-то пропало. Затем с нашим агентом в американском посольстве; нужно выяснить, что ему известно об антинейцах. Наконец, с нашим человеком во Втором бюро. Он колеблется.

— Будьте осторожны с Моро. По сути, этот человек один из нас, но он француз. Мы точно не знаем, наг чьей он стороне.

Глава 12

Дру Лэтем, а ныне Гарри, стоял в тени Трокадеро, позади статуи короля Генриха, прижав к глазам бинокль ночного видения. Он вглядывался в отстоящее от него на сотню ярдов и такое же затененное место между статуями Людовика XIV и Наполеона. Именно здесь он просил Карин де Фрис устроить ему встречу, надеясь получить некоторые конфиденциальные документы своего «покойного брата». Было уже почти одиннадцать, летняя луна освещала парижские улицы, и от этого Дру Лэтем чувствовал себя спокойнее.

Выйдя из черной машины, двое мужчин в темных костюмах направились к месту встречи, держа в руках кейсы с документами из стола его «брата», которые «срочно ему понадобились». Это были нео, поскольку Карин, как и обещала Дру, эту последнюю просьбу никому не передавала. Значит, ее телефон прослушивается внутри посольства.

Дру смешался с толпой гуляющих, среди которых было много парижан, но еще больше иностранных туристов с фотоаппаратами — то и дело мелькали вспышки. Подняв воротник пиджака и надвинув на лоб кепи, почти скрывавшее его лицо, Дру пробирался сквозь толпу, пока не оказался футах в пятидесяти от места встречи. Он внимательно оглядел двух мужчин, стоявших между величественными статуями; они были спокойны и неподвижны как монументы — лишь время от времени медленно поворачивали головы. Дру, присоединившийся к группе туристов, вдруг с ужасом заметил, что все они с Востока и значительно меньше него ростом. С другой стороны подошла небольшая группа европейцев, — Лэтем заметил, что по иронии судьбы они говорят по-немецки. Возможно, это добрый знак, даже обнадеживающий. Эта группа окружила памятник Наполеону, победителю из победителей, и тут же прозвучали замечания, вызывавшие безошибочные ассоциации. «Зиг! Дружище Наполеон!» — подумал Дру, не спуская глаз с лжекурьеров, стоявших всего в десяти футах от него. Пришел момент что-то предпринять, но Лэтем не знал, что именно.

И тут его осенило. Les rues de Monpamasse![57]Карманники! Бич Седьмого парижского округа.

Он выбрал худенькую невзрачную женщину, стоявшую рядом с ним, и неожиданно сдернул сумочку, висевшую у нее на плече. Она закричала:

— Ein Dieb. Fasst ihn![58]

В потемках Дру бросил сумочку ничего не подозревающему человеку, стоявшему ближе всех к первому лжекурьеру из посольства, и, выкрикивая бессмысленные слова на скверном немецком, толкнул на него какую-то пару, потом кого-то еще и еще. За считанные секунды перед статуей Наполеона образовалась небольшая свалка; послышались крики, люди пытались в темноте найти вора. Первый из лжекурьеров оказался в свалке; он пытался выбраться из нее, когда неожиданно перед ним возник Лэтем.

— Хайль Гитлер! — тихо произнес Дру и изо всех сил ударил его кулаком в горло. Нео упал, и Лэтем оттащил его в темное место за статуями, стоящими напротив Эйфелевой башни, залитой светом прожекторов.

Необходимо увезти этого человека с Трокадеро! Но так, чтобы не видел ни второй курьер, ни прикрытие, если кто-то еще сидит в черной машине. К этой встрече, как и ко всем другим, Дру хорошо подготовился: все необходимое охотно предоставили ему антинейпы. У него был медицинский спрей, парализующий голосовые связки, проволочный жгут, чтобы связать запястья, и телефон сотовой связи с незарегистрированным номером. Он воспользовался двумя первыми средствами, усыпив пленника, начавшего приходить в себя, затем вынул телефон и набрал домашний номер полковника.

— Да? — послышался в трубке тихий голос.

— Витковски, это я. Я взял одного.

— Где ты?

— Трокадеро, на северной стороне, у последней статуи.

— Ситуация?

— Точно не знаю. Есть еще один, и на площади стоит машина, черная, с четырьмя дверцами. Кто в ней, неизвестно.

— Людей вокруг много?

— Не слишком.

— Как ты захватил его?

— А у нас есть время обсуждать это?

— Если ты хочешь, чтоб я действовал эффективно, рассказывай. Ну?

— Вокруг толпились туристы. Я украл сумку, и заварилась каша.

— Хорошо. Мы усугубим обстановку. Я позвоню в полицию и скажу, что, по нашим предположениям, убили американца с целью ограбления.

— Это были немцы.

— Какая разница. Через несколько минут появятся машины с сиренами. Перейди на южную сторону и выбирайся на улицу. Я скоро буду.

— Господи, Стэнли, парень страшно тяжелый!

— Ты не в форме?

— Нет, черт возьми, но что я скажу, если меня остановят?

— Ты тащишь пьяного американца. Парижане любят такое слышать. Повторить по-французски?.. Да ладно, говори как умеешь... будет правдоподобнее. Валяй!

Как и сказал полковник, через девяносто секунд появились пять патрульных машин, и воющие сирены огласили всю площадь. Толпа, подстрекаемая возбуждением и любопытством, устремилась туда, а Лэтем поволок курьера на южную сторону. Зайдя за скульптуры, он перебросил его через плечо, как делают пожарники, и побежал в темноте к улице. Там, опустив нациста на тротуар, Дру опустился возле него на колени и стал ждать сигнала от Витковски. Посольская машина подъехала к обочине и дважды мигнула фарами, подавая ему сигнал.

* * *

«Нью-Йорк таймс»(Первая полоса, внизу, справа)

ОГРАБЛЕНА СТРОГО ЗАСЕКРЕЧЕННАЯ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

Исчез ученый — Рудольф Метц. Подробности неизвестны.

БАЛТИМОР, суббота. Малоизвестный, глубоко засекреченный научный центр неподалеку от Рокленда, ведущий экспериментальную работу в области микропередатчиков связи, обратился сегодня утром к властям: сотрудники ни по телефону, ни по пейджеру не могли связаться с доктором Рудольфом Метцем, ученым с мировым именем, специалистом по волоконной оптике. Посещение дома Метла также ничего не дало: там никто не отвечал. Полиция, получив ордер, осмотрела дом, но не обнаружила ничего необычного, кроме того, что в шкафах было слишком мало одежды для таких обеспеченных людей, как доктор Метц и его жена. Позднее сотрудники лаборатории сообщили, что с компьютеров стерты все результаты годовых исследований, а вместо них оставлен «иней», что означает вирус.

Доктор Метц, выдающийся семидесятилетний ученый-немец, гордившийся своим американским гражданством и «благодаривший за это Всевышнего», по свидетельству его соседей в Рокленде, был странной личностью, как и его четвертая жена. «Они всегда держались особняком, кроме тех случаев, когда его жена вдруг устраивала пышные приемы, на которых демонстрировала свои драгоценности, но по-настоящему никто их не знал», — сказала миссис Бесс Тэрголд, живущая в соседнем доме. «Я не мог с ним общаться, — добавил мистер Бен Маршал, адвокат, живущий напротив. — Он замыкался, как только я касался политики, — понимаете, что я хочу сказать? Мы, преуспевающие люди, — черт возьми, не могли бы жить здесь, если бы не добились этого, — но никогда не слышали его мнения ни о чем. Даже о налогах!»

Предположения сводятся на данном этапе к тому, что причина всего — психическое расстройство на почве переутомления, семейные проблемы, связанные с большой разницей в возрасте супругов, а также и тем, что Метц был неоднократно женат; не исключается даже похищение террористической организацией, которая может использовать для своих целей полученные от него научные сведения..

* * *

Лэтем и Стэнли Витковски привезли бесчувственное тело лжекурьера в дом полковника на рю Диан. Войдя через черный ход, они подняли нациста на грузовом лифте и втащили в квартиру Витковски.

— Мы действуем неофициально, и это bardzo dobrze, — сказал Витковски, опуская вместе с Дру несостоявшегося убийцу на кушетку.

— Что?

— Это значит «очень хорошо». Гарри бы понял: он говорил по-польски.

— Прошу прощения.

— Ничего. Сегодня ты все сделал правильно... Ну, пора разбудить этого кота и вытрясти из него душу, чтоб он заговорил.

— Как же мы это сделаем?

— Ты куришь?

— Вообще-то пытаюсь бросить.

— У тебя есть сигаретка?

— У меня есть при себе немного... на крайний случай, сам понимаешь.

— Раскури одну и дай мне. — Полковник начал хлопать нео по щекам; когда убийца заморгал и открыл глаза, Витковски взял у Лэтема раскуренную сигарету. — Там в баре стоит бутылка минеральной воды, принеси ее сюда.

— Вот, возьми.

— Эй, Junge![59]— закричал Витковски, плеснув водой в лицо нациста; тот широко раскрыл глаза. — Не закрывай свои голубенькие глазки, парень, потому что я сейчас выжгу их, о'кей? — Полковник поднес горящую сигарету к его левому глазному яблоку.

— А-а-а-а! — закричал наци. — Пожалуйста, пеш!

— Ты хочешь сказать, что не такой уж храбрец? Черт побери, вы уничтожали мой народ, выжигали людям глаза, а потом сжигали целиком. А ты боишься лишиться одного глаза... тогда придется лишиться и второго! — Горящая сигарета коснулась влажной оболочки глазного яблока.

— А-а-а-а-ай!

Полковник медленно отвел сигарету.

— В этом глазу зрение может вернуться, но только при хорошем лечении. Ну, а если я сделаю то же самое со вторым, это уже будет похуже, потому что я прожгу сетчатку. Видит Бог, даже я не вынес бы такой боли, не говоря уж о слепоте. — Витковски поднес сигарету к правому глазу и стряхнул с нее в глаз пепел. — Вот так, вермахт, чуешь?

— Nein... nein! Нет! Спрашивайте, что хотите, только не делайтеэтого!

Через несколько минут нацисту дали мешочек со льдом, и он приложил его к левому глазу. Полковник снова заговорил:

— Ты понял, что я сделаю, Герман, или как тебя там зовут. То же, что и вы, ублюдки, делали пятьдесят лет назад, когда убили моих деда и бабку в Освенциме. Так что я положу тебя снова на эти подушки и не только выжгу тебе глаза, но и отрежу яйца. А потом отпущу и посмотрю, как ты пойдешь по улице!

— Успокойся, Стэнли. — Лэтем схватил Витковски за плечо.

— Заткнись, молокосос! Мои родные прятали евреев и за это пошли в газовую камеру!

— Ладно, ладно, но сейчас нам нужна информация.

— Верно... верно. — Глубоко вздохнув, полковник заговорил спокойнее: — Я забылся... Ты не можешь вообразить, как я ненавижу этих ублюдков.

— Очень даже могу, Стэнли. Они убили моего брата. Допроси его, пожалуйста.

— Так, кто же ты, откуда и от кого?

— Я — военнопленный, и с меня нечего спрашивать... Витковски с размаху ударил нациста по лицу. Золотое армейское кольцо до крови рассекло его губы.

— Война действительно идет вовсю, подонок, но она не объявлена, и у тебя нет права ни на что, кроме того, что я для тебя придумаю. Не сомневайся, приятным это не будет. — Полковник взглянул на Лэтема. — Вон там на столе лежит штык от старого карабина — обычно я взрезаю им конверты. Будь добр, дай мне его. Посмотрим, как он взрезает горло — ведь ты же знаешь, что для этого он и предназначен.

Дру подал полковнику клинок, насаженный на короткую рукоятку. Между тем Витковски ощупывал шею испуганного нациста.

— Возьмите, доктор.

— Любопытно, что ты так сказал, — заметил старый ветеран разведки. — Только вчера я думал о своей матери — она всегда мечтала, чтобы я стал врачом... и именно хирургом. А она, если уж к чему-то прицепится, повторяет это тысячу раз. «У тебя большие сильные руки, стань хирургом, они хорошо зарабатывают». Посмотрим, есть ли у меня к этому способности. — Полковник ткнул фашиста пальцем в мягкую ямку над грудиной. — Похоже, это удобное место для начала, — заметил он, направляя туда кончик клинка. — Мягкое, как желе, а ты знаешь, как легко входит в него нож. А это, черт возьми, настоящий нож.О'кей, сделаем первый надрез... Ну, как это звучит? «Надрез».

— Nein! — пронзительно закричал фашист и забился, когда по его шее побежала струйка крови. — Чего вы от меня хотите? Я ничего не знаю, делаю только то, что прикажут!

— Кто отдает тебе приказы?

— Не знаю! Мне звонят по телефону... мужчина, иногда женщина... Они называют кодовую цифру, и я должен выполнить приказ.

— Этого мало, подонок...

— Он говорит правду, Стэнли, — быстро вмешался Лэтем, останавливая Витковски. — На днях тот шофер сказал мне то же самое, почти слово в слово.

— Какой же приказ ты получил сегодня? — спросил полковник, и наци вскрикнул, почувствовав, что нож все сильнее давит на его горло. — Сегодня! -рявкнул Витковски.

— Убить его, ja, убить предателя, но обязательно забрать тело и сжечь.

— Сжечь? -воскликнул Дру.

— Ja, отрезать голову и тоже сжечь, но в другом месте, подальше от тела.

— Подальше?.. — Дру не сводил глаз с дрожавшего от ужаса нациста.

— Клянусь, это все, что я знаю!

— Черта с два это все! — взревел полковник, и кровь из-под ножа побежала быстрее. — Я допрашивал сотни таких, как ты, мерзавец, и я знаювсе. По глазам вижу, что ты не все сказал! Убийство — дело нехитрое, а вот остальное потруднее: ведь гораздо опаснее возить труп, отрезать ему голову и все сжигать. Это уж чересчур даже для вас, психопатов. Так что же ты от нас скрыл? Говориили сейчас подохнешь!

— Nein, пожалуйста! Этот человек все равно скоро умрет, но он не должен умереть среди врагов! Нам велели найти его первыми!

— Он должен умереть!

—Ja, это неизбежно. Три-четыре дня — вот все, что ему осталось, это всем нам известно. Нам приказали взять его сегодня и убить до наступления утра где-нибудь далеко, чтобы его не нашли.

Лэтем словно в тумане отошел от кушетки, пытаясь решить загадку, которую им задал нацист. Все было непонятно, кроме одного явно неоспоримого утверждения.

— Я передам эту крысу французской разведке со всеми его показаниями. Маленькая машинка на моем столе записала все, — сказал Витковски.

— А может, Стэнли, — спросил Дру, — посадить его в дипломатический самолет и отправить в Вашингтон, в Лэнгли, никому ни о чем не сообщая, кроме ЦРУ?

— Да ты что? Почему?С этим должны разбираться французы.

— Думаю, не только они, Стэнли. А список Гарри? Вдруг кто-то в Управлении попытается прикрыть этого мерзавца или, напротив, убить его.

— Ты переплюнул меня, мальчик.

— Я переплюнул себя, полковник. Ведь я теперь — Гарри, и кто-то очень надеется, что я вот-вот умру.

Глава 13

В Монте-Карло было три часа ночи. Узкие, тускло освещенные улицы за казино опустели, только из игорного дворца все еще выходили люди. Одни из них были пьяны, другие возбуждены, многие — расстроены. Клод Моро шел по проулку, ведущему к каменной стене. За ней находилась гавань. Подойдя к стене, он внимательно оглядел открывшуюся перед ним картину — рай для богачей всего мира с огромными роскошными яхтами и прогулочными катерами, ярко освещенными огнями. Моро не испытывал зависти — он просто любовался прекрасным видом. Он не чувствовал зависти, ибо как чиновник нередко сталкивался с владельцами этих роскошных яхт и наблюдал их жизнь изнутри. Этого ему вполне хватало. Не желая прибегать к обобщениям, он все же заметил, что в основном это были люди мятущиеся, ищущие острых ощущений, приключений и новых впечатлений. Вечная погоня за новизной составляла основу их существования, и ей не было конца. Они любили комфорт и непрерывно искали новые стимулы для жизни. А что теперь? Что дальше?

— Эй, мсье, — раздался голос, и из темноты выступила фигура. — Вы — друг Братства?

— Дело ваше проиграно, — не поворачивая головы, произнес Моро. — Я сто раз говорил это вашим людям, но если вы будете и дальше смазывать маслом мой скромный кусок хлеба, я сделаю то, о чем вы просите.

— Наш ликвидатор — женщина за столом в казино, которую вы забрали. Что случилось?

— Она покончила с собой, как и двое других несколько месяцев назад в тюрьме. Мы французы, а потому, арестовав ее, при обыске не раздевали догола. Если бы мы это сделали, то нашли бы пластиковые капсулы с цианидом.

— Sehr gut[60]. Она ничего не рассказала?

— Она не успела, так и не выйдя из туалета.

— Значит, мы чисты?

— Пока. Полагаю, за мою помощь мне, как обычно, заплатят в Цюрихе завтра?

— Да.

Фигура растворилась в темноте, и Моро, подняв руку к нагрудному карману, выключил магнитофон. Устная договоренность ничего не значит, все надо фиксировать на пленке.

* * *

Бэзил Марченд, член палаты лордов, с такой силой швырнул на стол бронзовое пресс-папье, что осколки разбившегося стекла разлетелись по всей комнате. Стоявший перед ним человек отступил на шаг и отвернул лицо.

— Как вы смеете? -закричал Марченд, джентльмен почтенного возраста. Руки его дрожали от гнева. — Мои предки участвовали еще в Крымской войне, а также во всех последующих, включая войну с бурами, на которой молодой репортер по имени Черчилль восхищался проявленной ими храбростью. Как вы могли заподозрить меня в этом?

— Простите, лорд Марченд, — спокойно сказал офицер МИ-5, — хотя заслуги вашей семьи в войнах нашего столетия оценены по достоинству, в семье было одно исключение, не так ли? Я имею в виду вашего старшего брата, одного из основателей группы Клайвдена, которая весьма почитала Адольфа Гитлера.

— Он был с позором изгнан из семьи! — в ярости перебил его Марченд и, дернув на себя ящик стола, вытащил документ в серебряной рамке. — Вот, смотрите, наглец! Это слова самого короля о действиях моей лодки под Дюнкерком. Мне было шестнадцать лет, а я вывез тридцать восемь человек, которых убили бы или взяли в плен. И это произошло до того, как меня наградили «Военным крестом» за мою службу на королевском флоте!

— Мы знаем о вашем выдающемся героизме, лорд Марченд...

— Так не приписывайте мне гнусные заблуждения старшего брата. Я едва знал его, но то, что я о нем знал, мне не нравилось, — продолжал взбешенный член палаты лордов. — Если вы провели расследование, то вам известно, что он уехал, из Англии в 1940 году и больше не возвращался. Уверен, что он умер от пьянства, скрываясь на одном из островов в южной части Тихого океана.

— Боюсь, вы не совсем точны, — сказал посетитель из МИ-5. — Ваш брат скончался в Берлине под другим именем, и работал он в министерстве информации рейха. Он женился на немке, и у него, как и у вас, трое сыновей...

— Что?.. -Старик, раскрыв рот и с трудом дыша, медленно опустился в кресло. — Нам никогда этого не говорили, — тихо, чуть слышно добавил он.

— А зачем, сэр? После войны он исчез вместе с семьей. Полагали, что он уехал в Южную Америку и обосновался в одном из немецких поселений в Бразилии или Аргентине. Поскольку официально он не числился в списках военных преступников, его не искали, и, учитывая значительные потери, понесенные семьей Марчендов...

— Да, — тихо проговорил лорд Бэзил, — два моих других брата были пилотами, а сестра работала в госпитале.

— Верно. Мы решили похоронить это неприятное дело.

— Очень любезно с вашей стороны. Простите мою вспыльчивость.

— Не думайте об этом. Вы заметили, что не могли знать того, о чем вам не говорили.

— Да, да, конечно... Но вот сейчас, здесь, вы меня почти обвинили — меня и косвенно мою семью — в участии в каком-то фашистском движении в Германии. Почему?!

—Это довольно топорный прием, мы редко к нему прибегаем, но он эффективен. Я не обвинял лично вас, сэр; если помните, я сказал: «Как оскорбительно было бы для короны узнать» и так далее, и так далее. Первая реакция — всегда возмущение, но оно бывает притворным и истинным. Человеку опытному нетрудно отличить одно от другого, а я многое повидал в жизни.

— В чем же я правильно поступил?

— Думаю, будь вы помоложе, вы применили бы физическую силу и вышвырнули меня из своего дома.

— Вы правы, я мог бы это сделать.

— Ваша реакция была искренней.

— Я опять-таки спрашиваю: почему?

— Имена двух ваших сыновей, сэр, в списке, очень секретном списке, людей, втайне поддерживающих неонацистских бандитов в Германии.

— Боже милосердный, чем жеони их поддерживают?

— "Марченд лимитед" — текстильная компания, верно?

— Да, конечно, это известно всем. У нас есть фабрики в Шотландии, и наша компания вторая из самых крупных в Соединенном Королевстве. Ею управляют два моих сына, после того как я отошел от дел; третий, да спасет Господь его душу, — музыкант. Так что же они сделали, если им предъявляют такое обвинение?

— Они вели дела с фирмой «Оберфельд», отгружали тысячи и тысячи рулонов ткани для одинаковых рубашек, курток, мужских и женских брюк на их склады в Мангейме.

— Да, я проверял счета — я так всегда делаю. «Оберфельд» расплачивается по ним вовремя и это прекрасный клиент. Ну и что?

— Фирмы «Оберфельд» не существует, это прикрытие для неонацистского движения. Семь дней назад фирма и склад в Мангейме исчезли, как исчез ваш брат пятьдесят лет назад.

— Что вы имеете в виду?

—Я выскажусь как можно осторожнее, лорд Марченд. Возможно, сыновья вашего брата вернулись сюда и по злой иронии судьбы втянули ваших, ничего не подозревающих сыновей в заговор, чтобы поставками военной формы ускорить возрождение нацизма.

— Военной формы?

—Это их следующий шаг, лорд Бэзил. Таков исторический образец.

* * *

Нокс Тэлбот не любил изображать из себя Господа Бога: слишком многие и слишком долго изображали богов перед его расой. Занимая такую высокую должность, ему приходилось носить маску, но иного выбора не было. Все мощные, суперзасекреченные компьютеры оказались вскрытыми, программы, содержащие секретную информацию глобального значения, выявлены, включая самые тайные операции, проводившиеся ЦРУ по всему миру, в том числе мучительная трехлетняя одиссея Гарри Лэтема — Александра Лесситера... кличка Шмель.

Под предлогом очередного перераспределения заданий Тэлбот затребовал более трех десятков личных дел сотрудников, из которых, его интересовали только восемь, ответственных за компьютеры «ад-ноль». Только им были известны ключи и коды, дающие возможность узнать секреты, от которых зависела жизнь тайных агентов и информаторов, а также успех операций. Кто-то... нет, не один, два таких «кто-то», потому что для разблокирования дисков нужны два человека: они должны набрать два разных кода, разблокировать программу и обеспечить подачу информации на экран. Но кто эти двое и что им уже удалось сделать? Гарри Лэтем спасся, заплатив за это ужасной ценой — жизнью своего брата, но сам он жив и скрывается в Париже. Не только жив, но и доставил обличающий список имен, уже вызвавший тревогу в стране, или по крайней мере в средствах массовой информации, которые постарались взволновать все население. По словам убитого Дру Лэтема, нацисты знали про Шмеля, но с какихпор? До или после того, как Гарри выявил имена? Если до, то весь список вызывает сомнения, однако это никак не объясняет исчезновения Рудольфа Метца, неофанатика, каких свет не знал. В лабораториях Рокленда установили, что Метц нагло использовал свой шифр, чтобы извлечь результаты всех исследований за год и стереть их. ФБР выяснило, что Метц и его жена с фальшивыми паспортами вылетели в Штутгарт из международного аэропорта имени Далласа рейсом «Люфтганзы» № 7000. Сколько же еще Метцев в этом списке? Или, если взглянуть на дело с другой стороны, сколько там ни в чем не повинных сенаторов Рутов? Узел завязывается все туже, все выходит из-под контроля или скоро выйдет, если расследования продолжатся.

Двое из восьми абсолютно «белых», полностью проверенных специалистов по основным компьютерным операциям оказались «кротами». Как это могло произойти? Да и произошлоли? В личных делах не было ничего, ни малейшего, намека... И тут неожиданно Тэлбот вспомнил кое-что из информации, полученной от Гарри Лэтема комиссией в Лондоне. Он выдвинул ящик стола, вынул записи и нашел нужную страницу.

"В. (МИ-5): Есть слухи, что нацисты, новые нацисты, возможно, с самого начала знали, кто вы такой.

Г. Л.: Это не слухи, это их правило. Ведь и мы часто так поступали, обнаружив, что «крот» сбежал в матушку-Россию с нашей информацией. Конечно, мы заявляли, какие мы умные и что украденная у нас информация бесполезна, но все это было совсем не так.

В. (Второе бюро): А вам не могли подсунуть дезинформацию?

Г. Л.: До побега я пользовался полным доверием, поскольку вкладывал значительные деньги в их дело и был его сторонником. Зачем им давать мне ложные сведения? Но отвечу на ваш вопрос: да, конечно, такое возможно. Дезинформация, искаженная информация, ошибка человека или компьютера, попытка принять желаемое за действительное, игра воображения — все возможно. Это ваша работа — подтвердить достоверность информации или ее опровергнуть. Я привез вам материал — ваша задача оценить его".

Нокс Тэлбот внимательно вчитывался в слова агента. Ясно одно: сам Гарри Лэтем вызывал огромные сомнения. Все это чистое безумие, подтвержденное или неподтвержденное, все, кроме того, что нацистский вирус расползается по Германии. Директор ЦРУ отложил запись в сторону и перевел взгляд на восемь личных дел, веером разложенных на столе. Он читал и перечитывал каждое слово, но не находил никаких зацепок, ничего существенного. Надо взять каждое и, сконцентрировав внимание, попытаться читать междустрок, пока не откажут глаза. Внезапно зазвонил телефон. Нокс нажал кнопку на пульте и услышал голос секретарши:

— Мистер Соренсон на третьей линии, сэр.

— Кто на первой и второй?

— Два продюсера с телевидения. Они хотят, чтобы вы выступили в дискуссионной программе по поводу расследований, которые проводит Управление.

— Я ушел обедать на месяц.

— Понимаю, сэр. Соединить с третьей линией иди сказать то же самое?

— Нет, соедините... Привет, Уэс. Пожалуйста, не прибавляй мне неприятностей.

— Пойдем пообедаем, — сказал Соренсон. — Нам надо поговорить. Наедине.

— Я привлекаю внимание, старина, если ты этого до сих пор не заметил. Разве что ты согласишься пойти в ресторан в негритянской части города, где будешь выделяться больше, чем я.

— Исключаю оба варианта и предлагаю зоопарк в Рок-Крике. Птичий заповедник — там есть буфет с горячими сосисками. Его показали мне внуки. Неплохой, там подают даже соус чили.

— Когда?

— Срочно. Сможешь через двадцать минут?

— Постараюсь успеть.

* * *

Оливер Мосдейл, пятидесятилетний ученый, прикомандированный к министерству иностранных дел и видный советник британского министра иностранных дел, налил себе бренди, а молодая экономка набила трубку и подала ему.

— Благодарю, дитя мое, — сказал он, направляясь к большому кожаному креслу перед телевизором. Зажав трубку в зубах, он со вздохом уселся, поставил стакан на столик, вынул из кармана золотую данхилловскую зажигалку и закурил. — Вечер прошел ужасно скучно, — заметил Мосдейл. — Шеф, без сомнения, был пьян... уверен, canard a l'orange[61]была полита «Гаторад»... а эти идиоты из Казначейства урезают наш бюджет до такой степени, что мы не сможем представлять даже княжество Лихтенштейн, не то что Британскую империю в том виде, как она есть. Это не только глупо, но и вызывает крайнее раздражение.

— Бедный мой утеночек, — произнесла на кокни пышногрудая экономка лет двадцати с небольшим. — Ты слишком много работаешь, вот что.

— Пожалуйста, не упоминай об утках, дорогая.

— Чего?

— Ведь именно это я, видимо, ел за ужином.

— Извини... Давай-ка я помассирую тебе шею, тебе это всегда помогает. — Девушка наклонилась над хозяином. Ее пышные груди, выпиравшие из декольте, касались его затылка, а руки гладили шею и плечи.

— Чудесно, -простонал советник министерства иностранных дел, смакуя бренди и потягиваясь. — Ты это так хорошо делаешь, но ты ведь все делаешь хорошо!

— Стараюсь, дорогой Олли. Моя мать — умная старая курица, право. Она говорит, что мы, христиане, должны гордиться, что служим тем, кто лучше нас, потому что в Библии сказано: лучше давать, чем брать, или что-то такое.

— Тебе необязательно разговаривать, дорогое дитя, — прервал ее Мосдейл, хмурясь от раздражения. — Сейчас время новостей Би-би-си, не так ли? — Он взглянул на часы. — И в самом деле! Думаю, хватит массажа, милочка. Почему бы тебе не включить телевизор, а потом пойти наверх и принять ванну. Я приду к тебе позже, так что жди меня, ангел мой.

— Обязательно, Олли. И я надену ночную рубашечку, которая тебе так нравится. Видит Бог, ее совсем просто надевать — она такая малюсенькая.

Экономка-наложница включила телевизор, послала Мосдейлу воздушный поцелуй и, покачивая бедрами, направилась к лестнице, ведущей наверх.

Диктор Би-би-си с бесстрастным лицом и голосом начал с последних событий на Балканах, перешел к новостям из Южной Африки, коротко коснулся достижений Королевской академии наук и, сделав паузу, произнес фразу, заставившую Оливера Мосдейла выпрямиться и впериться в экран.

"Из Уайтхолла поступили сообщения о том, что ряд членов парламента и другие правительственные чиновники глубоко возмущены явным вмешательством британской разведки в их личную жизнь. Джефри Биллоуз, член парламента от Манчестера, выступил с осуждением методов «полицейского государства», заявив, что о нем расспрашивали соседей и даже приходского священника. Другой член парламента Энгус Фергюсон заявил, что не только допрашивали его соседей, но рылись в его мусорных баках, а в книжном магазине, куда он часто ходит, узнавали, какие он покупает книги. Очевидно, даже министерство иностранных дел беззащитно, поскольку несколько высокопоставленных чиновников сообщили, что предпочтут уйти в отставку, чем стать жертвами такой «исключительной глупости», как сказал один из них. Их имена по просьбе министра остаются в тайне.

Эти события, как в зеркале, повторяют новости из Соединенных Штатов, где известные фигуры в правительстве — и вне его — подвергаются подобным вторжениям в личную жизнь. В «Чикаго трибюн» опубликована статья под заголовком: «Это охота на неперестроившихся коммунистов или на Перестроившихся фашистов?» Мы здесь, на Би-би-си, будем держать вас в курсе событий.

Теперь о болезненном вопросе, касающемся хорошо всем знакомых причуд королевской семьи..."

Мосдейл вскочил с кресла, выключил телевизор и бросился к телефону, стоявшему у стены на столике времен королевы Анны, и торопливо набрал номер.

— Что, черт возьми, происходит? -крикнул советник, обращаясь к министру иностранных дел.

— У вас есть время. Рут, — сказал женский голос. — Мы собирались позвонить вам утром и порекомендовать не ходить в Уайтхолл. До вашего отдела еще не добрались, но они уже близко. На ваше имя забронирован билет на «Бритиш эйр», вылетающий в Мюнхен завтра, в двенадцать часов дня. Все подготовлено.

— Это не годится. Я хочу улететь сегодня!

— Подождите, пожалуйста, я проверю по компьютеру. — Наступившая пауза была мучительна для Мосдейла. Наконец голос произнес: — Есть рейс «Люфтганзы» на Берлин в одиннадцать двадцать. Успеете?

— Конечно, черт побери, успею. — Оливер Мосдейл повесил трубку и, выйдя в холл к лестнице, закричал наверх: — Ангел мой, собери мои вещи! Всего лишь смену белья, как и раньше. Быстро!

Наверху у перил появился голый «ангел».

— Куда ты собрался, любимый? Я сейчас надену рубашечку, которую ты так любишь снимать. Это блаженство, не правда ли, Олли?

— Замолчии делай, что тебе говорят! Я должен кое-куда позвонить. Надеюсь, когда я закончу разговор, мой чемодан будет здесь! — Мосдейл подбежал к столику и, схватив трубку, набрал номер.

— Я уезжаю, — сказал он.

— Определитель показывает, что это номер Рута, Это вы, Перевертыш?

— Вы прекрасно знаете, что я. Позаботьтесь о моих делах здесь, в Лондоне.

— Уже позаботился. Перевертыш. Дом выставлен на продажу, вырученная сумма будет переведена в Берн.

— Вероятно, вы заберете половину...

— По меньшей мере, герр Рут, — перебил его голос в трубке. — Полагаю, это вполне справедливо. Сколько тысяч я на свой риск перевел в Цюрих?

— Но вы же из наших!

—Нет, нет, вы ошибаетесь. Я всего лишь посредник, оказывающий услуги не слишком порядочным людям, которые при случае предают государство. Но откуда же мне об этом знать?

— Вы — продажный меняла!

— Ошибаетесь, Перевертыш. Я экспедитор, хотя порой мне это совсем не по вкусу. Честно говоря, вам повезет, если вы получите за свой дом десять фунтов. Видите ли, вы мне не нравитесь.

— Вы же работали на меня... на нас... несколько лет! Да как вы смеете говоритьтакое?

— Так же просто я могу и не объяснять это вам. Прощайте, Перевертыш, но помните: одно остается неизменным в наших отношениях — конфиденциальность отношений клиента и адвоката. В этом моя сила.

Адвокат повесил трубку, а Мосдейл окинул взглядом огромную гостиную, с огорчением думая, что никогда больше не увидит дорогих его сердцу вещей. Он распрямил плечи и стал по стойке «смирно», вспомнив, что кричал ему сверху лестницы отец в день объявления войны:

"Мы будем сражаться за Англию, но не тронемГитлера! Он куда больше прав, чем неправ! Низшие расы разлагают наши нации. Мы победим в этом временном конфликте, создадим объединенную Европу и сделаем его de facto[62]канцлером континента!"

Молодая экономка, облачившись в коротенькую ночную рубашку, стащила с лестницы чемодан.

— А ну, любовь моя, расскажи, что происходит!

— Возможно, я смогу прислать за тобой позже, но сейчас мне необходимо уехать.

— Позже? Что это значит, Олли?

— Некогда объяснять, не то я опоздаю на самолет.

— А как же я? Когда ты вернешься?

— Не скоро.

— Вот уж, здравствуйте и прощайте! А мне чего делать?

— Живи здесь, пока кто-нибудь не вышвырнет тебя.

— Вышвырнет?

—Я все сказал.

Мосдейл, схватив чемодан, бросился к двери, распахнул ее и застыл в изумлении. Лондонский туман превратился в ливень, а на кирпичных ступенях его дома стояли два человека в плащах. За ними, на улице, виднелся черный фургон с антенной на крыше.

— Согласно указанию ваш телефон прослушивался, сэр, — сказал один из них. — Думаю, вам лучше пойти с нами.

— Олли! — крикнула полуодетая девица из холла. — Ты что, не собираешься знакомить меня с твоими друзьями?

* * *

Крики детей, которые гуляли с родителями или воспитателями, смешивались с пронзительными криками тысяч птиц, находившихся за сеткой вольера в зоологическом саду Рок-Крик. Летом толпы посетителей очень шумели; лишь вашингтонцы приходили в парк тихо погулять вдали от лихорадочного ритма столичной жизни. Встречаясь с толпами туристов, горожане обычно сворачивали в сторону, предпочитая общество молчаливых памятников. Один из особо страшных кондоров, размах крыльев которого достигал, по крайней мере, восьми футов, вдруг слетел с высокого насеста, и его когти, заскрежетав, вцепились в сетку огромной клетки. И дети, и взрослые тотчас отпрянули — в горящих глазах птицы отразилось злобное удовлетворение.

— Какой матерый хищник, верно? — сказал Нокс Тэлбот стоявшему позади Уэсли Соренсону.

— Я никогда не понимал употребления корня «мать» в этом слове, — не сводя взгляда с птицы, ответил директор отдела консульских операций.

— Огромен и агрессивен в защите своих детенышей — черта, кстати, чисто женская: ведь мы с вами существуем благодаря тому, что матери в Ледниковый период защищали своих детей.

— А что делали мужчины?

— Почти то же, что и теперь. Где-то охотились, пока женщины охраняли свои пещеры от зверей, пострашнее тех, за кем охотимся мы.

— Ты как-то необычно пристрастен.

— Я необычно женат, и этот вывод сделала моя жена. Поскольку мы прожили вместе всего тридцать шесть лет, еще рано раскачивать лодку.

— Давай купим хот-дог. Их продают в пятидесяти ярдах отсюда, там мы и посидим. Это людное место, так что нас едва ли заметят. Минут через семь Соренсон и Тэлбот уже сидели рядом.

— Есть кое-что, чего я не могу сказать тебе, Нокс, — начал директор К.О., — и ты страшно разозлишься потом, когда об этом узнаешь.

— Как ты, когда узнал, что мы убрали имя Моро из списка, отправленного тебе?

— Похоже.

— Тогда мы в расчете. А что ты можешьмне сказать?

— Во-первых, что просьба исходит от бывшего специалиста Второго отдела, работавшего в берлинском секторе в тяжелые времена. Его зовут Витковски, полковник Стэнли Витковски...

— А, шеф безопасности посольства в Париже, — прервал его Тэлбот.

— Ты его знаешь?

— Только его репутацию. Если бы способности этого человека оценили по достоинству, он мог бы стать вторым после тебя претендентом на мой пост. Но его немногие знают: он слишком долго работал под колпаком.

— Похоже, сейчас он помогает Гарри Лэтему, который не рискует связаться с Лэнгли сам.

— Из-за компьютеров «АА-ноль»?

— Вероятно... Лэтем хотел установить тайный контакт с тобой, но вы не знакомы, поскольку ты стал директором ЦРУ при новом правительстве, полти через два года после того, как Гарри приступил к выполнению секретной операции. Поэтому, зная Витковски еще с прежних времен, Гарри использует его, а так как ему известно, что я знаком с полковником с тех же пор, он решил воспользоваться и мною как тайным связным.

— Логично, — кивнул Тэлбот.

— Может, и логично, Нокс, но потом, когда я расскажу тебе все, ты увидишь, насколько это странно, и возможно, даже простишь меня.

— Так что же ты должен тайно мне передать?

— Есть один немецкий врач, который то ли тесно связан с нацистским движением, то ли, как человек совестливый, стал их противником. Мы должны узнать о нем все, а твои люди собаку съели в таких делах.

— Меня в этом постоянно убеждают, — согласился директор ЦРУ. — Как его имя?

— Крёгер, Герхард Крёгер. Но есть трудность, и большая.

— Ну!

— Тебе придется делать это в тайне, в глубочайшей тайне. Его имя не должно всплыть в Управлении.

— Опять компьютеры «АА-ноль»?

— Прямой ответ на это — да, но могут быть и другие основания кроме компьютеров. Сделаешь это?

— Надеюсь. Заняв эту должность, которую должен бы занимать ты, янастоял на том, чтобы мне разрешили взять с собой секретаршу, проработавшую со мной двадцать лет. Она так умна и сообразительна, что понимает меня с полуслова. Притом она англичанка, что дает ей явные преимущества в сравнении с нами... Крёгер Герхард, медик, его работы. Она спустится в хранилища и принесет все, что там есть.

— Спасибо.

— Не за что. Я позвоню тебе, когда получу данные, и мы выпьем у меня дома.

— Прекрасно, спасибо за приглашение.

— Есть еще кое-что, о чем мы не упомянули, не так ли, Уэсли?

— Охота на ведьм, конечно. Список Гарри выходит из-под контроля.

— Я говорил себе то же самое как раз перед твоим звонком. Ты слушал последние известия из Соединенного Королевства?

— Протесты в парламенте, да. Даже предостерегающие сравнения с тем, что происходит здесь. Полагаю, это неизбежно. Sue culpa[63]секретаря Боллинджера, и, надеюсь, он это знает.

— Значит, не слышал — правда, мы получаем эти новости раньше вас.

— О чем ты?

— О человеке по имени Мосдейл. Он занимает очень высокое положение в министерстве иностранных дел.

— И что с ним?

— Оказавшись лицом к лицу с неизбежным выбором, он сознался. Последние пять лет Мосдейл работал на Братство. Его имя было в списке Гарри, и он утверждает, что таких, как он, сотни, даже тысячи.

— О Боже! Горят бензобаки. Повсюду.

Глава 14

Герхард Крёгер вышел на грузовую платформу аэропорта Орли, держа в руках медицинский чемоданчик и среднего размера нейлоновый чемодан, которые не сдавал в багаж. Повернув налево, он направился по длинной бетонной дорожке и вскоре увидел площадку, предназначавшуюся для cargaison — мелкого груза. Он присматривался к непрерывно движущемуся транспорту, затем сосредоточился на нескольких машинах, припаркованных перед огромными раздвижными дверями, через которые доставлялись на тележках уже проверенные чемоданы и коробки. Он увидел то, что и ожидал увидеть, — серый фургон с белой надписью на боку. Entrepots Avignon — склады «Авиньон», крупное хранилище, где более сотни оптовиков держали свои товары перед доставкой их в магазины в разные концы Парижа. Где-то в лабиринтах этого комплекса помещался штаб службы ликвидации, элитарных убийц Братства. Доктор подошел к «человеку в красной с белым спортивной рубашке, прислонившемуся к борту фургона». Так ему было приказано.

— Малосольная прибыла, мсье? — спросил он.

— Лучшая икра из иранских вод, — ответил мускулистый мужчина в спортивной рубашке, отбрасывая сигарету и внимательно глядя на Крёгера.

— Она действительно лучше русской? — продолжал Герхард.

— Все — лучше, чем русское.

— Хорошо. Значит, вы знаете, кто я.

— Нет, я не знаю, кто вы, мсье, и не хочу знать. Залезайте в машину сзади, и я отвезу вас к тем, кто это знает.

Всю дорогу Герхард чувствовал себя отвратительно, как из-за сильного запаха мороженой рыбы, так и потому, что ему пришлось сидеть на небрежно сколоченной скамейке. А между тем фургон на жестких рессорах мчался по шоссе, изрытому буграми и ямами — оно вполне могло быть остатками линии Мажино. Наконец минут через тридцать они остановились; откуда-то сверху раздался грубый голос.

— Выходите,мсье. И, пожалуйста, запомните: вы нас никогда не видели, и мы вас не видели, и вы никогда не ездили в нашем грузовике.

Задняя дверь фургона автоматически открылась. Крёгер, схватив свои вещи, наклонил голову и на полусогнутых ногах вылез на свежий воздух. Моложавый человек с коротко остриженными волосами, в темном костюме молча наблюдал за ним. Между тем тормоза заскрипели, и фургон умчался.

— Что это за транспорт? — воскликнул Герхард. — Вы же знаете, ктоя?

— А вы знаете, кто мы, герр Крёгер? Если да, то ваш вопрос неуместен. Наше пребывание во Франции должно быть полной тайной.

— Поговорим об этом, когда я встречусь с вашим начальством. Немедленно проводите меня к нему!

— У меня нет начальства, герр Крёгер. Я сам настаивал на встрече с вами.

— Но вы... вы...

— Так молод, сэр?.. Только молодые способны делать то, что делаем мы. У нас быстрая реакция, превосходно натренированное тело.

Такие пожилые люди, как вы, были бы дисквалифицированы в первый же час обучения.

— А вот вы должны быть дисквалифицированы в течение двухчасов за то, что не выполнили приказ!

— Наш отряд — самый лучший. Должен напомнить вам, что ребята убили жертву в чрезвычайно трудных условиях...

— Не того, дебил!

— Мы найдем другого. Это лишь вопрос времени.

— Времени нет! Но мы еще поговорим: вы кое-чего не учли. Пойдемте в ваш штаб.

— Нет.Говорить будем здесь. В наш штаб никого не допускают. Мы заказали вам номер в отеле «Лютеция» — когда-то там был штаб Гестапо, и хотя с тех пор все переделали, стены хранят воспоминания. Вам там будет удобно, доктор.

— Говорить мы должны сейчас.

—Тогда говорите, герр Крёгер. Мы никуда отсюда не двинемся.

— Вы нарушаете субординацию, молодой человек. Я назначен комендантом Ваклабрюка, пока не найдут преемника фон Шнабе. Вы будете получать приказы от меня.

— Позвольте возразить, герр доктор. После устранения генерала фон Шнабе мы будем получать приказы только из Бонна, от нашего вождя в Бонне.

— Кто он?

— Если бы я знал, я должен был бы поклясться хранить это в тайне, но я не знаю. Существуют коды, по которым мы узнаем абсолютную власть. Все наши задания санкционирует он, и только он!

— Этот Гарри Лэтем должен быть найден и убит. Нельзя терять ни минуты!

— Знаем: Бонн разъяснил нам это.

— Но все же вы стоите здесь и спокойно заявляете, что это «только вопрос времени»?

— Криком делу не поможешь, майн герр. Время измеряется секундами, минутами, часами, днями, неделями и...

— Замолчите! Положение критическое, и требую, чтобы вы поняли это.

— Я понимаю... мы понимаем, сэр.

— Что вы сделали, что вы делаете? И где, черт побери, двое ваших людей? У вас есть от них какие-нибудь сведения?

Молодой ликвидатор не шевельнулся, но в его глазах промелькнуло беспокойство, и он тихо ответил:

— Как я объяснил Дрозду, герр Крёгер, есть несколько предположений. Они скрылись, но оба были ранены — насколько серьезно, мы не знаем. Если их положение было безнадежно, для них дело чести покончить с собой, приняв цианид или выстрелив себе в голову. В этом поклялся каждый из нас.

— Вы же говорите, что от них нет сведений.

— Верно, майн герр, но нам известно, что они скрылись на машине.

— Откуда вы знаете?

— Это было во всех газетах и по радио. Мы узнали также, что организованы широкомасштабные поиски с участием полиции, Сюртэ, даже Второго бюро. Они прочесывают все: города, деревни, даже холмы и леса, допрашивают каждого врача, живущего в двух часах езды от Парижа.

— Значит, ваше заключение — двойное самоубийство, и все же вы говорите о нескольких версиях. Каковы же они?

— Это наиболее вероятное, сэр, но, возможно, они восстанавливают силы и залечивают раны в таком месте, где нет телефона. Вы же знаете, нас учат зализывать раны, как это делают животные, в потаенных местах, пока мы не окрепнем настолько, чтобы выйти на контакт. Нас всех обучили новейшим методам оказания помощи при ранениях и переломах костей.

— Прекрасно. Я откажусь от своей лицензии и направлю своих пациентов к вам.

— Это не повод для шутки, майн герр, нас обучали выживанию.

— Есть еще «версии»?

— Вы спрашиваете, не поймали ли их, да?

— Да.

— Мы бы об этом знали. Наши информаторы в посольстве сообщили бы об этом, а то, что объявлены поиски, не вызывает сомнений. Французское правительство отрядило более сотни людей на поиски нашего отряда. Мы следим за ними, подслушиваем их.

— Звучит убедительно. Так, что еще? Гарри Лэтем должен быть найден!

— Мы думаем, что круг сужается, майн герр. Лэтем находится под защитой антинейцев...

— Это-то вы знаете! -перебил его рассерженный Крёгер. — Но вы же понятия не имеете, где они его прячут.

— О том, где находится их штаб, мы можем узнать за два часа, майн герр.

— Что?..Почему же вы не сказали об этом раньше?

— Я предпочитаю сообщить вам о свершившемся факте, а не о предположениях. Я сказал: «можем узнать», но пока мы не узнали.

— Как же вы можете это узнать?

— Шеф безопасности посольства вступил в телефонный контакт с антинейцами, его телефон, как и телефон посла, не прослушивается. Однако существует секретная регистрация его звонков; наш человек намерен заглянуть в нее и сделать фотокопию списка номеров. Как только номера станут известны, мы легко подкупим кого-нибудь в телефонной компании, кто раскопает их местонахождение. Потом начнем действовать методом исключения.

— Слишком уж просто. По-моему, незарегистрированные номера хорошо защищены, как и наши. Сомневаюсь, чтобы вы могли войти в кабинет чиновника телефонной службы и предложить ему деньги.

— Мы не будем входить ни в какие кабинеты. Я недаром сказал: «раскопает». Мы найдем человека, работающего с подземными междугородними линиями, а именно там в компьютерах указано их местонахождение. Есть же рабочие, которые занимаются установкой и ремонтом.

— Похоже, вы знаете свое дело, герр... как вас зовут?

— У меня нет имени, как и у прочих. Я — Ноль-Один, Париж. Пойдемте, я договорился о транспорте для вас, мы установим постоянную связь почти сразу после вашего прибытия в отель.

* * *

Дру Лэтем сидел за столом в своей комнате в «Мезон руж». Он поднял трубку и, набрав номер посольства, попросил телефонистку соединить его с миссис де Фрис из отдела документации и справок.

— Это Гарри Лэтем, — сказал Дру, услышав голос Карин. — Вы можете поговорить со мной?

— Да, мсье, здесь никого нет, но прежде всего я должна кое-что вам передать. Меня вызывал посол и просил сообщить вам это, когда вы объявитесь.

— Продолжайте. — Лэтем сосредоточился и взял карандаш, чтобы записать информацию Карин.

— Вы должны встретиться с нашим курьером номер шестнадцать на верхней площадке фуникулера, ведущего к Сакрэ-Кёр, сегодня вечером в девять тридцать. Он передаст вам информацию из Вашингтона... Поняли, поп?

— Понял, — ответил Дру, зная, что французское «non» предупреждает его не принимать сказанное всерьез. Витковски расставлял новую ловушку, поняв, что телефон Карин прослушивается. — Что-нибудь еще?

— Да. Вы собирались встретиться с другом вашего брата Дру из лондонского отделения К. О. у фонтанов в Булонском лесу в восемь сорок пять, верно?

— Да.

— Встреча отменяется, мсье, ибо в это время вам следует быть у Сакрэ-Кёр.

— Вы можете связаться с ним и отменить встречу?

— Мы уже отменили, oui — да. Мы назначим другую.

— Пожалуйста. Он может рассказать о последних неделях жизни Дру, я хочу знать подробности, связанные с Жоделем... Это все?

— Пока — да. А у вас есть что-нибудь?

— Да. Когда я смогу вернуться в посольство?

— Мы сообщим вам. Мы уверены, что за посольством следят двадцать четыре часа в сутки.

— Мне надоело скрываться.

— Вы можете в любой момент вернуться в Вашингтон, вам это известно.

— Нет! Здесь убили Дру, и здесь его убийцы. Я останусь, пока мы не найдем их.

— Хорошо. Вы позвоните завтра?

— Да, мне нужны документы из архива брата. Все, что связано с этим актером.

— Au revoir[64], мсье.

— Пока.

Лэтем положил трубку и взглянул на свои пометки. Он быстро разгадал зашифрованные инструкции Карин. К Сакрэ-Кёр не следовало ходить, предстояло отправиться к фонтанам в Булонском лесу. Дру понятия не имел, кого встретит там, но явно предполагалось, что он должен его узнать, если же этого не произойдет, этот человек свяжется с ним.

* * *

По окончании своей смены информатор из центра связи посольства вышел на авеню Габриель, подождал немного, затем вдруг быстро пересек авеню, задев по пути мотоциклиста и сунув ему кассету. Тот, сорвавшись с места, запетлял среди машин и помчался по улице. Через двадцать шесть минут, ровно в 4.37 дня, пленка была доставлена в тайный штаб убийц на складах «Авиньон».

Держа перед собой фотографию 5х6 Александра Лесситера — Гарри Лэтема, ликвидатор Ноль-Один, Париж, в третий раз слушал запись телефонного разговора между Лэтемом и де Фрис.

— Кажется, наши поиски подходят к концу, — сказал Ноль-Один и выключил магнитофон. — Кто пойдет к Сакрэ-Кёр? — спросил он, обращаясь к тем, кто сидел за столом.

Все как один подняли руки.

— Четверых достаточно, большая группа может привлечь внимание, — пояснил главарь. — Идите поодиночке и возьмите с собой фотографии, но помните, что Лэтем несомненно изменит внешность.

— А что он может сделать? — спросил ликвидатор, сидевший ближе всех к Ноль-Один. — Наклеить усы и отрастить бороду? Нам известны его рост, сложение и черты лица. Ясно, что он подойдет к курьеру.

— Ты слишком самонадеян, Ноль-Шесть, — сказал молодой главарь. — Помните: Гарри Лэтем — опытный тайный агент. У него, как и у нас, есть свои хитрости. И ради Бога, не забудьте, что стрелять надо в голову — coup de grace[65]должна снести левую половину черепа. Не спрашивайте зачем, просто помните об этом.

— Если ты так сомневаешься в нас, — заметил с оттенком враждебности ликвидатор немного постарше других, — то почему не идешь туда сам?

— Указание из Бонна, — холодно ответил Ноль-Один. — Я должен оставаться здесь и ждать приказа, который поступит в десять часов. Кто-нибудь хочет занять мое место в случае, если мы не найдем Гарри Лэтема и должны будем доложить об этом?

— Non... Nein... Конечно нет, — послышалось вокруг стола.

— Однако я проверю Булонский лес.

— Зачем? — спросил Ноль-Семь. — Встречу отменили — ты же слышал запись.

— Я снова спрашиваю: считает кто-нибудь, что Булонский лес не стоит брать под наблюдение? А если подчеркнутое «нет» — знак подтверждения или изменения планов?

— Не лишено смысла, — сказал Ноль-Семь.

— Возможно, это туфта, — предположил молодой главарь, — но это займет не более пятнадцати — двадцати минут. Я вернусь сюда к десяти часам. Если я поеду к Сакрэ-Кёр, то не успею вернуться вовремя.

Группа, отправлявшаяся к Сакрэ-Кёр, была составлена; Ноль-Один, Париж, вернулся в свою каморку и сел за стол. Он чувствовал облегчение от того, что никто не усомнился в мифических указаниях Бонна и не стал настаивать, чтобы он, их начальник, руководил убийством Гарри Лэтема. Он не хотел участвовать в убийстве, ибо эта затея могла окончиться неудачей. Нельзя исключить непредвиденных обстоятельств, а Ноль-Один не желал портить свой послужной список. Еще менее хотел он оказаться на месте шофера, не справившегося с покойным Дру Лэтемом, или команды, посланной убить двух американцев, но упустившей нужного и затем исчезнувшей, или их коллеги-женщины, погибшей в Монте-Карло. Если же Александр Лесситер — Гарри Лэтем будет убит по всем правилам и череп его разлетится на куски, Ноль-Один поставит это себе в заслугу, ибо нападение организовал он. Если же ловушка не сработает, он обвинит других.

Ноль-Один понимал то, чего не понимали другие: как их главарь, он должен был выполнить приказ. Если Ликвидатор ошибался один раз, он получал суровый выговор; если ошибался дважды, его расстреливали. Освободившееся место занимал другой. Если нападение у Сакрэ-Кёр провалится, он уничтожит тридцатипятилетнего Ноль-Пять: тот слишком часто проявлял неприязнь к нему... и к тому же активно возражал против состава исчезнувшей группы. "Один из них ребенок, которому просто нравится убивать, а второй — тупица, слишком любящий риск! Разреши мнесделать это!" Эти слова Ноль-Пять произнес в присутствии Ноль-Шесть. Сейчас он направил к Сакрэ-Кёр обоих; они будут казнены, если операция сорвется. Ноль-Один, Париж, не мог допустить появления еще одного пятна в своем послужном списке. Он долженвойти в узкий круг руководства Братством, завоевать уважение подлинных вождей движения, самого нового фюрера, которому он будет предан всей душой. Потому что он верит, искренне верит.

Он возьмет с собой в Булонский лес фотоаппарат, сделает много ночных снимков, чтобы доказать, что был там, — подтвердит это и сам аппарат, поскольку на каждом кадре отмечены дата и время. В случае необходимости это станет его прикрытием, хотя едва ли дойдет до этого.

Звонок заставил молодого главаря ликвидаторов вздрогнуть. Он снял трубку.

— Код назван правильно, — сказала телефонистка, — на линии малосольная икра.

— Герр доктор...

— Вы мне не позвонили! — закричал Герхард Крёгер. — Я здесь уже более трех часов, а вы так и не позвонилимне.

— Только потому, что мы разрабатываем стратегию. Если мои подчиненные не просчитались, мы достигнем цели, майн герр. Я предусмотрел все до мельчайших деталей.

— Ваши подчиненные?А почему не вы?

— Получена противоречивая информация, майн герр, она может оказаться очень опасной и в равной степени полезной. Я решил взять ответственность на себя.

— Ничего не понимаю!

— Я не могу объяснить этого по телефону.

— Почему? Враг не знает, кто я, а тем более, что я здесь, поэтому едва ли коммутатор отеля прослушивается. Вы должны сказать мне, что происходит!

— Два события происходят одновременно в течение часа. Передайте Бонну, что Ноль-Один, Париж, употребил все силы на то, чтобы контролировать оба, но не может быть в двух местах сразу. Поэтому он предпочел взять на себя то, что сопряжено с большим риском. Вот все, что я могу сказать вам, майн герр. Если я погибну не думайте обо мне плохо. Я должен идти.

— Да... да, конечно.

И молодой неофашист бросил трубку. Что бы ни произошло, он неуязвим. Он не спеша и с удовольствием поужинает в «Au Coin de la Famille» — «В кругу семьи», затем прогуляется до главных фонтанов Булонского леса, сделает никому не нужные фотографии и вернется на склад «Авиньон», где узнает свои перспективы: признание его заслуг в организации убийства, или смерть двух ликвидаторов. Их казнят за то, что они не сумели выполнить приказ.

Он искренне верил в то, что делал.

Дру расхаживал вокруг сверкающего фонтана в Булонском лесу, подсвеченного прожекторами, установленными под водой, и всматривался в лица гуляющих. Дру прибыл сюда около половины девятого, сейчас было почти девять, а он не видел ни одного знакомого лица, и никто не подходил к нему. Может, он неверно понял сообщение Карин? А может, те, кто прослушивал ее телефон, знали, что все надо понимать наоборот, тогда, как ему следовало выполнить инструкции точно? Нет, это исключено. Они с Карин слишком мало знали друг друга, чтобы играть в такие игры, не обладая опытом интуитивного общения в стрессовых ситуациях. Лэтем взглянул на часы: 9.03. Он сделал еще один круг и вернется в «Мезон руж».

— Американец! — Лэтем резко обернулся. Это была Карин в светлом парике, с забинтованной правой рукой. — Сверните влево, быстро -сделайте вид, будто мы с вами столкнулись. Человек справа фотографирует нас. Встретимся на северной аллее.

Лэтем подчинился ее указаниям, — ему стало легче оттого, что она здесь, но ее слова встревожили его. Он обошел фонтан в том же ритме, что и гуляющие, и наконец увидел справа выложенную плитами дорожку. Свернув на нее, он сделал тридцать — сорок шагов по зеленой аллее и остановился. Минуты через две появилась Карин... Неожиданно для самих себя они упали друг другу в объятия и стояли так некоторое время.

— Простите, — сказала де Фрис, мягко отстраняясь от него и зачем-то приглаживая забинтованной рукой свой светлый парик.

— А я не собираюсь извиняться, — с улыбкой сказал Дру. — Я уже два дня мечтал об этом.

— О чем?

— О том, чтобы обнять вас.

— А я просто обрадовалась, увидев; что вы в порядке.

— В полном порядке.

— И слава Богу.

— А как приятно обнимать вас. — Лэтем рассмеялся. — Знаете, леди, ведь вы сами навели меня на это. Вы же заявили в посольстве, что общаетесь со мной, поскольку находите меня привлекательным.

— Это не было осуществлением мечты, Дру. Это стратегически придуманное объяснениенаших отношений.

— Послушайте, но я ведь не Квазимодо!

— Нет, вы довольно крупный, не совсем нескладный малый, которого многие женщины несомненно находят весьма привлекательным.

— Но не вы.

— Мой интерес — в другом.

— Вы хотите сказать, что я — не Фредди, не несравненный Фредди де Ф.

— Второго Фредди быть не может.

— Значит ли это, что я еще не сошел с дистанции?

— С какой дистанции?

— Что я участвую в забеге, пытаясь снискать ваше расположение, пусть временное и совсем маленькое.

— Вы хотите переспать со мной?

— Ну, это дальняя цель. Учтите, что я американец из Новой Англии. Нам еще далеко до этого, леди.

— А вы еще и сочинитель!

— Кто?

— Я не называю вас лгуном — это было бы слишком грубо.

— Что-о?

— И к тому же жестокий: прижимаете — или как там это называется? — людей к стенке во время хоккея. О да, я слышала, Гарри мне рассказывал.

— Только если кто-то становился мне поперек дороги.

— А кто решал, что это так?

— Очевидно, я.

— Значит, я права. Вы — человек воинственный.

— Какое, черт побери, это имеет значение?

— Но в данный момент я благодарна судьбе, что вы такой.

— Почему?

— Вспомните мужчину с фотоаппаратом на другой стороне фонтана.

— Ну и что? Люди снимают вечерний Париж. Тулуз-Лотрек писал его, а теперь его снимают.

— Да нет, это же нацист, я это чувствую, я знаю.

—Как?

— По тому, как он стоит, как он... агрессивен.

— На таком основании серьезные выводы не делают.

— Так почему же он здесь? Многие ли фотографируют поздно вечером в Булонском лесу?

— Вот это уже другое дело. Где этот тип?

— Прямо напротив нас... вернее, был там. У южной аллеи.

— Стойте здесь.

— Нет, я пойду с вами.

— Чет побери, слушайтесь меня!

— Вы не можете мне приказывать!

— Пистолета у вас нет, а если бы и был, вы все равно не смогли бы им воспользоваться с забинтованной рукой.

— У меня естьоружие, и будь вы ненаблюдательнее, от вас бы не укрылось, что я левша.

— Что?

— Пошли.

Он побежали меж деревьев и достигли южной аллеи, которая вела к освещенному фонтану. Мужчина с фотоаппаратом, прямой как палка, все еще был там и вроде бы наугад снимал гуляющих. Лэтем тихо подошел к нему, крепко держа заткнутый за пояс пистолет.

— Развлекаетесь, фотографируя людей, которые не знают, что их снимают, — заметил Дру, хлопнув мужчину по плечу.

Ликвидатор резко обернулся и уставился на Дру. Глаза у него чуть не вылезли из орбит.

— Вы! -хрипло воскликнул он. — Да нет, это не тот!Ктовы?

— У меня есть к тебе вопросик. — Лэтем схватил мужчину за горло и прижал к стволу дерева. — Крёгер! — выкрикнул он. — Кто такой Герхард Крёгер?

Нацист быстро опомнился и двинул сапогом, стараясь попасть в низ живота Дру, но тот отскочил и увернулся от удара. Выхватив пистолет, он ударил рукояткой нациста в лицо.

— Сука ты этакая, ты меня выглядывал, да?

—Nein! — рявкнул нацист. По лицу его текла кровь, заливая глаза. — Вы не тот, что на фотографии.

— Но это кто-то на меня похожий, да? Лицо такого же типа, верно?

— Вы что, сумасшедший! — взвизгнул нацист и замахнулся, целясь Дру в шею, но тот схватил его за запястье и вывернул руку. — Я же только фотографировал! — И ликвидатор упал в кусты.

— А теперь, когда мы это установили, — сказал, с трудом переводя дух, Дру и сел верхом на нациста, — поговорим про Крёгера! — Лэтем прижал дуло пистолета ко лбу нациста, между глаз. — Говори, или я проделаю туннель в твоей голове!

— Я готов умереть!

— Вот и хорошо, потому что смерть твоя не за горами. У тебя пять секунд, Адольф... Одна, две, три... четыре...

— Nein!.. Крёгер здесь, в Париже. Он должен найти Шмеля!

— И ты решил, что это — я, так?

— Вы не Шмель!

— Ты прав, черт возьми: я не Шмель. А ну садись!

Как это получилось, Дру так и не понял, но только в правой руке нациста вдруг оказался большой револьвер. В эту минуту сзади неожиданно раздался громкий выстрел, голова нациста дернулась назад, и кровь залила шею. Карин де Фрис спасла Лэтему жизнь. Она бежала к нему по аллее.

— Вы в порядке? — крикнула она.

— Откуда у него взялся пистолет? -спросил ошарашенный Дру.

— Оттуда же, откуда и ваш, — ответила де Фрис.

— Что?

— Он выдернул его из-за пояса. Вы встряхнули его и велели сесть — вот тут-то я и увидела, как он сунул руку под пиджак.

— Как мне вас благодарить...

—Не благодарите, а действуйте.Люди разбегаются от фонтана во все стороны. Сейчас явится полиция.

— Пошли! — приказал Лэтем, сунул пистолет за пояс и вытащил из внутреннего кармана сотовый телефон. — В гущу деревьев... поглубже! — Они пробежали под темными кронами футов шестьдесят, и Дру поднял руку. — Достаточно, — сказал он, с трудом переводя дух.

— Где вы это раздобыли? — спросила Карий, указывая на еле различимый в темноте телефон.

— У антинейцев, — ответила Дру и набрала номер. — Они отлично соображают в технике.

— Но ведь кто угодно может подключиться к частоте переносного телефона, хотя в крайних случаях, наверно...

— Стэнли! -произнес Лэтем, прерывая ее. — Господи, опять то же самое! В Булонском лесу — сюда послали нациста следить за местностью и убрать меня.

— И?

— Он мертв: Карин пристрелила его, когда он пытался снести мне голову... Но, Стэнли, послушай, он сказал что Крёгер здесь, в Париже — приехал искать Шмеля!

— Откуда ты говоришь?

— Мы в лесу, недалеко от аллеи, ярдах в двадцати — тридцати от трупа.

— Вот что, — резко произнес Витковски. — Если можешь не попадаться на глаза полиции — а, черт, даже если и попадешься, — вынь все из карманов этого мерзавца и давай деру.

— Сделать так же, как с Гарри... — Голос Дру дрогнул.

— Теперь сделай это радиГарри. Если то, что ты сказал про Крёгера, не байка, только этот мерзавец и может привести нас к нему.

— Этот тип вдруг решил, что я — Гарри: он сказал, что у него есть фото.

— Ты теряешь время!

— А что, если явится полиция?

— Поговори с ними официальным тоном и постарайся выйти из положения. Если не сработает, этим займусь я, хотя мне бы не хотелось официально вмешиваться. Действуй!

— Я позвоню тебе позже.

— Лучше раньше, чем позже.

— Пошли, — сказал Лэтем и, взяв Карин за руку, потянул ее к аллее.

— Назад, туда? -воскликнула пораженная де Фрис.

— Приказ полковника. И действовать надо быстро...

— Но полиция!..

— Я знаю, так что надо поспешить... Придумал! Вы остаетесь на аллее и, если появится полиция, делаете испуганный вид — на это не нужно большого таланта, тем более что вы напуганы не меньше меня. Скажите им, что ваш приятель зашел в лес облегчиться.

— Вполне возможная ситуация, — согласилась Карин, поспешая за Лэтемом. — Скорее американская, чем французская, но вполне возможная.

— А я оттащу нашего неудавшегося убийцу в лес и обчищу. Кстати, у него часы получше моих — я их тоже приберу.

Они добрались до аллеи; у фонтана почти никого уже не было, лишь несколько любопытных болтались поблизости, поглядывая в аллеи и явно поджидая полицию. Дру оттащил труп в кусты и вынул все содержимое из карманов. Пистолет, едва не убивший его, Дру оставил: оружие ничего им не скажет. Покончив с этим, Дру поспешно вернулся в аллею, где его ждала Карин; в этот момент от фонтана послышались крики:

— Les gendarmes, les gendarmes! De 1'antre cote!

— Ou?

— Ou done?[66]

— Где?

— Да где же? (фр.)

По счастью, отвечая двум полицейским, зеваки показывали в разные стороны, в частности — на несколько тенистых дорожек. Полицейские разделись и побежали по аллеям. Лэтем и Карин только этого и ждали: миновав открытое место возле фонтана, они устремились по северной аллее и наконец очутились в летнем саду с небольшим искусственным прудом, где в свете прожекторов величественно плавали белые лебеди. Заметив пустую скамейку, де Фрис и Лэтем рухнули на нее. Карин сорвала с головы светлый парик и сунула его в сумку.

— Как только я отдышусь, позвоню Витковски, — сказал Дру. — Как ваша рука? Болит?

— Сейчас самое неподходящее время думать о моей руке. Пожалуйста, позвоните полковнику.

— О'кей. — Лэтем снова достал из кармана сотовый телефон и набрал номер — при свете прожекторов цифры были отчетливо видны. — Стэнли, мы добрались до него и все сделали, — сказал он.

— А кое-кто не добрался, — заметил полковник. — И мы понятия не имеем, как, черт побери, это произошло.

— О чем ты?

— Об этом ублюдке, которого я сегодня в пять утра тайно посадил в военный самолет, вылетавший в Вашингтон.

— Что же с ним случилось?

— Он прибыл на авиабазу «Эндрюс» с три тридцать утра по вашингтонскому времени — тьма, кстати, стояла кромешная. Когда он под военным конвоем шел в зал ожидания, его застрелили.

— Как жеэто произошло?

— На одной из крыш сидел снайпер со сверхмощным ружьем с инфракрасным оптическим прицелом.

— Кто охранял его?

— Откуда я знаю кто! Как мы условились, я передал старшим офицерам Тэлбота совершенно секретное сообщение: что мы захватили настоящего нациста, время его прилета и все прочее.

— Ну и?

— Кто-то нанял убийцу.

— Итак, что же мы делаем?

— Сужаем круг. Мы знаем про компьютеры «АА-ноль», а теперь в нашем списке появились фамилии четырех или пяти замов директора. Вот как это делается, малыш: закрываешь двери одну за другой, пока в комнате не останется открытой всего одна или две.

— А что же будет теперь со мной, с Парижем?

— Это игра в кошки-мышки, не так ли? Крёгер хочет найти Гарри, то есть тебя, не меньше, чем ты его.

— Похоже, что так. Но почему?

— Мы это узнаем, когда схватим его.

— Не очень-то ты меня успокоил...

— А я и не собираюсь тебя успокаивать. Я хочу, чтобы ты день и ночь делал стойку.

— Большое спасибо, Стэнли.

— Принеси мне все, что ты подобрал... Итак, встречаемся у меня через час, и трижды смени машину.

Глава 15

Пламя взвивалось вверх, освещая тьму. Огромный Ваклабрюкский комплекс был почти закончен, включая большое поле на склоне холма, где умещались полторы тысячи приверженцев Братства со всего света. В эту безоблачную ночь свет факелов озарял большую естественную арену, растекаясь по ее краям и концентрируясь перед помостом на вершине холма, где стоял стол в пятьдесят футов длиной. За ним сидели лидеры. В центре стола стоял микрофон, подключенный к громкоговорителям, а позади стола на высоких шестах колыхались под ветром в свете прожекторов кроваво-красные с черным знамена «третьего рейха». Однако свастику перечеркивала белая молния, ибо это было знамя «четвертого рейха».

Выступило уже немало ораторов, одетых в военную форму нацистской Германии. Их речи аудитория встретила с фанатическим восторгом и ликованием. Наконец к микрофону подошел предпоследний оратор. Вцепившись в пюпитр, он обвел горящими глазами тесные ряды слушателей и заговорил спокойно и властно:

— Сегодня вы все слышали крики тех, кому мы нужны. Эти люди во всем мире требуютнас, настаивают, чтобы мы взяли меч и навели порядок, очистили расы и выбросили на свалку весь человеческий и идеологический мусор, который засоряет цивилизованный мир. И мы к этому готовы.

От грохота аплодисментов и воплей одобрения содрогнулась земля, и гул прокатился по окрестным лесам: Человек в форме поднял руки, призывая к молчанию, все быстро успокоились, и он продолжал:

— Но руководить нами должен Зевс,фюрер более сильный, чем предыдущий, — не интеллектуально, ибо по глубине философской мысли Гитлер непревзойден, но по силе и решимости. Новый лидер должен сокрушать робких и не прислушиваться к осторожным речам военных интеллигентов, уничтожать врагов идеи расового превосходства и повести нас в атаку, когда придет время! Исторически доказано, что, если бы «третий рейх» оккупировал Англию, когда Гитлер приказал это сделать, мы жили бы сегодня в совсем другом, лучшем мире. Привилегированный корпус юнкеров-дилетантов убедил его не делатьэтого. Наш новый лидер, наш Зевс,никогда не уступит подобным трусам... Однако — и я знаю, как это вас разочарует, — еще не время открыть вам, кто этот человек. Поэтому он записал на пленку свое послание ко всем вам.

Оратор выбросил вверх правую руку в нацистском салюте. Рука опустилась, и тотчас из громкоговорителей зазвучал голос: странный, низкий и режущий слух. Истерические ноты вызывали в памяти речи Гитлера, но на этом сходство кончалось. Говоривший больше отвечал требованиям своего времени: выкрикам предшествовали трезвые рассуждения, высказанные медленно, холодным тоном; вслед за тем он взвизгивал, чтобы усилить эмоциональное впечатление. В отличие от Гитлера, он не произносил своих обличении на одной пронзительной ноте — он играл на контрастах, временами доверительно обращаясь к аудитории, несомненно понимавшей, к чему он клонит, и награждавшей его одобрительными возгласами, подтверждающими правильность его суждений. Век Водолея давно прошел — наступил век Манипулятора.

"Мы стоим у истоков, и будущее принадлежит нам!Но ведь вы это знаете, не так ли? Вы все, кто неустанно трудится здесь, в стране наших отцов, и в чужих странах, вы же видите, что происходит! И разве это не великолепно?Идеи, которые мы несем, не просто принимают — их жаждут, впитывают души и умы людей повсюду — вы это видите, слышитеи знаете!Я далеко от вас, но я слышу вас и принимаю вашу благодарность, хотя не считаю, что заслуживаю ее. Я всего лишь вашголос — голос людей всего мира, справедливо недовольных происходящим. Надеюсь, вы все понимаете, насколько тяжело наблюдать, как низшие расы заставляют нас расплачиватьсяза то, что они — низшие! Как трудолюбивых людей лишают плодов их тяжкого труда те, кто не желает и не способен работать или слишком безумен, чтобы даже пытаться что-то сделать! Разве должны мы страдать из-за их лени, тупости или безумия? А если нерадивые, тупые и безумные станут править миром, они лишат нас нашего морального превосходства, подавят нас своей численностью,опустошат наши закрома во имя человеколюбия! Однако какое это человеколюбие, друзья мои, ведь все они подонки!..

Но они не смогут этого сделать — и не сделают, потому что будущее принадлежит нам!

Наших врагов повсюду охватывает все большее смятение, они растеряны перед лицом того, что надвигается на них, не знают, кто с нами, кто нет, а в глубине души они приветствуют наш прогресс, даже если и отрицают наши идеи. Идите же вперед, мои солдаты. Будущее принадлежит нам!..

Снова загремели аплодисменты, и огромный, расчищенный в лесу стадион огласили звуки гимна «Horst Wessel»[67], исполняемого оркестром. Между тем в заднем ряду двое мужчин, аплодировавших и кричавших вместе со всеми, стали тихо переговариваться, опознав один другого по подбритым бровям.

— Безумие! — сказал по-английски француз.

— Весьма похоже на речи Гитлера, которые мы видели в кинохронике, — добавил чиновник голландского министерства иностранных дел.

— Думаю, вы не правы, мсье. Этот фюрер вызывает куда больше доверия. Он не навязывает своих взглядов толпе, оглушая ее криками. Он ведет людей к своей цели, задавая по видимости вполне резонные вопросы. Потом вдруг взрывается и сам дает ответы, которые хотят услышать от него. Он мыслит динамично — право же, это очень умно.

— А ктоон, как вы думаете?

— Полагаю, это может быть кто угодно из крайне правых в бундестаге. Согласно указаниям, я записал его речь, чтобы в нашем департаменте могли наложить его голос на имеющиеся у нас образцы голосов, если, конечно, нелепая маленькая машинка в моем кармане справилась со своей задачей.

— Я не связывался со своей конторой уже больше месяца, — заметил голландец.

— Надо все-таки отдать должное нашим начальникам. Сателлиты выявили эту вырубку в лесу так же, как почти тридцать лет назад самолеты увидели из стратосферы ракеты на Кубе. Наше начальство не приняло официальных объяснений, что это-де убежище очередной дальневосточной религиозной секты. И оказалось право. — А у нас были убеждены, что затевается хитроумная интрига, когда здесь стали набирать иностранных строительных рабочих.

— Я работал простым плотником, а вы?

— Электриком. У моего отца magasin electrique[68]в Лионе. Я работал там до отъезда в университет.

— Теперь нам надо убираться отсюда, но боюсь, это будет нелегко. В этом комплексе все устроено как в старом концлагере — проволочные заграждения, вышки с автоматчиками и все прочее.

— Потерпите, мсье, мы найдем способ удрать. Встретимся за завтраком в шестой палатке. Должны же мы найти какой-то выход.

Мужчины вдруг обнаружили, что окружены людьми в форме со свастикой, перечеркнутой белым зигзагом молнии, — эмблемой «четвертого рейха».

— Достаточно услышали, майн герр? — спросил офицер, отделившись от других. — Думаете, вы такие умные, nein? Даже беседуете по-английски. — И он показал маленькое электронное подслушивающее устройство, каким обычно пользуется полиция и разведка. — Замечательный механизм, — продолжал офицер. — Можно нацелиться, скажем, на двух человек в толпе и услышать каждое их слово, исключив все посторонние звуки. Великолепно... Мы следили за вами с того момента, как вы появились среди наших привилегированных гостей,упорно утверждая, что приглашены... Неужели вы считаете нас такими безмозглыми? Неужели, вы в самом деле думали, что у нас в компьютере нет списков приглашенных? Не обнаружив вас, мы проверили списки иностранных рабочих. И что же мы нашли? Догадываетесь, конечно. Мрачного голландца-плотника и на редкость раздражительного француза-электрика... Mit Romrnen! Macht schnell![69]Мы немного побеседуем — к сожалению, не в самых лучших условиях, а потом ваши бренные останки упокоятся в глубокой траншее вместе с червями и трухой.

— Вы понаторели в таких расправах, не так ли?

— Должен сказать, голландец, что, к сожалению, меня тогда не было и я в них не участвовал. Но наше время придет, я еще возьму свое.

* * *

Витковски, Дру и Карин сидели за столом на кухне у полковника в его квартире на рю Диан. На столе было разложено содержимое карманов нациста.

— Недурно, — заметил ветеран армейской разведки, рассматривая вещи. — Вот что я вам скажу, — продолжал он. — Этот мерзавец не ожидал столкнуться с неприятностями в Булонском лесу.

— Почему ты так считаешь? — спросил Лэтем, указывая на свой пустой стакан.

— Подумайте сами. — Полковник поднял брови и кивнул в сторону бара. — В этом доме я наливаю только первые стаканы, а потом каждый делает это сам. Дамы составляют исключение. Кстати, спроси у дамы, осел.

— Ты оскорбляешь меня. — Дру поднялся и посмотрел на Карин.

Та покачала головой.

— Что... что?

—Не обращайте внимания, полковник, он как ребенок, — вмешалась де Фрис. — И пожалуйста, ответьте на его вопрос. Почему вы сказали: «недурно» — ведь нет ни бумаг, ни удостоверения личности?

— Улов действительно хороший. Лэтем сам бы вам это сказал, если бы не лакал спиртное, а посмотрел на то, что принес.

— Я же сделал всего одинглоток, Стош! И должен добавить, черт побери, я его заслужил.

— Знаю, милый, все равно ты не просмотрел как следует того, что принес.

— Нет, просмотрел. Когда ты раскладывал все это на столе. Итак, чем мы располагаем? Коробок спичек из ресторана «В кругу семьи»; квитанция из чистки на авеню Георга Пятого на имя «Андрэ» ничего нам не дает; золотой зажим для денег с выгравированными на нем, по-видимому, нежными словами на немецком; еще одна квитанция на получение покупки, оплаченной по кредитной карточке на безусловно вымышленное имя и с липовым номером. А может, то и другое так глубоко засекречено, что на выяснение, которое, конечно, заведет нас в тупик, уйдет не один день. Банк платит, а торговцам ничего больше и не нужно... Остальное — твоих прав — я не рассматривал, но ведь на всю операцию у меня ушло примерно восемь секунд. Что еще,полковник?

— Я уже сказал миссис де Фрис, что не отрицаю твоих заслуг. Пожалуй, даже у тебя ушло на это не восемь секунд, а по моим подсчетам скорее пять, ибо тебе слишком быстро захотелось выпить.

— Потрясающе! — воскликнула Карин. — Но, значит, вы нашли что-то еще?

— Всего два предмета: еще одну квитанцию, тоже на имя «Андрэ», на починку ботинок в магазине, где шьют обувь на заказ, и смятый входной билет в луна-парк близ Неии-сюр-Сен, — билет бесплатный.

— Вот этого я не видел! — заявил Лэтем, наливая себе в стакан.

— Эти две бумажки вам что-то говорят?

— Обувь — штука весьма характерная, миссис де Фрис...

— К чему такая официальность, сэр. Меня вполне устроит Карин.

— Хорошо, Карин. Так вот, магазин, который шьет обувь на заказ, придает ей определенную форму и фасон. Когда человек идет чинить обувь в такой магазин, обычно это значит, что он там уже бывал, если это, конечно, не приезжий. Иными словами, он ходит к определенному сапожнику, вы следите за ходом моей мысли?

— Еще бы! А луна-парк?

— Почемуему дали бесплатный билет? — спросил Дру. — Я и впрямь не заметил этих бумажек, Стош.

— Знаю, хлопчик, но вовсе не хочу сказать, что я выше классом, чем ты, но ведь вот они.

— Итак, завтра утром мы наваливаемся на сапожника и на того, кто раздает бесплатные билеты в луна-парке, что не совсем во французской традиции. Господи,до чего же я устал! Поехали домой... Нет,стойте-ка! А как насчет ловушки, которую вы устроили у Сак-рэ-Кёр?

— Какой ловушки? — спросил удивленный Витковски.

— Ну той самой!Встречи с курьером у фуникулера наверху.

— Первый раз слышу. — Мужчины посмотрели на Карин. — Это вашазатея?

— Я так делала много раз для Фредди, — сказала Карин, смущенно улыбаясь. — Он бывало говорил: «Придумай что-нибудь, чем глупее, тем лучше: мы ведь все дураки».

— Постойте, — сказал Витковски, покачав головой, и посмотрел на Дру. — Ты уверен, что никто сюда за вами не последовал?

— Пропущу оскорбление мимо ушей и отвечу тебе как профессионал. Нет, сукин ты сын, потому что я не менял три раза машину, ибо за этим можно проследить с помощью электронного устройства, о чем ты, неандерталец, конечно, не знаешь. Мы пересаживались под землей, в метро, и не три, а пятьраз. Усек?

— Ох, как мне нравится твоя злость! Моя мамаша, святая полька, всегда говорила: если человек разозлился, значит, он сказал правду. Только такому и можно верить.

— Отлично. А теперь могу я вызвать такси, чтобы нас отвезли домой?

— Нет, вот этого ты сделать, милый, не можешь. Раз никто не знает, где вы, здесь и оставайтесь. У меня есть комната для гостей, а тут стоит отличный диван... Подозреваю, что ты, малыш, уляжешься на диван, и буду очень тебе признателен, если ты не выхлещешь все мое виски.

* * *

Обозленные ликвидаторы вернулись в штаб, напрасно проведя время у Сакрэ-Кёр. Их встретили удивленным молчанием. Это еще больше распалило убийц.

— Нидуши! — плюнув, произнес парижский Ноль-Пять, плюхнувшись на стул возле большого стола. — Ни одного мужика или бабы, хоть отдаленно похожих на контакт! Нас заманили — мы глупо потратили время, а к тому же рисковали.

— А где наш замечательный лидер, Ноль-Один? — спросил второй у трех ликвидаторов, не покидавших помещения. — Может, он сейчас занят: меняет мокрые ползунки, но ему придется кое-что нам объяснить. Ведь если нас заманили, значит, конечно же, и засветили!

— Его нет, — устало сказал один из убийц.

— Что ты несешь? -воскликнул Ноль-Пять, — резко выпрямляясь на стуле. — Ему же должны были в десять звонить из Бонна. Не мог ведь он не прийти!

— Его тут не было, и никто не звонил, — отозвался другой.

— А может, ему позвонили по его личному телефону?

— Нет, — отрезал убийца Ноль-Два. — Увидев, что он не появился, я пошел в его вонючую каморку и проторчал там с половины десятого до без четверти одиннадцать. — Ноль-Пять поднялся и уперся руками в Стол. — Его сегодняшнее поведение Недопустимо, я так и скажу Бонну. Нашу группу отправили на липовое задание, связанное с риском...

— Но мы же все слышали пленку из посольства, — перебил его Ноль-Два. — И решили, что за это надо браться в первую очередь.

— Конечно, мы согласились — я первый вызвался. Но вместо того чтобы возглавить ударную группу, наш Первый отправился в Булонский лес, сказав, что оттуда успеет вернуться к телефонному звонку из Бонна. Никакого звонка не было, и его тоже нет. Хотелось бы выяснить, в чем дело.

— Не у кого, — проговорил ранее молчавший ликвидатор. — А вот другой звонок был — от нашего информатора в американском посольстве.

Группа, ходившая к Сакрэ-Кёр, насторожилась.

— Но ему же запрещено напрямую связываться с нами, — снова заговорил Пятый, — особенно по телефону.

— Он считал эту информацию безотлагательной.

— И в чем же дело? — спросил Третий.

— Проблема в полковнике Витковски.

— Координаторе, — уточнил Второй. — Его впечатляющие связи в Вашингтоне известны нашему... тем, кому это должно быть известно.

— Ну так что? — настаивал Пятый.

— Наш человек посидел в автомобиле под окнами квартиры полковника на рю Диан. Сработал инстинкт, а также перехват телефонного разговора вдовы Фредерика де Фрис из отдела документации и справок.

— И?

— Час назад в дом вбежали мужчина и женщина. Они держались в тени, и наш человек не мог их хорошенько разглядеть, но ему показалось, что мужчину он знает. А женщина — вдова де Фриса.

— Значит, мужчина — Лэтем! -воскликнул Пятый. — Она и Гарри Лэтем — это не может быть никто другой. Поехали!

—Зачем? — скептически спросил Ноль-Два.

— Чтобы прикончить его и доделать то, что не сумел организовать Первый.

— Но обстоятельства-то другие, а послужной список полковника убеждает в том, что дело это крайне опасное. Поскольку нет Ноль-Первого, я предлагаю получить разрешение из Бонна.

— А я считаю, что звонить не надо, — возразил Шестой. — Мы уже провалились у Сакрэ-Кёр, зачем же еще подставляться? Если мы его убьем, о провале забудут, пусть даже всем нам придется перебраться в другие места...

— А если завалим дело?

— Ответ очевиден, — сказал один из тех, кто ходил к Сакрэ-Кёр, и дотронулся правой рукой до пистолета, а левой — до воротника рубашки, где были зашиты три капсулы с цианистым калием. — У нас могут быть разногласия, даже споры, но нас объединяет преданность Братству, вера в «четвертый рейх». Никто не должен забывать о нашей клятве.

— Никто и не забывает, — заметил Второй. — Значит, ты согласен с Шестым? Едем на рю Диан?

— Еще бы! Надо быть идиотами, чтобы не поехать.

— Если мы сообщим Бонну, что прикончили троих, они нас только похвалят, — добавил Пятый. — И сделаем все без Ноль-Первого, который достаточно нас подводил. Когда вернется, пусть держит ответ перед нами — не только перед Бонном. Думаю, в лучшем случае его отзовут.

— Видно, тебе очень хочется покомандовать? — заметил Второй, устало оглядев внушительную фигуру Пятого.

— Да, — ответил тридцатилетний ликвидатор. — Я старше и опытнее всех вас. А он — юнец и псих, который принимает необдуманные решения и совершает безответственные поступки. Я должен был получить этот пост еще три года назад, когда нас сюда послали.

— Почему ж тебя не назначили? Ведь все мы психи, так что это не в счет, да?

— Какого черта, что ты несешь? -разозлился другой ликвидатор и метнул взгляд на Ноль-Второго.

— Я тоже считаю, что все мы психи. Мой отец — дипломат, я жил в пяти странах и своими глазами видел то, о чем вы знаете только понаслышке. Мы правы, абсолютно правы.Слабые люди, неполноценные в умственном и расовом отношении, просачиваются повсюду в правительство — только слепые этого не видят. Не надо быть историком, чтобы понимать, что интеллектуальный уровень всюду падает. Вот потому-томы и правы... Но этот разговор начался с моего вопроса Пятому. Почему, дружище, Ноль-Один был выбран нашим главарем?

— Не знаю.

— Давай я попробую объяснить. В каждом движении должны быть свои фанатики, ударные части, подверженные лихорадке безумия, которое побуждает их кидаться на непреодолимые баррикады и делать заявления, которые разносятся по всей стране. Затем они отступают на второй план, и их место занимают — или должнызанимать — люди более высокого порядка. «Третий рейх» допустил серьезную ошибку, позволив ударным частям, подонкам, контролировать нацию.

— А ты философ. Второй!

— Философские идеи Ницше всегда мне нравились, особенно его доктрина о совершенствовании через самоутверждение и прославление моральных достоинств вождей.

— Слишком уж ты для меня ученый, — сказал Ноль-Шесть, — но такое я слышал и раньше.

— Конечно, слышал, — улыбнулся Второй. — Варианты того, что я слышал, вбивали нам в башку.

— Мы теряем время, — заметил Пятый и, слегка прищурясь, посмотрел на Второго. — Так ты, значит, философ? Я еще ни разу не слыхал, чтобы ты столько говорил, особенно о таких вещах. Ты ведь сейчас неспроста так заговорил, да? Может, считаешь, что это ты должен возглавить нашу парижскую команду?

— О нет, ошибаешься. Я для этого не гожусь. Все, что у меня есть, — знания, а практического опыта никакого, да и молод я.

— Но ведь есть еще кое-что...

— Действительно есть. Пятый, — прервал его Второй, глядя на него в упор. — Когда возникает наш рейх, я не намерен отступать в тень... как, впрочем, и ты.

— Мы друг друга понимаем... Ну вот что: я отбираю команду, которая пойдет на рю Диан — шесть человек. Двое останутся здесь на всякий случай.

Отобранная шестерка поднялась из-за стола, трое пошли переодеться в черные свитеры и штаны, а трое других принялись изучать большую карту Парижа, сосредоточив внимание на улицах вокруг рю Диан. Когда переодевшиеся вернулись, команда проверила оружие и по приказу Ноль-Пятого взяла оборудование. Тут раздался телефонный звонок.

— Нет, это просто невыносимо! — взвизгнул доктор Крёгер. — Я доложу, что все вы ни на что не способны и не желаете поддерживать связь с высшим представителем Братства!

— Тогда вы окажете себе плохую услугу, майн герр, — спокойно произнес Ноль-Пять. — Еще до рассвета мы прикончим дичь, за которой вы охотитесь, и еще два объекта — Бонну приятно будет узнать, что это вы нацелили нас на них.

— Это мне обещали почти четыре часа тому назад! Что случилось? Яхочу поговорить с этим наглым молодым человеком, который называет себя вашим лидером!

— Я бы охотно позвал его, майн герр. — Пятый тщательно подбирал слова, — но увы, мы потеряли связь с Ноль-Первым. Он решил пойти по второстепенному следу, весьма сомнительному, и не установил с нами связи. Он задерживается уже на два часа.

— Весьма сомнительному следу? Он сказал, что идет на большой риск. Может, с ним что-то случилось?

— В прелестном Булонском лесу, майн герр? Едва ли.

— А что же произошло там, куда ходили вы?

— Это была ловушка, майн герр, но моя команда, команда Ноль-Пятого, избежала ее. Однако это привело нас к третьему объекту, который раньше был вне подозрений и за которым мы сейчас пойдем.

Еще до восхода солнца у вас будет доказательство смерти главного объекта, а также и того, что убийство выполнено соответственно заданию. Я, Ноль-Пять, лично доставлю вам фотографии.

— Ваши слова меня несколько успокоили — кажется, я разговариваю с разумным человеком, а не с этим проклятым юнцом со взглядом кобры.

— Он молод, майн герр, но физически хорошо натренирован в нашем деле.

— Без головы на плечах это все ничего не стоит!

— Готов согласиться с вами, майн герр, но он мой начальник, так что пусть этот разговор останется между нами.

— Это сказали не вы, а я. Вы только согласились с моим выводом... Какой у вас номер? Пять?

— Да, майн герр.

— Принесите мне фотографии, и Бонн узнает о ваших заслугах.

— Вы очень добры. А нам пора.

* * *

Стэнли Витковски сидел в темноте у окна и вглядывался в ночную улицу. Его широкое, изрезанное морщинами лицо было бесстрастно; порой он подносил к глазам бинокль с инфракрасными стеклами. Внимание полковника сосредоточилось на машине, стоявшей у дальнего правого угла квартала, на другой стороне, не более чем в сотне футов от его дома. Ветеран заметил, что на переднем сиденье кто-то сидит — уличный фонарь внезапно высветил лицо. Оно то появлялось в свете фонаря, то исчезало в тени; казалось, человек поджидал кого-то и высматривал что-то на противоположной стороне. Полковник почувствовал стеснение в груди — такое ощущение возникало у него сотни раз в прошлом. Это было предупреждение, которое — по мере того, как будут идти минуты или часы, — подтвердится или окажется напрасным.

Вдруг ситуация начала развиваться. Лицо снова появилось в свете фонаря, но на сей раз он прижимал телефонную трубку к правому уху. Человек был несомненно возбужден и раздражен; наклонив голову, он посмотрел на верхние этажи дома, где жил Витковски. Затем со злостью или разочарованием бросил трубку. Этого для полковника было достаточно. Он встал с кресла, быстро вошел в гостиную и закрыл за собой дверь. Дру и Карин сидели на диване, к удовольствию полковника, в разных его концах: Витковски не любил, когда служебные отношения смешивались с личными.

— Привет, Стэнли, — сказал Дру. — Опекаешь нас? Тебе незачем волноваться. Мы беседуем о ситуации после «холодной войны», и дама не испытывает ко мне никакой любви.

— Я этого не говорила, — тихо рассмеявшись, возразила Карин. — Вы не сделали ничего такого, за что мне вас не любить, напротив, я восхищаюсь вами.

— Перевожу: я был сражен наповал, Стош.

— Будем надеяться — фигурально, — холодно ответил полковник.

Дру насторожился.

— Что-то не так?

— Вы сказали, молодой человек, что за вами не было «хвоста».

— Конечно. Откуда же ему взяться?

— Не знаю, но на улице в машине сидит человек, который заставляет меня в этом усомниться. Он только что говорил по телефону и то и дело посматривал сюда.

Дру быстро поднялся с дивана и направился к двери в спальню Витковски.

— Выключи свет, прежде чем войти туда, дуралей, — рявкнул Витковски. — Нельзя, чтобы в том окне заметили свет. —Карин протянула руку и выключила стоявший возле нее торшер. — Молодец девочка, — сказал разведчик. — Инфракрасный бинокль лежит на подоконнике, и пригнись так, чтобы быть подальше от стекла. Машина стоит на углу.

— Хорошо.

Лэтем исчез в спальне, оставив Карин и Витковски в темноте, — только свет уличных фонарей проникал в комнату.

— Вы и впрямь встревожены? — спросила Карин.

— Слишком давно я этим занимаюсь, чтобы не встревожиться, — ответил полковник, — как и вы.

— Но это может быть ревнивый любовник или перебравший муж, который боится вернуться в таком виде домой.

— Это может быть и голубой, пытающийся найти подушечку получше.

— Я не острила, и вам тоже едва ли стоит шутить.

—Простите. Я серьезен. Повторю, что сказал однажды в Вашингтоне мой знакомый Соренсон — назвать его «другом» не могу, ибо я не принадлежу к его кругу, — так вот его слова: «Слишком быстро развиваются события и слишком сложно». И он прав. Мы считаем, что подготовились, а на деле совсем не готовы. Новое нацистское движение вылезает из грязи, как осколки металла из помойки, — что-то настоящее, а что-то вовсе и не металл, просто случайно блеснуло. Кто причастен к этому движению, а кто нет? Как это выяснить, не проверив всех и не заставив невиновных доказывать, что они чисты?

— Но они не смогут этого сделать, если обвинение вынесено.

— Очень точно замечено, леди. Я это пережил, мы потеряли десятки глубоко и средне засекреченных агентов. Наши люди сами раскрывали себя, подыгрывая политическим деятелям и журналистам-расследователям, ни один из которых не знал правды.

— Вам, наверное, тяжело пришлось...

— В заявлениях об отставке обычно встречались такие фразы: «Я этого не заслужил, капитан» или майор. Или: «Да по какому праву вы калечите мою жизнь?» И самое страшное: «Если ты, сукин сын, не оправдаешь меня, я вытащу на свет всю твою операцию». Я подписал, должно быть, пятьдесят или шестьдесят «конфиденциальных записок», утверждая, что такие-то лица — чрезвычайно ценные оперативные работники разведки, хотя многие из них этого вовсе не заслуживали.

— Конечно, после того, через что они прошли.

— Скажем: возможно, не заслуживали, однако теперь многие из них зарабатывают раз в двадцать больше меня в частном секторе благодаря своему легендарному прошлому. Несколько самых тупых, которые не могли разобрать код на коробке с кукурузными хлопьями, возглавляют службу безопасности крупных корпораций.

— По-моему, это называется «туфта», как говорят американцы.

— Конечно. И все мы этим занимались, во всяком случае на бумаге. Шантаж нынче в моде — он сверху донизу, моя дорогая.

— А почему вы не подали в отставку, полковник?

— Почему? — Витковски опустился на стул, не сводя глаз с двери в спальню. — Скажем так, как бы архаично это ни звучало: то, что я делаю, я делаю хорошо, чего нельзя сказать о моем характере, — коварство и подозрительность не самые лучшие черты, но если над ними поработать и заставить служить моему делу, они могут стать ценным приобретением. Американский предприниматель Уилл Роджерс как-то сказал: «В жизни не встречал человека, который был бы мне неприятен». А я утверждаю, что не встречал человека, который не вызывал бы у меня подозрения. Возможно, это объясняется тем, что я — европеец, моим европейским наследием. Я ведь по происхождению поляк.

— А Польшу, так много давшую искусству и науке, предавали чаще, чем других, — заметила Карин.

— Наверное, моя подозрительность этим отчасти и объясняется. Пожалуй, она врожденная.

— Фредди доверял вам.

— Хотелось бы и мне отвечать ему тем же. Но я никогда не доверял вашему мужу. Он был как запальный шнур, который я не мог контролировать и вовремя потушить. Его смерть от рук Штази была неизбежна.

— Он же оказался прав, — возразила Карин, повышая голос. — Сотрудники Штази и подобные им стали сейчас становым хребтом нацизма.

— Ваш муж действовал неверными методами, его ненависть была направлена не на тех. Его раскрыли, а затем убили. Он не хотел меня слушать.

— Знаю, знаю. Он и меня не слушал... А под конец и вообще перестал считаться с нашим мнением.

— Не понимаю.

— Фредди проявлял нетерпимость не только ко мне, а ко всем, кто ему возражал. Он был очень сильным — его тренировали ваши коммандос в Бельгии — и считал себя неуязвимым. Под конец он превратился в такого же фанатика, как и его враги.

— Значит, вы понимаете, почему я никогда не доверял вашему мужу.

— Конечно. Последние месяцы нашей жизни в Амстердаме я бы не хотела пережить снова.

Внезапно дверь в спальню Витковски распахнулась, и на пороге появился Лэтем.

— Наша взяла! — воскликнул он. — Ты был прав, Стэнли. Этот мерзавец внизу на улице — это Рейнольдс. Алан Рейнольдсиз центра связи.

— Кто?

— Сколько раз ты бывал в центре связи, Стэнли?

— Не знаю. Раза три-четыре за последний год.

— Это «крот».Я видел его лицо.

— Значит, что-то затевается, и надо принять контрмеры.

— Что будем делать и с чего начнем?

— Миссис де Фрис... Карин... пройдите, пожалуйста, в мою спальню, к окну, и говорите нам, что происходит на улице.

— Бегу, — сказала Карин, вставая с дивана и направляясь в спальню полковника.

— А теперь что? — спросил Дру.

— Яснее ясного, — ответил Витковски. — Приготовить оружие.

— У меня есть пистолет-автомат с полной обоймой. — И Лэтем вытащил из-за пояса оружие.

— Я дам тебе ещё один с дополнительной обоймой.

— Ты, значит, ожидаешь худшего?

— Я этого ожидаю уже почти пять лет, а твою квартиру потому и разгромили, что ты этого не ожидал.

— Ну, у меня есть такое приспособление, которое не даст открыть дверь.

— Прекрасно. Но если мерзавцы пошлют за тобой двоих-троих, хотелось бы отправить парочку в Вашингтон. В возмещение за того, которого они лишились.

Полковник подошел к большой литографии, висевшей на стене, и сдвинул ее — за ней оказался большой сейф. Открыв его, он вынул два пистолета и «узи», который пристегнул к поясу. Один из автоматов он бросил Дру — тот его поймал, но обойму поймать не сумел, и она грохнулась на пол.

— Почему ты не бросил мне все сразу? — раздраженно спросил Дру, нагибаясь за обоймой.

— Хотел проверить твою реакцию. Неплохая. Не слишком хорошая, но и не плохая.

— Ты и на бутылке поставил отметину?

— Зачем? Вместе с тем, что осталось в твоем стакане, ты выпил, может, унции две за последний час. Мужик ты крупный, как и я, так что такое количество на тебя не повлияет.

— Спасибо, мамочка. А теперь чтомы, черт возьми, будем делать?

— Почти все уже сделано. Надо только включить наружные средства защиты. — Витковски прошел на кухню, открутил хромированный вентиль в центре мойки, сунул руку в трубку и вытянул оттуда две проволочки с пластиковым колпачком на конце каждой. Сломав колпачки, он соединил проволочки — раздалось пять громких гудков. — Ну вот и все, — сказал полковник, прикрутил вентиль и вернулся в гостиную.

— И что теперь, о Кудесник?

— Для начала мы обезопасили пожарные лестницы — в этих старых домах их две: одна у моей спальни, другая там, в алькове, который я именую библиотекой. Мы на третьем этаже, а всего в доме — семь. Включив внешние средства защиты, я поставил под ток лестницы между верхом второго этажа и низом четвертого — вольтаж достаточный, чтобы человек потерял сознание, но не умер.

— А что, если эти мерзавцы поднимутся по обычной лестнице или сядут в лифт?

— Конечно же, следует уважать покой и гражданские права соседей. На моем этаже еще три квартиры. Моя — слева по фронтону, дверь в двадцати футах от соседа слева. Ты, наверное, не заметил, но возле моей двери лежит толстый, довольно симпатичный восточный ковер.

— И как только включаются внешние средства защиты, — прервал его Лэтем, — что-то происходит, когда непрошенный гость ступает на этот ковер, так?

— Совершенно верно. Вспыхивают прожектора в четыреста ватт и раздается вой сирены, который слышен даже на площади Согласия.

— Таким путем ты никого не поймаешь. Они убегут — только пятки будут сверкать.

— Не по пожарной лестнице, а если побегут по обычной, то попадут прямо в наши объятия.

— Что? Как?

— Этажом ниже живет одна темная личность — венгр, который занимается, скажем так, незаконным приобретением драгоценностей. Он некрупный делец и особого ущерба не приносит, поэтому я его немного опекаю. Достаточно позвонить ему в дверь, и он пригласит нас к себе. Так что всякому, кто побежит вниз по лестнице, мы прострелим ноги. Как я понимаю, ты хороший стрелок: убитых мне не надо.

— Полковник! -раздался из спальни взволнованный голос Карин. — Перед машиной только что остановился фургон, оттуда вылезают люди... Четыре, пять, шесть — шесть человек в темных костюмах.

— Они, видно и в самом деле очень хотят тебя прикончить, малыш, — сказал Витковски, и они с Дру кинулись в спальню, к окну, у которого стояла Карин.

— У двоих — рюкзаки, — заметил Лэтем.

— Один разговаривает с водителем автомобиля, — добавила Карин, — явно настаивает, чтобы тот уехал. Ну вот, машина отъехала.

— Остальные рассыпались, осматривают дом, — добавил полковник и, взяв Карин за локоть, заставил ее повернуться к нему. — Мы с Дру сейчас уйдем. — В глазах Карин появилась тревога. — Не волнуйтесь: мы будем под вами. Заприте дверь в спальню — она стальная и взломать ее может только грузовик или таран, который несут десять человек.

— Ради всего святого, вызовите полицию или, по крайней мере, службу безопасности посольства! — Дру был спокоен, но тверд.

— Полагаю, полицию вызовут мои любезные соседи, но мы за это время успеем сцапать одного или двух мерзавцев.

— И вы их лишитесь, если подключите службу безопасности, — согласилась Карин. — Им придется сотрудничать с полицией, которая заберет всех.

— А вы быстро соображаете, — кивнул Витковски. — Вы услышите громкую сирену с лестничной площадки и, вероятно, большое количество электрических разрядов с пожарной лестницы...

— Она, очевидно, подключена к электричеству. И вы врубили ток.

— Вы зналиоб этом? — удивленно спросил Лэтем.

— В Амстердаме Фредди сделал то же самое с нашими лестницами.

— Это я его научил, — спокойно заметил полковник. — Пошли, хлопчик, нельзя терять ни минуты.

Восьмьюдесятью секундами позже раздраженный венгр впустил к себе в квартиру важного американца — ведь он уже помог ему однажды и может быть полезен в будущем. Витковски и Дру встали за дверью, оставив ее приоткрытой не более чем на дюйм. Ожидание длилось бесконечно долго — прошло почти восемь минут.

— Что-то не так, — прошептал полковник. — Такая оттяжка неразумна.

— Никто не поднимался по лестнице, и с пожарной лестницы не слышно разрядов, — сказал Лэтем. — Может, они все еще обозревают дом?

— Едва ли. Такие старые здания одинаковы, как книги на полке... Иисусе ... рюкзаки!

— Ну и что?

— Какой же я идиот! У них крючья и веревки! Они перепрыгивают с одного дома на другой, потом спускаются по стене. Бежим!На крышу, как можно скорее. И ради всего святого, не наступи на ковер!

* * *

Карин сидела в тени у окна, держа в руке пистолет и прислушиваясь, не раздается ли снаружи электрический треск. Но она ничего не слышала, хотя полковник и Лэтем ушли почти десять минут назад. Ее начали одолевать сомнения. Витковски, по собственному признанию, человек подозрительный до паранойи, а Дру предельно измучен. А вдруг они ошиблись? Не принял ли полковник ревнивого любовника или пьяного муха за что-то опасное? И не показалось ли усталому Лэтему, что он увидел Алана Рейнольдса из центра связи? А если эти люди из фургона, явно молодые, просто группа студентов, возвратившихся из кемпинга или после ночных похождений в Париже? Карин положила пистолет на столик у кресла, потянулась и, запрокинув голову, зевнула. Боже, как же ей хочется спать!

И тут словно грянул гром: разбив окно, в комнату прыгнул мужчина, встал на ноги и выбросил веревку. Карин вскочила с кресла и кинулась в глубь комнаты, пытаясь что-то схватить правой, забинтованной рукой. Еще один силуэт соскользнул по веревке и опустился возле кровати.

—Кто вы? — вскрикнула Карин по-немецки и только тут сообразила, что пистолет остался на столике. — Что вам тут надо?

— Вы говорите по-немецки, — сказал первый визитер, — а потому знаете, что нам нужно. Иначе с какой стати заговорили бы на нашем языке?

— Это мой второй язык, мой родной валлонский мало кто понимает. — Карин незаметно придвинулась к столику.

— Где он, миссис де Фрис? — с угрозой в голосе спросил второй мужчина, стоявший у кровати. — Вы де знаете: вам отсюда не выйти. Наши товарищи не позволят: они уже поднимаются. Они ждали только сигнала от нас, и этот сигнал — разбитое окно.

— Не понимаю, о чем вы говорите! Раз уж вы знаете, кто я, вас не слишком шокирует, если я скажу, что у меня роман с хозяином этой квартиры?

— Но в кровати-то никого нет, на ней никто не спал...

— Мы поссорились. Он слишком много выпил. — Карин была уже на расстояний вытянутой руки от своего пистолета, а ни один из нацистов не вынул оружия из кобуры. — Разве вы никогда не ссоритесь со своими дамами? Если нет, то вы еще дети! — Она шагнула к столику, схватила пистолет и выстрелила в первого нациста. Ошарашенный второй потянулся к кобуре. — Стойили ты мертв!— крикнула де Фрис.

В этот момент стальная дверь с треском распахнулась, ударив в стену.

— Боже! — воскликнул Витковски, зажигая свет. — Да у нее тут живой фашист!

— А я считала, что нужен грузовик или таран, чтобы проникнуть сюда, — проговорила Карин, еле владея собой от страха.

— Не в тех случаях, когда внуки приезжают в Париж навестить вас, особенно если внуки — игруны. В раме есть скрытая кнопка.

Полковник замолчал, ибо тут же раздался такой оглушительный вой сирены, что в соседних домах зажгли свет.

— Они поднимаются, чтобы помешать вам уйти! — воскликнула Карин.

— А ну, давай встретим их, малыш, — сказал Витковски. И они с Лэтемом бросились через гостиную к входной двери. Полковник распахнул ее, но так, чтобы дверь прикрывала их. Двое вбежали в квартиру, открыв беспорядочную стрельбу из автоматов. Полковник и Дру прицелились и выпустили каждый по три обоймы, раздробив убийцам кисти рук. Оба упали и, воя от боли, начали кататься по полу.

— Накрой их! — крикнул Витковски и бросился на кухню. Через несколько секунд сирена умолкла, и прожектора на лестнице погасли. Полковник вернулся, быстро отдавая приказания. С лестницы доносились затихающие звуки шагов убегавших людей. — Свяжи этих сукиных сынов и брось их в ванную, а также и того, что у меня в спальне. А полиции отдадим того мерзавца, которого Карин отправила в Валгаллу.

— Полиция захочет узнать, что произошло.

— До завтра — вернее, до сегодняшнего утра — это их проблема. А я нажму на дипломатические кнопки и посажу этих подонков на один из наших сверхзвуковых, летящих в Вашингтон, предупредив только Соренсона.

Из спальни вдруг донесся крик Карин.

— Я пойду! — воскликнул Дру. Вбежав в комнату, он увидел, что Карин стоит, держа пистолет в опущенной руке, и смотрит на нациста, лежащего поперек кровати с широко раскрытыми глазами. — Что случилось?

—Я не очень поняла. Он нагнул голову, укусил воротник. И через несколько секунд упал.

— Цианистый калий. — Лэтем приложил пальцы к горлу нациста, пытаясь нащупать пульс. — Deutschland fiber alles[70], — тихо сказал он. — Интересно, почувствуют ли гордость за своего сына его родители. Господи, надеюсь, что нет.

Глава 16

Парижские Ноль-Пять и Ноль-Два со связанными руками и оторванными воротничками сидели в самолете, летевшем через Атлантику в Вашингтон. Едва ли их расстреляют, думал Пятый: американцы не отваживаются на такую меру, особенно если перед ними человек слабоумный и раскаивающийся. Он толкнул в бок задремавшего философа Ноль-Второго.

— Проснись, — сказал он по-немецки.

— Was ist?

— Что будем делать, когда нас доставят на место? Есть идеи?

— Парочка, — ответил Ноль-Два, зевая.

— Выкладывай.

— Американцы по натуре склонны к насилию, хотя их лидеры утверждают обратное. Они также любят выискивать заговоры, даже если ими не пахнет. Наши лидеры спят с любовницами — и кому какое дело? А их лидеры пользуются услугами проституток — и вдруг, оказываются связанными с верхушкой преступного мира. Неужели они не могут найти себе женщину, не прибегая к услугам преступников? Нелепо, но у американцев это так: их пуританское лицемерие отрицает закон природы. А ведь моногамия не свойственна мужчине.

— Черт возьми, что это ты несешь? Ты не ответил на мой вопрос.

— Ответил. Попав к ним в руки, мы удовлетворим обе их потребности — лицемерие и жажду раскрыть заговор.

— Как это?

— Они считают, а теперь наверняка уверены в том, что мы — элита Братства. Отчасти так оно и есть, хотя иначе, чем они это себе представляют. Мы должны сделать вид, что в самом делеиграем важную роль и связаны с фанатиками в Бонне. Те видят в нас настоящих штурмовиков и посвящают нас во все, потому что мы им нужны.

— Но это же не так! У нас нет даже имен, только коды, которые меняют два раза в неделю. Американцы накачают нас лекарствами и узнают это.

— В наши дни сыворотки правды не более надежны, чем гипноз: человека можно запрограммировать так, что он им не поддастся. Американская разведка знает это.

— Но мы же не запрограммированы.

— Можно считать, что запрограммированы! Ты же сказал, что у нас нет имен, а только коды, дающие нам право выполнять приказы. Если нас посадят под иглу и мы назовем эти ничего не говорящие коды, на американцев это произведет большое впечатление.

— Но ты мне так и не ответил. Мне больше нравится, когда ты не вдаешься в рассуждения и не кичишься своей образованностью. Как нам вести себя с американцами?

— Во-первых, мы заявим о своей важной роли, о наших тесных контактах с руководством движения в Европе и в Америке. Затем мы неохотно признаем, что в определенной мере преследуем выгоду. Мы ведем роскошный образ жизни: у нас прекрасные, скрытые от посторонних глаз дома, неограниченные денежные возможности, самые шикарные женщины, каких только можно пожелать. Все, о чем может мечтать молодой человек, доступно нам, а то, что позволяет нам вести такую жизнь, — это цель, ради которой мы работаем. Однако это не значит, что мы готовы умереть во имя этой цели.

— Отлично, Второй. Очень убедительно.

— Это канва. И по ней мы начнем вышивать — удовлетворим их страсть раскрывать заговоры. Подчеркнем наше значение, ваше влияние, скажем, что с нами постоянно советуются, а в эпоху сверхзвуковых самолетов легко поддерживать контакт с нашими союзниками по всему миру.

— Особенно, конечно, в Соединенных Штатах, — вставил Ноль-Пять.

— Конечно. И информация, которой мы располагаем, — имена, а за отсутствием имен — посты, занимаемые в правительстве и в промышленности, — потрясет их. Люди, которых они и заподозрить не могли в симпатии к Братству дозорных.

— Именно это сейчас и происходит.

— А мы ускорим этот процесс. В конце концов, никто этого не слышал «из уст лошади», как говорят американцы. Если наши компьютеры не врут, — а я полагаюсь на них, — мы первые из элиты неонацистов, кого им удалось взять живьем. Собственно, мы — трофеи, военнопленные высшего ранга. Нам вполне могут предоставить особые привилегии, если мы сделаем вид, что колеблемся. Я с нетерпением жду предстоящих дней.

* * *

Ноль-Четыре и Ноль-Семь, бежавшие почти в истерическом состоянии с рю Диан, влетели в комплекс складов «Авиньон», стараясь овладеть собой, хотя им это не очень удавалось. Двое их товарищей, остававшихся в штабе, сидели в комнате для совещаний — один из них наливал кофе.

— Нам конец! -выкрикнул, тяжело дыша, импульсивный Ноль-Четыре и упал на стул. — Там творился настоящий ад!

— Что произошло? — Ликвидатор, наливающий кофе, выронил чашку.

— Мы не виноваты. — Ноль-Семь встал, заговорив громко и твердо: — Это была ловушка, и Второй с Пятым запаниковали. Вбежали в квартиру, стреляя на ходу...

— Потом раздались другие выстрелы, и мы слышали, как они упали, — вставил Ноль-Четыре. Глаза у него разбегались. — Скорее всего, они мертвы.

— А двое других, которые спускались по стене к окну?

— Не знаем: у нас же не было никакойвозможности выяснить!

— Что будем делать? — спросил Седьмой. — Есть вести от Ноль-Первого?

— Ничего.

— Кто-то из нас должен занять его место и связаться с Бонном, — сказал тот, что наливал кофе.

Трое других, все как один, замотали головой.

— Нас ликвидируют, — спокойно и деловито заметил Четвертый. Лидеры потребуют этого, а лично я не собираюсь подыхать из-за чьих-то ошибок, из-за того, что кто-то запаниковал. Случись такое по моей вине, я бы принял цианистый калий, но за это я не отвечаю, никтоиз нас за это не отвечает!

— Но как же быть? -повторил Седьмой.

Четвертый задумчиво обошел стол и остановился возле ликвидатора, стоявшего у кофеварки.

— Ты ведь занимаешься у нас бухгалтерией, да?

— Да.

— Сколько у нас денег?

— Несколько миллионов франков.

— Можешь быстро добыть еще?

— Никто не спрашивает, зачем нам деньги. Мы звоним по телефону, и их переводят телеграфом. Разумеется, потом мы отчитываемся: известно ведь, что нас ждет в случае обмана.

— То же самое ждет нас и сейчас, не так ли?

— В общем — да. Смерть.

— Позвони и попроси максимум возможного. Намекни, что мы собираемся прибрать к рукам президента Франции или председателя палаты депутатов.

— Это позволит получить максимум. Они вышлют немедленно, но деньги мы получим, когда откроется Алжирской банк. Сейчас пятый час, банк открывается в девять.

— Меньше, чем через пять часов, — констатировал Ноль-Семь, глядя на Четвертого. — О чем ты думаешь?

— Об очевидном. Если мы здесь останемся, нас ликвидируют... Может, вам и не понравится то, что я сейчас скажу, но, по-моему, ради дела нам лучше остаться живыми, чем умереть. Особенно, если мы умрем из-за неумелых действий других — как-никак мы еще многое можем сделать... У меня есть пожилой дядюшка, он живет недалеко от Буэнос-Айреса, в семидесяти милях к югу от реки Ла-Плата. Он из тех, кто бежал после падения «третьего рейха»; Его семья по-прежнему считает Германию святыней. Имея паспорт, мы можем вылететь туда, а семья дяди даст нам убежище.

— Это лучше, чем смерть, — сказал Седьмой.

— Неоправданная смерть, — добавил другой ликвидатор.

— Но есть ли уверенность в том, что мы продержимся пять часов и никто до нас не доберется? — спросил ликвидатор-бухгалтер.

— Да, но надо отключить телефоны и уйти, — ответил Четвертый. — Упакуем то, что нам понадобится, сожжем то, что подлежит уничтожению, и уберемся отсюда. Впереди у нас долгий день и ночь. — Быстро — рвем досье и все бумаги, бросаем их в металлические корзины для мусора и сжигаем.

— Я даже рад такому исходу, — с облегчением произнес Ноль-Семь.

Так фанатики нашли удобную зацепку, и когда бумаги в первой корзине загорелись, бухгалтер распахнул окно, чтобы выпустить дым.

* * *

Нокс Тэлбот, директор ЦРУ, открыл входную дверь и впустил Уэсли Соренсона. Вечерело, и вирджинское солнце опускалось за целями имения Тэлбота.

— Приветствую вас в моем скромном доме, Уэс.

— Черта с два скромном! — воскликнул шеф отдела консульских операций. — Ты что, владеешь половиной штата?

— Только малюсенькой его частичкой. Остальное предоставил белым.

— Здесь очень красиво, Нокс.

— Не стану спорить, — согласился Тэлбот, проходя с Соренсоном через экстравагантно обставленную гостиную на большую застекленную веранду. — Выпьешь чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Мой кардиолог разрешает мне три унции в день, а я принял уже четыре. Когда вернусь домой, будет уже шесть: с женой-то ведь надо выпить.

— Тогда за дело. — Тэлбот протянул руку и взял папку с черной окантовкой. — Начнем с компьютеров «АА-ноль», — сказал он. — Не за что, ну абсолютно не за что уцепиться. Я не ставлю под сомнение Гарри Лэтема и его источник, но если они правы, то все закопано так глубоко, что не обойтись без помощи археолога.

— Они правы, Нокс.

— Не сомневаюсь, а потому и продолжаю поиски: я сказал, что ввожу новую систему ротации и заменил всю группу. Объяснил это необходимостью продвигать людей по службе.

— Как это произошло?

— Не слишком спокойно, но без явных возражений, а я как раз и высматривал тех, кто станет возражать. Конечно, группа, которая работала раньше, теперь у меня под микроскопом.

— Еще бы, — отозвался Соренсон. — А как насчет Крёгера, Герхарда Крёгера?

— Это куда интереснее. — Тэлбот перевернул несколько страниц в папке. — Вначале он был своею рода гением в области хирургии мозга — не только удалял опухоли, но и снимал внутричерепное давление, а это излечивало больных.

— Был? -переспросил Уэсли Соренсон. — Что значит «был»?

— Он исчез. В сорок пять лет ушел с поста заместителя главного хирурга нюрнбергской больницы, заявив, что выдохся и психологически неспособен больше оперировать. Крёгер женился на прекрасной операционной сестре Грете Фриш, и они уехали в Швецию — это последнее, что о нем слышали.

— А что говорят шведские власти?

— Вот это-то и любопытно. Он появился в Швеции, в Гетеборге, четыре года назад как турист. Записи в отеле показывают, что они с женой провели там два дня и уехали. Здесь следы обрываются.

— Он вернулся, — сказал шеф отдела консульских операций. — Думаю, что на самом деле он никуда, и не уезжал. Просто нашел себе другое занятие, вместо того чтобы лечить больных.

— Что же, черт подери, это может быть, Уэс?

— Не знаю. Возможно, он теперь из здоровых делает больных. Просто не знаю.

* * *

Дру Лэтем открыл глаза — его разбудили звуки улицы, доносившиеся громче обычного из-за разбитого в спальне стекла. Витковски вместе с морскими пехотинцами повез захваченных нацистов в аэропорт, и кому-то надо было остаться в квартире. Слишком уж соблазнительно разбитое окно. Дру подвинулся к другому краю кровати и встал, проверяя, нет ли на полу осколков стекла. Их было несколько, и он осторожно обошел стекло. Сдернув со стула брюки и рубашку, он оделся и направился к двери. За столом в гостиной Витковски и Карин пили кофе.

— Вы давно встали? — спросил их Дру.

— Мы дали вам поспать, дорогой.

— Опять «дорогой». Убежден, что это слово не продиктовано нежностью.

— Это самое обычное слово, Дру, — возразила Карин. — Вы просто поразили меня прошлой ночью — вернее, сегодня утром.

— Полковник, разумеется, поразил вас еще больше. — Конечно, малыш, но ты держался что надо. Не растерялся перед лицом врага.

— Не поверите, мистер Сладкоголосый, но я уже бывал в таких переделках. Не могу сказать, чтобы гордился собой — речь идет только о выживании.

— Идите сюда, — сказала Карин, вставая. — Я сварю вам кофе. Присаживайтесь, — продолжала она, направляясь на кухню. — Возьмите третий стул.

— Уверен, она не предложила бы мне кофе, будь я у нее, — заметил Лэтем, нетвердыми шагами направляясь к столу. — И как же развивались события, Стэнли? — спросил он, садясь.

— Все получилось, как мы хотели, юноша. В пять утра я посадил наших ублюдков на самолет в Вашингтон, и об этом никто не будет знать, кроме Соренсона.

— Что значит «не будет»? Разве ты не звонил Уэсу?

— Я говорил с его женой. Однажды я с ней встречался и ни с чем не спутаю ее полуамериканского, полуанглийского произношения. Я попросил ее передать директору, что на авиабазу Эндрюс в четыре десять утра по их времени прибудет пакет под кодовым названием Питер-Пэн-Два. Она обещала передать это Соренсону как только он явится.

— Это не слишком надежно, Стэнли. Тебе следовало попросить подтверждение.

Зазвонил телефон. Полковник поднялся и, быстро пройдя через комнату, взял трубку.

— Да? — Через шесть секунд он повесил трубку. — Это Соренсон, — сказал Витковски. — Они расставили взвод морских пехотинцев на поле и на крышах. Есть вопросы, господин Разведчик?

— Да, — сказал Лэтем. — Отменяем магазин, где шьют обувь, и увеселительный парк?

— Я против, — сказала Карин, ставя перед Дру кофе и садясь. — Двое нео мертвы и двое летят в Америку. Остальные сбежали — по моим подсчетам, их тоже двое.

— Всего было шестеро, — согласился Дру. — Далеко до взвода, — добавил он и посмотрел на Витковски.

— Даже половины не будет. Сколько же их там еще?

— Попытаемся выяснить. Я возьму на себя увеселительный парк.

— Дру! -воскликнула Карин.

— Ничего ты на себя не возьмешь, — заявил полковник. — У тебя короткая память, малыш; они же хотят получить твою голову — вернее, голову Гарри, ты что, забыл?

— А что же мне прикажете делать — открыть люк и спрятаться в канализационной трубе?

— Нет, сидеть здесь. Я пришлю двух морских пехотинцев охранять лестницу, а стекольщик заделает окно.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я был как-то полезен?

— Ты и будешь полезен. Здесь разместится наша временная база, и ты будешь нашим контактом.

— С кем?

— Со всеми, кому я велю связаться с тобой. Я буду звонить тебе, по крайней мере, каждый час.

— А я? — заподозрив подвох, спросила Карин. — Я могу принести пользу, находясь в посольстве.

— Думаю, да, особенно если будете сидеть в моем кабинете с охраной у двери. Соренсон знает, кто вы, и, несомненно, Нокс Тэлбот тоже.

— Это новый директор ЦРУ?

— Совершенно верно. Если один из них позвонит мне по надежной линии, вы выслушаете, позвоните сюда Дру, и он мне передаст. Вот только как доставить вас в посольство, если на улице окажутся нежелательные элементы?

— Пожалуй, я знаю. — Карин протянула руку к сумочке, встала и направилась в спальню. — На это уйдет минута-другая, но это требует некоторых усилий.

— Что она собирается делать? — спросил Витковски, когда Карин скрылась за дверью.

— Кажется, я догадываюсь, но пусть это будет для тебя сюрпризом. Может, тогда ты повысишь ее и назначишь своим помощником.

— Лучший выбор трудно сделать. Фредди научил ее многим трюкам.

— Которым ты научил его.

— Только насчет пожарной лестницы, а все остальное придумывал он сам и обычно обскакивал нас... всех, кроме Гарри.

— А как с ней быть, когда она выйдет из посольства, Стэнли?

— Она оттуда не выйдет. У нас там много комнат для обслуживающего персонала. Я кого-нибудь на несколько дней удалю, а Карин там поселится.

— С охраной, конечно.

Полковник посмотрел на Лэтема в упор.

— Ты беспокоишься?

— Конечно, — ответил Дру.

— Обычно я этого не одобряю, но в данном случае не возражаю.

— Я же не говорил о своих намерениях.

— Нет, но если это к чему-то приведет, ты обскачешь меня. Она ведь из одной с нами компании.

— Не понимаю!

— Внуки появляются не потому, что их выдает квартирмейстер. Я был тринадцать лет женат на отличной женщине, прекрасной женщине, но она под конец объявила мне, что не может жить такой жизнью, со всеми этими сложностями. Один раз в жизни мне пришлось умолять, но тщетно: она знала, чего стоят мои мольбы. А я слишком привык к своей работе, каждый день набирался опыта. Она, правда, проявила великодушие: позволила мне сколько угодно видеться с детьми. Но, конечно, я не мог встречаться с ними очень уж часто.

— Прости, Стэнли, я об этом не знал.

— Такого рода истории в «Старз энд страйпс» нынче не печатают, не так ли?

— Пожалуй, нет, но ты ведь несомненно ладишь с детьми, то есть посещаешь внуков и так далее.

— Черт возьми, да, они считают меня старым чудаком. Их мать удачно вышла замуж, а что мне делать с деньгами, которые я зарабатываю? Разных штуковин у меня больше, чем нужно, поэтому, когда они приезжают в Париж, ну, ты представляешь, что происходит.

Внезапно в дверях появилась очень светлая блондинка в темных очках. На ней была мини-юбка и блузка, расстегнутая до середины груди. Она переступала с ноги на ногу, И в этом движении было что-то неуловимо сексуальное.

— Что будут пить мальчики из задней комнаты? — низким голосом спросила она, подражая затасканному киношному клише.

— Великолепно! — воскликнул пораженный Витковски.

— Еще как! — восхищенно сказал Дру и присвистнул.

— Сойдет, полковник?

— Не то слово, только теперь мне придется перепроверить охрану — надеюсь, что найду несколько голубых.

— Можешь не волноваться. Кудесник, — сказал Лэтем. — Под этой игривостью скрывается стальная воля.

— Вас, мсье, мне явно не одурачить, — рассмеялась Карин, опустила юбку, застегнула блузку и направилась к столу. Тут снова зазвонил телефон. — Сиять трубку? — спросила она. — Могу сказаться горничной и поговорить на чистейшем французском, конечно.

— Буду вам признателен, — ответил Витковски. — Сегодня день прачечной, и посыльный обычно звонит в это время. Попросите его приехать и нажать у двери подъезда на кнопку «шесть».

— Allo? C'est la residence du colonel[71]— Карин немного послушала, затем прикрыла микрофон рукой и посмотрела на Стэнли. — Это посол Кортленд. Он хочет немедленно поговорить с вами.

Витковски быстро поднялся со стула и взял трубку.

— Доброе утро, господин посол.

— Слушайте, полковник! Не знаю, что произошло вчера ночью в вашей квартире или на поле аэропорта Орли — и даже не хочу этого знать, — но если у вас есть планы на это утро, отмените их, это приказ!

—Значит, вам сообщили из полиции, сэр?

— Мне сообщили больше, чем нужно. А теперь к делу. Я услышал об этом от германского посла, который с нами сотрудничает. Несколько часов назад Крейтпу сообщили из германского отдела Кэ-д'Орсей, что в нескольких комнатах конторских помещений на одном из складов «Авиньон» пожар. Обнаружены остатки аксессуаров «третьего рейха» и тысячи листов обугленной бумаги, на которых ничего не разобрать, — бумаги сожгли в мусорных корзинах.

— И от бумаг загорелось помещение?

— Судя по всему, окно оставили открытым, и ветер разметал пламя, включив таким образом дымовой сигнал и огнетушители. Немедленно поезжайте туда!

— А где эти склады, сэр?

— Ну, откуда же мнезнать? Вы говорите по-французски, спросите кого-нибудь.

— Сейчас посмотрю по телефонной книге. Но, господин посол, я предпочел бы ехать не на своей машине и не на такси. Будет очень любезно с вашей стороны, если вы попросите секретаршу позвонить в транспортный отдел, чтобы ко мне на рю Диан прислали надежно оборудованную машину. Адрес известен.

— "Надежно оборудованную машину"? Что это значит?

— Бронированную машину, сэр, с морским пехотинцем.

— Господи,ну почему я не в Швеции! Узнайте все, что сможете, полковник. И поспешите!

— Пусть поторопится транспортный отдел, сэр; — Витковски повесил трубку, погрозив кулаком телефону. Затем повернулся к Карин и Лэтему. — Все указания отменяются — пока. В случае удачи мы сорвем куш. Карин, оставайтесь здесь. А ты, малыш, открой мой шкаф и посмотри, не найдешь ли себе подходящую форму. У нас с тобой почти одинаковый размер, и одна из них должна подойти.

— Куда мы едем? — спросил Дру.

— В конторские помещения склада, которые подожгли нацисты. Группа нацистов сжигала бумаги в мусорных корзинках и плохо сработала. Какой-то дурак открыл окно.

В штабе неонацистов все носило печать разрушения — стены почернели, занавески сгорели, повсюду виднелась пена из огнетушителей. В комнате, где раньше было полно электронного оборудования и где, несомненно, сидел главарь, стоял большой запертый стальной шкаф. Когда его взломали, там оказался целый арсенал — от мощных ружей с телескопическими прицелами и до коробок с ручными гранатами, миниатюрных огнеметов, связок проволоки, разнообразных пистолетов и клинков, в частности, таких, которые выбрасываются из тростей и зонтов. Все совпадало с описанием нацистских убийц в Париже, которое дал Дру Лэтем. Это была их нора.

— Пользуйтесь щипцами, — приказал по-французски полковник Витковски полицейским, указывая на обгоревшие листы бумаги. — Раздобудьте стекла и кладите все, что не совсем уничтожено, между ними. Пока мы не знаем, что можно найти.

— Все телефонные розетки выдраны из стен, и патроны уничтожены, — сказал французский детектив.

— Но линии не уничтожены?

— Нет. Сюда едет техник из телефонной компании. Он восстановит связь, и мы выясним, куда они звонили и откуда звонили им.

— Куда звонили — возможно, но не откуда звонили им. Как я знаю, счета за разговоры по этим телефонам направлялись одной старушке в Марсель, которая получала одновременно распоряжение об оплате и гонорар.

— Словом, все налажено так же, как у торговцев наркотиками.

— Да.

— И все-таки должны же где-то быть инструкции, верно?

— Конечно, но пока следов не видно. Они приходили из швейцарского или кайманского банка с указанием, что данные о тайных счетах не должны раскрываться. Так теперь ведут дела.

— Я расследую, мсье, то, что происходит в Париже и его окрестностях, но не в международном масштабе.

— Тогда свяжите меня с тем, кто этим занимается.

— Вам придется обратиться на Кэ-д'Орсей, Сервис этранже. Это не в моей компетенции.

— Я их найду.

В помещении появился Лэтем в форме и Карин де Фрис в светлом парике — они ступали осторожно, стараясь не наступать на обгоревшие листы.

— Что-нибудь выяснили? — спросил Дру.

— Немногое, но здесь наверняка было их гнездо, и отсюда они вели операции.

— Те, что напали на нас прошлой ночью? — спросила Карин.

— Почти уверен в этом, но куда они делись? — сказал Витковски.

— Monsieur l'Americain![72]— крикнул полицейский в штатском, выбегая из соседней комнаты. — Посмотрите, что я нашел под подушкой на кресле. Это письмо — начало письма.

— Дайте-ка сюда. — Долковник взял листок. — «Mein Lubchen, — начал, прищурясь, Витковски. — Heute Nacht ist recht schockemd...»

— Дайте мне, — попросила Карин, потеряв терпение, ибо полковник с трудом читал по-немецки. Она быстро перевела на английский: «Моя драгоценная, сегодня была ужаснейшая ночь. Мы должны немедленно уехать, чтобы не нанести ущерб нашему делу. Нам всем приходится страдать из-за чужих ошибок. Никто в Бонне не должен об этом знать, но мы летим в Южную Америку, где найдем прибежище, пока не сможем вернуться и продолжать борьбу. Я обожаю тебя... Закончу письмо потом — кто-то идет по коридору. Я отправлю письмо из аэро...» Дальше не прочесть — буквы слились.

— Аэропорт! — воскликнул Лэтем. — Но который? Какие авиакомпании летают в Южную Америку? Мы же можем перехватить беглецов!

— Забудь об этом, — сказал полковник. — Сейчас пятнадцать минут одиннадцатого, а самолеты двух десятков авиакомпаний вылетают между семью и десятью утра в двадцать или тридцать городов Южной Америки. Нам не достать мерзавцев. Однако есть в этом и кое-что позитивное. Наши убийцы поспешили убраться из Парижа, а их братишки в Бонне понятия об этом не имеют. И пока сюда не пришлют других, мы сможем передохнуть.

* * *

Герхард Крёгер был на грани безумия. За последние шесть часов он раз двенадцать звонил на склад «Авиньон», используя надлежащие коды, и всякий раз телефонистка отвечала ему, что все линии в контору «в данное время не работают. Наши компьютеры показывают, что телефоны отключены». Его протесты ничего не меняли. Ликвидаторы закрылись. Почему? Чтопроизошло? Парижский Ноль-Пять говорил так уверенно: фотографии убитого будут вручены вам утром.

Гдеони? И гдепарижский Пятый?

Не оставалось ничего, как связаться с Хансом Траупманом в Нюрнберге. Должен же кто-то знать, в чем дело!

— Какой идиотизм звонить мне сюда! — воскликнул Траупман. — У меня же нет здесь соответствующего телефона.

— Выбирать не приходится. Вы не можете так поступать со мной. Боннне может себе этого позволить! Мне приказано найти то, что я создал, любой ценой, вплоть до использования так называемого «беспрецедентного опыта» наших коллег здесь, в Париже...

— Чего же вы еще хотите? — высокомерно спросил Траупман.

— Чего угодно, но в пределах разумного! Со мной возмутительно обращаются, дают одно обещание за другим, но их ничто не подкрепляет. Сейчас, например, я не могу даже добраться до наших коллег!

— У них своя, особая система связи, какую и положено иметь конфиденциальным консультантам.

— Я ею воспользовался. Телефонистка утверждает, что, судя по показаниям компьютеров, телефоны отключены и шнуры выдернуть! из розеток. Что еще вам нужно, Ханс? Наши коллеги прекратили с нами связь, со всеми нами! Гдеони?

Прошло несколько секунд, прежде чем Траупман ответил:

— Если то, что вы говорите, соответствует истине, это весьма тревожно. Полагаю, вы звоните из отеля?

— Да.

— Оставайтесь на месте. Я поеду домой, свяжусь кое с кем и позвоню вам. Это займет немногим больше часа.

— Не важно. Я подожду.

Прошло почти два часа, прежде чем зазвонил телефон в «Лютеции».

Крёгер подскочил к аппарату.

— Произошло нечто крайне необычное. То, что вы сообщили, — верно... и это катастрофично. Единственный человек в Париже, который знает базу наших коллег, ездил к ним и обнаружил, что там полно полиции.

— Значит, наши коллеги действительноисчезли!

— Хуже того. Сегодня в четыре тридцать семь утра их «бухгалтер» позвонил в наш финансовый отдел и, изложив вполне правдоподобную, хоть и возмутительную, историю про женщин, молоденьких мальчишек, наркотики и высоких французских чинов, попросил перевести очень большую сумму денег, которая, конечно, будет потом занесена в соответствующую графу расходов.

— Но никакого «потом» не будет.

— Несомненно. Они трусы и предатели. Но мы их выследим, где бы они ни были.

— Это мне не поможет. Мой пациент вошел в критическую стадию. Что мне делать? Я долженего найти.

— Это мы обсудим. Предложу вам не самый желательный ход, но, вероятно, единственный. Свяжитесь с Моро из Второго бюро. Он знает все, что происходит во французской разведке.

— А как мне добраться до него?

— Вы знаете, как он выглядит?

— Я видел фотографии.

— Это надо сделать на улице — никаких телефонных звонков, никаких записок, встретьтесь с ним на улице или в кафе, так, чтобы никто не заподозрил, что это запланированная встреча. Скажите ему одну-две фразы, но чтобы слышал только он. Главное произнести слово «Братство».

— А потом?

— Он может от вас отмахнуться, но при этом скажет, где с ним встретиться. Это будет какое-нибудь общественное место, скорее всего людное и в поздний час.

— Раньше просили не слишком доверять ему.

— Это учтено, но мы располагаем кое-чем против него на случай, если он заартачится. На сегодняшний день мы перевели на его счет в швейцарском банке свыше двадцати миллионов франков, и это подтверждено документально. Если мы пошлем эти документы анонимно французскому правительству, Моро на много лет упрячут за решетку. А уж о прессе я и не говорю. Он не сможет отвертеться. Воспользуйтесь этим, если понадобится.

— Немедленно отправляюсь на поиски Моро, — сказал Крёгер. — А завтра, возможно, и Гарри Лэтема.

Глава 17

У себя в офисе Клод Моро изучал дешифрованную телеграмму от своего человека в Бонне. Она была не слишком содержательной, не очень проясняла ситуацию, но все же кое-что в ней могло помочь.

«На вчерашней сессии в бундестаге широко обсуждалась проблема возрождения и распространения нацизма в Германии. Все партии, объединившись, единодушно выступили с осуждением. Однако мои внутренние источники — и некоторые из них часто ужинают с лидерами правых и левых группировок — сообщают, что и те, и другие относятся к этому весьма цинично. Либералы не верят разоблачениям консерваторов, а небольшая Группа консерваторов намеренно игнорирует собственных ораторов. Промышленные магнаты, конечно, потрясены: они боятся, как бы нацистское движение не закрыло для них заграничные рынки, но не желает поддерживать социалистически ориентированные левые партии и не знают, кому из правых доверять. Их деньги растекаются как чернильные пятна по Бонну без определенного направления».

Моро откинулся в кресле, раздумывая над одной фразой. Она не только привлекла внимание Моро, но и заставила его мозг лихорадочно работать. «Небольшая группа консерваторов намеренно игнорирует собственных ораторов». Кто же это? Их фамилии? Почему его человек в Бонне не назвал их?

Он взял трубку селектора и соединился с секретаршей.

— Дайте мне абсолютно непрослушиваемую линию, исключающую какие-либо подключения.

— Сейчас включу, мсье, и вы услышите, как всегда, гул на третьей линии в течение трех секунд.

— Спасибо, Моника. Мы с женой через несколько минут должны встретиться, чтобы пообедать в «Эскарго». Она наверняка позвонит, когда я буду занят. Пожалуйста, скажите ей, что я задерживаюсь, но скоро буду.

— Конечно, мсье. Мы же с Региной добрые друзья.

— Еще бы. Вы вечно устраиваете заговоры против меня. Так непрослушиваемую линию, пожалуйста.

После того, как на третьей линии отгудело, Моро набрал номер своего человека в Бонне.

— Алло, — ответили ему.

— Ist der Mann aus Frankreich[73].

— Говорите, — услышал Моро.

— Я прочел ваше сообщение. Там опущено несколько моментов.

— Например?

— Из кого состоит эта «небольшая группа консерваторов, которые намеренно игнорируют собственных ораторов»? Вы не дали имен, даже не намекнули, кто они.

— Конечно. Разве не таково ваше приватное соглашение? Неужели вы хотите, чтобы все Второе бюро получило эту информацию? Если да, то ваш банк в Швейцарии слишком щедро награждает за жульничество.

— Хватит! — отрезал Моро. — Вы отвечаете за свою работу, а я за свою, и ни один из нас не обязан знать, что делает другой. Ясно?

— Должно быть, ясно. Так что вы хотите знать?

— Кто руководит этой «небольшой группой» или кто стоит за ней?

— В основном не слишком способные авантюристы, которые хотят, ничего не делая, попасть в старые времена. Другие шагают под грохот старых барабанов, потому что у них нет собственной музыки.

— Лидеры? — коротко спросил Моро. — Кто они?

— Это будет стоить вас, Клод.

— Это будет стоить вам,если вы не назовете мне их. И не только в денежном выражении.

— Верю. Увы, мое исчезновение с этой земли едва ли заметят. А вы крутой человек, Моро.

—И безусловно справедливый, — сказал глава Второго бюро. — Вам хорошо платят — и с записью в книгах и без оной, причем первое для вас куда опаснее. Мне достаточно, не выходя из кабинеты, отдать приказ: «Потихоньку выдайте совсекретную информацию нашим друзьям в Бонне». Весть о вашей отставке, скорее всего, даже не попадет в газеты.

— А если я сообщу информацию, которой располагаю?

— Тогда наша приятная и продуктивная дружба продолжится.

— Это не так уж много, Клод.

— Надеюсь, вы не собираетесь ничего от меня утаивать?

— Конечно нет. Я же не дурак.

— В этом есть логика. Так дайте мне эту ничтожную информацию о «небольшой группе».

— Мои информаторы сообщают, что каждый вторник вечером они собираются в одном или другом доме на Рейне, обычно — в большом доме, в имении. У каждого из этих домов есть причалы, и гости приезжают по реке, не на машинах.

— След судна установить труднее, чем след от машины, — прервал его Моро. — Или, скажем, заметить его номер.

— Конечно. Поэтому встречи эти проходят тайно и личности гостей засекречены.

— Но дом-то известен, верно? Или об этом ваши информаторы не подумали?

— Я подбирался к этому. Ей-богу, поверьте.

— Жду с нетерпением узнать. Итак, фамилии владельцев.

— Это смешанная компания, Клод. Трое — известные аристократы; их семьи выступали против Гитлера и поплатились за это; трое, возможно четверо — нувориши, которые оберегают свое достояние от посягательств правительства, и двое — священники: один — католический, другой — лютеранин, который, судя по всему, очень серьезно соблюдает данную им клятву жить не высовываясь. Он арендует самый маленький дом на реке.

— Фамилии,черт побери!

— У меня есть только шесть...

— А почему нет остальных?

— Трое неизвестных — всего лишь арендаторы, агенты их в Швейцарии, и у них ничего не узнаешь. Так обычно поступают очень богатые люди, которые не хотят платить налоги на добавочную прибыль.

— Ну так назовите хоть шесть фамилий.

— Максимилиан фон Лёвенштейн — у него самое большое...

— Его отец-генерал был казнен эсэсовцами за покушение на Гитлера. Следующий?

— Альберт Рихтер, когда-то — плейбой, а сейчас серьезный политик.

— Он по-прежнему дилетант, у него собственность в Монако. Семья собиралась лишить его всего, если он не изменит образа жизни. Позер. Следующий?

— Гюнтер Ягер — лютеранский священник.

— Этого я не знаю; не вызывает никаких ассоциаций. Следующий?

— Монсиньор Генрих Пальтц — священник.

— Известный правый католик, прикрывающий свои антипатии ханжеской болтовней. Следующий?

— Фридрих фон Шелль, видимо, третий богач. У него имение больше...

— Ловкач, — прервал его Моро, — и весьма жестокий, когда дело касается профсоюзов. Пруссак девятнадцатого века в костюмах от Армани. Следующий?

— Аксель Шмидт — выступает очень резко; инженер, специалист по электронике, заработавший миллионы на экспорте аппаратуры, неизменно в оппозиции к правительству.

— Сущая свинья — переходил из компании в компанию, каждую обкрадывал, а завладев кучей технических секретов, основал собственную.

— Вот и все, что у меня есть, Клод. За это едва ли стоит рисковать жизнью.

— А кто швейцарские агенты, через которых оформляется аренда?

— Все делается через компанию по недвижимости здесь, в Бонне. Приезжает человек с сотней тысяч немецких марок, что указывает на серьезность намерений, компания переводит деньги в банк в Цюрихе вместе с данными о предполагаемом арендаторе. Если деньги возвращаются, значит, сделка не состоится. Если же нет, кто-то едет в Цюрих.

— А телефонные и хозяйственные счета? Надеюсь, вы заглянули в счета трех неизвестных нам лиц?

— Они отсылаются управляющим: двое посылают их в Штутгарт, один — в Мюнхен, все закодировано, никаких имен.

— Но в бундестаге, разумеется; есть список адресов.

— Местонахождение частных резиденций, как и правительственных, держится в тайне — так везде. Могу попытаться выяснить, но дело опасное: меня могут поймать. А я, признаюсь, не выношу боли, мне нестерпима даже мысль о ней.

— Значит, у вас нетадресов?

— Вот тут, боюсь, я подвел вас. Я могу описать дома, но номера с них сняты, ворота заперты и вдоль заборов и снаружи ходят охранники с собаками. Никаких почтовых ящиков, конечно, нет.

— Значит, это один из троих, — тихо сказал Моро.

— О ком вы? — спросил некто из Бонна.

— О лидере «небольшого кружка»... Поставьте ваших людей да дорогах, ведущих к этим трем домам, и прикажите записывать номера машин, въезжающих в ворота. Затем сверьте их с номерами из бундестага.

— Дорогой Клод, кажется, вы не поняли меня. Эти имена охраняются изнутри и снаружи, на участках установлены десятки камер. Если я и смогу нанять нужных людей, что весьма сомнительно, и их поймают, след приведет ко мне, а я вам уже говорил, что не выношу боли.

— Удивительно, как вы вскарабкались на такой пост.

— Я живу на широкую ногу, средства позволяют мне общаться с сильными мира сего, а главное, я стараюсь не засветиться. Ответил я на ваш вопрос?

— Да поможет вам Бог, если вас когда-нибудь поймают.

— Нет, Клод, да поможет Бог вам.

—Не хочу это обсуждать.

— А мой гонорар?

— Когда поступит мой, вы получите свой.

— На чьей вы все-таки стороне, мой старый друг?

— Ни на чьей, только на своей.

Моро повесил трубку и просмотрел записи. Три имени он обвел кружком: Альберт Рихтер, Фридрих фон Шелль и Аксель Шмидт. Один из них, вероятно, и есть тот лидер, которого он ищет, но у каждого есть основания и необходимые средства, чтобы окружить себя последователями. Так или иначе, эти имена дают необходимую пищу для размышлений. Моро увидел, что на третьей линии горит голубой огонек — значит, устройство, исключающее прослушивание, все еще включено. Моро снял трубку и набрал номер в Женеве.

— L'Universite de Geneve, — услышал он голос телефонистки.

— Профессора Андрэ Бенуа, пожалуйста.

— Алло? — ответил самый известный в университете ученый-политолог.

— Это ваше доверенное лицо из Парижа. Мы можем поговорить?

— Одну минуту. — В трубке на несколько секунд не было никаких звуков. — Теперь можем, — сказал профессор Бенуа. — Вы, несомненно, звоните по поводу возникших в Париже проблем. Скажу вам, что ничего не знаю. Никтоне знает! Можете нас просветить?

— Не понимаю, о чем вы.

— Гдеже вы были?

— В Монте-Карло, с актером и его женой. Я только сегодня утром вернулся.

— Значит, вы ничего не слышали? — удивленно спросил профессор.

— О том, что на американца Лэтема напали в загородном ресторане и убили его? Это, вероятно, сделали ваши психопаты из группы ликвидаторов? Совершенно идиотская акция!

— Не в этом дело. Парижский Ноль-Один исчез, а сегодня рано утром полиция сообщила о нападении на рю Диан...

— На квартиру Витковски? — прервал его Моро. — Этой информации я не видел.

— Никто не подозревает, что мне это известно. Вся группа ликвидаторов тоже исчезла.

— Я понятия не имел, где они окопались...

— Мы этого тоже не знали, но они исчезли!

—Затрудняюсь что-либо сказать.

— Говорить незачем, но включитесь и выясните, что произошло! — потребовал профессор.

— Боюсь, у меня новости похуже — для вас и для Бонна, — сказал, помедлив, шеф Второго бюро.

— В чем дело?

— Мой агент в Германии сообщил мне имена людей, которые каждый вторник по вечерам встречаются в домах на берегу Рейна.

— О Господи! Кого же он назвал?

Клод Моро перечислил, медленно выговаривая каждую фамилию.

— Скажите им, чтобы соблюдали крайнюю осторожность, — добавил он. — Они все на крючке у разведки.

— Я ни одногоиз них лично не знаю! — воскликнул женевский профессор. — Мне известны лишь их репутации...

— Вам незачем их знать, герр профессор.Выполняйте, как и я, приказ.

— Да, но... но...

— Люди ученые не слишком компетентны в практических делах. Просто передайте эту информацию нашим коллегам в Бонне.

— Да... да, конечно, Париж. О Боже!

Моро повесил трубку и откинулся в кресле. Везет ему... везет.Может, и не в самом хорошем деле, но больше, чем другим. Даже проиграв, он всегда сможет уехать с женой из Франции и припеваючи жить в отставке. Но, если не повезет, его могут и расстрелять. C'est la vie[74].

~~

Был ранний вечер; заходящее солнце светило в окно квартиры Карин де Фрис на рю Мадлен.

— Я ходил сегодня днем к себе домой, — рассказывал Дру, сидя в кресле напротив Карин. — Шел я, конечно, в сопровождении двух морских пехотинцев, с которых Витковски взял клятву молчать, пригрозив им тренировочным лагерем. Они все время держали руку на кобуре, но все же было приятно пройтись по улице, понимаете, о чем я?

— Конечно, но меня беспокоит, что, может быть, тайну доверили не тем. Ведь мы знаем не всех!

—Черт побери, мы же знаем про Рейнольдса из центра связи. Говорят, он сбежал как крыса в канализационную трубу, скорей всего живет где-нибудь на Средиземном море на нацистскую пенсию, если его не пристрелили.

— Если уж на Средиземном море, то, вероятно, труп его на дне.

Помолчав, Дру спросил:

— И что дальше?

— О чем вы?

— Господи, я даже не знаю, с чего начать... Право, никогда не думал, что мне придется ломать над этим голову, а уж тем более говорить это вам, спасшей мне жизнь.

— Нельзя ли яснее?

— Как бы подыскать слова? Я всегда считал себя тенью брата, такого безукоризненно совершенного. А потом, перед тем, как его убили, услышал, как он кричал, что любит вас, обожает...

— Перестаньте, Дру, — одернула его де Фрис. — Вы что, в подражание брату тоже начали бредить?

—Нет, я не брежу, — спокойно ответил Лэтем, глядя ей в глаза. — Его бред — это не мои чувства, Карин. Я избавился от этого синдрома, ибо он не приносил мне никакой пользы. Сначала вы вошли в жизнь Гарри, потом, много лет спустя, в мою, но ничего общего, несмотря на внешнее сходство, нет. Я не Гарри и никогда не стану таким, как он. Однако, каков бы я ни был, никогда не встречал женщину, похожую на вас... Ну как вам мое объяснение в любви?

— Очень трогательно, мой дорогой.

— Опять «мой дорогой», которое ничего не значит.

— Не умаляйте значения этих слов, Дру. Я должна избавиться от своих призраков, и когда это произойдет, мне будет приятно думать, что есть вы. Возможно, я и могла бы к вам привязаться, кое-что в вас меня просто восхищает, но серьезные отношения — для меня дело далекого будущего. Надо, чтобы улеглось прошлое. Вы это понимаете?

— Понимаю или нет, но сделаю все, чтобы это произошло.

* * *

Послеполуденные толпы заполнили улицу, офисы опустели; служащие спешили на обед в кафе и рестораны. Обед в Париже — не просто утоление голода, обычно это небольшое событие, и напрасно начальство думает, что служащие, особенно высшие должностные лица, вернутся вовремя на работу, тем более летом.

Потому-то доктор Крёгер, стоявший с развернутой газетой слева от входа в офис Второго бюро, все больше и больше терял терпение: его то и дело толкали чиновники, спешащие на обед. Он должен был во что бы то ни стало увидеть Клода Моро, и чем скорее, тем лучше. Творение его рук, Гарри Лэтем, вошел в опасную стадию: ему оставалось жить максимум два дня, сорок восемь часов, но даже за это нельзя было поручиться. Почти невыносимое напряжение доктора Крёгера объяснялось одним обстоятельством, скрытым им от начальства Братства: перед тем как мозг Лэтема отторгнет имплантат и разрушится, область вокруг места операции обесцветится, на ней появится участок ярко-красной сыпи величиной с блюдце. Поэтому тот, кто будет производить вскрытие, постарается выяснить, в чем дело. То, что заложено в ПТЧ для строго определенной цели, можно извлечь не только дистанционным управлением, но и другими способами.

Враги могут уничтожить Братство дозорных, раскрыть его тайны, выявить его глобальные цели. «MeinGott! — думал Крёгер. — Мы становимся жертвами собственного прогресса!» Вспомнив, что то же произошло и с атомным оружием, он понял, что его рассуждение банально.

А вот и Моро! Коренастый широкоплечий шеф Второго бюро вышел из здания и повернул направо. Он так спешил, что Крёгер почти бегом устремился за ним. Почти нагнав его, Крёгер воскликнул:

— Мсье, мсье! Вы что-то уронили!

— Pardon! — Шеф Второго бюро обернулся. — Вы, очевидно, ошиблись. Я ничего не ронял.

— Я уверен, что уронили именно вы, — продолжал по-французски хирург; — То ли пачку денег, то ли записную книжку. Какой-то человек поднял и убежал!

Моро быстро обшарил карманы, и его озабоченность сменилась явным облегчением.

— Вы все-таки ошиблись, -сказал он. — У меня все в порядке, но я вам очень признателен. В Париже много карманников.

— Как и в Мюнхене, мсье. Прошу меня простить, но Братство, к которому я принадлежу, настаивает на том, чтобы мы следовали христианским принципам взаимопомощи.

— А, христианское братство, это прекрасно. — Моро уставился на незнакомца. — Новый мост, сегодня в девять вечера, — добавил он, понизив голос. — На северной стороне.

* * *

Отражение луны было еле различимо в водах Сены; над рекой повис туман. Это означало, что вот-вот пойдет дождь. В отличие от большинства прохожих, которые спешили через мост, спасаясь от непогоды, двое мужчин неторопливо шли навстречу друг другу по северной пешеходной дорожке. Они встретились на середине моста; Моро заговорил первым:

— Вы упомянули о чем-то знакомом мне. Может, скажете яснее? — Сейчас не время для игр, мсье. Мы с вами в курсе дела. Случилось страшное.

—Это я понял, хотя узнал об этом только сегодня утром. Самое тревожное то, что моему Бюро этого не сообщили, и я не знаю почему. Не сболтнул ли лишнее кто-то из ваших курьеров?

— Это исключено! Сейчас наша задача, наша главнаязадача — найти американца Гарри Лэтема. Вы и представить себе не можете, как это важно. Известно, что посольство с помощью антинейцев скрывает его где-то в Париже. Мы должны его найти! Американская разведка, конечно же, информирует вас. Гдеон?

— Вы сейчас намекнули на то, о чем я не знаю, мсье... простите, как ваше имя? Я не разговариваю с незнакомыми людьми.

— Крёгер.Доктор Герхард Крёгер — звонок в Бонн подтвердит вам мой высокий статус!

— Очень впечатляет! И что же это за «высокий статус», доктор?

— Я — хирург, который... который спас жизнь Гарри Лэтему. И теперь мне необходимо его найти.

— Это вы уже сказали. Вам, конечно, сообщили, что его брата Дру убили ваши идиоты из группы ликвидаторов?

— Убили не того брата.

— Понятно. Значит, это былагруппа ликвидаторов, убийцы, едва вышедшие из шкоды, если они вообще ее посещали.

— Я не желаю слушать ваши оскорбления! — раздраженно воскликнул Крёгер. — Вообще-то вас не считают вполне надежными, так что советую не хитрить со мной. Вы знаете, что это чревато для вас дурными последствиями.

— Обойдусь и без вас: я человек богатый.

— Найдите нам Гарри Лэтема!

— Конечно, я постараюсь...

— Пожертвуйте этой ночью, проверьте все источники, какие только у вас есть: французов, американцев, англичан — всех.Узнайте, где они спрятали Гарри Лэтема! Я — в «Лютеции», номер восемьсот.

— Верхний этаж. Значит, вы важная птица.

— Я не засну, пока вы не позвоните.

— Это глупо, доктор. Вы, как врач, должны знать, что недосыпание нарушает ясность мысли. Но слова ваши так неопровержимы, а угрозы так убедительны, что заверяю вас, я постараюсь сделать для вас все.

— Sehr gut![75]— сказал Крёгер. — Теперь я расстанусь с вами. Постарайтесь не разочаровывать ни меня, ни Братство — вы знаете, чем это чревато.

— Да.

Крёгер вскоре скрылся в тумане, а Клод Моро медленно пошел к стоянке такси на левом берегу. Ему предстояло подумать о самых разных вещах, в частности и о том, есть ли во Втором бюро канал непрослушиваемой связи. Слишком многое от него ускользало.

В 7.42 утра по вашингтонскому времени Уэсли Соренсон вошел в свой кабинет в отделе консульских операций; кроме него там была только секретарша.

— Все сообщения, поступившие за ночь, у вас на столе, сэр, — сказала она.

— Спасибо, Джинни. Надеюсь, ты записываешь себе сверхурочные. Никто не приходит сюда раньше половины девятого.

— Когда у меня болеют дети, вы относитесь к этому с пониманием, так что не думайте об этом, господин директор. К тому же я успеваю все разложить до появления ваших подчиненных.

«Они просачиваются сюда под самым разным видом — вам этого и не угадать», — подумал Соренсон. В четыре часа он был на авиабазе «Эндрюс» и сам пересадил двух неонацистов из парижского самолета в принадлежащий морской пехоте фургон, который отвезет их на конспиративную квартиру в Вирджинии. Несмотря на крайнюю усталость, шеф отдела консульских операций решил отправиться туда вскоре после полудня и лично допросить пленных, — этим искусством он прекрасно владел.

— Есть что-нибудь срочное? — спросил он секретаршу.

— Все срочное.

— Значит, все по-прежнему.

Войдя в кабинет, Соренсон сел за стол на котором лежали папки с наклейками: Народная Республика Китай, Тайвань, Филиппины, Ближний Восток, Греция, Балканыи наконец — Германия и Франция.

Он раскрыл папку с надписью «Париж». Сообщения оказались неожиданными, как взрыв бомбы. На основании отчетов полиции описывалось нападение на квартиру полковника Витковски, но не было даже упомянуто о том, что полковник отправил двух пленников на военном самолете в Вашингтон. Говорилось также о сгоревшей штаб-квартире неонацистов в комплексе складов «Авиньон». Судя по всему, это были убийцы, но все они исчезли. Последней лежала зашифрованная телеграмма от Витковски, раскодированная в отделе Соренсона. Это было как извержение вулкана: «Герхард Крёгер в Париже. Охотится за Гарри Лэтемом. Объект предупрежден».

Герхард Крёгер — хирург, таинственный человек и ключ ко многому. Никто, кроме американской разведки, ничего не знал о нем. «В известном смысле, — подумал Соренсон, — это плохо. Следовало бы поделиться своими знаниями с французами и с англичанами, но ЦРУ — и это мнение разделяет Нокс Тэлбот — не доверяет им».

В 8.00 зазвонил телефон.

— На проводе Париж, — сказала секретарша. — Мистер Моро из Второго бюро.

Соренсон тихо охнул и побледнел. Связь с Моро прекращена: он под подозрением. Шеф отдела консульских операций глубоко вздохнул, взял трубку и заговорил, тщательно обдумывая слова:

— Привет, Клод, рад тебя слышать, дружище.

— Судя по всему, Уэсли, мне от тебя звонка не дождаться.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Да как же: за последние тридцать шесть часов произошло многое, касающееся нас обоих, но ни одно сообщение не поступило в мою контору. Разве это сотрудничество?

— Я... я не знаю, Клод.

— Конечно знаешь. Меня систематически оттесняют от участия в операции. Почему?

—Не знаю, поскольку операцию провожу не я.

— Не надо,Уэсли. На оперативной работе ты прекрасно умел лгать, но не лги тому, кто занимался этим вместес тобой. Мы же помним, как это делается. Кто-то от кого-то что-то услышал, и устрица разбухает, выдавая фальшивый жемчуг. Но об этом мы еще поговорим. Раз уж ты по-прежнему в деле, у меня, кажется, есть для тебя пешка.

— А именно?

— Кто такой Герхард Крёгер?

— Кто-кто?

—Ты же наверняка уже слышал это имя. Крёгер-врач. О Крёгере Второму бюро не сообщали, ибо Моро вывели из игры. Он что, прощупывает?

—Сомневаюсь, что слышал это имя, Клод. Герхард... Крёгер — так?

— Вот это уже просто оскорбительно, но я прошу тебя, ибо моя информация слишком важна. Крёгер шел за мной, остановил меня во время вечерней прогулки и дал понять мне, что если не наведу его на Гарри Лэтема, то я мертвец.

— Что-то странно! С чего бы ему обращаться к тебе?

—Я задал ему тот же вопрос и услышал то, чего и ожидал. У меня есть люди в Германии, как и во многих странах. Год назад мне пришлось спасать одного из них, которого захватили бритоголовые в Мангейме. Я вытащил его примерно за шесть тысяч американских долларов — по-моему, дешево. Но так они узнали о существовании Второго бюро и о том, что сделка не могла состояться без моего ведома.

— Но ты никогда раньше не слышал о Герхарде Крёгере?

— До прошлого вечера — нет, я же тебе сказал. Я вернулся к себе в контору и просмотрел наш архив за последние пять лет — ничего. Кстати, он остановился в отеле «Лютеция», номер восемьсот, и ждет моего звонка.

— Ради всего святого, бериего!

— О, он не удерет, Уэсли, будь уверен. Но почему бы нам немножко с ним не поиграть? Он, конечно, работает не один, а мы ищем более крупную рыбу.

Соренсон испытал огромное облегчение. Клод Моро чист! Он никогда не сдал бы Герхарда Крёгера, не назвал бы отеля и номера, если бы работал на Братство.

— Может, тебе станет легче, когда ты узнаешь, что и я на некоторое время был отстранен от операции, — сказал Соренсон. — Думаешь, почему? Потому что мы вместе работали, в частности в Стамбуле, где ты спас мою задницу.

— Ты сделал бы для меня то же самое.

— Именно так я и сказал Управлению и повторю снова.

— Минуточку, Уэсли, — сказал Моро. — Кстати, о Стамбуле: помнишь, однажды аппаратчики КГБ решили, что ты — двойник, информирующий их начальство в Москве?

— Еще бы! Они жили как паши, владеющие несметными богатств вами, и до смерти тогда перепугались.

— И стали откровенничать с тобой, да?

— Да, несли всякую чушь, чтобы оправдать свой образ жизни. Это была, как правило, чепуха, но не все.

— Тем не менее они доверилисьтебе, да?

— Да.

— Тогда пусть все остается как есть. Я — вне операции, ибо мне не доверяют. Возможно, мне удастся поиграть с доктором Крёгером и кое-что разузнать.

— Значит, тебе что-то для этого нужно?

— "Всякая чушь", как ты только что сказал. Ничего определенного, но что-нибудь более или менее правдоподобное.

— Например?

— Где Гарри Лэтем?

Но Гарри Лэтема нет. И сомнения вернулись к бывшему глубоко законспирированному разведчику.

—Даже я этого не знаю, — сказал Соренсон.

— Я не прошу тебя сказать, где он на самом деле, -прервал его Моро, — только где он может быть. Но так, чтоб они поверили. Сомнения отступили.

—Ну, есть такая организация — «Антинейцы»...

— Они об этом знают, — снова перебил его Моро. — Этих не выследить. Что-нибудь еще.

— Они, несомненно, знают про Витковски и де Фрис...

— Конечно, — ответил шеф Второго бюро. — Назови мне какое-либо место, где, немного потрудившись, они смогут увидеть, как действуют наши люди.

— Полагаю, это — Марсель. Мы там сотрудничаем с французами по части наркотиков: слишком много наших людей было там перекуплено или ликвидировано. Вообще-то обнаружить нас в Марселе большого труда не составит. Но это отпугнет их.

— Отлично. Этим я и воспользуюсь.

— Клод, должен тебе признаться: я хочу восстановить здесь твою репутацию. Мне невыносимо знать, что тебя подозревают.

— Пока не делай этого, дружище. В такие игры мы уже играли.

Моро повесил трубку и откинулся в кресле, устремив взгляд в потолок. Он перебирал в памяти каждый фрагмент разговора. Теперь он вышел на финишную прямую. Риск был огромен, но остановиться Моро не мог. Главное — отомстить.

Глава 18

Поскольку считалось, что Дру Лэтем покинул этот мир, прикрепленная к нему машина Второго бюро была отозвана. Однако Витковски дал указание транспортному отделу посольства обеспечить безопасность некоего офицера и его дамы. Три человека дежурили, сменяя друг друга, по восемь часов, и машина без опознавательных знаков была всегда к услугам офицера на рю Мадлен. Полковник разъяснил морским пехотинцам, которым предстояло нести дежурство, что если они узнают офицера, то это должно остаться тайной. Иначе их отправят назад, на Пэррисайленд, где поместят с новобранцами самого низкого разбора, а их послужной список будет навсегда замаран.

— Вам незачем это говорить, полковник, — возразил морской пехотинец. — Простите, сэр, но это нас чертовски унижает.

— Тогда примите мои извинения.

— Вот так-то лучше, — заметил капрал. — Мы служили в посольствах начиная с Пекина и кончая Куала-Лумпур, где действительно приходилось соблюдать меры безопасности.

— Хог прав, — шепнул второй капрал, а вслух добавил: — Мы не армейские, сэр. Мы — морская пехота.

— Ладно, ребята, простите старика. Такое уж я ископаемое.

— Мы знаем, кто вы, полковник, — сказал сержант. — Можете не беспокоиться, сэр.

— Благодарю вас.

Трое капралов отправились в недра транспортного отдела, а до слуха Витковски долетело:

— Ему бы надо быть морским пехотинцем. Черт побери, я готов идти за этим сукиным сыном даже под пули.

Стэнли Витковски подумал, что это самая высокая похвала, какую он слышал за всю свою профессиональную жизнь. Но сейчас следовало думать о другом — и не в последнюю очередь о Дру Лэтеме и Карин де Фрис. Позднее время и усталость склоняли Лэтема к тому, чтобы он задержался в квартире Карин, а не ехал в «Чистый дом» антинейцев, которые к тому же опасались, что за ним все еще следует «хвост». Через несколько дней, если все обойдется без происшествий, они обсудят возможность его приезда, но только обсудят.

— Он ввязался в дела, слишком для нас громкие, — сказала суровая женщина из «Мезон руж». — Мы восхищаемся им, но не можем допустить, чтобы нас раскрыли.

Что же до Карин, то оставаться в посольстве для нее не имело смысла. Адрес Карин числился только в книгах службы безопасности, и узнать его можно было лишь с разрешения полковника. Им интересовались несколько атташе, однако не получили его. Витковски вздохнул с облегчением, услышав признание Карин:

— Я не бедна, полковник. У меня в Париже три машины в разных гаражах. И я меняю облик вместе с машиной.

— У меня словно гора с плеч свалилась, — сказал Витковски. — Это очень умно придумано, поскольку ваша голова хранит слишком ценную информацию.

— Это придумано не мною, сэр. Генерал Райхерт, главнокомандующий НАТО, отдал такой приказ в Гааге. Там американцы поплатились за это, но и обстоятельства были другие. Не думаю, чтобы здесь такое могло случиться.

— Вы и не должны быть бедны.

— Я посвятила себя делу, полковник. Деньги — не самое главное. Этот разговор состоялся четыре месяца тому назад, и Витковски тогда понятия не имел, до какой степени новая сотрудница посвятила себя делу. Теперь он в ней не сомневался. Мысли полковника прервал звонок его личного телефона.

— Да?

— Это ваш блуждающий ангел, Стэнли, — сказал Дру. — Есть вести из «Мезон руж»?.

— В гостинице нет комнаты, во всяком случае на ближайшее время. Их беспокоит то, что ты помечен.

— Я же в форме, в твоей форме, черт подери! Кстати, ты немножко пошире меня в талии и в заднице. А мундир в самый раз.

— У меня даже на душе полегчало: теперь, когда тебя станут снимать для модных журналов, твои изъяны будут не так заметны... Можно было бы устроить тебе прикрытие с помощью этого актера Виллье, загримировав его под тебя, но антинейцы все равно не хотят, чтобы ты у них жил.

— Нельзя их за это упрекнуть.

— Я и не упрекаю, — отозвался полковник. — Потерпит тебя Карин еще день-другой, пока я не найду тебе подходящее жилье?

— Не знаю, спроси ее сам. — Голос Лэтема зазвучал глуше: он прикрыл трубку рукой. — Это Витковски. Он хочет знать, скоро ли меня выставят.

— Привет, полковник, — сказал Карин. — Как я понимаю, антинейцы заартачились.

— Похоже, да.

— Понятно.

— Да, но у меня нет альтернативы. Потерпите его еще день или два? К тому времени я что-нибудь придумаю.

— Хорошо, — сказал де Фрис, — кстати, если у вас возникнут затруднения, я предложу вам то, что несколько раз срабатывало в Амстердаме. Фредди надевал какую-нибудь форму — американскую, голландскую или английскую — и регистрировался в «Амстеле» для проведения конфиденциальных встреч.

— Так это был один из его известных трюков? — насторожился Витковски.

— Безобидный трюк, полковник. Ваша форма отлично сидит на Дру, а в талии и в других местах я могу ее ушить...

— И что дальше — он по-прежнему останется Лэтемом?

— Надо слегка изменить его внешность, и Дру никто не узнает.

— Не понимаю!

— Придется изменить цвет волос, — пояснила Карин, — особенно на висках, где они видны из-под кепи, дать ему очки в толстой оправе с простыми стеклами и фальшивое военное удостоверение. Я могу покрасить ему волосы и дать очки, если вы добудете удостоверение. Тогда он сможет зарегистрироваться в любом многолюдном отеле, что, я уверена, вам ничего не стоит устроить.

— Это не входит в компетенцию посольства, Карин.

— Зато входит в сферу деятельности отдела консульских операций.

— Кажется, вы меня подловили. Похоже, вам и впрямь не терпится, чтобы он съехал от вас.

— Дело не в нем, полковник, а в том, что он американский офицер. Едва ли в моем доме кто-то знает, что я работаю в посольстве, но если это заподозрят, под угрозой окажется Дру, я сама и наши цели.

— Короче говоря, ваша квартира может стать еще одной мишенью.

— Не берусь утверждать, что так, но это возможно.

— В этой битве нет ничего невозможного. Мне понадобится фотография.

— У меня осталась камера Фредди. Утром вы получите дюжину.

— Хотелось бы мне поглядеть, как вы станете его красить. Вот будет потеха!

* * *

Положив трубку, де Фрис подошла к стенному шкафу в передней и достала оттуда маленький чемоданчик с двумя замками. Лэтем наблюдал за ней.

— Надеюсь, там не автоматическое оружие, — сказал он, увидев, что Карин поставила чемоданчик на кофейный столик.

— Господи, конечно нет, — ответила она, отпирая замки. — Напротив, я надеюсь, что это поможет вам избежать встречи с таким оружием.

— Стойте-ка. А что там? Я не слышал, о чем вы говорили со Стэнли. Что еще изобрела ваша на редкость привлекательная головка?

— Фредди называл это «скорой помощью в поездах».

— Дальше я уже не хочу знать. Фредди бывал с вами невыдержан, и у меня нет к нему дружеских чувств.

— Но у нас было и другое, Дру.

— Можете мне об этом не напоминать. Так что там?

— Простейшие способы маскировки, ничего драматичного или шокирующего. Различные усы с наклейками, парочка бород и много очков... А также легкосмываемые краски для волос.

— Зачем это?

— Вы не можете оставаться здесь, друг мой, — сказала Карин, глядя на него. — Не обижайтесь, но район рю Мадлен напоминает маленький зажиточный городок в Америке. Люди болтают и сплетничают в кафе и булочных. Слухи могут, пользуясь вашим словцом, достичь «недоброжелательных» ушей.

— Не спорю, но спрашивал я не об этом.

— Вы зарегистрируетесь в отеле под чужим именем и явитесь туда в несколько ином обличье.

— Что?

—Я покрашу вам волосы и брови, и вы станете рыжеватым блондином.

— О чем вы говорите? Я ведь не Жан-Пьер Виллье!

— При чем тут он? Будьте самим собой, вас никто не узнает, если не станет пристально разглядывать вблизи. А теперь, пожалуйста, наденьте брюки полковника, я заколю их на вас и ушью.

— Да вы просто спятили!

— А вы можете предложить что-нибудь лучше?

— А, черт! — взревел Лэтем и проглотил остаток шотландского виски. — Нет, не могу.

— Думаю, сначала надо заняться вашими волосами. Пожалуйста, снимите рубашку.

— А как насчет брюк? Я бы чувствовал себя естественнее, совсем как дома.

— Но вы не у себя дома, Дру.

— Понял, леди.

* * *

Моро взял трубку селектора, нажал на кнопку записи и набрал номер коммутатора «Лютеции».

— Пожалуйста, номер восемьсот.

— Да? — послышался приглушенный гортанный голос.

— Monsieur le docteur?[76]— переспросил шеф Второго бюро, неуверенный, что его правильно соединили. — Это ваш знакомый с Нового моста. Это вы?

— Конечно. Что вы откопали?

— Я копнул так глубоко, доктор, что это может повредить моему здоровью. Я закинул удочку американцу из ЦРУ, и тот признался, что они действительно прячут Гарри Лэтема.

— Где?

— Скорее всего не в Париже, а в Марселе.

— Скорее всего, скорее всего?От этого мало толку. Вы уверены?

— Нет, но вы, вероятно, можете убедиться.

— Я?

—У вас же есть люди в Марселе, не так ли?

— Конечно. Оттуда поступает значительное количество денег.

— Ищите «консульских» — это называется так.

— Мы знаем о них, — несколько удивленно сказал Герхард. — Мерзавцы из разведгруппы отдела консульских операций. Их можно заметить на каждом углу, в каждом кафе.

— Захватите одного из них — может, что-нибудь и узнаете.

— Сделаем в течение часа. Как мне с вами связаться?

— Я сам позвоню вам через час.

Спустя час Моро позвонил в «Лютецию».

— Что-нибудь выяснили? — спросил он.

— Чушь какая-то! — воскликнул Крёгер. — Мы обратились к человеку, которому платим тысячи, рассчитывая получать через его сеть миллионы. Он говорит, что мы рехнулись: ни в их списке, ни в марсельском человека по имени Гарри Лэтем нет!

— Значит, он все еще в Париже, — сказал Моро с явным разочарованием. — Я снова принимаюсь за работу.

— И как можно быстрее.

— Разумеется, — ответил шеф Второго бюро и, положив трубку, таинственно улыбнулся. Ровно через четырнадцать минут он опять позвонил в «Лютецию». Настал момент включить третью скорость и разжечь страсти.

— Да?

— Это я. Кое-что проклюнулось.

— Ради всего святого, чтоименно?

— Гарри Лэтем.

— Что?

— Он позвонил одному из моих людей, с которым я работал в Восточном Берлине, и тот проинформировал меня. Судя по всему, Лэтем очень взвинчен — сами знаете, такое бывает от изоляции, — он вообразил, что посольство скомпрометировано...

— Это Лэтем! — прервал его немец. — Таких симптомов следовало ожидать.

— Симптомов чего? Что вы имеете в виду?

— Ничего, ничего особенного. Вы же сами сказали: изоляция делает людей странными... Чего он хотел?

— Думаю, того, чтобы французы его защитили. Мой человек встречается с ним в два часа дня в метро на станции «Авеню Георга Пятого», в конце платформы.

— Я должен там быть! — воскликнул Крёгер.

— Не советую, да и Бюро не любит сводить преследователя с преследуемым, мсье, если это не наши люди.

— Вы не понимаете, но я долженбыть с вами!

— Но почему? Это же опасно!

— Только не для меня, для меня — нет!

—Ничего не понимаю.

— А вам и не надо меня понимать! Вспомните про Братство: вы должны емуподчиняться, а приказы вы получите от меня.

— Тогда я, конечно, должен повиноваться, герр доктор. Встречаемся на платформе без десяти два. Без опозданий, ясно?

— Ясно.

Не кладя трубки, Моро нажал на разъединяющую кнопку и набрал номер подчиненного, на которого полностью полагался.

— Жак, — спокойно произнес он, — у нас чрезвычайно важная встреча в два часа — только вы и я. Увидимся внизу в половине второго, и я введу вас в курс дела. Кстати, прихватите свой пистолет-автомат, но вложите в обойму холостые патроны.

— Какое странное указание, Клод!

— И встреча странная, — сказал Моро.

* * *

Дру посмотрел на себя в зеркало, и глаза его расширились от удивления.

— О Господи, я же похож на диснеевское чудовище! — возмущенно воскликнул он.

— Не совсем. — Карин отняла у него зеркало. — Вы просто к себе такому не привыкли, только и всего.

— Бред! В таком виде остается только возглавить шествие голубых.

— А это вас смущает?

— Вовсе нет, у меня среди них полно друзей, но сам-то я не такой.

— Эта краска легко смывается под душем, так что не скулите. Теперь наденьте форму, я сделаю несколько фотографий для полковника Витковски, а потом подгоню вам брюки.

— Во что этот сукин сын меня втянул?

—В авантюру по спасению вашей жизни — к этому вы готовы?

— У вас всегда такая железная логика?

— Логика и логически немыслимое спасало жизнь Фредди столько раз, что всего не перечислишь. Ну, надевайте же форму!

Минуты через две Лэтем был в форме полковника армии Соединенных Штатов.

— А вам это идет, — заметила Карин, окидывая его взглядом, — особенно когда стоите навытяжку.

— В этом пиджаке — извините, мундире — иначе нельзя стоять. Он до того узкий, что приходится выгибать спину, иначе не вздохнешь. Из меня вышел бы паршивый солдат. Я предпочел бы маскировочный костюм.

— По правилам это не положено.

— Вот поэтому я и был бы паршивым солдатом.

— На самом деле вы были бы отличным военным — только не солдатом, а генералом.

— Едва ли это могло бы случиться.

— Жаль. — Карин указала на переднюю. — Идите сюда. Я все приготовила. Вот ваши очки. — Она протянула ему очки в толстой черепаховой оправе.

— Все? И очки? — Дру окинул взглядом небольшую переднюю. На штативе стояла камера, смотрящая на пустую белую стену. — Вы, оказывается, еще и фотограф?

— Нет! Просто Фредди часто нужны были фотографии для новых паспортов. Он показал мне, как этим пользоваться. Наденьте очки и станьте у стенки. Снимите кепи — я хочу, чтобы ваши светлые волосы были видны во всем их великолепии.

Через две-три минуты у Карин было уже пятнадцать маленьких фотографий светловолосого полковника в очках, надутого и мрачного, как всегда на таких фотографиях.

— Отлично! — воскликнула Карин.

— Знаете, леди, вы меня просто ошеломляете, — сказал Дру, вручая ей армейское обмундирование. — Вы что, принадлежите к сугубо засекреченному женскому персоналу, который работает за кадром?

— Скажем, мсье Лэтем, такой я была.

— Да, вы не впервые говорите об этом.

— Примите это как факт, Дру. А кроме того, это вас не касается.

— Вы правы, но, обнаруживая ваши таланты, я каждый раз начинаю недоумевать — с кем имею дело. Я знаю о Фредди, работе в НАТО, о Гарри и о том, как хитроумно вы добились перевода в Париж, но меня не покидает ощущение, что вами движет что-то еще!

— У вас просто богатое воображение: вы живете в мире вероятного и невероятного, возможного и невозможного и не можете отличить реальность от вымысла. Я рассказала вам все, что вы должны обо мне знать, — разве этого мало?

— Пока придется удовлетвориться этим, — сказал Лэтем, пристально глядя на нее. — Но интуиция подсказывает мне, что вы о чем-то умалчиваете... Почему вы редко смеетесь? Улыбка вам очень к лицу.

— А разве у нас много поводов для смеха?

— Но вы же знаете, о чем я. Смех снимает напряжение, как однажды сказал мне Гарри, а мы с вами верили ему. Если мы случайно встретимся через несколько лет, то, наверное, посмеемся, вспомнив приключение в Булонском лесу. Там были забавные моменты.

— Человек погиб, Дру. Плох он был или хорош, но я убила его, оборвала жизнь молодого человека. Я никогда раньше не убивала.

— Если бы вы не убили его, он убил бы меня.

— Я это постоянно себе твержу. Но почему люди должны убивать? В этом состояла жизнь Фредди, но не моя.

—Это и не должно быть вашей жизнью. Но логический ответ на ваш вопрос — раз уж вы упомянули о логике — таков: если мы не станем убивать, когда это необходимо, и не остановим нео, убийств будет неоспоримо больше. Черт побери, для начала их будет шесть миллионов. Вчера это были евреи, цыгане и прочие «нежелательные элементы». Завтра в моей стране ими могут стать республиканцы и демократы, которым не по нутру болтовня нацистов. Не заблуждайтесь, Карин: стоит нео обосноваться в Европе, и весь это взбаламученный мир рухнет как карточный домик. Ведь фашисты упрямо и настойчиво взывают к изуверам, мечтающим о возврате «добрых старых времен». Никаких бытовых преступлений, ибо даже зевак расстреливают на месте; казни следуют за казнями, поскольку отменены апелляции; упразднено судопроизводство — ведь в нем нет необходимости; невинных и виновных ждет однаучасть. Против такого будущего мы и боремся.

— Думаете, я этого не знаю? А почему, по-вашему, я всю свою сознательную жизнь прожила так, а не иначе?

— Но кроме достойнейшего Фредди есть ведь и что-то еще, да? — Не лезьте ко мне в душу и давайте закончим этот разговор. — Охотно. Но, кажется, я вполне ясно выразил мои чувства к вам, и, отвечаете вы на них или нет, этот разговор, может возникнуть вновь.

— Перестаньте! -воскликнула Карин, и слезы медленно закапали из её глаз. — Не надо так со мной!

Лэтем подскочил к ней и опустился на колени у ее кресла.

— Простите меня, простите, я не хотел причинять вам боль. Я больше не буду.

— Верю, — сказала Карин, овладев собой, и взяла его лицо в ладони. — Вы хороший человек, Дру, но не задавайте мне вопросов: они причиняют мне страдания. Лучше любите меня, любите! Мне так нужен кто-то вроде вас.

— Хотел бы я, чтобы вместо «кто-то» вы сказали просто «ты».

— Ну так я говорю это. Люби меня, Дру Лэтем.

Дру бережно поднял ее с кресла, подхватил на руки и понес в спальню.

Остаток утра они провели, наслаждаясь друг другом. Карин слишком долго не знала мужчины и была ненасытна. Наконец она прошептала:

— Господи, неужели это была я?

—Ты смеешься, — проговорил Лэтем. — Боже, какой у тебя чудесный смех!

— До чего же хорошосмеяться!

— А знаешь, возврата к прошлому нет, — сказал Дру. — Мы что-то обрели и стали другими. И дело не только в постели.

— Да, мой дорогой, но я не уверена, что это разумно.

— Почему?

— Потому что работа требует холодного рассудка, а во всем, что касается тебя, я едва ли смогу проявить рассудительность.

— Не слышу ли я то, о чем мечтал?

— Да, именно это, мой простодушный друг.

— И что же это?

— По-моему, это значит, что я влюбилась в тебя.

— Ну, как сказал один добрый старик из Миссисипи: «От такого даже петухи закудахчут».

— Что-что?

— Пойди сюда, и я объясню.

* * *

Без двенадцати два Моро и Жак Бержерон прибыли на станцию метро «Авеню Георга Пятого». Они порознь прошли в конец платформы; у каждого было портативное радио.

— Он высокий, довольно худой, — сказал шеф Второго бюро в аппарат. — Слегка пригибается, ибо привык говорить с людьми меньшего роста...

— Я засекего! — воскликнул агент. — Он прислонился к стене в ожидании поезда.

— Когда подойдет поезд, действуй, как я сказал.

Метропоезд остановился, и двери раскрылись, выпустив несколько десятков пассажиров.

— Давай, — сказал по радио Моро. — Стреляй!

Получив приказ, Бержерон несколько раз выстрелил холостыми патронами — звук выстрелов эхом разнесся по платформе, и пассажиры бросились к выходу. Моро подбежал к перепуганному Крёгеру, схватил его за руку и крикнул:

— Вас пытаются убыть!Следуйте за мной!

— Ктопытается меня убить? — взвизгнул хирург, подбегая вместе с Моро к заранее открытому складскому помещению.

— Остатки вашей группы ликвидаторов, идиот!

— Они исчезли!

— Это вам только кажется. Они, должно быть, подкупили горничную или кого-то из рабочих и установили в вашем номере микрофон.

— Исключено!

—Но вы же слышали выстрелы! Хотите посмотреть, откуда стреляли? Ваше счастье, что было много народу.

— Oh, mein Gott.

— Герр доктор, давайте поговорим, не то мы оба станем их мишенью.

— А герр Лэтем?Где он?

— Я видел его, — солгал присоединившийся к ним Жак Бержерон. — Он снова сел в поезд, как только услышал выстрелы.

— Надо поговорить, — повторил Моро, глядя на Крёгера, — иначе все проиграем.

Шеф Второго бюро нашел выключатель и зажег свет. Они находились в помещении из унылого белого шлакобетона.

— Подожди нас снаружи, Жак, — сказал Моро своему агенту. — Когда явится полиция, — а они наверняка явятся, — сообщи, кто ты и скажи, что был в поезде и вышел, услышав выстрелы. И пожалуйста, закрой дверь.

Оставшись наедине с немцем в мутном свете забранной проволокой лампочки, Моро сказал:

— Устраивайтесь поудобнее, доктор, мы пробудем здесь некоторое время — во всяком случае, до появления полиции.

— А если они обнаружат меня здесь?..

— Не обнаружат: дверь автоматически захлопывается. Нам посчастливилось: какой-то идиот оставил ее открытой.

— Мы упустили его, упустили! — воскликнул Крёгер и опустился на большой деревянный ящик.

— Он позвонит снова, — сказал Моро. — Возможно, не сегодня, но уж завтра — несомненно. Учтите, мы имеем дело с человеком отчаявшимся, одиноким. Но скажите, почему так важно его найти?

— Он... он опасен.

— Для кого? Для вас? Для Братства?

— Да... для всех нас.

— Почему?

— А что вам известно?

— Конечно же все. Я возглавляю Второе бюро.

— Я спрашиваю о специфических подробностях?

— Хорошо. Он бежал из долины в Альпах, каким-то образом перебрался через снежные горы и вышел на дорогу, где его подхватил местный житель на грузовике.

— Местный житель?Ну и одурачили же вас, герр Моро. Антинейцы — вот кто его подобрал. Его побег из долины был подготовлен внутреннимпредателем. Мы должны найти этого Hochverrater!

— Предателя, да, я понимаю. — За долгие годы работы Моро научился определять ложь, которую выдают непрофессионалы в состоянии стресса. Страх в пустых глазах, отрывочные слова, пена в уголках губ. Сейчас, глядя на Герхарда Крёгера, Моро понял, что все эти признаки налицо. — Поэтому вы и должны найти его? Допросить, чтобы узнать имя предателя?

— Видите ли, это была женщина, вероятно занимающая высокий пост в организации. Ее необходимо ликвидировать.

— Еще бы!

На лбу Крёгера выступил пот, хотя в помещении было прохладно.

— Значит, вы задействовали группу ликвидаторов и явились в Париж, чтобы установить имя предателя, пробравшегося в высшие эшелоны Братства.

— Совершенно верно.

—Понятно. Это единственная причина?

— Да. — По лицу немца струился пот; — Здесь очень жарко, — сказал Крёгер, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Напротив, по-моему, весьма прохладно, но, правда, я привык к подобным происшествиям, и они не слишком действуют мне на нервы. Я живу в основном под пулями.

— Но я устроен иначе. Вот если бы я привел вас в операционную, вы скорей всего потеряли бы сознание.

— Не спорю: наверняка потерял бы. Но, видите ли, доктор, чтобы начать эффективные действия, мне нужно знать все, а вы, похоже, сказали не все.

—Что же еще вам надо знать? — Крёгер нервничал все сильнее.

— Возможно, вы правы: порой я слишком усердствую. Но так уж мы работаем. Когда Гарри Лэтем позвонит снова; я не стану сообщать вам об этом — мы возьмем его сами. Хорошенько с ним поработаем, а через пару часов я свяжусь с вами.

— Это невозможно!— воскликнул хирург и вскочил с ящика; руки у него дрожали. — Я должен быть при его задержании. Мне надо побыть с ним наедине до допросов, без свидетелей. Никто не должен слышать того, о чем мы будем говорить. Это чрезвычайно важно, таков приказ Братства!

— А если, исходя из своих интересов, я вас не послушаюсь?

— Документы, подтверждающие, что на ваш счет в Швейцарии переведено свыше двадцати миллионов франков, могут попасть на Кэ-д'Орсей и во французскую прессу.

— Пожалуй, это убедительный довод.

— Надеюсь.

— Когда вы сказали «без свидетелей», что вы имели в виду?

— Только то, что сказал. У меня с собой наркотические средства, которые заставят Гарри Лэтема выложить все, что нам надо знать. Naturlich, этого никто не должен видеть.

— Значит, вы хотите остаться с ним наедине?

— Да. Все разговоры могут подслушать — вы сами утверждаете, что у меня в номере стоят «жучки».

— Так где же нам вас устроить?

— Да хоть в автомобиле, который я сам выберу. Я отвезу Лэтема куда-нибудь, введу ему препараты, узнаю, что нужно, и верну его вам.

— Но не убьете его?

— Нет, если за мной не будет слежки.

— Ясно. Похоже, у меня нет выбора.

— Время, Моро, время! Это теперь самое главное. Его необходимо найти в течение тридцати шести часов!

— Что?Опять я вас не понимаю. Почему именно в течение тридцати шести часов? Объясните, пожалуйста.

— Хорошо, вы уже догадались: кое-что я от вас утаил... Видите ли, я врач, меня считают лучшим нейрохирургом в Германии, и я не стану с этим спорить. Гарри Лэтем — безумен: комбинация шизофрении и маниакальной депрессий. Я спас ему жизнь в нашей долине, сделав операцию, снимающую давление, которое провоцирует эту болезнь. Просмотрев мои записи, я понял одну страшную вещь. Если через шесть дней после побега ему не дать лекарства, он умрет! Из этих шести дней прошло четыре с половиной. Теперь понимаете? Мы должны допросить его прежде, чем он унесет имя предателя в могилу.

— Да, теперь понимаю, но, доктор, с вами-то все в порядке?

— А что такое?

— Вы страшно побледнели, и лицо у вас мокрое от пота. Не сердце ли? Я могу вызвать «скорую» — она примчится через несколько минут.

— Мне нужна не «скорая», а Гарри Лэтем! У меня не болит сердце, но нет терпения ждать, пока вы переварите всю эту информацию.

— Понимаю, доктор. Вы — ученый, блестящий ученый, и я весьма польщен знакомством с вами... Пойдемте, мы можем уже идти, я постараюсь все ускорить.

Выйдя на Елисейские поля, Моро и его сотрудник распрощались с Крёгером, посадили его в такси, а сами направились к ожидавшей их машине Второго бюро.

— Поспешим! — воскликнул Моро. — Этот мерзавец так врал, что чуть слюной не захлебнулся! Но что скрывается за его ложью?

— Что вы собираетесь предпринять, Клод?

— Посижу, подумаю и сделаю несколько звонков. В частности, известному ученому Хайнриху Крейтцу, германскому послу. Придется ему и его правительству раскопать для меня кое-какие архивные материалы, хотят они того или нет.

Глава 19

Дру Лэтем с дипломатом в руке подошел к регистратуре отеля «Интерконтиненталь», выложил на стойку военный билет и предварительный заказ американского посольства на номер. Строго одетый клерк тут же взял документы, придирчиво их изучил и вытащил карточку из своей картотеки.

— Ah, oui, полковник Уэбстер, вы у нас желанный гость. Посольство просило небольшой номер, и, представьте себе, мы такой нашли. Досрочно уехала супружеская пара из Испании.

— Я вам очень признателен.

— Так, что еще... — сказал клерк, читая карточку. — К вам могут прийти посетители, и мы должны звонить вам, прежде чем сообщить, какой у вас номер, n'est-ce pas?

— Все правильно.

— Ваш багаж, мсье?

— Я оставил его у консьержа и сказал свою фамилию.

— Отлично. Значит, вы просто путешествуете?

— Военным частенько приходится переезжать с места на место, — заметил Дру, расписываясь в журнале: Энтони Уэбстер, полковник ВС США. Вашингтон, округ Колумбия, США.

— Как интересно.

Клерк перевернул страницу регистрационного календаря и убрал журнал. Затем он поднял глаза и нажал на кнопку.

— Проводите Monsieur le colonel в 603-й номер и скажите консьержу, чтобы туда им отнесли багаж на имя Уэбстера, — сказал он появившемуся посыльному в униформе отеля.

— Oui, — ответил посыльный. — Пожалуйста, пройдите за мной, мсье. Ваш багаж принесут через несколько минут.

— Спасибо.

Путешествие на лифте на седьмой этаж обошлось без приключений, если не считать не слишком приятных попутчиков — американских супругов средних лет, которые непрестанно друг с другом спорили. Женщина с голубоватыми волосами и унизанными бриллиантами руками выговаривала своему тучному мужу, на голове у которого красовалась широкополая шляпа «стетсон»:

— Лукас, ты мог бы по крайней мере вести себя полюбезнее.

— А чего тут любезничать? Я никак не найду даже порядочного лимузина, попадаются лишь какие-то жалкие корыта — задница едва помещается. Да к тому же никто не говорит по-американски, пока не дашь им на чай. Можно подумать, они воспитывались в Тексаркане.

— Это потому, что ты никак не разберешься с их деньгами.

— А ты разобралась?

— Я-то хожу по магазинам. Знаешь, сколько ты дал в последний раз таксисту?

— Да не помню я. Просто отслюнявил несколько бумажек.

— На счетчике было пятьдесят пять франков — это приблизительно десять долларов. А ты вручил ему сотню, почти двадцать долларов!

— Черт возьми! Так вот почему он все время подмигивал, когда ты вышла, да еще сказал на таком прекрасном английском, что будет стоять у отеля большую часть ночи и чтоб я, если понадобится, разыскал именно его.

— Еще бы!

— К счастью; на шестом этаже дверь открылась, и сварливая пара вышла.

— Я приношу извинения за своих соотечественников, — произнес Дру, не зная, что еще сказать, когда увидел, что у посыльного поползли вверх брови.

— Не извиняйтесь, monsieur le colonel. Вполне возможно, сегодня попозже вечером этот джентльмен отправится искать то самое такси.

— Touche[77].

— D'accord[78]. Это же Париж их мечты, верно?

— Боюсь, c'est vrai[79].

— Так что обижаться тут не на что... Вот ваш этаж, мсье.

Номер был маленький — спальня и гостиная, — зато по-европейски уютный. Но особое своеобразие ему придавала стоявшая на полочке бутылка виски. Это Витковски, наверно, попытался загладить свою вину, что отнюдь не было лишним. Лэтем успел возненавидеть эту проклятую форму: грудь, талию и всю заднюю часть тела она сковывала, как кокон. Одной одежды достаточно, чтобы из армии увольнялись пачками, и как они терпят?

После ухода посыльного Дру стал ждать, когда принесут чемодан с полным комплектом гражданской одежды, которую взяла в его квартире. Карин, до неузнаваемости изменившая внешность белым париком. Он снял душивший его китель, налил себе виски, включил телевизор и, отыскав канал Си-эн-эн, удобно расположился в кресле. Последние новости касались спорта, в основном американского бейсбола, вовсе его не интересовавшего. Вот наступит сезон хоккея — тогда другое дело.

В дверь позвонили. Это мальчик-посыльный принес его чемодан. Дру его поблагодарил, дал на чай и был очень удивлен, когда тот протянул ему записку со словами:

— Это вам, мсье. Как бы это сказать... coiuidentiel[80]?

— И так ясно, спасибо, — улыбнулся Дру и развернул листок.

«Позвони в 330-й номер. Друг».

Карин? Это так похоже на нее с ее непредсказуемостью. Теперь они стали любовниками. Да нет, пожалуй, больше чем любовниками. Между ними нечто такое, чего никому не отнять. Да, это очень на нее похоже!

Он поднял трубку, изучил отпечатанный список телефонов отеля и набрал нужный номер.

— Привет, я уже на месте, — сказал он, как только на том конце подняли трубку.

— Так это ты, я не ошибся! — раздался в трубке мужской голос.

— Что? Кто это? — опешил Дру.

— Ну, ты даешь, Бронк! Ты что, ты уже не узнаешь старых друзей из «Манитоба старз»? Это Бен Луис! Я видел тебя в вестибюле. Сначала подумал, у меня в глазах двоится. Но я был уверен — это ты! Конечно, когда ты снял фуражку, я подумал, что совсем рехнулся, но потом-то, потом, когда ты пошел к лифту...

— Я... я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, — перебил Дру.

—Кончай, Бронк! Твоя правая ступня... Помнишь, парень из «Торонто Кометс» срезал шайбу и попал тебе по лодыжке. Через несколько недель ты поправился, вышел на лед, но правая ступня у тебя осталась искривлена в левую сторону, совсем немножко. Кто не знает, тот не заметил бы, но я-то знал. А потому и не сомневаюсь, что это ты!

— О'кей, о'кей, Бенни, это и в самом деле я, но только никому об этом не надо говорить. Я выполняю задание правительства, и прошу тебя держать рот на замке.

— Все, я понял, дружище. Знаешь, я два сезона играл за «Рейнджерз»...

— Знаю, Бенни, ты был великолепен.

— Черта с два, на третий меня вывели из состава команды.

— Так случается.

— Тебя бы не выставили, парень. Мы все тебе в подметки не годились.

— А, что там... Дело прошлое. А как ты меня нашел, Бен?

— Через консьержа. Просто спросил, куда везут багаж.

— И тебе сказали!

— Еще бы, я же уверил его, что он мой собственный!

— Господи, а ведь нам действительно есть что вспомнить... Помню, как мы ходили в дорогой ресторан в Монреале, а когда подавали счет и он оказывался слишком велик, ты говорил официанту, что он для другого столика, когда тот приносил еще один — что тоже для другого, пока счет не уменьшался до такой суммы, которую ты мог заплатить. Что ты делаешь в Париже?

— Занимаюсь бизнесом. Бистро — представляю все главные компании. Они нанимают рабочих лошадок, вроде нас с тобой, потому что у нас не тело — сплошные мускулы, и раздувают наши репутации. Можешь себе представить, у меня в характеристике сказано, будто я был звездой у«Рейнджерз»? Что они тут знают об этом? Я был второразрядным игроком, но это не важно, зато пиджак сидит как влитой.

— Я этим никогда не мог похвастаться.

— Это верно. Ты был, как писала торонтская газета, «сплошные жилы и стремительность». Мне тогда жутко хотелось, чтоб они обо мне так написали.

— Опять-таки дело прошлое, Бен. Но я тебе еще раз говорю: ты меня не видел, ясно? Очень важно, чтоб ты хорошенько это запомнил.

— Конечно, о чем речь, старик! — Тот, кого звали Луис, рыгнул, потом дважды икнул.

— Бенни, — строго спросил Лэтем, — уж не набрался ли ты, каквсегда, а?

—Да нет, — ответил бизнесмен международного класса, одновременно рыгая и икая. — Какого черта, дружище, это ж Париж!

— Потом поговорим, приятель, — сказал Лэтем и повесил трубку Не успел он это сделать, как телефон зазвонил снова.

— Да?

— Это я, — схазала Карин де Фрис. — Все прошло гладко?

— Нет, черт возьми, меня узнал один человек, с которым я когда-то был знаком.

— Кто?

— Бывший хоккеист из Канады.

— Он может тебе помешать?

— Не думаю, но он пьет.

— Тогда может. Как его имя?

— Бен, Бенджамин Лукис. Он остановился в 330-м номере.

— Хорошо, мы разберемся. Ты-то как, милый мой?

— Так хочется, чтоб ты была рядом.

— Я для себя все решила.

— Бог мой, что ты решила? Мне приятно будет это слышать или нет?

— Надеюсь Я действительно люблю тебя, Дру, и ты правильно говорил постель — лишь малая толика этого чувства.

— А я так тебя люблю, что слов нет. Я это сказал! Самому не верится. Никогда не подозревал, что такое может со мной произойти.

— Я тоже. Надеюсь, мы не ошибаемся.

— Нет, наши чувства не могут быть ошибкой. За несколько дней мыстолько пережили, сколько другим не испытать за всю жизнь. Мы прошли проверку, леди, и ни один из нас не дрогнул. Более того, мы обрели друг друга.

— Рассуждая трезво, по-европейски, я могла бы сказать, что твои доводы неубедительны. Но я тебя понимаю, потому что и сама чувствую то же самое. Это правда, мне так тебя не хватает!

— Тогда приезжай в отель, в парике, ну и всем таком прочем.

— Только не сегодня, любимый. Полковник нас обоих отдаст под трибунал. Может быть, завтра.

* * *

Через час, когда в Нью-Йорке только наступил полдень, президенту Международной торговой ассоциации общественного питания на Шестой авеню позвонили из Вашингтона. Через тридцать минут одному из их представителей, находившемуся в Париже, бывшей хоккейной звезде из «Нью-Йорк Рейнджерз» было приказано отправиться в Осло, в Норвегию, чтобы заложить основы делового сотрудничества Правда, возникла одна маленькая загвоздка: тот самый коммерсант оказался мертвецки пьян, и лишь усилиями двух помощников консьержа его удалось поднять с постели, чтобы подвести к телефону, потом помочь ему упаковать вещи и усадить в такси до аэропорта Орли.

Ничего не поделаешь, таков удел всех, кто мешает широкомасштабной разведывательной операции.

К сожалению, из-за неразберихи Бенджамин Луис в довершение ко всему встал еще и не в ту очередь и купил билет до Хельсинки, так как спьяну не запомнил, что ему поручено отправиться в Осло, но точно знал его шеф назвал какой-то незнакомый скандинавский город, а в Хельсинки он никогда не бывал.

Уже в полете Бенни вдруг вспомнил про Осло и спросил стюардессу, нельзя ли выйти и пересесть на другой самолет. Стюардесса, роскошная финка с белокурыми волосами, ему посочувствовала, но объяснила, что идея не слишком удачная. Тогда Бенни пригласил ее на ужин в Хельсинки и получил вежливый отказ.

* * *

Уэсли Соренсон покинул отдел консульских операций и поехал в хорошо охраняемый дом в Фэрфаксе, в штате Вирджиния, где содержали двух неонацистов. Пока машина, миновав ворота, ехала по длинной круговой подъездной аллее, ведущей к внушительному парадному подъезду особняка, бывшей собственности аргентинского дипломата, директор отдела консульских операций пытался припомнить все хитрости, к которым он прибегал при допросах. Самая действенная из них, конечно, такая «Послушайте, парни, я бы предпочел видеть вас живыми, а не мертвыми, но это решаю не я; надеюсь, вы понимаете здесь вам не игрушки. У нас тут есть звуконепроницаемый подвал, так там вся стена в отметинах после расстрелов» — ну и так далее, и тому подобное. Никакой стены и никакого подвала, естественно, не было. И обычно только самых упрямых фанатиков везли вниз на задрапированном черном лифте навстречу ожидаемой смерти. Тем, кто предпочел этот спуск всего на каких-то пятьдесят футов вниз, кололи скополомин, и когда они приходили в себя, то были настолько благодарны, что, как правило, соглашались на любое сотрудничество.

Большая камера на двоих на тюремную не походила. В ней было Двадцать футов в длину и двенадцать в ширину, две обычных размеров кровати, раковина, отгороженный туалет, маленький холодильник и телевизор. Она скорее напоминала комнату в отеле за умеренную плату, чем камеру в старом Алькатрасе или Аттике Чего заключенные не знали, но о чем, вероятно, догадывались, так это то, что в стенах были вмонтированы скрытые камеры, снимавшие каждый фут помещения.

— Можно войти, господа? — спросил Соренсон, стоя у двери в камеру. — Или мне надо перейти на немецкий, чтоб вы меня поняли?

— Мы сведущи в английском, майн герр, — ответил невозмутимый парижский Ноль-Два. — Нас взяли в плен, так что же мы можем сказать?.. Нет, войти нельзя?

— Я сочту ваш ответ положительным. Спасибо, господа.

— Но при этом вооруженный охранник останется снаружи, — съязвил менее обходительный Ноль-Пять.

— Таковы правила, не я их устанавливал.

Охранник, впустивший Соренсона в камеру, отступил к противоположной стене и вынул из кобуры пистолет.

— Я думаю, нам надо поговорить, и поговорить серьезно, господа.

— О чем тут говорить? — спросил Ноль-Два.

— Будете вы жить или умрете — это, наверно, главный вопрос, — ответил глава отдела консульских операций. — Видите ли, решать это не мне. Внизу, на двадцать футов под землей, есть комната...

Соренсон, не жалея мрачных красок, описал расстрельную камеру. Пятый забеспокоился, а Второй реагировал много спокойнее — он неотрывно глядел на начальника консульского отдела, растянув губы в улыбке.

— Вы что думаете, мы до такой степени преданы делу, что дадим вам повод убить нас? — спросил он. — Если вы, конечно, заранее не настроены на убийство.

— В нашей стране к вопросу о казни отношение очень серьезное. Не может быть и речи о какой-либо предрасположенности, никто не принимает ее легко.

— На самом деле? — не унимался Ноль-Два. — Тогда почему помимо некоторых арабских государств, Китая и отдельных кусков, отвалившихся от России, вы — единственная в цивилизованном мире страна, где осталась смертная казнь?

— Такова воля народа — в некоторых штатах, разумеется. Ваше положение, однако, выходит за пределы национальной политики. Вы — международные преступники и убийцы, террористы, выступающие от имени дискредитировавшей себя политической партии, которая не осмеливается даже показаться на свет Божий, потому что ее отвергнут во всем мире.

— Вы так уверены в этом? — прервал его Ноль-Пять.

— Хотелось бы надеяться.

— Тогда вы ошибаетесь.

— Мой товарищ хочет сказать, — вмешался в разговор Второй, — что нас поддерживают куда активнее, чем вы думаете. Посмотрите на националистов в России, разве они намного отличаются от политиков «третьего рейха»? А ваши собственные ультраправые фанатики, а их собратья — религиозные фундаменталисты, сжигающие книги? Да их программы точно вышли из-под пера Гитлера и Геббельса. Нет, майн герр, наши цели очищения мира вызывают гораздо больше сочувствия, чем вам представляется.

— Хотелось бы надеяться, что это не так.

— "Надежда — вещь хрупкая", так, кажется, выразился один из ваших лучших писателей?

— Я так не считаю. А вы, однако, начитанный молодой человек.

— Я жил в разных странах и, надеюсь, отчасти вобрал в себя их культуру.

— Вы что-то говорили о преданности своему делу, — сказал Соренсон. — Вы спросили, считаю ли я, будто вы настолько преданы делу, чтобы дать нам повод казнить вас.

— Я сказал «убить нас», — поправил его Ноль-Второй. — Казнь подразумевает судебный приговор.

— Уж для приговора-то в вашем случае улик предостаточно. Я имею в виду три покушения и, наконец, убийство штаб-офицера Лэтема. Начнем хотя бы с этого.

— Это война! — закричал Пятый. — И на войне солдаты убивают солдат!

— Я что-то не припоминаю никакого объявления военных действий или призыва к оружию в масштабах государства. Так что это убийство, самое настоящее убийство! Все это, однако, теория и не входит в мою компетенцию. Я могу лишь передать информацию, решать будет вышестоящее начальство.

— Какую информацию? — спросил Второй.

— Что вы можете предложить в обмен на вашу жизнь?

— С чего вы хотите начать, если у нас, допустим, есть такая информация?

— Кто ваши коллеги в Бонне?

— Тут могу вам честно сказать: мы не знаем... Позвольте начать сначала, майн герр. Мы — элитная группа, и образ жизни наш необычен. Нас вымуштровали безоговорочно выполнять приказы. Эти приказы нам передают по коду, и коды постоянно меняются.

Ноль-Два описал их образ жизни, как и обещал своему соратнику Пятому, когда они летели в Вашингтон.

— Мы ударные войска, штурмовики, если хотите, и поддерживаем связь с нашими частями в каждой стране. Своими именами мы не пользуемся. Приставка Ноль — это Париж, и я агент Ноль-Два; тем, кто работает в Соединенных Штатах, присвоен код «Три», перед ним идут особые имена.

— Как вы поддерживаете связь?

— По телефону, по явочным номерам, которые дает Бонн. Опять-таки используем цифровые коды, а не имена.

— Относительно этой страны, что вы могли бы сообщить, чтобы убедить меня в возможности просить о снисхождении к вам, когда речь пойдет о казни?

— Mein Gott, с чего вы хотите начать?

— С, чего пожелаете.

— Хорошо, тогда начнем с вице-президента Соединенных Штатов.

— Что?

—Он наш от начала и до конца. Потом еще спикер палаты, немецкого происхождения, естественно, пожилой человек, который принципиально отказался служить в армии во время Второй мировой войны. Конечно, есть и другие, их много, но назовем ли мы их имена и посты — будет зависеть от ваших рекомендаций тем, кто принимает решение о казни.

— Вы могли мне тут наврать с три короба.

— Что ж, если вы так считаете, расстреляйте нас.

— Какое ж вы дерьмо!

— Сами вы дерьмо! — закричал Ноль-Пять. — Но время работает на нас, не на вас! Рано или поздно мир очнется и поймет, что мы правы. Больше всего преступлений совершают негры, эти недочеловеки; самые крупные террористические группы — арабские, а евреи и вовсе манипулируют всем миром, обманывая и совращая всех, кто попадается на их пути, — все только для себя, для других — ничего!

— Если оставить без внимания страстное выступление моего собрата, вам нужна информация или нет? — спросил Ноль-Два. — Мне, признаться, нравилась моя привилегированная жизнь в Париже, но если ей суждено прерваться, то почему бы не покончить со всем этим?

— Вы можете представить доказательства тех кощунственных обвинений, которые выдвинули?

— Мы можем сказать вам лишь то, что сообщили нам. Но прошу не забывать — мы элита Братства.

— Die Bniderschaft, — произнес директор отдела консульских операций с отвращением в голосе.

— Вот именно. Вскоре это имя разнесется по всей планете, и его будут чтить.

— Не будут, уж поверьте моему слову.

— Да кто вас станет слушать, майн герр? Вы всего лишь ничтожная спица в колесе, так же, как и я. Честно говоря, меня утомили пустые препирательства. Пусть все идет своим чередом, история рассудит. От таких, как мы с вами, ничего не зависит. К тому же я предпочел бы остаться в живых.

— Я посоветуюсь с начальством, — холодно сказал Уэсли Соренсон, дав знак охраннику.

Когда они оба скрылись за дверями, Ноль-Два взял блокнот и, прикрыв его рукой, написал по-немецки: «Он не может себе позволить нас казнить».

— Monsieur l'ambassadeur[81], — сказал Моро, оставшись наедине с Хайнрихом Крейтцем в кабинете посла в немецком посольстве. — Надеюсь, наш разговор не записывается на пленку. Это в интересах обеих сторон.

— Нет, не записывается, — ответил посол. Из-за своего маленького роста, бледного морщинистого лица и очков в тонкой металлической оправе этот старый человек походил на усохшего гнома и в нем едва ли можно было с первого взгляда угадать одного из умнейших людей в Европе. — У меня есть информация, которую вы запрашивали.

— И запрашивал по надежной линии связи, n'est-ce pas? — прервал его сидевший за столом глава Второго бюро.

— Естественно, даю вам слово. Так вот, тут есть данные о Герхарде Крёгере, начиная с его детства и семьи, учебы в университете и медицинском образовании вплоть до назначения на работу в больницу и до отказа от должности в Нюрнберге. Послужной список просто замечательный, он говорит об огромных заслугах блистательного специалиста. И если не брать в расчет его неожиданное решение прекратить оперировать, ничто не свидетельствует о недостойном поведении этого человека, а тем более уж о симпатиях к неонацистам. Я, разумеется, сделал копию и для вас.

Крейтц наклонился и положил перед Моро запечатанный толстый пакет. Тот взял его, взвесил на руке, удивляясь его толщине и весу.

— Сэкономьте мне немного времени, если оно есть у вас, сэр.

— Нет ничего более важного, чем наше общее расследование. Продолжайте.

— Вы все это внимательно прочли?

— Как будто это докторская диссертация, которую мне надо одобрить или отклонить. Очень внимательно.

— Кто его родители?

— Зигмунд и Эльза Крёгер. И вот тут как раз есть нечто, сводящее на нет предположения о связи доктора с неонацистами. Зигмунд Крёгер официально зарегистрирован как дезертировавший из люфтваффе в последние месяцы войны.

— Таких были тысячи.

— В вермахте, возможно, но не в люфтваффе, более того, среди старших офицеров дезертиров были единицы. А Крёгер-старший имел звание майора, был орденоносцем, причем награждал его сам Геринг. Из ваших и наших военных досье видно, что если бы война продолжалась и Крёгера схватили, то по законам «третьего рейха» его отдали бы под трибунал и расстреляли.

— Что с ним стало после войны?

— Тут путаница, как всегда. Он перелетел на своем «мессершмитте» за линию союзных войск, а самолет направил на поле и выбросился с парашютом. Британские войска не дали жителям деревни его убить, и в конце концов он получил статус военнопленного.

— А после сдачи в плен его репатриировали?

— Обычная неразбериха, что я могу еще сказать? Он был сыном владельца завода, на которого работали сотни людей. Однако, если проанализировать все его поступки до конца, то он был все-таки дезертиром, а не преданным сторонником фюрера. Едва ли это могло способствовать тому, чтобы его сын стал таковым.

— Понятно. А его жена, мать Герхарда?

— Флегматичная Hausfrau[82]из семьи крупных буржуа. Она, вероятно, ненавидела войну. В любом случае ее имя никогда не значилось в списках членов национал-социалистической партии и нет данных, что она участвовала в их многочисленных митингах.

— Да, пожалуй, пронацистским влиянием это не назовешь.

— О чем я и говорю.

— А во время учебы Крёгера в университете и медицинском колледже не было ли там студенческих группировок, не принимавших демократизацию Германии, осуждение «третьего рейха», которые могли бы повлиять на молодого Крёгера?

— Я ничего такого не обнаружил. Его преподаватели в общем и целом отзывались о нем, как о человеке малообщительном, прирожденном ученом и поистине выдающемся враче. Еще студентом он добился таких успехов в хирургии, что начал оперировать намного месяцев раньше, чем было принято.

— В какой области он специализировался?

— В области нейрохирургии. Говорят, у него были «золотые руки и быстрые, как ртуть, пальцы» — это дословно то, что сказал прославленный Ханс Траупман — величина мирового масштаба в этом направлении медицины.

— Кто-кто?

— Траупман, Ханс Траупман, заведующий отделением нейрохирургии клиники в Нюрнберге.

— Они дружат?

— Их связывали профессиональные интересы. Однако ничто не говорит о том, что они были особенно дружны.

И все же он не поскупился на похвалы своему подчиненному.

— Не все хирурги скупы на похвалы, Моро.

— Наверное. А нет ли каких-нибудь предположений, почему Крёгер ушел со своего поста и иммигрировал в Швецию?

— Никаких, кроме его собственного очень эмоционального заявления. Он почти двадцать лет делал чрезвычайно сложные, а потому безумно утомительные для хирурга операции. По его собственным словам, он сгорел на этой работе, у него стали дрожать руки, те самые «быстрые, как ртуть» пальцы, и он не хотел больше рисковать жизнью своих пациентов. Подобное благородство достойно восхищения.

— Дело темное, — тихо заметил Моро. — Кто-нибудь пытался узнать, где он сейчас находится?

— В нашем распоряжении только слухи, впрочем, сами прочитаете. Кое-кто из бывших коллег получал от него известия года четыре назад. По их словам, он занялся общей врачебной практикой под шведским именем, где-то севернее Гетеборга.

— Кто эти бывшие коллеги?

— Их имена есть в отчете. Вы сами можете связаться с ними, если хотите.

— Хочу.

— А теперь, господин Моро, — сказал немецкий посол, откинув свое маленькое, худое, как скелет, тело на спинку стула, — я думаю, нам пора поговорить начистоту. Когда мы с вами разговаривали, — по надежной линии, как было условлено, — вы дали понять, что некий Герхард Крёгер, хирург, может быть членом нацистского движения, но не представили никаких улик, не говоря уже о доказательствах. Вместо этого сказали — и звучало это, позвольте заметить, довольно оскорбительно, — что, если германское правительство через мое посредничество откажется предоставить вам полное досье на Крёгера, вы пожалуетесь в Кэ-д'Орсей, что мы предположительно скрываем данные о личности влиятельного члена новой нацистской верхушки. И опять — ни улик, ни доказательств. А как только эти документы попадут в вашу систему, вполне возможно, что жизнь ни в чем не повинного доктора где-то там в Швеции окажется в опасности, поскольку, я не сомневаюсь, вы его разыщете. Итак, я предоставил вам информацию, мсье Моро, так дайте же и мне что-то хотя бы для того, чтоб успокоить мою совесть, поскольку, как я уже сказал, вы обязательно его разыщете.

— Мы уже нашли его. Monsieur 1'ambassadeur. Он здесь, в Париже, в двадцати, не больше, кварталах отсюда. Его задание — найти Гарри Лэтема и убить его. Но почему это поручено ему, врачу, хирургу? Вот на этот вопрос мы и должны ответить.

Выйдя на улицу, Моро направился прямо к машине Второго бюро, сел в нее и, дав знак водителю ехать, снял трубку телефона посольства и набрал непрослушиваемый внутренний номер.

— Жак?

— Да, Клод?

— Разузнайте все, что можно, о враче по имени Траупман, Ханс Траупман, хирург из Нюрнберга.

* * *

Для взволнованного Дру Лэтема вечер тянулся медленно, слишком медленно. Гостиничный номер казался персональной тюрьмой. Даже переработанный кондиционером воздух становился душным. Он открыл и тут же закрыл окно: вечер, в Париже выдался сырой, лучше уж с кондиционером. Играя роль преследуемого, он слишком долго просидел взаперти. Ему надо выбраться на улицу — так, как он это сделал вчера, когда заезжал на свою квартиру на рю Бак в сопровождении морских пехотинцев: На это ушло меньше часа, он провел всего несколько минут на улице, но этот час и эти минуты стали короткой живительной передышкой после удушающе узкого пространства «Мезон руж» антинейцев, дома Витковски, даже квартиры Карин — впрочем, нет, только не ее квартиры. Там он впервые за многие годы почувствовал себя свободным и там было замечательно, тепло и уютно.

Но сейчас, сейчасему было необходимо снова почувствовать себя свободным, пусть ненадолго, праздно побродить по улицам, побыть среди людей — может быть, в этом все дело. Два часа назад он разговаривал с Карин — она еще находилась в посольстве, — и они условились, что в интересах полной безопасности он не будет звонить ей на рю Мадлен. Конечно, не будет, не хватало еще и ей пуститься в бега. Тем не менее она передала ему срочное сообщение из Вашингтона. Он должен связаться с Уэсли Соренсоном по строго засекреченному номеру телефона, причем звонить директору отдела консульских операций, пока не дозвонится. И если к шести часам по времени округа Колумбия им не удастся переговорить, то Дру должен позвонить Соренсону домой в любое время.

Лэтем периодически набирал номер, зная, что его нельзя установить, до одиннадцати часов по парижскому времени — до шести в Вашингтоне. Затем позвонил Уэсли домой. Трубку подняла миссис Соренсон: жена непревзойденного шпиона произнесла условные слова:

— Муж ждет звонка из Парижа от нашего антиквара. Если это вы, то мистер Соренсон будет занят примерно до семи по нашему времени. Если нетрудно, позвоните позже, потому что у нас нет вашего номера, а он очень хочет получить тот гобелен, что мы видели месяц назад.

— Он еще не продан, мадам, — сказал Дру. — Я позвоню ему сразу после полуночи по парижскому времени — в семь часов по вашему. Это самое малое, что я могу сделать для таких выгодных клиентов.

Случилось нечто важное, раз Соренсону потребовалось переговорить с ним срочно. Но что именно? Ладно, впереди еще целый час, а сидеть взаперти в маленьком гостиничном номере и перебирать в голове всевозможные варианты — этого он не выдержит, решил Дру Лэтем. К тому же риск невелик: на нем обтягивающая со всех сторон форма, в которой невозможно нормально дышать, волосы его выкрашены в нелепый блондинистый цвет. И еще он наденет темные очки, которые ему дала Карин. На улице уже темно, а что может обеспечить большую безопасность, чем сочетание измененной внешности и темноты? И, наконец, у него был плоский сотовый телефон. Если в случае крайней необходимости Лэтем понадобится Витковски или кому-то из самых проверенных людей в посольстве, они, не застав его в отеле, позвонят по этому номеру.

Лэтем спустился на лифте в фойе, прошел мимо стола консьержа, испытав неловкость, когда его приветствовали «mon colonel» и «полковник Уэбстер», да к тому же прикладывали руку к фуражке. Потом он прошел через вращающуюся дверь и оказался на рю Кастильон. Господи, как же хорошо на улице, вдали от стен своей тюрьмы! Он свернул направо, подальше от уличных фонарей, и пошел вниз по тротуару, дыша полной грудью. Дру двигался твердой, чеканной походкой, почти военной — он ухмыльнулся, осознав это.

Тут все и случилось. Зазвонил телефон в кармане кителя, звук был низкий и настойчивый. Лэтем засуетился от неожиданности, принялся судорожно теребить пуговицу на мундире, желая только одного: чтобы поскорее прекратился этот дурацкий трезвон. Наконец он выхватил из кармана звенящий аппарат и, нажав на кнопку приема, поднес к уху.

— Да, в чем дело?

— Это отряд "В" морской пехоты. Что вы делаете за пределами отеля?

— Дышу воздухом, есть возражения?

— Еще какие, черт побери, но уже поздно. За вами следят.

— Что?!

— У нас есть фото. Мы не уверены, но кажется, это Рейнольдс, Алан Рейнольдс из центра связи. Мы видим его в бинокль, но свет плохой, а он в шляпе, да еще с поднятым воротником.

— Как же он смог меня узнать? Я же в форме, да еще и блондином стал, черт возьми!

— Форму можно одолжить, а белокурые волосы не много дают, когда кругом темень и на голове офицерская фуражка. Теперь идите дальше, а когда станете убирать телефон в карман, засмейтесь. Потом сверните направо, в следующую узкую улочку. Мы изучили район, выйдем и пойдем сзади.

— Бога ради, остановите, схватитеего! Если он нашел меня, то наверняка держит на мушке квартиру миссис де Фрис.

— Мы за нее не отвечаем, кем бы она ни была. Только за вас, мсье.

— Я за нее отвечаю, господин пехотинец!

— Начинайте громко смеяться и убирайте телефон.

— Тогда ладно!

Дру, валяя дурака на переполненной народом улице Кастильон, захохотал, как гиена, сунул сотовый телефон в карман и через несколько ярдов свернул направо, в первую узкую улочку. Однако вместо того чтобы идти, он побежал, домчался до ближайшего крыльца справа и спрятался за каменным выступом. Улочка, немногим шире прохода между домами, была типичной для бедных парижских кварталов — имела долгую историю и славилась низкой квартплатой в здешних домах. Освещалась она всего двумя фонарями на противоположных концах проезжей части, остальное пространство окутывала тьма. Сняв фуражку, Лэтем принялся осторожно, дюйм за дюймом высовывать голову из-за каменного укрытия. Увидев человека с пистолетом в руке, который осторожно шел по узкой улочке, Дру выругался про себя. Он и не подумал взять с собой оружие — черт, да под этой облегающей формой его и спрятать некуда!

Тем временем, никого не видя впереди, человек с пистолетом ринулся к фонарю на другом конце улицы. Лэтем только этого и ждал. Едва мужчина поравнялся с ним, Дру стремительно выскочил из-за укрытия, резко выбросил ногу, попав преследователю в пах, затем швырнул его через неширокий проезд об стену и выхватил оружие из ослабевших рук потерявшего равновесие предателя.

— Сукин сын! — заорал Дру, вдавливая Рейнольдса в каменную кладку с таким остервенением, какого не испытывал, применяя силовой прием на льду, когда играл в хоккей. — Откуда ты и что тебе известно?При чем, здесь мой брат?

— Вы не Гарри! — задохнулся нацист. — Я подозревал, но меня не захотели слушать!

— Я тебя слушаю, ублюдок! — прорычал Лэтем, прижимая дуло пистолета к его виску. — Говори!

—А говорить не о чем, Лэтем, у них мой отчет. О тебе и этой де Фрис, о той ловушке, которую вы нам устроили.

Вдруг правая рука его метнулась к воротнику. Он надавил на него и впился зубами в выпуклую часть ткани.

— Ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer.[83]— захрипел умирающий Алан Рейнольдс.

Морские пехотинцы из отряда "В" неслись по темной узкой улочке с оружием наготове.

— С вами все в порядке? — закричал старший сержант.

— Нет, не в порядке, — ответил разъяренный Дру. — Как этот сукин сын мог пройти медицинский тест? Как он умудрился проскользнуть мимо всех этих современных микроскопов, психиатров и исследователей, которые якобы могут назвать дату, час и минуту зачатия пациента? Чушь все это собачья! Это же не просто нацист, который гнался за деньгами или почестями, это фанатик, он выкрикнул нацистское приветствие, глотая цианистый калий. Его надо было выявить много лет назад!

— Это бесспорно, — согласился сержант. — Мы связались по радио с полковником Витковски и доложили, что засекли этого выродка, нам так, во всяком случае, казалось. Он приказал нам действовать по обстановке, стрелять в руки или ноги, но доставить живым.

—Если начальство не наделило вас полномочиями, которыми, я думаю, оно и само не обладает, это будет трудновато, сержант.

— Мы отвезем тело в посольство, но сначала доставим вас обратно в «Интерконтиненталь».

— Вам пришлось бы обогнуть несколько кварталов, чтоб меня высадить. Я дойду быстрее.

— Полковник сотрет нас в порошок, если мы вас отпустим.

— А я вас сотру в порошок, если не отпустите. Я не подчиняюсь Витковски, но если вас это утешит, он — первый, кому я собираюсь позвонить.

Вернувшись к себе в номер, Лэтем снял трубку и позвонил Витковски домой.

— Это я, — сказал он.

— Когда ты в следующий раз скажешь моим людям, что станешь поступать как тебе заблагорассудится, потому что мне не подчиняешься, я сниму охрану и сделаю все, чтоб ты столкнулся с отрядом нацистских ликвидаторов.

— Охотно верю.

— Уж не сомневайся! — подтвердил рассерженный полковник.

— У меня были на то причины, Стэнли.

— Какие, черт побери?

— Карин в первую очередь. Рейнольдс отправил отчет нацистам, утверждая, будто я не Гарри, а другой Лэтем, и что Карин — участница ловушки.

— Весьма точно, черт бы его побрал. Он сказал, что это за ловушка?

— Цианистый калий помешал.

— Да, сержант мне доложил об этом, а также и о том, какого ты мнения о нашей системе проверки.

— Я, кажется, назвал ее чушью собачей, да так оно и есть... Выведи Карин из ее квартиры, Стэнли. Если Рейнольдс нашел меня, то квартире на рю Мадлен недолго ждать. Немедленно вытащи ее оттуда!

— Какие будут предложения?

— Сюда, в «Интерконтиненталь», светлый парик. И все такое прочее.

— Хуже не придумаешь. Рейнольдс нашел тебя здесь, и как знать, кому он еще об этом сказал или кто сказал ему?

— Что-то я не улавливаю.

— Это точно. Пойми, в посольстве есть еще один Алан Рейнольдс, еще один агент, причем явно не последний человек. А потому я перевожу тебя в «Норманди». Итак, полковника Уэбстера отправляют обратно в Вашингтон на переаттестацию.

— Это, как я понимаю, не предвещает ничего хорошего.

— Фактически нам надо будет дать понять, что ты оказался некомпетентен. Французам нравится это слышать об американцах.

— Полковник Уэбстер в ярости. А я, по крайней мере, могу смыть эту краску и избавиться от формы, правильно?

— Нет, неправильно, — ответил Витковски. — Потерпи еще немного. Тебе пока нельзя использовать прежнее имя, и удостоверение у тебя на Уэбстера. Произошла утечка информации и, оставив все как есть, мы, возможно, выйдем на агента у нас. Круг узок, мы наблюдаем за теми немногими, кто в курсе дела. Их чертовски мало. Может быть, только пехотинцы, Рейнольдс и тот перепивший сока коммерсант Луис, который, наверно, ходит сейчас где-нибудь в тундре от двери одной иглы к двери другой, предлагая товар.

— Если Рейнольдс действительно сообщил именно тем, кому надо, можешь смело гроб для меня заказывать.

— Не обязательно. Тебя охраняют, Colonel. Между прочим, Карин тебе сказала? Уэсли Соренсон пытался связаться с тобой. Мы не сообщили ему, где ты скрываешься, да он и не спрашивал, но тебе непременно надо ему позвонить.

— Это следующий пункт в моей программе. Перезвони мне, когда я перееду в "Нормандии и увези Карин в безопасное место. Как насчет «Норманди»?

— Для шпиона ты недостаточно хитроумен, Лэтем. Дру положил трубку и взглянул на часы. Было за полночь, больше семи часов в Вашингтоне. Он поднял трубку и набрал код США.

— Слушаю, — раздался голос Соренсона.

— Это ваш антиквар из Парижа.

— Слава Богу! Прости, я совсем замотался, но это другая история, еще одна головная боль, если не катастрофа.

— Расскажете?

— Не сейчас.

— Так что за срочное сообщение?

— Моро. С него снято подозрение.

— Приятно слышать. Чего не скажешь о нашем посольстве.

— Я догадываюсь, так что решать тебе. Если у тебя нервы на пределе и ты не знаешь куда деться...

— Остановитесь, Уэс, у меня нет проблем с Витковски, — прервал его Лэтем.

— У меня тоже, но неизвестно, кто прослушивает его телефонные разговоры.

— Согласен. Кто-то определенно этим занимается.

— Тогда обратись к Моро. Он не знает, что ты жив, так что сначала свяжись со мной, и я выложу перед ним карты.

— Он до сих пор не в курсе?

— Нет, и это одна из наших самых больших ошибок.

— Кстати, Уэс, вы слышали когда-нибудь о некоем Алане Рейнольдсе из центра связи в посольстве?

— Что-то не припомню.

— Лучше в и мы не слышали. Он был неонацистом. — Был?

— Он мертв.

— Надо полагать, это к лучшему.

— Да нет, он нам нужен был живым.

— Иногда случаются и проколы. Не пропадай.

Глава 20

Герхард Крёгер работал над факсом из Бонна, держа шифровальную книгу в левой руке, а карандаш в правой. Он тщательно выводил нужные буквы над зашифрованными словами послания. Чем ближе он подходил к разгадке, тем сильнее волновался, но его ум ученого, требовавший полной концентрации внимания, это волнение сдерживал. Когда он наконец закончил, его охватило радостное возбуждение. Их осведомителю в американском посольстве удалось то, что не получилось у хваленых блицкригеров. В информации агента были, конечно, проблемы, но он нашел уцелевшего Лэтема! Его последний источник остался безымянным, но он утверждал: данные неопровержимы, так как исходят от человека, знакомого много лет — от женщины, которой он оказал немало услуг, живущей сейчас далеко не по средствам. Она не могла соврать ему по двум причинам: во-первых, из-за ее нынешнего весьма зажиточного существования, а во-вторых, и это куда важнее — из-за угрозы разоблачения. Подобные слагаемые позволяют надежно держать внутренний источник информации на цепи.

В чем агент ошибался, так это в том, что, по его убеждению, уцелевший после покушения Лэтем не Гарри, а его брат — Дру Лэтем, офицер отдела консульских операций. Крёгер счел подобное предположение полным абсурдом; все данные — а поступали они из самых разных источников — свидетельствовали о прямо противоположном. Помимо полицейских сводок, сообщений в прессе и предпринятого правительством широкомасштабного розыска убийц, был еще Моро из Второго бюро и его помощник. Этот помощник видел,как Гарри Лэтем сел в поезд метро после перестрелки. Из всех официальных лиц во французской разведке Моро — последний, кто посмел бы соврать Братству. Поступи он так — стал бы парией, человеком, навсегда обесчестившим себя. Гарантом были многочисленные нули в суммах, переведенных на его счет в Берне.

"Мой осведомитель, — говорилось под конец в послании из Бонна, — сообщает, что отдел документации и справок выдал поддельные документы на имя полковника Энтони Уэбстера — военный билет и предварительный заказ посольства на номер в отеле «Интерконтиненталь» на рю Кастильон. Тот же источник утверждает, что ей удалось взглянуть на удостоверение. Фотография явно тоже поддельная: мужчина со знакомыми чертами лица, но скорее блондин, чем шатен, в военной форме и больших очках. Она никогда не видела фотографии Гарри Лэтема, однако считает, что человек на снимке — его брат, Дру Лэтем, офицер отдела консульских операций. По архивным данным посольства, заверенным секретным отделом, тело Дру Лэтема отправили самолетом семье в Соединенные Штаты. Однако, моя проверка, включающая и регистрационные листы полетов американского дипломатического корпуса, показала, что в тот день такого груза не зарегистрировано.

Таким образом, по моему мнению, Лэтем в «Интерконтинентале» не Гарри, а его брат. Вместе с секретной службой посольства и голландкой де Фрис они разработали некую стратегию с целью заманить в ловушку одного или несколько членов нашего Братства. Какая это ловушка, я надеюсь выяснить сегодня вечером, поскольку намерен следить у отеля Лэтема, и даже если на это уйдут сутки, схвачу его и все узнаю. Или убью обговоренным способом".

«Чушь! — подумал Крёгер. — Братья часто бывают внешне похожи. Зачем американцам лгать об убитом Лэтеме? Никаких оснований — наоборот! Список Гарри Лэтема — ключ к глобальному поиску возрождающихся нацистов по всему миру. Он нужен им, вот почему они идут на все, чтобы он остался в живых: обращаются за помощью к несговорчивым антинейцам, подделывают билет и переводят его из отеля в отель. Гарри Лэтем, он же Александр Лесситер, — зубр от разведки, он скорбит по брату и жаждет мести любым способом. Он и не догадывается, что самое большее через двадцать восемь часов ему будет все равно — он умрет». Но Герхарду Крёгеру не все равно. Ему надо найти его и разнести ему выстрелом голову. Теперь он знал куда идти, но отчаянно надеялся, что их агент уже ликвидировал объект — заранее обговоренным способом.

Было 2.10 утра. Крёгер надел пиджак и легкий плащ, плащ нужен был хотя бы для того, чтобы спрятать под ним большой пистолет крупного калибра с шестью разрывными пулями. Каждая из них, попав в тело, производила эффект, подобный смертоносному бенгальскому огню, приводя к полному уничтожению.

* * *

— За тобой зайдут ровно в три, — сказал Витковски.

— Почему не раньше? — спросил Лэтем.

— Черт, сейчас всего сорок пять минут. К тому времени, как ты спустишься, мне нужна группа в фойе и команда на улице, а это надо организовать: нормальную гражданскую одежду и так далее.

— Согласен. Что с Карин?

— Она вне опасности, как ты и хотел. Парик блондинки и все прочее — такое, мне кажется, поступило от тебя предложение.

— Где она?

— Не там, где ты.

— Ты сама доброта, Стэнли.

— Ты говоришь, как моя мать, да упокой Господь ее душу.

— Почему бы тебе не успокоиться?

— Потому что ты тут же хочешь получить вознаграждение, а я его не даю... Один, из моих людей возьмет ваш багаж и дипломат за пятнадцать минут до того, как ты спустишься. Если кто-нибудь спросит, куда ты, просто скажешь, что не спится и захотелось еще немного прогуляться. Отелем мы займемся позже.

— Ты действительно считаешь, что Рейнольдс предупредил других нацистов здесь, в Париже?

— Честно говоря, нет, потому что его взвод киллеров исчез — с кем он мог связаться? Из Германии вряд ли кто-нибудь успел сюда добраться, а этот Крёгер — как-никак врач, а не убийца. Я полагаю, он здесь затем, чтобы подтвердить информацию, а не спускать курок, если он вообще знает, как это делается. Рейнольдс действовал один. Его заметили у моего дома, и он хотел как-то это компенсировать. Убив тебя, он бы себя реабилитировал.

— Еще неизвестно, знал ли он, что его заметили, Стэнли.

— Разве? Тогда почему утром он не появился у посольства? Вспомни, хлопчик, двое нацистов скрылись, обманув наружное наблюдение.

— Пожарная лестница и ковер, правильно? — прервал его Дру.

— Соображаешь. Если А равно В, а В равно С, тогда шансы велики, что А равно С. Неплохое правило, им можно руководствоваться.

— Теперь ты говоришь, как Гарри.

— Спасибо за комплимент. Собирайся.

Лэтем быстро сложил вещи в чемодан, что не заняло много времени, так как он его и не распаковывал, лишь достал брюки и блейзер — принятую форму атташе посольства. Теперь оставалось только ждать, в стенах его тюрьмы счет пошел на минуты. И вдруг зазвонил телефон. Он поднял трубку, думая, что это Витковски.

— Да, что там еще?

— Что еще? Это Карин, дорогой.

— Боже,где ты?

— Я поклялась не говорить тебе.

— Чушь собачья!

—Нет, Дру, это называется защитой. Полковник сказал, что переводит тебя... Пожалуйста, я не хочу знать куда.

— Это становится смешным.

— Тогда ты недооцениваешь нашего врага. Я просто хочу, чтоб ты был осторожен, очень осторожен.

— Ты слышала, что случилось сегодня вечером?

— О Рейнольдсе? Да, Витковски мне рассказал, потому я и звоню. Не могу до него дозвониться, все время занято. Это значит, он постоянно говорит с посольством. Мне тут в голову пришла одна мысль, я Должна ею с кем-то поделиться.

— О чем ты говоришь?

— Алан Рейнольдс часто заходит в отдел документации и справок под тем или иным предлогом. Обычно его интересовали наши карты и информация о транспорте.

— И никому это не показалось странным? — прервал ее Лэтем.

— Да нет. Это же легче, чем звонить в аэропорты или узнавать на вокзале расписание поездов; или — что еще хуже — покупать карты автодорог на французском, где все напечатано мелким шрифтом. Наши же карты на английском, и шрифт у них крупный.

— Но тебе это показалось странным, так?

— Только после того, как полковник рассказал о сегодняшнем инциденте, не раньше, честно говоря. У нас многие в выходные путешествуют по Франции, Швейцарии, Италии и Испании. Особенно те, чье передвижение по Парижу ограничено. Нет, Дру, тут другое, и это действительно странно.

— Что именно?

— Таких случаев было два. Я возвращалась в транспортный отдел и видела, как Рейнольдс выходит из последнего коридора перед дверью в этот отдел. Я тогда подумала: «У него, наверное, подруга в одном из офисов, и он зашел договориться с ней пообедать или поужинать вместе» — что-то в этом роде.

— А теперь ты думаешь по-другому?

— Да, но я вполне могу ошибаться. Все мы в отделе документации и справок имеем дело с конфиденциальными материалами. Многие из них не заслуживают грифа «секретно», но всем известно, что работающие в том последнем, дальнем от двери, отсеке занимаются сверхсекретной информацией.

— Что-то вроде табели о рангах? — спросил Лэтем. — Секретность возрастает от офиса к офису по коридору?

— Вовсе нет, — ответила Карин. — Просто офисы разные, но когда кто-то работает над сверхсекретным материалом, то переходит в последний отдел. Там компьютеры мощнее и система связи позволяет тут же связаться с любой точкой мира. Я сама там три раза работала с тех, пор, как появилась здесь.

— Сколько всего офисов в последнем отделе?

— По шесть с каждой стороны от центрального коридора.

— С какой стороны ты видела Рейнольдса?

— С левой. Я повернула голову налево, точно.

— Оба раза?

— Да.

— Когда это было? День, число помнишь?

— Господи, не знаю. В пределах нескольких недель, месяца два назад.

— Попробуй вспомнить, Карин.

— Если в могла, вспомнила, Дру. В то время я просто не придала этому значения.

— Это важно, оннам важен.

— Почему?

— Потому что чутье тебя не обмануло. Витковски говорит, в посольстве есть еще один Алан Рейнольдс, еще один агент — на высоком посту и глубоко внедрившийся.

— Я возьму календарь и постараюсь выделить недели, потом дни. Напрягусь и попытаюсь вспомнить, над чем работала.

— Тебе бы помогло, если бы ты попала в свой офис в посольстве?

— Нет, лучше не в свой, а в помещение суперкомпьютера, оно где-то в подвалах. Там информация хранится в течение пяти лет, а наши бумаги сразу же уничтожаются.

— Это можно устроить.

— Даже если и можно, я понятия не имею, как на этом компьютере работать.

— Ну кто-нибудь да знает.

— Милый мой, сейчас 2.30 утра.

— Мне плевать, луна или солнце на небе. Кортленд может приказать оператору, а если не он, то уж Уэсли Соренсон наверняка. Если же и он не сможет, тогда пусть президент приказывает!

— Не злись. От этого мало толку, Дру.

— Сколько раз мне нужно повторять — я не Гарри.

— Я любила Гарри, но он тоже был не ты. Делай, что считаешь нужным. Может, только разозлившись, и стоит этим заниматься.

Лэтем нажал на рычаг, прерывая разговор, и тут же набрал номер посольства, потребовав позвать к телефону посла Кортленда.

— Мне плевать который час! — закричал он, когда оператор стал возражать. — Это дело национальной безопасности, и я выполняю приказ отдела консульских операций в Вашингтоне.

— Да, говорит посол Кортленд. Что за срочность в такой час?

— Этот телефон надежен, сэр? — спросил Лэтем, понижая голос до шепота.

— Подождите, я заберу его в другую комнату. Телефон постоянно проверяют, да и жена спит.

Через двадцать секунд Кортленд продолжил разговор из комнаты на втором этаже.

— Ладно, кто вы и в чем дело?

— Я Дру Лэтем, сэр.

— Боже, вы же погибли!Я не понимаю...

— Вам и не надо понимать, господин посол. Найдите наших компьютерных гениев и прикажите им явиться в компьютерный зал в подвале.

— Ну и дела... Господи, вас же убили!

—Иногда бывает сложно объяснить, но пожалуйста, сделайте, как я прошу. ...И еще, у вас есть такая возможность. Подсоединитесь к телефону Витковски и прикажите ему мне позвонить.

— Где вы?

— Он знает. Поторопитесь. Я должен уехать через пятнадцать минут, но сначала мне надо переговорить с ним.

— Хорошо, хорошо, как скажете... Мне, наверно, следует сказать: я рад, что вы живы.

— Я тоже. Займитесь этим, господин посол.

Через три минуты в номере Лэтема раздался телефонный звонок.

— Стэнли?

— Что, черт возьми, происходит?

— Надо как можно скорее доставить нас с Карин в посольство.

Дру кратко и жестко объяснил ему то, что де Фрис рассказала об Алане Рейнольдсе.

— За пару минут ничего не изменится, молодой человек. Продолжайте действовать по моему плану, при первой возможности я доставлю вас в посольство и встречусь там с вами.

Лэтем стал ждать. Вскоре прибыл морской пехотинец от Витковски в гражданской одежде и забрал его чемодан и дипломат.

— Спускайтесь через четыре минуты, сэр, — почтительно сказал он. — Мы готовы.

— Вы, ребята, всегда так вежливы в подобных ситуациях? — спросил Лэтем.

— Нервозность плохой помощник, сэр, мешает сосредоточиться.

— Где-то я нечто подобное уже слышал.

— Не знаю. Ждем вас внизу.

Через три минуты Дру вышел из номера и направился к лифту. В этот час он спустился без остановок. В фойе было пусто, ему повстречались лишь несколько загулявших гостей, в основном японцы и американцы, направлявшиеся к лифту. Лэтем шел по мраморному полу, подчеркнуто демонстрируя военную выправку, как вдруг с бельэтажа раздались оглушительные выстрелы, эхом отлетевшие от стен. Дру бросился в пространство между мебелью, не отрывая взора от двух мужчин за стойкой консьержа. Он увидел, как чудовищным взрывом одному буквально разорвало грудь и живот, и его внутренности вывалились на пол; второй поднял руки к голове в тот самый момент, когда ее буквально снесло взрывом, разбрызгивая вокруг осколки черепа. Какое безумие!

Затем снова загрохотали выстрелы, раскалывая просторное, богато украшенное фойе. Следом зазвучали громкие голоса людей, кричавших что-то с британским и американским акцентом.

— Мы ранили его! — кричал кто-то с бельэтажа. — В ноги!

— Он жив! — орал другой. — Попался, сукин сын! Он псих! Плачет и стонет по-немецки!

— Доставьте его в посольство, — раздался спокойный властный голос. — Проведена антитеррористическая операция. Она успешно завершилась, и вы можете уверить владельцев отеля, что все убытки будут возмещены, помимо щедрой компенсации семьям трагически погибших людей. — Это обращение было адресовано уже служащим отеля. — Пусть вам не покажутся бессмысленными мои слова, поверьте, ваши коллеги погибли как герои, и благодарная Европа будет чтить их подвиг. Поторопитесь!

Перепуганные клерки замерли за мраморной стойкой. Мужчина слева спустя мгновение разрыдался, а его коллега медленно, словно в трансе, потянулся к телефону.

* * *

Лэтем и де Фрис обнялись под неодобрительными взглядами полковника Стэнли Витковски и Дэниела Кортленда в кабинете американского посла.

— Может, перейдем к делу, к нашим неотложным делам, если позволите? — призвал к порядку посол. — Доктор Крёгер будет жить. Скоро примется за работу наша компьютерная команда из двух человек. Один уже на месте, а его старшего коллегу сажают на самолет, прервав отпуск в Пиренеях. А теперь, черт возьми, кто-нибудь скажет мне, что происходит?

— Некоторые разведывательные операции не входят в вашу компетенцию, господин посол, — ответил Витковски. — Для того, чтобы вы, сэр, могли при случае все отрицать.

— Знаете, полковник, подобное заявление звучит просто неприлично. С каких это пор, будь то обычная разведка или военная, проводящие любые секретные операции не должны находиться под контролем Госдепартамента?

— Для того, сэр, и учредили отдел консульских операций, — ответил Дру. — Его цель — согласовывать действия Госдепартамента, администрации и разведывательных служб.

— Вот уж не сказал бы, что вы что-либо согласовывали.

— В кризисных ситуациях мы не можем себе позволить бюрократических проволочек, — жестко сказал Лэтем. — И мне плевать, если из-за этого я потеряю работу. Мне нужен человек, вернее, те люди, что убили моего брата, потому что они распространяют заразу, которую надо остановить — и отнюдь не бюрократическими спорами.

Кортленд помолчал, откинувшись на спинку стула, и наконец спросил:

— А вы, полковник?

— Я всю жизнь солдат, но сейчас должен субординацией пренебречь. Не могу дожидаться, пока конгресс объявит войну. Мы ужев состоянии войны.

— А вы, миссис де Фрис?

— Я отдала вам мужа, чего еще вы хотите? Посол Дэниел Кортленд нагнулся вперед, массируя обеими руками лоб.

— Как дипломат, я всю жизнь шел на компромиссы, — сказал он. — Может, самое время остановиться?

Он поднял голову.

— Меня могут понизить в должности и услать в Тьерра-дель-Фуэго, но я даю вам свое добро, жулики вы этакие. Потому что вы правы: бывают ситуации, когда медлить нельзя.

Троих «жуликов» доставили к суперкомпьютеру, находившемуся тридцатью футами ниже подвалов. Он был огромным и устрашающим — всю стену в десять футов длиной закрывал толстый стеклянный щит, за которым вращались десятки дисков. Они то крутились, то вдруг резко останавливались, вбирая информацию из поднебесья.

— Привет, я Джек Роу, один из глубинных гениев подземелья, — улыбнулся обаятельный, с соломенными волосами мужчина лет тридцати. — Мой коллега, если он трезв, будет здесь через несколько минут. Он приземлился в Орли полчаса назад.

— Мы не думали застать здесь пьяниц! — воскликнул Витковски. — Дело очень серьезное!

— У нас все дела серьезные, полковник. Да, я знаю, кто вы, это стандартная рабочая процедура. И кто вы, К.О., и кто эта леди, которая, наверно, могла бы возглавить НАТО, будь она мужчиной и в военной форме. Для нас нет секретов — все они на дисках.

— Можем мы до них добраться? — спросил Дру.

— Только когда появится мой приятель. Видите ли, у него второй код, который мне знать не положено.

— Ради экономии времени, — сказала Карин, — не могли бы вы сличить данные из моего офиса с датами, которые я помню?

— В этом нет необходимости. Вы даете нам даты, и все, что вы в те дни записывали, появится на экране. Этого нельзя ни изменить, ни стереть, даже если б вы захотели.

— Мне не нужно ни того, ни другого.

— Это радует. А то, когда босс вытащил меня сюда в такой спешке, я уж подумал, не приключилось ли чего-либо вроде происшествия со знаменитой Розмари Вуд, о которой мне доводилось читать в книгах по истории.

— По истории?! -возмущенно поднял брови Витковски.

— Ну, мне было шесть или семь, когда все это произошло, полковник. Может, слово «история» и не к месту...

— Готов свинью поцеловать.

— Интересная фраза, — заметил молодой светловолосый оператор. — Исконные лингвистические корни диалектизмов для меня нечто вроде хобби. Так вот, это выражение или ирландское, или центрально-европейское, а может, славянское, где sus scrofa — свиньи или барашки — считались ценной собственностью. Фраза «надеюсь поцеловать свинью» говорила, что человек — собственник, это было фактически символом статуса. Если же использовалось слово «своя», то есть «своя свинья», это значило, что он очень богат или надеется вскоре разбогатеть.

— Это вы из памяти компьютера извлекаете подобную информацию? — изумился Лэтем.

— Знали бы вы, какую груду побочной информации хранят эти пташки. Я как-то раз установил, что латинская песня, религиозное песнопение, восходит к языческому культу на Корсике.

— Все это очень интересно, молодой человек, — прервал его Витковски, — но нас больше интересуют быстродействие и точность.

— Вы получите и то, и другое, полковник.

— Между прочим, — сказал Витковски, — это выражение из польского языка.

— Не уверена, — возразила Карин. — Я думаю, у него галльские корни, оно из ирландского диалекта.

— А мне на это наплевать! — взорвался Дру. — Будь добра, займись днями, временными промежутками, вспоминай их, Карин!

— Я уже вспомнила, — ответила де Фрис, открывая сумочку. — Вот они, мистер Роу.

Она подала оператору вырванный из блокнота листок бумаги.

— Они все вразброс, — заметил эксперт, неравнодушный к поговоркам.

— Они идут по порядку, это все, что мне удалось вспомнить.

— Это не проблема для самой большой пташки во Франции.

— Почему вы называете ее пташкой? — спросил Лэтем.

— Потому, что летит в небо безграничной памяти.

— Простите за нелепый вопрос.

— Это нам поможет, миссис де Фрис. Я запрограммирую свою часть, а когда появится Джоэл, он подключится, и шоу можно начинать.

— Шоу?

— Я имею в виду экран, полковник. Все появится на экране.

Едва Роу набрал код, позволявший войти в его часть гигантской компьютерной памяти, и принялся отстукивать данные, металлическая дверь в подземный комплекс распахнулась, и вошел другой оператор. Ему было немногим за тридцать. От своего коллеги он отличался длинным аккуратным «конским хвостом» с маленькой синей резинкой у основания шеи.

— Привет, — вежливо сказал он. — Я Джоэл Гринберг, здешний генерал. Как дела, Джекман?

— Ждем тебя, гений номер два.

— Эй, я Numero Uno[84], не забыл?

— Я тебя просто подменил, потому что первым сюда добрался, — ответил Роу, не переставая стучать по клавишам.

— Вы, наверно, знаменитый полковник Витковски, — сказал Гринберг, протягивая руку озадаченному шефу разведки, взгляд которого не выражал особой радости при виде стройного мужчины в синих джинсах и куртке с распахнутым воротом, не говоря уже о «конском хвосте». — Для меня большая честь познакомиться с вами, полковник, это действительно так.

— По крайней мере, вы трезвы, — проворчал сказал полковник.

— Зато вчера вечером вовсе таковым не был. Да, я выдал им неслабое фламенко!.. А вы, должно быть, миссис де Фрис. Слухи были верны, мадам. Вы великолепны, на пять с плюсом.

— Я также офицер-атташе посольства, мистер Гринберг.

— Поверьте, я старше по званию, но кто с этим считается... Приношу свои извинения, мадам, я не хотел вас обидеть. Во мне просто кипит энергия. Вы не обиделись?

— Нет, — сказала Карин, тихонько смеясь.

— А вы, конечно, наш К.О., правильно? — сказал Гринберг, здороваясь за руку с Дру, и тут же сменил тон на серьезный: — Мои соболезнования, сэр. Когда теряешь родителей — этого можно ожидать, вы меня понимаете? Но когда теряешь брата, да еще таким образом — да, нам с Джекманом рассказали, как все случилось, — это совсем другое дело. Не знаю, что еще вам сказать.

— Вы хорошо сказали, спасибо... Кто еще у вас это знает?

— Кроме Роу и меня никто. У нас две пары сменщиков. Последние ушли, когда прибыл Джекман, но ни у кого из них нет кодов, чтобы проникнуть в нашу суперпташку. Если с нами произойдет несчастный случай или, скажем, остановка сердца, НАТО тут же пришлет дублера.

— Я никогда не встречал вас в посольстве, — сказал Витковски. — Если бы видел, уверен, непременно вспомнил бы.

— Нам не разрешается устанавливать тесные отношения с сотрудниками, полковник. У нас отдельный вход и свой собственный крошечный лифт.

— Это уж чересчур.

— Вовсе нет, если учесть, что хранит в памяти наша мама-пташка. Сюда на работу принимают только специалистов по компьютерам с докторской степенью, исключительно мужчин и при этом холостых. Может, это и дискриминация женщин, но так уж заведено.

— У вас есть оружие? — спросил Лэтем. — Это я так, из любопытства.

— Два пистолета системы «Смит и Вессон» калибра девять миллиметров. Один в кобуре на груди, другой на бедре. И стрелять умеем, между прочим.

— Может, начнем? — решительно вмешалась в разговор Карин. — Мне кажется, ваш партнер уже ввел нужную информацию.

— Пока я ее не повторю у себя, толку мало, — сказал Гринберг, направляясь к своему стулу слева от огромной установки; он сел и ввел свой код. — Распечатай ее мне, Джекман, о'кей?

— Переноси в последовательности, — ответил Роу. — Это на твоей половине. Нажимай и отпускай клавишу «печать».

— Понял.

Джоэл Гринберг повернулся на стуле к троим непрошенным гостям.

— Когда я буду повторять его данные, они будут выходить на принтере под центральным экраном. И вам не понадобится запоминать весь фильм.

— Фильм?

— То, что на экране, полковник, — пояснил Джек Роу. По мере того как из принтера страница за страницей, дата за датой выползали распечатки, Карин внимательно их изучала. Прошло двадцать минут. Когда принтер остановился, она прошлась по материалу снова, обводя красным отдельные пункты. Наконец она тихо, но решительно сказала:

— Я нашла — те две даты, когда возвращалась в транспортный отдел. Я точно помни... Вы можете дать имена сотрудников отдела документации и справок, работавших в офисах по левую сторону от центрального прохода?

Она протянула Гринбергу распечатки с данными, обведенными кружками.

— Конечно, — ответил оператор с «конским хвостом» на голове, слаженно работая со своим партнером.

— Готов, Джек?

— Давай, Numero Duo[85].

— Кретин.

На экране появились имена, через десять секунд должен был заработать принтер.

— Вам это не понравится, миссис де Фрис, — сообщил Роу. — Из шести указанных вами дней три раза там были вы.

— Это же абсурд, безумие какое-то!

— Я дам ваши входные данные, посмотрите — может, вспомните. На экране появилась информация.

— Да, они мои! — воскликнула Карин, впившись взглядом в зеленые буквы, как только они появились. — Но меня там не было.

— Большая пташка не врет, мадам, — сказал Гринберг, — просто не умеет.

— Попробуйте других, ихвходные данные, — настаивал Лэтем. Опять на дисплее появились яркие зеленые буквы, каждая из разных офисов. И опять те самые данные, которые узнала Карин.

— Что мне еще сказать? Не могла же я быть в трех офисах одновременно. Кто-то подсоединился к вашим безгрешным компьютерам.

— Для этого требуется такой сложный набор кодов, включая вставки и вычеркивания, что сделать это мог бы тот, кто знает больше, чем Джоэл и я, — сказал Джек Роу. — Мне неприятно это говорите, миссис де Фрис, но в информации о вас из Брюсселя ясно сказано, что вы в этом деле здорово разбираетесь.

— Зачем мне подставлять себя?Зачем вводить свое имя три раза?

— Тут вы правы.

— Пройдитесь по нашим главным сотрудникам. И мне все равно, сколько это займет, пусть хоть до рассвета, — сказал Дру. — Я хочу увидеть резюме на каждого начиная с босса.

Минуту спустя поползли распечатки, их тщательно изучали. Минус час, потом полтора...

— Бог ты мой! — воскликнул Гринберг, глядя на экран. — У нас есть возможный кандидат.

— Кто это? — ледяным тоном спросил Витковски.

— Вам всем это не понравится. Мне тоже.

— Так ктоэто?

— Читайте сами, — сказал Джоэл, наклонив голову и закрыв глаза, будто не желая верить в то, что увидел.

— О Боже! — воскликнула Карин, глядя на центральный экран. — Это Жанин Клунз!

— Поправка, — сказал полковник. — Жанин Клунз-Кортленд, жена посла, точнее, его вторая жена. Она работает в отделе документации и справок под своей девичьей фамилией по вполне понятной Причине.

— Какое у нее образование? — спросил пораженный Лэтем.

— Я могу вывести данные через пару минут, — ответил Роу.

— Не надо, — сказал Витковски. — Я могу нарисовать вам достаточно полную картину. Не так уж часто секретной службе приходится составлять отчет о благонадежности жены посла. Жанин Клунз, Чикагский университет, его мозговой центр, доктор наук и профессор по компьютерам еще до того, как вышла за Кортленда после его развода примерно полтора года назад.

— Она умница, — добавила Карин. — А еще она самая приятная и добрая женщина в отделе. Если знает, что у кого-то проблемы и она в состоянии помочь, сразу же обращается к мужу. Все ее просто обожают, потому что, помимо всего прочего, она никогда не пользуется своим положением. Наоборот, прикрывает тех, кто опаздывает или не вовремя справляется с работой. Она всегда предлагает свою помощь.

— Как бабочка летает от одного цветка к другому, — сказал Дру. — Господи, значит, теперь Кортленд в нашем списке, списке Гарри?

— Не могу поверить, — ответил полковник. — Нельзя сказать, чтоб я его очень любил, но поверить в это не могу. Он был слишком откровенен с нами, даже рисковал своим положением. Позвольте вам с Карин напомнить, что нас бы здесь не было, не дай он свое добро, поскольку нас тут быть не должно,коль скоро у нас нет разрешения от Госдепартамента, ЦРУ, Совета национальной безопасности и, быть может, Объединенного комитета начальников штабов.

— Единственные, кого вы не упомянули, это люди в Белом доме, — сказал непочтительный к авторитетам Гринберг. — А потом, что они вообще знают? Они только тем и занимаются, что пытаются вернуть себе право на свободную парковку.

— Я читал о разводе Кортленда в «Вашингтон пост», — прервал его Дру, глядя на Стэнли Витковски. — Как сейчас помню, он все оставил жене и детям и признал, что постоянные переезды служащего Госдепартамента не способствует нормальному воспитанию детей.

— Это я могу понять, — холодно сказал полковник, не отводя взгляда от Лэтема. — Но сей факт вовсе не значит, что его нынешняя жена является вторым осведомителем.

— Конечно нет, — вмешался в разговор Джек Роу. — Мой собрат по компьютерному оружию сказал всего лишь, что у нас есть кандидат — так ведь, Джоэл?

— Мне показалось, он сказал «возможный кандидат» — так, Джоэл? — спросил Лэтем.

— Ладно, К.О., просто я так считаю. Большая пташка столько нам уже выдала, что сомневаться не приходится. Только не говорите, что Кортленд ничего не знает о нашей леди из НАТО, и что они ее не обсуждали. Ее внешность, сдержанность, работа в НАТО — что может быть лучшей пищей для слухов? Если кто по логике и напрашивается на роль подозреваемого, то берусь утверждать — миссис де Фрис. По крайней мере, это отводит подозрение от настоящего агента.

— Как у нее с иностранными языками? — спросил Лэтем, обращаясь к Карин. — Это важный момент.

— Жанин неплохо владеет французским и итальянским, а немецким — в совершенстве... — Де Фрис осеклась, сообразив, что именно она только что сказала.

— "Возможный кандидат", — задумчиво произнес Лэтем. — Что мы дальше делаем?

— Я уже сделал, — ответил Гринберг. — Только что запросил из Чикаго секретные данные о профессоре Клунз. Они хранятся в памяти, так что начнут поступать к нам через минуту-другую.

— Откуда такая уверенность? — спросила Карин. — Там уже почти полночь.

— Тс-с! — Компьютерщик приложил палец к губам, точно речь шла о страшной тайне. — Чикаго — это база данных, финансируемая правительством, как, скажем, сейсмологические установки. Но только об этом никому ни слова! Там всегда кто-то есть, потому что те, кому платят налогоплательщики, не захотят получить нагоняй за то, что утаили информацию от такой машины, как наша.

— Вот оно! — воскликнул Джек Роу, когда на экране появились данные из Чикаго.

"Женщина по имени Жанин Клунз в течение трех лет работала в должности профессора по кибернетике до брака с Дэниелом Кортлендом, в то время послом в Финляндии. Как коллеги, так и студенты высоко ценили ее умение разбираться в тонкостях компьютерной техники. Она активно участвовала в политической жизни университета, будучи ярым консерватором; эти убеждения не пользовались популярностью, но ее обаяние смягчало отрицательную реакцию. По слухам, у нее было несколько романов за время пребывания в университете, но без последствий и без ущерба для ее положения. Отмечалось, однако, что, за исключением политических событий, она активно не участвовала в общественной жизни университета, живя за его пределами в Эванстоне, штат Иллинойс, примерно в часе езды.

Полученное ею воспитание и образование вполне в духе времени. Она эмигрировала из Баварии в конце сороковых годов еще ребенком после смерти родителей и воспитывалась у родственников, у четы Чарльз Шнейдер в городе Сентралия округа Марион, штат Иллинойс. В ее характеристике сказано, что она была лучшей ученицей в средней школе, получила почетную стипендию для поступления в Чикагский университет, а после получения званий бакалавра, магистра и доктора ей была предложена штатная должность. Она часто ездила в командировки в Вашингтон, округ Колумбия, в качестве бесплатного политического консультанта, где и познакомилась с послом Кортлендом.

Вот и все, парижане. Привет из Чикаго".

— Все, да не все, — тихо сказал Витковски, прочитав яркие зеленые строки на экране. — Она — зонненкинд, Дитя Солнца.

— А я считала, в существование программы «Лебенсборн» никто не верит, — чуть слышно произнесла Карин.

— Большинство, возможно, — ответил полковник, — но только не я. Посмотрите, что происходит.

— Что это такое — Дитя Солнца?

— Это целая концепция, Дру. Суть ее в том, что до и после войны приверженцы «третьего рейха» посылали избранных детей к избранным «родителям» по всему миру. В их задачу входило добиться, чтобы Дети Солнца заняли влиятельные посты, тем самым проложив дорогу «четвертому рейху».

— Это уже из области фантазий, такого просто не могло произойти.

— А может, и произошло, — сказал Витковски. — Господи,мир сошел с ума! — возмутился шеф безопасности посольства.

— Подождите! -сказал сидевший за компьютером Джоэл Гринберг, прервав гневное выступление Витковски. — Из Чикаго идет дополнение. Смотрите на экран.

Все повернулись к дисплею с яркими зелеными буквами.

«Дополнительная информация на Жанин Клунз. Отстаивая консервативные принципы, она в то же время показала себя ярой противницей нацистского шествия в городе Скоки, штат Иллинойс. На свой страх и риск она поднялась на трибуну во время их марша и осудила движение как варварское».

— Ну что скажешь об этом, Стэнли? — спросил Дру.

— Это я вам скажу, — прервала их де Фрис. — Что может быть лучше, чем, придерживаясь чудовищных взглядов, публично осуждать их? Вы, наверно, правы, полковник. Операция «Дети Солнца», вполне возможно, идет своим ходом.

— Тогда скажите, как мне разговаривать с послом? Что мне, черт возьми, ему сказать? Что он живет и спит с дочерью «третьего рейха»?

— Давай этим я займусь, Стэнли, — сказал Лэтем. — Ведь я же координатор.

— На кого ты собираешься это взвалить, юноша?

— На кого же еще? На того, кого мы оба уважаем — на Уэсли Соренсона.

— Да поможет ему Бог!

На столике возле компьютера Роу зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— С-2 слушает, в чем дело?.. Да, сэр, немедленно, сэр. — Роу повернулся к Витковски: — Вам нужно срочно подняться к врачу, полковник. Ваш «трофей» очнулся и заговорил.

Глава 21

Герхард Крёгер лежал в смирительной рубашке на узкой кровати, вжавшись в деревянную стенку. Он был один в изоляторе посольства. Его забинтованные раненые ноги скрывала больничная пижама, дикий взгляд блуждал, ни на чем надолго не останавливаясь.

— Mein Vater war ein Verrater, — хрипло шептал он. — Mein Vater war ein Verrater!.. Mein Leben ist vorbei, alles vernichtet!

Двое мужчин наблюдали за ним через поддельное зеркало из соседнего кабинета — одним из них был врач посольства, другим полковник Витковски.

— Он совсем тронулся, — сказал шеф безопасности.

— Я не понимаю по-немецки. Что он говорит? — спросил врач.

— Что отец его дерьмо, предатель, что жизнь его кончена, все пропало.

— И что вы думаете по этому поводу?

— Судя по всему услышанному, он ненормальный, его давит непомерное чувство вины, оно толкает его на стену, на которую он не в состоянии залезть.

— Тогда он предрасположен к самоубийству, — заключил врач. — Пусть остается в смирительной рубашке.

— Вы чертовски правы, — согласился полковник. — Но я все равно попробую его допросить.

— Будьте осторожны, у него давление зашкаливает, — что, надо думать, в порядке вещей, учитывая, кто он... вернее, кем он был. Когда падают великие мира сего, они приземляются с треском.

— А вы знаете, кто он, кем был?

— Конечно. Его узнал бы каждый, кто учился на врача. Особенно, кто слушал лекции по нейрохирургии.

— Просветите меня, доктор, — попросил Витковски, глядя на врача.

— Он был знаменитым немецким хирургом. Правда, вот уже несколько лет я ничего о нем не слышал, но прежде он специализировался на болезнях мозга. Тогда говорили, что он вылечил больше пациентов с отклонениями в мозговой деятельности, чем любой другой врач в мире. Причем скальпелем, а не лекарствами, от которых столько побочных эффектов.

— Так почему этого гения, будь он трижды проклят, послали в Париж убивать, когда он в цель с двух шагов попасть не может?

— Откуда мне знать, полковник? Скажи он сам что-нибудь об этом, я и то не понял бы.

— Все правильно, но толку мало, доктор. Пустите меня к нему, пожалуйста.

— Конечно, но помните — я буду следить. Увижу, что наступит критическое состояние — а рубашка регистрирует давление, пульс, кислород, — вы уходите. Понятно?

— Я не могу так легко подчиняться приказам, когда речь идет об убийце...

— Моим подчинитесь, Витковски, — резко прервал его врач. — Моя задача — чтоб он жил. Пусть хоть для вашей пользы. Мы друг друга поняли?

— Выбора у меня нет, верно?

— Верно. И посоветую вам разговаривать с ним спокойно.

— В подобных советах я не нуждаюсь. Полковник сел на стул у кровати. Он спокойно сидел, дожидаясь, когда дезориентированный Крёгер поймет, что он здесь.

— Guten Abend, Herr Doktor. Sprechen sie Englisch, mein Herr?[86]

— Вы прекрасно знаете, что говорю, — сказал Крёгер, пытаясь выпутаться из смирительной рубашки. — Почему на мне этот унизительный наряд? Я врач, знаменитый хирург, почему же со мной обращаются, как с животным?

— Потому что семьи двух ваших жертв в отеле «Интерконтиненталь» уж точно считают вас диким зверем. Может, выпустить вас, чтоб вы испытали на себе их гнев? Уверяю, смерть от их рук окажется более мучительной, чем казнь.

— Произошла ошибка, сбой... трагедия, и все из-за того, что вы прячете врага человечества!

— Врага человечества?.. Это очень серьезное обвинение. Почему это Гарри Лэтем — враг человечества?

— Он сумасшедший, опасный шизофреник, надо прекратить его мучения или дать лекарства, чтобы упрятать его в клинику. Разве Моро не сказалвам?

— Моро? Из Второго бюро?

— Конечно. Я все ему объяснил! Он не связался с вами? Он, конечно, француз, а все они такие скрытные.

— Я мог пропустить его сообщение.

— Понимаете, — сказал Крёгер, по-прежнему не прекращая попыток отделаться от рубашки, но уже сидя на кровати. — Я лечил Гарри Лэтема в Германии — где, не важно, — я спас ему жизнь, но вы должны меня к нему доставить, чтоб я сделал ему укол теми лекарствами, что были у меня в одежде. Только так он сможет жить дальше и служить вашим целям.

— Звучит заманчиво, — сказал Витковски. — Он привез список, знаете? Несколько сотен имен...

— Кто знает, где он их взял? — прервал его Герхард Крёгер. — Он путешествовал с вконец опустившимися наркоманами Германии. Может быть, какие-то имена правильные, а многие и нет. Потому-то вам надо устроить мне встречу с ним где-нибудь на нейтральной территории — чтоб мы узнали правду.

— Господи, да вы на все готовы, лишь бы добиться своего!

— Was ist?

— Вы прекрасно знаете was ist, Doktor... Давайте-ка сменим тему, о'кей?

— Was?

— Поговорим о вашем отце, вашем Vater, не возражаете?

— Я никогда не обсуждаю своего отца, сэр, — сказал Крёгер, глаза его ничего не выражали, он уставился в пустоту.

— А надо бы, — настаивал полковник. — Видите ли, мы провели проверку всего, что касается вас, и считаем, что ваш отец — герой, человек, сознательно совершивший героический поступок.

— Nein! Ein Verraler![87]

— Мы так не считаем. Он хотел спасти жизнь немцам, англичанам, американцам. Он прозрел в конце концов, увидел, что кроется за болтовней Гитлера и его головорезов, и решил об этом заявить, рискуя жизнью, смертельно рискуя. Он настоящий герой, доктор.

— Nein. Он предатель фатерлянда! — Крёгер вертелся в своей рубашке взад-вперед на кровати, как человек, испытывающий страшные страдания; немного спустя у него хлынули слезы. — Сначала в Gymnasium, потом в Universitat[88]меня донимали ребята, а часто и били, упрекая: «Твой отец предатель, мы знаем!» и "Почему американцы сделали его Burgermeister[89], когда никто из нас этого не хотел?" Mein Gott, какие муки!

— И вы решили наверстать упущенное отцом — так, герр Крёгер?

— Вы не имеете права меня допрашивать! — завизжал хирург, глаза его покраснели и набухли от слез. — Все люди, даже враги, имеют право на частную жизнь!

— Обычно я не нарушаю этого права, — сказал Витковски, — но вы, доктор, — исключение, потому что слишком умны и образованны, чтобы купиться на ту чепуху, что вам внушали и которую вы теперь вы даете нам. Скажите, вы чтите святость жизни вне чрева?

— Естественно. Все, что дышит — то живет.

— Включая евреев, цыган, инвалидов, умственно отсталых, а также гомосексуалистов обоих полов?

— Это политические категории, они выходят за рамки медицинской профессии.

— Доктор, вы тот еще сукин сын! Но знаете, что я вам скажу. Я, может, и сведу вас с Лэтемом, за которым вы так усердно охотитесь. Хотя бы для того, чтоб увидеть, как он, выслушав вас, плюнет вам в лицо. «Политические категории»? Тошно становится.

* * *

Уэсли Соренсон глядел в окно своего кабинета в Вашингтоне, невольно сфокусировав внимание на утренней «пробке» на дороге. Сцена напоминала лабиринт с насекомыми, когда все они пытаются добраться до конца горизонтальной трубки, а оказываются в другой Точно такой же, а потом еще в одной, и так до бесконечности. Это зрительная метафора для его собственных мыслей, заключил начальник отдела консульских операций, развернулся на стуле и посмотрел на листки с записями, стопками сложенными на столе. Эти заметки разрежут и сожгут, прежде чем он покинет офис в конце рабочего дня. Обрывки информации поступали слишком быстро, мешая ровному течению мысли, и каждое открытие казалось не менее сенсационным, чем предыдущее. Двое немцев, содержавшихся в Фэрфаксе, бросили тень подозрения на вице-президента Соединенных Штатов и спикера палаты в разрастающейся охоте на неонацистов и обещали назвать другие имена. ЦРУ (а сколько еще органов поразила эта зараза?) было скомпрометировано на самом высшем уровне. В лаборатории связи министерства обороны один нацист стер в компьютере целое годовое исследование, а потом скрылся в Мюнхене, сев на самолет «Люфтганзы». Сенаторам, конгрессменам, влиятельным бизнесменам, даже ведущим теленовостей поставили клеймо нацистов, не предоставив тому каких-либо сколь-нибудь существенных доказательств. И не успели снять обвинения с одних, как тут же поймали влиятельного члена британского министерства иностранных дел, и он стал называть имена других влиятельных фигур в правительстве Соединенного Королевства. И наконец выяснилось: Клод Моро чист, а вот посольство США в Париже нет — Бог ты мой, куда уж больше, если точна последняя информация! Жена посла Кортленда!

Это был вихрь обвинений и встречных обвинений, гневно отвергаемых намеков на причастность — поле битвы, где прольется кровь, смертельно ранят невиновных, а виновные исчезнут со сцены без суда и следствия. Как будто сумасшествие периода Маккарти получило заряд от нацистского безумия конца тридцатых годов, когда повсюду маршировали бундовцы, следуя плотной шеренгой за своими бесноватыми лидерами, чьи визгливые призывы вызывали из небытия нечистоплотных людей с их страхами и ненавистью — что зачастую одно и то же, — а те находили выход для своих недостатков в агрессии. Болезнь под названием «фанатизм» вновь распространялась по всему миру. Когда же ей придет конец, и придет ли он вообще?

Что, однако, волновало Соренсона в настоящий момент — черт, не волновало, а шокировало, — так это информация и последовавшее за тем факсом досье на вторую жену Кортленда Жанин Клунз. На первый взгляд это казалось невероятным, он так и сказал Дру Лэтему по засекреченному номеру телефона несколько минут назад:

— Я не могу в это поверить!

— То же говорил и Витковски, пока не прочитал сводку из Чикаго. А потом он сказал кое-что еще, скорее прошептал. Так тихо прошептал, но так ясно: «Она — зонненкинд. Дитя Солнца».

— Ты знаешь, что это значит, Дру?

— Карин объяснила. Дикость какая-то, Уэс, бред сумасшедшего. Младенцев, детей рассылать по всему миру...

— Ты кое-что упустил, — прервал его Соренсон. — Избранных детей, чистых арийцев, к родителям, чей общий коэффициент умственного развития выше двухсот семидесяти, заметь!

— Вы знаете об этом?

— Их называли продуктами программы «Лебенсборн». Офицеры СС где только можно оплодотворяли белокурых и голубоглазых североевропейских женщин — тех, что жили поближе к границам Скандинавии с обеих сторон.

— Это же абсурд!

— Это Генрих Гиммлер, идея была его.

— И она сработала?

— Если верить послевоенным разведданным, то нет. Пришли к выводу, что от программы «Лебенсборн» отказались из-за транспортных проблем и еще потому, что для медицинских тестов требовалось слишком много времени.

— Витковски не верит, что от программы отказались. После продолжительного молчания Соренсон сказал:

— Я был уверен, что отказались. Теперь уверенности поубавилось.

— Что, по-вашему, мы должны сделать, я должен сделать?

— Храни спокойствие и молчание. Если нацисты узнают, что Крёгер жив, они двинутся напролом, лишь бы его найти. И учти, коль скоро удача отвернется от тебя, с нашей стороны никого не убьют.

— Вы мне словно сосульку бросили за шиворот, Уэс.

— "Воспоминание о днях минувших", если позволишь исковеркать цитату, — сказал Соренсон. — Дай знать антинейцам, что трофей у тебя.

— Господи, зачем?

—Потому что в данный момент я никому не доверяю и прикрываю все наши фланги. Делай, как я говорю. Перезвони мне через час или даже раньше и держи в курсе событий.

Однако для ветерана разведки, а теперь начальника отдела консульских операций произошло уже и так слишком много. Никто и никогда не нашел ни одного зонненкинда. Даже с когда-то подозреваемых детей полностью сняли обвинения и признали их невиновными благодаря официальным бумагам и совершенно американизированным любящим парам, которые взяли осиротевших детей к себе. А теперь, невзирая на судебное разбирательство, выплыла возможная кандидатура зонненкинда. Взрослая женщина, когда-то ребенок нацистской Германии, а теперь чрезвычайно соблазнительная особа, преуспевающий ученый, поймавшая в свои сети высокопоставленное лицо Госдепартамента. Это ли не программа для Детей Солнца в действии!

Соренсон поднял трубку и набрал номер частного телефона директора ФБР, порядочного человека, о котором Нокс Тэлбот сказал: «С ним все в порядке».

— Слушаю? — ответили на другом конце провода.

— Это Соренсон из отдела консульских операций. Я вам не помешал?

— По этому телефону? Нет конечно. Чем могу быть полезен?

— Буду с вами откровенен. Я превышаю полномочия, заступая на вашу территорию. Но у меня нет выбора.

— Такое иногда случается, — сказал директор ФБР. — Мы никогда не встречались, но Нокс Тэлбот говорит, что вы его друг. А это для меня сродни безупречной репутации. В чем нарушение?

— Вообще-то я еще не заступил за черту, но намерен это сделать, ибо не вижу иного выхода.

— Вы сказали, у вас нет выбора?

— Боюсь, что так. Но операция не должна выходить за рамки К.О.

— Зачем тогда вы обращаетесь ко мне? Не лучше ли действовать в одиночку?

— Это не тот случай. Мне нужен кратчайший путь к цели.

— Говорите, Уэс, так ведь вас зовет Нокс, верно? А я — Стив.

— Я знаю. Стивен Росбишн, воплощение правопорядка.

— Мои ребята тоже время от времени выходят за линию ворот. Я был белым судьей в Лос-Анджелесе, и мне просто повезло, потому что чернокожие посчитали меня справедливым. В чем просьба?

— У вас есть подразделение в округе Марион, в Иллинойсе?

— Уверен, что есть. С Иллинойсом у нас старые связи. В каком городе?

— Сентралия.

— Это близко. Что нужно сделать?

— Собрать данные о мастере и миссис Чарльз Шнейдер. Их, возможно, уже нет в живых, и адресом их я не располагаю, но думаю, они эмигрировали из Германии в начале или середине тридцатых годов.

— Не так уж много.

— Понимаю, но в контексте нашего расследования и учитывая нынешние времена в Бюро может оказаться досье на них.

— Если оно у нас есть, вы его получите. Так в чем же ваше превышение полномочий? Я недавно в этой должности, но нарушения не усматриваю.

— Тогда позвольте объяснить, Став. Я занимаюсь внутренними делами, а это ваша область, и не могу дать вам обоснования. В прежние времена Джон Гувер, этот пес цепной, потребовал бы его у меня или бросил бы трубку.

— Я не Гувер, черт его побери, да и ФБР сильно изменилось. Если мы не можем сотрудничать, в открытую или нет, чего мы добьемся?

— Ну, в наших уставах это вроде бы четко оговорено...

— Их больше чтут, когда нарушают, скажем так, — прервал его Росбишн. — Дайте мне ваш секретный номер факса. Все, что у нас есть, получите в течение часа.

— Большое спасибо, — сказал Соренсон. — И еще. Как вы и предлагали, с этого момента я буду действовать в одиночку.

— Что за чушь?

— Дождитесь, пока вас пригласят на слушание в конгрессе, и на вас уставятся шесть кислых физиономий, которым вы явно не нравитесь. Тогда поймете.

— Тогда я вернусь в свою юридическую фирму, и жить мне станет намного легче.

— Мне нравятся ваши перспективы. Став.

Соренсон дал директору ФБР секретный номер своего факса.

Через тридцать восемь минут факсимильный аппарат в кабинете шефа К.О. издал громкий сигнал. От ФБР поступило сообщение, уместившееся на одной странице. Уэсли Соренсон взял его и начал читать.

"Карл и Иоганна Шнейдер приехали в США 12 января 1940 года, эмигранты из Германии, имели родственников в Цицероне, штат Иллинойс, которые поручились за них, утверждая, что у молодого Шнейдёра есть определенные навыки, которые позволят ему легко найти работу в технической области оптометрии. Ему был 21 год, ей 19 лет. Свой отъезд из Германии они мотивировали тем, что дед Иоганна Шнейдер был евреем, и она подвергалась дискриминации со стороны Арийского министерства в Штутгарте.

В марте 1946 года господин Шнейдер, к тому времени уже Чарльз, а не Карл, стал владельцем оптометрического завода в Сентралии и подал в иммиграционную службу прошение о разрешении иммигрировать его племяннице, некой Жанин Клуниц, ребенку, родители которого погибли в автокатастрофе. Прошение было удовлетворено, и Шнейдеры официально удочерили девочку.

В августе 1991 года миссис Шнейдер умерла от сердечного приступа. Мистер Шнейдер, 76-ти лет, по-прежнему проживает по адресу: дом 121, улица Сайпрес, Сентралия, штат Иллинойс. Он на пенсии, но дважды в неделю посещает офис.

Данные для этого досье основаны на давних наблюдениях за немецкими иммигрантами, распространенных в начале Второй мировой войны. По мнению составлявшего его штаб-офицера, досье надо уничтожить".

«Слава Богу, что не уничтожили», — подумал Соренсон. Если Чарльз-Карл Шнейдер действительно взял к себе Дитя Солнца, из него можно выжать уйму информации, учитывая существование разветвленной сети зонненкиндов. Глупо было бы считать, что ее нет. Юридическая и техническая документация в иммиграционной службе США настолько сложна, что в ней можно запутаться. Обязательно надо задействовать другую систему. Возможно, время уже упущено, но и сейчас через трещину во льду, может быть, хлынет вонючий поток снизу и станет видна грязь, которая имеет отношение к настоящему. Соренсон снял трубку и вызвал своего секретаря.

— Да, сэр?

— Закажите мне билет на самолет до Сентралии, в Иллинойсе, или до ближайшего к нему города. Естественно, на вымышленное имя. Я надеюсь, вы мне его сообщите.

— На какое время, господин директор?

— Сразу после полудня, если получится. Потом соедините меня с женой. Я не вернусь домой к обеду.

* * *

Клод Моро изучал копию сообщения из Нюрнберга, расшифрованное досье на некого доктора Ханса Траупмана, главного хирурга нюрнбергской больницы.

«Ханс Траупман родился 21 апреля 1922 года в Берлине; сын двух врачей, Эриха и Марлен Траупман; рано проявил высокий коэффициент умственного развития, согласно записям, сделанным еще в начальных классах школы...»

Далее в досье говорилось об академических достижениях Траупмана, о коротком периоде участия в гитлерюгенде по указу фюрера, о работе после медицинского колледжа в Нюрнберге в качестве врача в Sanitatstruppen — медицинских частей вермахта.

«После войны Траупман вернулся в Нюрнберг, где прошел подготовку и стал специализироваться в нейрохирургии. Сделав за десять лет несчетное количество операций, он стал ведущим нейрохирургом страны, если не всего свободного мира. О его частной жизни известно мало. Он был женат на Эльке Мюллер, брак расторгнут через пять лет, детей нет. С тех пор он живет в роскошной квартире в самом модном районе. Нюрнберга. Богат, часто обедает в самых дорогих ресторанах и любит давать чрезмерные чаевые. Круг друзей обширен: от коллег-врачей до политиков из Бонна и многих знаменитостей кино— и телеэкрана. Вкратце его можно назвать бонвиваном с такими талантами в медицине, которые позволяют ему вести экстравагантный образ жизни».

Моро снял трубку и нажал на кнопку прямой связи с их человеком в Нюрнберге.

— Да? — ответили по-немецки.

— Это я.

— Я послал вам все, чем мы владеем.

— Нет, не все. Раскопайте все, что сможете, об Эльке Мюллер.

— О бывшей жене Траупмана? Зачем? Это уже в прошлом.

— Потому что именно она ключ ко всему, идиот. Развод через год-другой — это понятно, через двадцать лет — вполне допустимо, но только не через пять. За этим что-то кроется. Делайте, как я сказал, и как можно скорее пришлите мне материал на нее.

— Это же совсем другое задание, — запротестовал агент в Нюрнберге. — Она теперь живет в Мюнхене под своей девичьей фамилией.

— Мюллер, конечно. Адрес у вас есть?

— Естественно. — И агент Второго бюро дал ему адрес.

— Тогда забудьте о предыдущем задании. Я передумал, Предупредите Мюнхен, что я вылетаю к ним. Хочу сам повидать эту леди.

— Как скажете, но я думаю, вы с ума сошли.

— Все с ума сошли, — парировал Моро. — В такое уж время живем.

* * *

Самолет Соренсона приземлился в Маунт-Вернон, в Иллинойсе, примерно в тридцати милях к югу от Сентралии. По поддельным водительским правам и кредитной карточке, предоставленным отделом консульских операций, он взял напрокат машину и, придерживаясь маршрута, любезно растолкованного ему служащим прокатного агентства, поехал на север. В консульском отделе его предусмотрительно снабдили картой Сентралии с четко отмеченным адресом: Сайпрес, дом № 121 и с указателями, как добраться до 51-го шоссе. Двадцать минут спустя Соренсон ехал по тихой, окаймленной деревьями улице, выискивая дом 121. Улица эта была типична для Центральной Америки, только другой, канувшей в Лету, эпохи. Здесь преобладали постройки для крупной буржуазии в стиле Нормана Рокуэлла: просторные дома с солидным крыльцом, множеством решеток, даже с креслами-качалками. Легко было себе представить, как хозяева, удобно устроившись в них, попивают днем чай со своими соседями.

Наконец он увидел почтовый ящик с номером 121. Правда, дом отличался от других. Не по стилю или размеру, а чем-то иным, едва уловимым. Чем же? Да окнами, догадался директор отдела консульских операций. На всех окнах второго и третьего этажей были задернуты шторы. Даже огромное, из нескольких стекол окно эркера цокольного этажа, окаймленное двумя вертикальными прямоугольниками из витражного стекла, наглухо закрывало жалюзи. Создавалось впечатление, что в этом доме посетителей не особенно жалуют. Уэсли попытался прикинуть, попадет ли он в эту категорию или дело обернется еще хуже. Он припарковал машину перед домом, вышел и направился вверх по бетонной дорожке. Поднявшись по ступенькам крыльца, он позвонил.

Дверь открылась, и на пороге появился худощавый старик с редеющими седыми волосами и в очках с толстыми стеклами.

— Я вас слушаю, — сказал он тихим дрожащим голосом с едва заметным акцентом.

— Меня зовут Уэсли Соренсон, я из Вашингтона, мистер Шнейдер. Нам надо поговорить, можно здесь, но хорошо бы в более благоприятной обстановке.

Глаза у старика расширились, а лицо сразу осунулось. Он несколько раз попытался что-то сказать, но язык его не слушался. Наконец он обрел дар речи:

— Вы так долго меня искали... Это было так давно... Входите, я ждал вас почти пятьдесят лет... Проходите, проходите, на улице слишком тепло, а кондиционер стоит дорого... Ну теперь-то уж все равно.

— У нас с вами не такая уж большая разница в возрасте, господин Шнейдер, — заметил Соренсон, входя в большую викторианскую прихожую и вслед за воспитателем зонненкинда направляясь в затемненную гостиную, обставленную чересчур мягкой мебелью. — Пятьдесят лет не такой уж большой срок для нас обоих.

— Могу я вам предложить шнапса? Честно говоря, я и сам бы не отказался от рюмки-другой.

— Немного виски, если есть. Хорошо бы бурбон, но это не важно.

— Это важно, и он у меня есть. Моя вторая дочь замужем за одним из членов семьи Каролайн, так он предпочитает эту марку... Садитесь, садитесь, а я исчезну на пару минут и принесу нам выпивку.

— Спасибо.

Директор отдела консульских операций вдруг подумал: а не стоило ли ему запастись оружием. Слишком уж он спокоен — давно не участвовал в боевых операциях. А старый сукин сын, между прочим, мог сейчас пойти за своим. Но Шнейдер вернулся с серебряным подносом, рюмками и двумя бутылками и под одеждой, похоже, ничего не прятал.

— Так нам будет легче разговаривать, nicht wahr? — сказал он.

— Странно, что вы меня ждали, — заметил Соренсон, как только появились напитки: его — на кофейном столике, Шнейдера — на подлокотнике кресла напротив. — Вы ведь сами сказали, столько лет прошло.

— Мы с женой в молодости принадлежали к ярым фанатикам Германии. Все эти факельные шествия, лозунги, эйфория от сознания, что мы раса истинных хозяев мира. Все это было очень соблазнительно, и нас соблазнили. Нашу миссию придумал для нас сам легендарный Генрих Гиммлер, который мыслил «перспективно», как сейчас говорят. Я уверен, он знал, что войну мы проиграем, но был абсолютно предан идее о превосходстве арийской расы. После войны мы делали то, что нам приказывали. И даже тогда мы все еще верили в великую Германию.

— Поэтому вы подали прошение, добились иммиграции некой Жанин Клуниц, затем Клунз, и удочерили ее?

— Да. Она была необычным ребенком, намного умнее нас с Иоганной. Едва ей исполнилось восемь или девять, за ней стали приезжать каждый вторник по вечерам и увозить куда-то, где ее — скажем так — знакомили с доктриной.

— Куда увозили?

— Мы не выясняли. Поначалу девочку развлекали, угощали сладостями, мороженым, ну, и все такое прочее, пока надевали ей идеологические шоры на глаза. А позднее, повзрослев, она заявила нам, что ее воспитывают в духе нашего «славного наследия». Это ее формулировка, мы-то, естественно, знали, что это значит.

— Почему вы мне сейчас об этом рассказываете, мистер Шнейдер?

— Потому что живу в этой стране уже пятьдесят два года. Не могу сказать, что она само совершенство, ни одна нация не может этим похвастать, но тут лучше, чем там, откуда я приехал. Знаете, кто живет через улицу от меня?

— Откуда мне знать?

— Гольдфарбы, Джейк и Найоми. Евреи. И они были нашими с Иоганной лучшими друзьями. А вниз по улице — первая черная пара, купившая здесь дом. Мы с Гольдфарбами устроили им новоселье, и все соседи пришли. А когда у них на лужайке подожгли крест, мы все объединились, разыскали этих хулиганов и добились суда над ними.

— На программу «третьего рейха» это мало похоже.

— Люди меняются, поверьте, все мы меняемся. Так о чем вы хотите у меня узнать?

— Сколько вы уже не поддерживаете связи с Германией?

— Mein Gott, да эти идиоты все еще звонят мне два-три раза в год. Я им твержу, что уже старик и давно пора оставить меня в покое, я не имею к ним никакого отношения. Однако все бесполезно: мои данные у них, наверно, в компьютере, или еще какая-нибудь там новомодная машина отдает им приказы. Вот они и следят за мной, не отпускают, угрожают все время.

— Имен никаких?

— Одно знаю. Тот, кто звонил в последний раз, приблизительно месяц назад, истерично орал, что какой-то герр Траупман может отдать приказ, чтобы со мной расправились. «Зачем? — спросил я. — Я и так скоро умру, и тайна ваша умрет со мной!»

* * *

Клода Моро вез по Леопольдштрассе его человек в Мюнхене, который заранее обследовал дом, где жила Эльке Мюллер, бывшая фрау Траупман. Дабы сэкономить время Моро, мадам Мюллер позвонили из секретного офиса Второго бюро на Кенингштрассе, объяснив, что высокопоставленный член французского правительства желает обсудить с ней вопрос конфиденциального характера, и это может положительно сказаться на ее финансовом положении... Нет, звонивший не знает, о чем пойдет речь, но уверен, что это никоим образом не скомпрометирует известную всем даму.

Дом был роскошным, а квартира еще роскошней — удивительное сочетание несочетаемого — барокко и арт-деко. И сама Эльке Мюллер соответствовала обстановке: рослая высокомерная женщина семидесяти с небольшим, тщательно уложенные темные с сединой волосы, острые орлиные черты лица. «Со мной шутки плохи», — говорили ее глаза, большие и яркие, в которых сквозила то враждебность, то подозрительность, а может быть, и то и другое.

— Меня зовут Клод Моро, мадам, я из Кэ-д'Орсей в Париже, — сказал глава Второго бюро по-немецки, когда одетая в форменное платье горничная впустила его в гостиную.

— Вовсе не обязательно говорить die Deutsche[90], мсье. Я хорошо знаю французский.

— Вы мне облегчили задачу, — соврал Моро, — поскольку мой немецкий оставляет желать лучшего.

— Думаю, он не так уж плох. Садитесь напротив и объясните, что это за конфиденциальное дело. Представить себе не могу, с какой стати французское правительство может проявить ко мне хоть малейший интерес.

— Простите, мадам, но я так думаю, что представить-то вы можете.

— Вы много себе позволяете, мсье.

—Извините, однако мне не хочется темнить, я предпочитаю называть вещи своими именами.

— Теперь вас не в чем обвинить. Это ведь связано с Траупманом?

— Значит, я все-таки оказался прав?

— Конечно. Другой-то причины и быть не могло.

— Вы были за ним замужем...

— Недолго — по брачному стажу, — быстро и уверенно прервала его Эльке Мюллер, — но слишком долго для меня. Ну так что, из его яиц вылупились грязные цыплята, в этом все дело?.. Не удивляйтесь, Моро. Я читаю газеты и смотрю телевизор. Я вижу, что происходит.

— Насчет этих «грязных цыплят»... Можно узнать о них?

— Почему бы и нет? Я рассталась с этим инкубатором тридцать лет назад.

— Скажите, было бы большим нахальством с моей стороны попросить вас рассказать об этом поподробнее — только то, разумеется, что не доставит вам неудобств?

— Вот теперь вы лукавите, мсье. Вас куда больше устроило бы, если в мне как раз было очень неудобно, чтоб я даже впала в истерику и рассказала, каким он был ужасным человеком. Так вот, я этого сделать не могу, и не важно, так это или не так. Но тем не менее признаюсь вам: когда я думаю о Траупмане, что бывает очень редко, испытываю отвращение.

— Вот как?

— Да-да, это те самые подробности. Хорошо, слушайте... За Ханса Траупмана я вышла довольно поздно. Мне был тридцать один год, ему тридцать три, и уже тогда он прослыл отличным хирургом. Я была потрясена его талантом и полагала, что за довольно холодной внешней оболочкой скрывается хороший человек. Изредка случались всплески нежности, они меня волновали, но вскоре я поняла, что это все напускное. Чем я его привлекла, стало ясно очень скоро. Я происхожу из семьи баден-баденских Мюллеров, самых богатых землевладельцев в округе, имевших вес в обществе. И брак со мной открыл ему доступ в тот круг, к которому он безумно хотел принадлежать. Видите ли, его родители оба врачи, но люди не очень обаятельные и уж конечно не преуспевающие. Они работали в клиниках, обслуживающих беднейшие классы...

— Простите, — прервал ее Моро, — он использовал статус вашей семьи, чтобы добиться положения в обществе?

— Я вам только что об этом сказала.

— Почему же тогда он им рисковал, идя на развод?

— Его особенно и не спрашивали. К тому же за пять лет он уже протоптал себе туда дорогу, а его талант довершил начатое. Дабы сохранить честь семьи Мюллеров я согласилась на так называемый мирный развод — простая несовместимость, без каких бы то ни было обвинений с обеих сторон. Это было моей самой большой ошибкой, и мой отец до конца своих дней упрекал меня в этом.

— Можно спросить почему?

— Вы не знаете мою семью, мсье, да и Мюллер — распространенная фамилия в Германии. Я вам объясню. Мюллеры из Баден-Бадена были против Гитлера и его бандитов, считали его преступником. Фюрер не посмел нас тронуть из-за наших земель и преданности нам нескольких тысяч работников. Союзники так и не поняли, до какой степени Гитлер боялся оппозиции внутри страны. Пойми они это, могли бы разработать такую тактику действий внутри Германии, которая бы сократила войну. Как и Траупман, этот головорез с усиками переоценил себя, общаясь с людьми, которыми он восхищался на расстоянии, но кто так и не принял его в свой круг. Мой отец всегда утверждал, что обличительные речи Гитлера — не более чем вопли перепуганного человека, вынужденного избавляться от оппозиции, расправляясь с ней, пока это сходит ему с рук без последствий. Но все же герр Гитлер призвал двух моих братьев в армию, отправил их на русский фронт, где их и убили — и скорее немецкими пулями, чем советскими.

— А Ханс Траупман?

— Он был настоящим нацистом, — тихо сказала мадам Мюллер, повернувшись к дневному солнцу, струившемуся в окно. — Это странно, почти дико, но он хотел власти, безграничной власти помимо той славы, что давала ему профессия. Он, случалось, цитировал дискредитировавшие себя теории о превосходстве арийской расы, как будто они по-прежнему безупречны, хотя должен был знать, что это не так. Мне кажется, виной тому стала горькая досада отвергнутого молодого человека, который, несмотря на все свои достижения, не мог общаться с германской элитой просто потому, что был неотесанным и непривлекательным как личность.

— Вы к чему-то другому ведете, мне кажется, — сказал Моро.

— Да. Он стал устраивать сборища у нас в доме в Нюрнберге. Собирал людей, которые, я знала, не отказались от идей национал-социализма, гитлеровских фанатиков. Он сделал звуконепроницаемыми стены подвала, где они встречались каждый вторник. Меня туда не пускали. Там много пили, и оттуда в мою спальню доносились крики «Sieg Heil» и гимн «Horst Wessel». Так продолжалось до тех пор, пока на пятом году нашего брака я наконец не взбунтовалась. Почему я этого не сделала раньше, просто не знаю... Привязанность к человеку, пусть даже постепенно исчезающая, все-таки кое-что да значит, невольно его защищаешь. Однако я не выдержала и высказала ему все. Я так на него орала, обвиняла в жутких вещах, будто он пытается вернуть все ужасы прошлого. И вот как-то утром после одного из этих отвратительных ночных сборищ он мне сказал: «Мне не важно, что ты думаешь, богатая сучка. Мы были правы тогда и правы сейчас». Я ушла на следующий же день. Ну как, Моро, этих подробностей вам достаточно?

— Безусловно, мадам, — ответил глава Второго бюро. — Вы помните кого-нибудь из тех, кто бывал на этих сборищах?

— С тех пор миновало больше тридцати лет. Нет, не помню.

— Может быть, все-таки припомните хотя бы одного-двух из этих несдавшихся нацистов?

— Дайте сообразить... Был некий Бор, Рудольф Бор, кажется, и очень молодой бывший полковник вермахта по имени фон Штейфель, так вроде. Кроме них никого не помню. Да и этих-то я запомнила только потому, что они часто приходили к нам на обед или на ужин, когда политика не обсуждалась. Но я из окна спальни видела, как они вылезали из своих машин, приезжая на тайные сборища.

— Вы мне очень помогли, мадам, — сказал Моро, вставая со стула. — Не смею вас больше беспокоить.

— Остановитеих, — хрипло прошептала Эльке Мюллер. — Они погубят Германию!

— Мы запомним ваши слова, — пообещал Клод Моро, выходя в прихожую.

Приехав в штаб Второго бюро на Кенингштрассе, Моро воспользовался своими привилегиями и приказал Парижу срочно связать его с Уэсли Соренсоном.

Соренсон летел обратно в Вашингтон, когда загудел его пейджер. Он встал с кресла, подошел к телефону, висевшему на переборке салона первого класса, и связался со своим офисом.

— Не кладите трубку, господин директор, — сказал оператор отдела консульских операций. — Я позвоню в Мюнхен и соединю вас.

— Алло, Уэсли?

— Да, Клод.

— Это Траупман!

—Траупман — ключко всему! Они сказали это одновременно.

— Я буду у себя в кабинете приблизительно через час, — сказал Соренсон. — И перезвоню тебе.

— Мы оба времени зря не теряли, mon ami.

— Уж это точно, лягушатник.

Глава 22

Дру лежал рядом с Карин в постели, в номере, что она занимала в отеле «Бристоль». Витковски нехотя, но все же согласился, чтобы они побыли вместе. Они только что занимались любовью и теперь пребывали в том приятном состоянии любовников, которые знают, что принадлежат друг другу.

— Ну и что мы имеем, черт возьми? — спросил Лэтем, закурив одну из своих редких сигарет. Над ними поднялось табачное облако.

— Теперь все в руках Соренсона. Он контролирует ситуацию, а не ты.

— Вот это-то мне и не нравится. Он в Вашингтоне, мы в Париже, а этот проклятый Крёгер вообще на другой планете.

— Из него же можно вытянуть информацию разными препаратами.

— Врач посольства говорит, что их нельзя применять, пока он не очухается после огнестрельных ранений. Полковник взбешен, но с врачом справиться не может. Я тоже, признаться, не в восторге от всего этого. Мы теряем время, и с каждым днем нам все труднее будет найти этих ублюдков.

— Ты так думаешь? Нацисты слишком долго окапывались, больше пятидесяти лет. Неужели один день что-то меняет?

— Не знаю, может, мы лишимся еще одного Гарри Лэтема. Скажем так, терпение мое кончилось.

— Понимаю. Ну а в отношении Жанин определилась какая-нибудь тактика?

— Тебе известно то же, что и мне. Соренсон велел сохранять спокойствие, помалкивать о ней и дать знать антинейцам, что Крёгер у нас. Мы так и сделали, а затем передали в офис Уэсли, что его инструкции выполнены.

Он действительно считает, что к антинейцам внедрился агент?

— Сказал, что прикрывает все свои фланги. И это не помешает. Крёгер у нас, и никто до него не доберется. Если же попытаются, мы узнаем, какой фланг у нас открыт.

— А Жанин для этого нельзя использовать?

— Пусть Уэсли решает. Я понятия не имею, как к этому и подступиться.

— Интересно, сказал ей Кортленд о Крёгере?

— Что-то же ему надо было сказать, раз мы его подняли в три часа ночи.

— Он мог сказать что угодно, вовсе не обязательно правду. Все послы научены, что говорить своей семье, а что нет. И чаще всего для их же собственного блага.

— Тут есть одно «но», Карин. Он взял жену в отдел документации и справок — осиное гнездо секретной информации.

— Он женился недавно, и если все, что мы о ней знаем, правда, то она сама захотела там работать. А трудно ли молодой жене уговорить мужа? Видит Бог, образование у нее подходило, да еще она наверняка представила дело так, будто хочет послужить родине.

— Это возможно. Я верю тебе, Ева, с твоим вечным яблоком в основе всего сущего...

— Хорошего же ты мнения о женщинах, — прервала его де Фрис, смеясь и толкая его в бедро.

— Идея с яблоком была не наша, леди.

— Опять твои уничижительные высказывания.

— Интересно, как Уэс собирается со всем этим разбираться, — сказал Лэтем, схватив ее за руку и гася сигарету.

— Может, позвонить ему?

— Секретарь сказал, что он до завтра не вернется. Значит, куда-то отправился. Он заметил мимоходом о какой-то другой проблеме, и весьма серьезной, так что, возможно, он ею и занимается.

— Что может быть серьезней Жанин Кортленд?

— Может, о ней и речь. Завтра узнаем — то есть уже сегодня. Солнце всходит.

— Пусть всходит, любимый мой. К посольству нас не подпускают, так давай считать это нашим отдыхом — твоим и моим.

— Мне эта идея нравится, — сказал Дру, поворачиваясь к ней и прижимаясь всем телом. Зазвонил телефон.

— Тот еще отдых, — вздохнул Дру, протягивая руку к бесцеремонному аппарату. — Слушаю.

— У нас здесь час ночи, — раздался голос Уэсли Соренсона. — Прости, если разбудил. Я взял твой номер у Витковски и хотел ввести тебя в курс дела.

— Что случилось?

— Ваши компьютерные гении оказались на высоте. Все совпадает. Жанин Клуниц — зонненкинд.

— Жанин... а дальше как?

— Ее настоящая фамилия Клуниц. Клунз — англицированный вариант. Ее воспитали Шнейдеры из Сентралии, штат Иллинойс.

— Да, мы же читали об этом. Но откуда такая уверенность?

— Я летал туда сегодня днем. Старик Шнейдер все подтвердил.

— Так, и что теперь мы делаем?

— Не мы, а я, — ответил директор отдела консульских операций. — Госдепартамент отзывает Кортленда на тридцать шесть часов на срочное совещание с другими послами Европы. Повестка дня по прибытии.

— Госдепартамент пошелна это?

— Они там не в курсе. Это директива Четыре-Ноль, переданная обратной связью из его офиса, чтобы не перехватили.

— Надо думать, в этом есть смысл.

— Да кому какое дело? Мы заберем его в аэропорту, и он окажется у меня в офисе, прежде чем госсекретарь Боллинджер успеет рот раскрыть:

— Здорово. Так может говорить лишь старый законник.

— Возможно.

— Как вы думаете поступить с Кортлендом?

— Ума ему не занимать — так следует из его послужного списка. Я записал на пленку слова старика Шнейдера — с его, разумеется, разрешения — и заставил его озвучить полное показание под присягой. Все это я представлю Кортленду, и надеюсь, он прозреет.

— Может и не прозреть, Уэс.

— Я и это предусмотрел. Шнейдер готов вылететь в Вашингтон. Ему действительно не нравится та страна, откуда он родом. Это его собственные слова, между прочим.

— Поздравляю, шеф.

— Спасибо, Дру. Неплохо получилось, коль я сам признаю... Есть еще кое-что.

— Что именно?

— Свяжись с Моро. Я говорил с ним несколько минут назад. Он ждет твоего звонка сегодня утром — по вашему времени.

— Мне не хотелось бы идти в обход Витковски, Уэс.

— И не надо, он все знает. С ним я тоже говорил. Глупо было бы пренебрегать человеком с такими знаниями и опытом.

— Что с Моро?

— Мы с ним пошли разными путями, но вернулись с той же информацией. Мы знаем, как подобраться к Братству. Через некоего врача из Нюрнберга, города, где состоялся процесс над нацистами.

— Ирония судьбы. Круг замкнулся.

— Поговорим позже, свяжись с Моро.

Лэтем положил трубку и повернулся к Карин.

— Отдых нам слегка подсократили. Но в нашем распоряжении еще целый час.

Она протянула к нему руки, держа забинтованную правую чуть ниже левой.

* * *

Темной ночью при полной тишине к длинному причалу на Рейне один за другим, с интервалом в десять минут подходили быстроходные катера. Ориентиром им служил тусклый красный свет на самой высокой опоре. На луну полагаться было нельзя — небо затянули тучи. Но рулевые этих скоростных катеров хорошо знали и фарватер и поместье, они тут бывали часто. Мотор выключали футов за сто до причала, и речной прилив тихо подталкивал лодки к стапелям, где команда из двух человек ловила брошенные канаты, бесшумно подтягивала и закрепляла суда. Один за другим прибывшие на конференцию шли вверх по причалу, затем по вымощенной плитами дороге направлялись к особняку у реки.

Они обменивались приветствиями на огромной, залитой мерцанием свечей веранде, где им подавали кофе, напитки и канапе. Разговоры пока шли о невинных вещах: о счете в гольфе, соревнованиях по теннису — ничего существенного. Скоро тема изменилась. Через час с небольшим все были в сборе, слуг отпустили, и началось официальное мероприятие. Девять лидеров Братства дозорных полукругом сидели у кафедры. Доктор Ханс Траупман поднялся со стула и направился к ней.

— Sieg Heil! — крикнул он, выбрасывая руку вперед в нацистском приветствии.

— Sieg Heil! — в унисон рявкнули девять вождей, вставая как один и вытягивая руки.

— Прошу садиться, — сказал врач из Нюрнберга. Все сели, держась очень прямо, не отрывая глаз от Траупмана. Тот продолжал: — У нас прекрасные новости. По всей планете враги «четвертого рейха» пребывают в полной растерянности, они дрожат от страха и смущения. Теперь наступает другой этап, следующая атака еще больше повергнет их в замешательство и панику, тогда как наши ученики — да, наши ученики! — уже готовы осторожно, но уверенно везде занять ключевые посты... Грядущие действия от многих из нас потребуют жертв на поле боя, мы рискуем попасть в тюрьму и даже сложить головы, но все-таки полны решимости — дело наше правое, будущее за нами! Я передаю слово человеку, избранному фюрером Братства, Зевсу" который доведет наше дело до победного конца, ибо он бескомпромиссен и обладает железной волей. Это большая честь просить Гюнтера Ягера выступить перед вами.

И снова как один поднялись участники этого небольшого собрания, и снова взметнулись в приветствии руки.

— Sieg Heil! — кричали они. — Sieg Heil, Гюнтер Ягер!

Со стула в центре поднялся и подошел к кафедре стройный белокурый мужчина ростом почти шесть футов, в черном костюме, шею которого стягивал ослепительно белый воротничок священника. Прямая спина, широкий шаг; лепка головы как у бога Марса. Но особого внимания, однако, заслуживали его глаза. Они были серо-зеленые, пронзительные, холодные, но мгновенно озаряющиеся странными вспышками теплоты, когда он обращал свой взор на людей, что собрались здесь. Он переводил взгляд с одного на другого, давая каждому насладиться своим величественным вниманием.

— Это для менябольшая честь выступать перед вами, — тихо начал он, позволив себе легкую улыбку. — Как все вы знаете, я — лишенный сана служитель церкви, поскольку она сочла мои взгляды неразумными. Но я обрел паству, гораздо большую какой-либо другой в христианском мире. Вы — представители этой паствы, тех миллионов, что верят в наше дело. — Ягер немного помолчал, засунул правый указательный палец между воротником и шеей и добавил иронично: — Я часто сожалею, что власти моей заблудшей церкви не придали моему отлучению широкой огласки, поскольку эта белая удавка вокруг шеи душит меня. Они скрывают больше непотребных грехов, чем перечислено в Писании. Я это знаю, поэтому они и пошли на компромисс.

Гюнтер Ягер тихо продолжал, зная, что аудитория отзывается смехом на его слова:

— Как уже сказал герр Траупман, мы собираемся приступить к новой фазе дезориентации в стане наших врагов. Это приведет к полному опустошению. Невидимая армия нападет на самый главный источник жизни на Земле... На воду, господа.

Его слова вызвали замешательство; собравшиеся стали переговариваться друг с другом.

— Как вы собираетесь это сделать, мой лишенный сана собрат? — спросил старый католический священник монсеньор Генрих Пальтц.

— Если в ваша церковь знала, кто вы и чем занимаетесь, святой отец, мы бы стали сиамскими близнецами. Все опять засмеялись.

— Я могу возвести наши теории к Книге Бытия! — сказал монсеньор. — Каин явно был негром. Знак Каина — его кожа, и она была черная. И в Книге Левита, и во Второзаконии говорится о неполноценных племенах, отвергавших слова пророков!

— Давайте не будем вести ученые дебаты, святой отец, поскольку оба можем потерпеть поражение. Пророки в общем и целом были евреями.

— И племена тоже.

— Similias similibus[91], друг мой. Это было две тысячи лет назад, а мы сейчас здесь, две тысячи лет спустя. Но вы спросили, как можно осуществить эту операцию. Позвольте объяснить.

— Объясните, пожалуйста, герр Ягер, — попросил Альберт Рихтер — дилетант, ставший политиком, но с собственностью и совершенно другим образом жизни в Монако.

— Резервуары,господа, основные запасы воды для Лондона, Парижа и Вашингтона. Пока мы здесь заседаем, наши люди разрабатывают планы сброса тонн токсических веществ на эти центральные резервуары с воздуха ночью. Как только это сделают, погибнут многие тысячи людей. На улицах штабелями будут лежать трупы. Обвинят же во всем правительства каждой из этих стран, ибо они отвечают за безопасность своих источников воды. В Лондоне, Париже и Вашингтоне разразится катастрофа пострашнее чумы, и население пребудет в ужасе и ярости. По мере падения прежних политических деятелей наши люди станут занимать их места, утверждая, будто у них есть решения. Через несколько недель, может быть месяцев, когда последствия кризиса будут смягчены антитоксическими веществами, введенными в воду аналогичным образом, мы уже проложим себе дорогу в правительства ведущих государств и их вооруженные силы. Когда восстановится относительное спокойствие, нашим ученикам воздадут по заслугам, ибо только они будут в курсе дела и сумеют отдавать приказы о химической защите и противоядии.

— Когда это произойдет? — спросил Максимилиан фон Лёвенштейн, сын генерала, предателя в Ставке, казненного СС, а его верноподданная мать была любовницей Йозефа Геббельса, преданной куртизанкой рейха, ненавидевшей своего мужа. — Моя мать постоянно слышала о самых невероятных проектах, исходивших из Канцелярии, но деталей они не разглашали. Она чувствовала их немощность и знала, что это ослабляет позиции фюрера.

— В нашихучебниках по истории отдадут должное вкладу вашей матери в дело «третьего рейха», в частности тому, как она изобличила своего мужа. Однако в нынешней ситуации мы тщательно прорабатываем тактику операции, включая полезную нагрузку неуловимых радаром низко летающих аппаратов. Все необходимое уже готово, находится на расстоянии двухсот километров от целей, и специалисты тоже на месте. По последним прикидкам операция «Водяная молния» начнется через три — пять недель, считая с сегодняшнего дня. Все национальные катастрофы произойдут одновременно, в самое темное время суток по обеим сторонам Атлантического океана. Операции намечены на 4.30 утра по парижскому времени, 3.30 в Лондоне и 10.30 накануне вечером в Вашингтоне — на самое удобное, самое темное время суток. Пока это все подробности, которые я могу довести до вашего сведения.

— Этого больше, чем достаточно, мой фюрер, наш Зевс! — воскликнул Ансель Шмидт, мультимиллионер и международный магнат в области электроники, укравший большую часть своих высоких технологий у других фирм.

— Предвижу проблему, — сказал крупный мужчина с такими огромными ногами, что по сравнению с ними стул под ним казался детским. Лицо его походило на шар, и на нем не было ни единой морщины, несмотря на солидный возраст. — Как вы знаете, я по образованию инженер-химик. Наши враги не дураки — пробы воды постоянно анализируются. Диверсия будет немедленно раскрыта и незамедлительно последуют соответствующие меры. Как нам с этим быть?

— Немецкая изобретательность — вот самый простой ответ, — сказал Гюнтер Ягер, улыбаясь. — Подобно тому как несколько поколений назад наши предшественники в своих лабораториях создали «Циклон-Б», избавивший мир от миллионов евреев и других нежелательных элементов, преданные нам люди разработали еще одну смертельную формулу, используя растворимые компоненты казалось бы несовместимых элементов, которые становятся совместимыми благодаря изогонной бомбардировке до смешения. — Тут Ягер прервался и пожал плечами, продолжая улыбаться. — Я проповедник, сею в человеческих умах нашиидеи и не претендую на звание специалиста в области химии, но у нас есть лучшие знатоки этого предмета, некоторых мы, кстати, завербовали в ваших лабораториях, герр Валлер.

— Изогонная бомбардировка? — переспросил тучный мужчина, его толстые губы расплылись в улыбке. — Это же простая вариация изометрического синтеза, сцепляющего несовместимые элементы, несущего сочетаемость, подобно оболочке на аспирине. Пройдут дни, недели, прежде чем компоненты разъединятся, не говоря уже о выделении определенных противоядий... Гениально, герр Ягер, мой фюрер, я приветствую вас, приветствую ваш талант сводить вместе другие выдающиеся таланты.

— Вы слишком добры. В лаборатории я бы совершенно растерялся.

— Лаборатории для кухарок, сначала должно быть гениальное прозрение. В вашем случае — это «атаковать самый важный источник жизни на Земле. Воду...»

— Богатые и не очень купят воду «Эвиан» и «Пеллегрино», — возразил коротышка с коротко стриженными темными волосами. — А бедным скажут кипятить воду двенадцать минут для ее очищения.

— Обычных двенадцати минут будет недостаточно, герр Рихтер, — прервал его новый фюрер. — Замените это время на тридцать семь минут и потом скажите, сколько людей смогут это вытерпеть или послушаются. Естественно, больше всего пострадают низшие ступени социальной лестницы. Но опять же это не идет вразрез с нашими целями очищения общества, правда? Исчезнут целые гетто — так что же? Нам же потом будет легче.

— Я вижу в этом еще больше возможностей, — сказал фон Лёвенштейн, сын куртизанки «третьего рейха». — В зависимости от успеха операции «Водяная молния» тот же состав можно сбросить на отдельные резервуары по всей Европе, Средиземноморью и Африке.

— Сначала на Израиль! — закричал дряхлый монсеньор Пальтц. Евреи убили нашего Христа!

Собравшиеся переглянулись друг с другом, потом посмотрели на Гюнтера Ягера.

— Безусловно, брат мой во Христе, — сказал Зевс Братства. — Но нам нельзя кричать о таких решениях, каким бы оправданным ни был наш гнев, так ведь?

— Я просто хотел, чтобы ясна была логика моего требования.

— Она ясна, святой отец, ясна.

* * *

В тот же вечер на заброшенном полевом аэродроме в десяти милях к западу от легендарного Лакенхита в Англии небольшая группа, мужчин и женщин изучала планы и карту в свете одного-единственного прожектора. Позади, чуть поодаль, у кромки леса стоял частично закамуфлированный старый, середины семидесятых годов, реактивный самолет. Чехол был наполовину откинут, открывая доступ в переднюю кабину. Говорили по-английски, некоторые с британским акцентом, остальные с немецким.

— Говорю вам, это невозможно, — утверждал немец. — Полезная нагрузка более чем адекватна, но высота неприемлема. Мы бы выбили окна в домах приблизительно в нескольких километрах от цели и попали бы на экран радара сразу после взлета. Это заведомая глупость, и любой другой пилот сказал бы то же самое. Безумие плюс самоубийство.

— Теоретически это могло бы сработать, — заметила англичанка, — низкий полет, как при окончательном заходе на посадку, затем резкое ускорение и крутой вираж в сторону на высоте ниже трехсот метров — и таким образом, избегая «решеток», пока не окажемся над Ла-Маншем. Но я понимаю ваши возражения. Риск огромный, и при малейшем сбое это чистейшее самоубийство.

— К тому же резервуары здесь в относительно уединенном месте, — добавил другой немец. — А вот Париж ненадежен.

— Так что, возвращаемся к наземным средствам? — спросил пожилой англичанин.

— Исключено, — ответил пилот. — Их потребовалось бы слишком много и большой грузоподъемности, а кроме того, исключается эффект распыления. Потребуются недели, чтобы яды попали в основные шлюзы.

— Так на чем мы останавливаемся?

— Мне кажется, это очевидно, — заявил молодой неонацист, стоявший позади группы; теперь он вышел вперед, бесцеремонно отшвырнув в сторону карты, — очевидно по крайней мере тем, кто ничего не проморгал во время тренировки в горах Хаусрюк.

— Это обидное замечание, и мы его не заслужили, — возразила англичанка. — У меня зрение прекрасное, будьте уверены.

— Тогда что вы видели, что вы все видели? Какой аппарат кругами устремлялся вниз на ваших глазах?

— Планер, — ответил второй немец. — Довольно маленький планер.

— Так что вы предлагаете, mein junger Mann?[92]— спросил пилот. — Задействовать эскадрилью таких аппаратов, скажем, пятьдесят или сто, чтоб они столкнулись над резервуарами?

— Нет, Herr Flugreugfuhrer. Замените их на те, которые уже существуют! На два огромных военных транспортных планера, каждый грузоподъемностью в два-три раза большей, чем у этих чрезмерно тяжелых реликтов прошлого у нас на поле.

— О чем вы говорите? Где взять такие самолеты?

— На аэродроме в Констанз спрятано около двадцати таких машин. Они там с войны.

— С войны! -воскликнул ошеломленный пилот. — Я вас действительно не понимаю, junger Mann.

— Тогда, сэр, вы плохо знаете историю падения «третьего рейха». В последние годы войны мы, немцы — специалисты по планерам, — разработали огромный «Мессершмитт МЕ-323», улучшенный вариант «МЕ-321». Эти самые большие транспортные планеры первоначально были задуманы как вспомогательные, средства для поставки провианта на русский фронт, а в перспективе предполагалось использовать их при захвате Англии. Благодаря тому, что построены они из дерева и ткани, радар их не берет.

— И они все еще там? — спросил пожилой англичанин.

— Как и многие ваши самолеты из Королевского флота и американские истребители, «посыпаны нафталином», скажем так. Механики их для меня проверили, слегка модернизировав, планерами можно пользоваться.

—И как вы предлагаете оторвать их от земли? — спросил второй немец.

— Два реактивных транспортных самолета легко поднимут их с небольшого поля при помощи одноразовых стартовых двигателей под крылами. В люфтваффе так делали, и с успехом.

Наступила короткая пауза, которую прервал пожилой британец.

— Идея молодого человека заслуживает внимания, — сказал он. — Во время захвата Нормандии десятки таких планеров перебрасывали джипы, малые танки и личный состав за линию вашего фронта, неся опустошение. Отлично, молодой человек, просто великолепно.

— Согласен, — произнес, щурясь, немецкий пилот. — Беру свое саркастическое замечание обратно, молодой человек.

— И вот еще что, если позволите, сэр, — продолжал обрадованный молодой нацист. — Эти самолеты могут сбросить оба планера на высоте, скажем, три тысячи метров над резервуарами, а затем быстро подняться на четыре тысячи и перелететь Ла-Манш, прежде чем радарные операторы успеют что-либо сообразить.

— А как насчет самих планеров? — спросил скептик из Британии. — Если их миссия не предусматривает возвращения, то им же нужно где-то приземлиться — или где-то упасть.

— Я скажу, — ответил пилот. — Посадочными площадками должны стать поля рядом с резервуарами. А как только планеры окажутся на земле, пилоты взорвут их, а сами скроются на заранее приготовленных машинах.

— Jawohl[93]. — Второй немец, освещаемый прожектором, поднял руку в знак согласия. — Эта стратегия может много изменить, — сказал он уверенно. — Мы посоветуемся с авиаинженерами относительно модификаций этих аппаратов. Мне нужно вернуться в Лондон и позвонить в Бонн. Как ваша фамилия, молодой человек?

— Фон Лёвенштейн, сэр. Максимилиан фон Лёвенштейн Третий.

— Вы, ваш отец и бабушка стерли следы позора на фамильном гербе, которые оставил ваш дед. Можете ходить с гордо поднятой головой, мой мальчик.

— Я готовил себя к этому моменту всю жизнь, сэр.

— Отлично! Вам это великолепно удалось!

* * *

— Mon Dieu! — воскликнул Клод Моро, обнимая Лэтема. Они стояли у каменного парапета набережной Сены, Карин де Фрис в парике блондинки — чуть левее их.

— Вы живы,и это самое главное, но что с вами сделал этот ненормальный Витковски?

— На самом деле, боюсь, это была моя идея, мсье, — призналась Карин, подходя к мужчинам.

— Вы де Фрис, мадам? — спросил Моро, снимая кепку.

— Да, сэр.

— Судя по фотографиям, которые я видел, нет. Но если уж эта желтоволосая горгулья — Дру Лэтем, тогда, надо думать, всевозможно.

— Волосы не мои, это парик, мсье Моро.

— Certainment[94]. Однако, мадам, признаюсь, он не идет к вашему милому личику. Он, как бы это выразиться, несколько вульгарен.

— Теперь я понимаю, почему бытует мнение, что глава Второго бюро самый очаровательный мужчина в Париже.

— Приятно слышать, только, пожалуйста, не говорите моей жене.

— Простите, — прервал их Дру, — хочу напомнить, что он рад видеть меня.

—Вы действительно мой друг, но я скорблю о вашем брате.

— Я тоже, так что давайте перейдем к делу, ради которого я здесь. Мне, помимо всего прочего, нужны те сволочи, что его убили.

— Нам всем они нужны, помимо прочего. Вверх по улице есть кафе на открытом воздухе. Обычно там полно народу, и никто нас не заметит. Я знаю хозяина. Почему в нам туда не отправиться и не заказать столик подальше от входа. Вообще-то я уже договорился.

— Отличная идея, мсье Моро, — сказала Карин, беря Лэтема под руку.

— Мадам, — продолжил глава Второго бюро, надев кепку, как только они двинулись с места, — меня зовут Клод, и я подозреваю, мы будем вместе до конца, если он вообще наступит. Поэтому едва ли стоит говорить мне «мсье», но только не рассказывайте об этом моей дражайшей супруге.

— Мне бы очень хотелось с ней познакомиться.

— Только не в этом парике, дорогая.

Владелец уличного кафе тихо поприветствовал Моро из-за шеренги корзин с цветами и провел их к самому дальнему от решетчатого входа столику. Вплотную примыкающий к изгороди из цветов, которые доставали до плеча, столик этот, с одной-единственной зажженной свечкой в центре клетчатой скатерти, был скорее в тени, чем на виду.

— Я думала, с нами будет полковник Витковски, — сказала де Фрис.

— Я тоже, — согласился Лэтем. — Почему его нет? Соренсон ясно выразился: нам нужны его знания и опыт.

— Витковски сам так решил, — объяснил Моро. — Он крупный представительный мужчина, и в Париже его многие знают.

— Почему же тогда мы не встретились в каком-нибудь другом месте? — спросил Дру. — В гостинице, скажем?

— Опять-таки так решил полковник. Видите ли, некоторым образом он свое присутствие здесь обозначил. Напротив у тротуара припаркована незарегистрированная машина американского посольства. Водитель остался за рулем, а два пехотинца в гражданском бродят среди гуляющих за нашей цветочной стеной.

— Значит, он устраивает проверку, — сказала де Фрис, и слова ее прозвучали как утверждение, а не как вопрос.

— Вот именно. Поэтому-то наш общий друг и выступает здесь в качестве солдата, в весьма, прямо скажем, противоречивой роли. Витковски хочет убедиться, что других утечек информации нет, а если есть, он собирается взять пленного и выяснить источник.

— Узнаю Стэнли, — усмехнулся Лэтем. — Единственное, чем он рискует, так это моей жизнью.

— Вы в полной безопасности, — уверил его глава Второго бюро. — Я очень высокого мнения о ваших агрессивных пехотинцах. Карин, — добавил он, увидев ее забинтованную руку, — ваша рука... Полковник сказал, вас ранили. Мне искренне жаль, что так вышло.

— Она заживает, спасибо. А потом придется сделать небольшой протез в косметических целях. Завтра я иду к врачу, и после этого скорее всего стану носить модные перчатки.

— Машина Второго бюро к вашим услугам.

— Стэн уже все организовал, — сказал Дру. — Я настоял на этом, потому что хочу, чтобы за все расплатилось посольство. Я ей и одного су не позволю заплатить по счету врача.

— Милый мой, это не важно...

— Мне важно!

— Вот как? Я очень рад за вас обоих.

— У меня вырвалось. Je regrette[95].

—Не надо, пожалуйста. Несмотря на свою профессию, я — roman-tique au coeur[96]. К тому же полковник Витковски уже весьма осторожно мне намекнул, что у вас, возможно, роман. В такой ситуации лучше не быть одному, одиночество при стрессах — это страшно.

— Хорошо сказано, мсье... mon ami Клод.

— Merci.

— Позвольте еще один вопрос, — прервал их Лэтем. — Я могу понять, почему здесь нет Стэнли, а как насчет вас? Разве вас в Париже не знают?

— Очень мало, — ответил Моро. — Моя фотография никогда не появлялась в газетах или по телевидению — такова политика Второго бюро. Даже на двери моего кабинета нет таблички Le Directeur[97]. He стану утверждать, что у наших врагов нет моих снимков, есть, конечно, но я не так уж бросаюсь в глаза. Я не слишком высокий и не одеваюсь экстравагантно, у меня самый обычный вид. Как говорят американцы, я не выделяюсь из толпы. И потом у меня большой выбор шляп; посмотрите хотя бы на эту идиотскую кепку у меня на голове. Это все, что мне нужно.

— Только врагов этим не проведешь, — возразил Дру.

— Тут мы все рискуем, мой друг, разве нет? А теперь давайте я вас введу в курс дела. Вы, может быть, уже знаете, что посол Кортленд летит на «конкорде» сегодня утром в Вашингтон...

— Соренсон сказал, что убирает его с пути на тридцать шесть часов, — прервал его Дру, — под предлогом какого-то неотложного дела в Госдепартаменте, о котором департамент, кстати, и не подозревает.

— Верно. В это время миссис Кортленд будет под нашим наблюдением, и поверьте, неотрывным наблюдением. От нашего внимания не скроется ни один ее шаг вне посольства, а о каждом ее телефонном звонке из посольства тут же будет доложено в мой кабинет — спасибо полковнику.

— А подслушать ее разговоры нельзя? — прервал его Дру.

— Слишком рискованно, да и нет времени перепрограммировать телефоны. Она, конечно же, о такой тактике знает и обязательно устроит проверку, а узнав о прослушивании телефона, поймет, что за нею следят.

— Точно так же, как ты установил, что мой телефон на фиксаторе, Дру.

— Встречи в определенных местах, — кивнул Лэтем. — Ладно, вы ее обложили. А если ничего не произойдет?

— Тогда ничего не произойдет, — ответил Моро. — Но это было бы очень странно. Не забывайте, за очаровательной внешностью скрывается фанатик, безоговорочно преданный своему безумному делу. И вот сейчас, когда она находится в часе от границ святого рейха своей мечты и добилась столь многого в деле всей своей жизни, ее это потребует определенного удовлетворения. Я бы даже сказал, шумного одобрения, поскольку у Детей Солнца должно быть гипертрофированное представление о собственном "я". И соблазн тоже будет гипертрофированный. Я полагаю, что в отсутствие посла она непременно на что-то решится, и мы еще больше о них узнаем.

— Надеюсь, вы правы, — нахмурился Лэтем, увидев, что к ним приближается официант с двумя бутылками и бокалами на подносе.

— Хозяин всегда приносит мне на пробу свои последние приобретения, — тихо заметил глава Второго бюро, пока официант откупоривал бутылки. — Если предпочитаете что-то другое, скажите, пожалуйста:

— Нет, все прекрасно. — Дру взглянул на Карин, и они оба кивнули.

— Можно вопрос? — спросила де Фрис, когда ушел официант. — А если Дру прав и ничего не произойдет, мы могли бы вынудить Жанин что-то предпринять?

— Каким образом? — спросил француз. — Avotre sante[98], — тихо добавил он, поднимая бокал. — За всех нас... Как вы себе это представляете, дорогая Карин?

— Пока не знаю. Может, через антинейцев. Я их знаю, и они меня знают. Немаловажно и то, что они очень уважали моего мужа.

— Продолжай, — сказал Лэтем, глядя на нее в упор. — Но имей в виду, Соренсон не уверен, что зараза их не коснулась.

— Ерунда.

—Возможно, но у старика Уэсли редкое чутье — такое, наверно, еще только у Клода и, может быть, у Витковски.

— Вы слишком великодушны в отношении меня, но за своего друга Соренсона могу поручиться. Сказать, что это блестящий талант — значит ничего не сказать.

— Он то же самое говорит о вас. А еще он сказал, что вы спасли ему жизнь в Стамбуле.

— Спасая при этом свою, надо было бы ему добавить. Но вернемся к антинейцам, Карин. Как бы нам их использовать, чтобы спровоцировать жену посла на неосторожный шаг?

— Не представляю, но данные у них о нацистах обширные. Они докопались до имен, шифров, способов вступления в контакт; в их картотеке тысяча секретов, но они ими ни с кем не делятся. Но тут, однако, может быть исключение.

— С какой стати?

—Да, действительно? — спросил Моро. — Судя по тому, что мы узнали об антинейцах, они в самом деле никакой информацией не делятся. У них независимая разведывательная организация, не подотчетная никому и ни перед кем не отчитывающаяся. С какой стати они изменят своим правилам и покажут картотеку посторонним?

— Да не картотеку, а лишь выбранную по собственному усмотрению информацию. Может, просто способ связи через код для чрезвычайной ситуации, известный зонненкиндам, если такой код вообще существует.

— Вы плохо нас слушаете, леди, — сказал Лэтем, наклоняясь вперед и нежно касаясь забинтованной руки Карин. — С какой стати они пойдут на это?

— Да потому что у нас есть то, о чем они не знают — прямо здесь, в Париже, настоящий зонненкинд, видный как на ладони. Я сама переговорю с ними.

— Здорово! — прошептал Дру, откинувшись на стуле. — Отличная приманка!

— В этом что-то есть, — сказал глава Второго бюро, внимательно глядя на де Фрис. — А не потребуют ли они доказательств?

— Потребуют, и я думаю, вы их сможете предоставить.

— Каким образом?

— Прости, дорогой, — Карин смущенно взглянула на Лэтема, — но антинейцы как-то уютнее чувствуют себя со Вторым бюро, чем с ЦРУ. Это чисто европейское пристрастие, и за этим больше ничего не стоит.

Она обернулась к Моро.

— Короткая записка на вашей почтовой бумаге — дата, время, гриф секретности, — где указано, что мне доверено описать разворачивающуюся операцию по наблюдению за выявленным в Париже высокопоставленным зонненкиндом, не открывая имени, пока вы не дадите на то согласия. Этого должно быть достаточно. Если они захотят сотрудничать, мы перейдем на скрэмблер, и я позвоню вам по частному номеру.

— Пока все безупречно, — сказал Моро с восхищением.

— Не все, — возразил Дру. — Предположим, Соренсон прав, и хоть один нацист да внедрился к антинейцам. Тогда ей можно гроб заказывать, а я этого не позволю.

— Ну пожалуйста, — сказала де Фрис, — тех трех антинейцев, с которыми мы с тобой встречались, я знаю с тех пор, как приехала в Париж, и двое из них были связными Фредди.

— А третий?

— Ради Бога, милый, он — священник!

Вдруг с мостовой за цветочными корзинами раздались крики. Хозяин бросился к их столику и резко сказал Моро:

— Там что-то случилось! Вам надо уходить, вставайте и идите за мной!

Все трое поднялись и прошли за хозяином не больше трех метров, когда тот нажал на скрытую кнопку и последняя корзина с цветами открыла проход.

— Бегите на улицу! — крикнул он.

— Вино было превосходным, — бросил на ходу глава Второго бюро. Они с Лэтемом, подхватив Карин под руки, выбежали в освободившийся проход.

Привлеченные криками, раздавшимися в толпе у входа в кафе, все трое обернулись и мгновенно все поняли. Карин ахнула, Моро закрыл от досады глаза, а разъяренный Лэтем выругался. Свет от фонаря падал на ветровое стекло незарегистрированной машины посольства, освещая водителя за рулем. Он изогнулся на сиденье, со лба на лицо лилась кровь.

Глава 23

— Господи,они повсюду, а мы их не видим! — крикнул Дру, ударяя кулаком по столу. — Как они нашлименя?

Клод Моро молча стоял у окна, глядя на улицу.

— Не вас, мой друг, — тихо сказал он, — не полковника Уэбстера в военной форме, а меня.

— Вас? Мне казалось, вы говорили, будто в Париже почти никто вас не знает, — резко прервал его Дру. — Вы ведь такой незаметный, да еще с обширной коллекцией головных уборов!

— Дело вовсе не в том, что меня кто-то узнал. Их заранее известили, где я буду.

— Как же так, Клод? — спросила де Фрис, сидя на постели в номере отеля «Бристоль», куда они решили перебраться и куда прошли каждый отдельно.

— Зараза проникла не только в ваше посольство. — Моро повернулся к ним от окна с выражением печали и злости на лице. — Мой офис тоже скомпрометирован.

— Вы хотите сказать, что в непогрешимом Втором бюро есть вражеский агент и, может быть, не один?

— Дру, ну зачем ты так? — сказала Карин, укоризненно качая головой, тем самым давая ему понять, что Моро и сам сильно обеспокоен.

— Я не сказал в Бюро, мсье. — Глава Второго бюро пристально посмотрел в глаза Лэтему и холодно продолжил: — Я сказал, в мой офис.

— Не понимаю. — Дру понизил голос, в его тоне уже не было capказма.

— Вы и не можете понять, потому что не знаете нашей системы. Поскольку я le directeur, мое местонахождение должно быть всегда известно на случай непредвиденных обстоятельств. Помимо Жака, который помогает мне распланировать работу, я сообщаю, где нахожусь, лишь одному человеку, моему подчиненному. Мы работаем в тесном контакте, и я ему полностью доверяю. У этого человека всегда с собой пейджер, чтобы я мог связаться с ним в любое время дня и ночи.

— Кто он? — Карин подалась вперед, сидя на кровати.

— Не он, к сожалению, а она. Это Моник д'Агост, мой секретарь последние шесть лет, и даже больше чем секретарь — она мое доверенное лицо. Она одна знала о кафе — пока, видимо, не рассказала кому-то еще.

— И у вас никогда не возникало ни малейшего подозрения? — продолжила Карин.

— А ты разве подозревала Жанин Клунз? — спросил Дру.

— Нет, но она ведь все-таки жена посла.

— А Моник несомненно лучшая подруга моейжены. Фактически, жена-то мне ее и рекомендовала. Они вместе учились в университете, Моник прошла подготовку в Сервис этранже, где работала во время своего неудачного брака. Все эти годы они с моей женой как неразлучные школьные подружки... а теперь все встало на свои места.

Моро замолчал и подошел к столу, за которым сидел Лэтем. Он снял трубку и набрал номер.

— Все эти годы, — продолжал глава Второго бюро, ожидая ответа по телефону, — она была такой дружелюбной, такой заботливой... Нет, друзья мои, не вы были мишенью, а я. Приняли решение — и время мое истекло. Меня раскрыли.

— О чем вы говорите? — настойчиво спросил Лэтем.

— Сожалею, но сказать не могу.

Моро предостерегающе поднял руку, требуя молчания, и заговорил по-французски в телефонную трубку:

— Отправляйтесь немедленно на квартиру мадам д'Агост в Сен-Жермен и арестуйте ее. Возьмите с собой женщину-офицера, пусть тщательно ее обыщет на предмет капсулы с ядом... Не задавайте вопросов. Делайте, как я сказал!

Француз положил трубку и устало опустился на небольшой диванчик для двоих, стоявший у стены.

— Как же все это печально — с ума сойти, — тихо произнес он.

— Это разные вещи, Клод, — сказал Дру. — Нельзя одновременно сходить с ума и печалиться. По крайней мере, что-то одно должно перевесить, когда речь идет о вашей жизни.

— Однако дела так просто не отложишь, mon ami, — заметила де Фрис. — Учитывая все, что мы пережили, полагаю, какого-то объяснения мы заслуживаем, пусть даже самого туманного.

— Я все думаю, как долго она это планировала, много ли узнала, Насколько выдала...

— Кому,черт побери? — спросил Лэтем.

— Тем, кто все доносит Братству.

— Давайте, Клод, — выразил нетерпение Лэтем, — расскажите нам хоть что-нибудь.

— Хорошо. — Моро откинулся на спинку стула, массируя веки пальцами левой руки. — Три года я веду опасную игру, набивая карманы миллионами франков, которые станут моими, толькоесли я провалюсь, а их дело победит.

— Вы стали двойным агентом? — прервала его потрясенная Карин, вставая с кровати. — Как Фредди?

— Двойным агентом? -Лэтем тоже поднялся со стула.

— Да, как Фредди, — подтвердил глава Второго бюро, глядя на Карин. — Они были убеждены, что я удобный и крупный осведомитель, но эту операцию нельзя было зарегистрировать в документах Второго бюро.

— Исходя из предположения, пусть даже весьма призрачного, что Бюро «заражено», — уверенно завершила его мысль Карин.

— Да. Самым слабым местом оказалось то, что я никак не мог бы себя подстраховать. Во всем официальном Париже не нашлось ни одного человека, которому я мог довериться. Бюрократы приходят и уходят; наиболее влиятельные идут в частный бизнес, а политики — куда ветер дунет. Мне пришлось действовать в одиночку, без официального разрешения, исполнять, как говорится, весьма сомнительное соло.

— Бог ты мой! — воскликнул Дру. — Да зачем же вы себя поставили в такое положение?

— На это я ответить не могу. Причины кроются в далеком прошлом и уже преданы забвению... всеми, кроме меня.

— То, о чем все забыли, может ли быть настолько важным, mon ami?

— Для меня да.

— D'accord[99].

— Merci.

— Дайте мне разобраться, — сказал Лэтем, бесцельно шагая вдоль окна. — Вы ведь сказали «миллионы», правильно?

— Да, это так.

— Вы что-нибудь из них потратили?

— Очень много. Я же вращался в кругах, где на зарплату directeur не разгуляешься. Я подбирался все ближе, платил тем, кого можно было купить, все больше и больше узнавал.

— Настоящая сольная операция. Кое-что для кого-то, кое-что для себя... Кто в этом разберется?

— К сожалению, это точно.

— Но вы же нам говорили... — прервала его Карин. — Должно же это что-то значить.

—Вы не француженка, дорогая. К тому же участвуете в секретных действиях, тайных операциях, разглашать суть которых не любит ни одна страна. Но в глазах обывателя они ведут к коррупции.

—Я не считаю вас продажным, — категорично заявила Карин.

— Я тоже не считаю, — согласился Моро, — но мы оба можем ошибаться. У меня жена, дети, и прежде чем они услышат клевету, будто я обесчестил себя как муж и отец — не говоря уже о несанкционированном стрелковом взводе или годах в тюрьме, — я убегу со своими миллионами и буду жить с комфортом в любой стране мира, где только пожелаю. Не забывайте, я опытный разведчик, у меня везде открыты счета. Нет, друзья мои, я все продумал. И выживу, даже если провалюсь. Я обязан это сделать ради своей семьи.

— А если не провалитесь? — спросила Карин.

— Тогда каждое оставшееся су будет передано Кэ-д'Орсей, а еще точный отчет о каждом франке, потраченном в моей сольной операции.

— Тогда вы не провалитесь, — сказал Лэтем. — Мыне провалимся. Пусть у меня нет миллионов, зато есть брат, которому разнесли выстрелом голову, а у Карин мужа замучили до смерти. Не знаю, какова ваша проблема, Моро, вы не хотите говорить, но могу предположить, что для вас она важна так же, как для нас наша.

— Предположение верное.

— Тогда, думаю, пора приниматься за работу.

— Чем прикажете работать, mon ami?

— Головой, призвав на помощь воображение, ибо это все, что у нас есть.

— Мне нравится, как вы это сказали, — одобрил глава Второго бюро. — Действительно, это все, что у нас есть.

— В нем живет его брат. — Карин, подойдя к Дру, взяла его за руку.

— Давайте вернемся к Траупману, Крёгеру и второй миссис Кортленд, — сказал Лэтем, отпустив руку Карин и садясь за стол.

Он нетерпеливо выдвинул ящик и взял оттуда несколько листов почтовой бумаги.

— Надо найти связь, ее не может не быть. Но как? Первое предположение — это ваш секретарь, Клод, ваша Моник... как ее там?

— Вполне возможно. Мы можем проанализировать ее звонки из офиса и тогда узнаем, с кем она разговаривала.

— И еще из дома...

— Certainment[100]. Это займет всего несколько минут.

— Соберите сведения и суньте ей под нос. Пригрозите, что пустите ее в расход, надо, так приставьте ей дуло к виску. Если Соренсон прав, этот Траупман захочет знать, что происходит, а она и есть та самая сука, которая может ему сказать! Потом возьмемся за нашего болтливого ученого мужа, Хайнриха Крейтца, посла Германии. И мне плевать на скандал, я готов его на замок запереть, лишь бы он не успел подать сигнал тревоги в Бонн.

— Вы очень торопитесь, друг мой, и отбрасываете дипломатические условности. Выглядит это привлекательно, но может сработать и против вас.

— Плевать я хотел! Кончилось мое терпение! Зазвонил телефон. Моро поднял трубку, назвался и стал слушать. Его мужественное лицо обмякло, он побледнел.

— Merci, — сказал он и повесил трубку, а затем добавил, закрыв глаза: — Еще один провал — Моник д'Агост забили до смерти. Теперь ясно, как из нее выжали информацию о моем местопребывании... Куда смотрит Господь Бог?

* * *

Вице-президент Говард Келлер ростом был немногим выше 170 сантиметров, но производил впечатление гораздо более крупного мужчины. Это отмечали многие, но мало кому удалось дать этому факту удовлетворительное объяснение. Пожалуй, больше других преуспел стареющий хореограф из Нью-Йорка, который наблюдал за вице-президентом во время одного из культурных мероприятий в Белом доме. Он шепнул оказавшейся по соседству балерине: «Понаблюдайте за ним. Он всего-навсего направляется к микрофону, чтобы представить кого-то публике, но обратите внимание, он точно пронзает перед собой пространство, рассекает телом воздух. Такое получалось у Трумана. Это дар. Так ведет себя первый парень на селе».

Божий дар ему помог или характер заводилы, но Келлер прослыл политиком, с которым нельзя не считаться, своим до мозга костей человеком в Вашингтоне. Вот уже четыре срока он был конгрессменом и двенадцать лет сенатором, став председателем могущественного комитета по финансам. Он выдержал нападки и ядовитые стрелы от Белуэя, приняв назначение на должность вице-президента, несмотря на то, что был старше и намного мудрее того, кого его партия выдвинула в качестве президента. Он поступил так, зная, что обеспечит успех на выборах во всех штатах, а для него это было главной общегосударственной задачей. Кроме того, Келлеру искренне нравился президент, он восхищался и его умом, и смелостью, хотя тому еще немало предстояло узнать о Вашингтоне — гораздо больше, чем было известно сейчас.

В данный момент, однако, эти заботы отошли на второй план. Он сидел за своим большим, заваленным бумагами столом и глядел на директора отдела консульских операций Уэсли Соренсона.

— Я и раньше слышал разные страшилки о чудовищах, но по сравнению с вашим рассказом Кинг-Конг — это безобидная обезьянка шарманщика, — спокойно сказал он.

— Я понимаю, господин вице-президент...

— Хватит чушь молоть, Уэс, мы слишком давно друг друга знаем, — остановил его Келлер. — Это ведь я пытался выдвинуть вас в DCI, помните? Единственный человек, который меня переспорил, были вы, весь сенат поддержал бы меня.

— Я никогда не хотел там работать, Говард.

— И поэтому взялись за более тяжелую работу. За этакую нестандартную операцию, которая, по идее, должна координировать действия Госдепартамента, ЦРУ и Администрации, не говоря уже об экзальтированных вояках Пентагона. Вы безумец, Уэс. Кто-кто, а вы-то уж знаете, что это невозможно.

— Признаться, я намеревался всего лишь давать советы и согласие — нет-нет, молчите, это конечно же задача конгресса.

— Спасибо, что не надо лишний раз сотрясать воздух... Итак, ко всем остальным шалостям в вашем сумасшедшем доме прибавились два нациста, которые утверждают, будто я их человек и участвую в новом фашистском движении. Все это было бы безумно смешно, если в не тот самый зыбучий песок. Это ведь Гитлер говорил, что достаточно долго врать по-крупному, и все поверят... А мы имеем дело с большой ложью и достаточно возмутительной, Уэс.

— Бога ради, Говард, я бы никогда не дал ей ходу!

— Вам, может быть, не удастся ее остановить. Рано или поздно ваших бритоголовых придется допрашивать другим, и среди них найдутся такие, кто ненавидит Администрацию президента. Они уцепятся, за малейшую возможность.

— Я не позволю зайти этому так далеко, если даже сначала придется застрелить этих подонков.

— Это ж не американский подход, — добродушно рассмеялся Келлер.

— Пусть не американский, но тогда я и сам такой, потому что и раньше поступал соответственно.

— Только не забывайте: на войне вы были намного моложе.

— Не знаю, послужит ли это вам утешением, но они указали и на спикера палаты, а он в другой партии.

— Боже мой, как это удобно. Прямой путь к посту президента. Сначала он сам, потом вице-президент, а за ними и спикер. Ваши нацисты знают нашу конституцию.

— Одному из них в образованности не откажешь, это точно.

— Спикер?..Этот милый, добрый старый баптист? Единственный грех его в том, что молится, решаясь на ненавистную ему сделку, поскольку другого способа обойти законы нет. Как они на него-то вышли?

— Они сказали, что его предки — немцы и он отказался от военной службы во время Второй мировой войны по принципиальным соображениям.

— А еще он пошел добровольцем как нестроевой врач и был тяжело ранен, спасая солдат. Так что ваши нацисты не такие уж умные. Если б они тщательно все проверили, то узнали бы, что у него штыри в спине с того самого времени, когда его принесли с Омаха-Бич, а он молился за детей, которые там остались, хотя сам чуть не умер. Об этом говорится в приказе о его награждении Серебряной звездой. Да, он тот еще гитлеровский головорез!

— Послушайте, Говард, — сказал Соренсон, подавшись вперед, — я пришел к вам, полагая, что вы должны знать об этом, а вовсе не потому, что хоть на йоту усомнился в вас. Надеюсь, вы отдаете себе в этом отчет.

— Хотелось бы так думать. И учитывая происходящее по всей стране, фразе «кто предостережен, тот вооружен» придаешь новое значение.

— Не только здесь. В Лондоне и Париже лазают по подвалам и заглядывают под кровати в поисках нацистов.

— К сожалению, некоторых уже нашли — к сожалению в том смысле, что даже эта жалкая кучка будоражит кровь охотников.

Келлер взял газету со стола. Она была сложена так, чтобы можно было прочитать статью в нижней правой части первой полосы.

— Взгляните на это, — добавил вице-президент. — Это сегодняшний номер хьюстонской газеты.

— Проклятье! -пробормотал Соренсон, взяв газету и начав читать, тут же пораженный коротким заголовком:

В БОЛЬНИЦЕ РАБОТАЮТ НАЦИСТЫ?

Пациенты, жалуются на оскорбительные замечания

"Хьюстон, 14 июля. На основе писем и устных заявлений граждан, чьи имена Совет попечителей не сообщает, администрация больницы «Меридиан» начала расследование, касающееся медицинского персонала. Жалобы связаны с многочисленными высказываниями врачей и сестер, расцененными как явно антисемитские, а также оскорби тельные для афро-американцев и католиков. «Меридиан» — не узко сектантское заведение, но общеизвестно, что там лечатся в основном протестанты, большей частью члены епископальной церкви. Также не секрет, что среди богатейших клубов страны больница известна как «водопой для белых протестантов», поскольку в «Меридиане» есть активно действующий и строго конфиденциальный филиал реабилитации алкоголиков, расположенный в двадцати милях к югу от города.

Наша газета получила копии двенадцати писем, направленных бывшими пациентами администрации больницы. Но справедливости ради, до тех пор, пока не прояснится ситуация, мы их не публикуем, чтобы защитить тех людей, чьи имена упомянуты".

— По крайней мере, они никого не изобличили, — сказал Соренсон, швыряя газету на стол.

— Сколько, вы думаете, это будет продолжаться? Ведь газеты продаются все время, не забывайте.

— Просто тошно становится.

— Ком нарастает, Уэс. В Милуоки на пивоваренном заводе два дня назад был крупный саботаж. И все потому, что название пива и имя владельца — немецкие.

— Я читал. Даже не смог закончить завтрак после этого.

— Докуда вы прочитали?

— Примерно как сейчас. А в чем дело?

— Имя-то немецкое, а семья еврейская.

— Отвратительно.

— А в Сан-Франциско советник по имени Швинн подал в отставку из-за угроз в адрес его семьи. Причина такова: он сказал в своей речи, что ничего не имеет против голубых, многие являются его друзьями, но ему кажется, что их влияние на общественное финансирование искусства превышает их представительность. Логика его не бесспорна — без голубых искусство бы значительно обеднело, — но он говорил как политик и имел право на такую точку зрения. Его, однако, окрестили нацистом, а детям в школе не давали проходу.

— Бог ты мой, ведь все опять повторяется, Говард! Стоит навесить ярлыки, и злобные псы уже кусают за пятки, за любые пятки!

— Это вы мне рассказываете? — сказал Келлер. — Да у меня полно врагов в этом городе, и не все они в противоборствующей партии. Скажем, вызовут наших двух нацистов в сенат и они с несокрушимой тевтонской уверенностью заявят, что да, конечно, я один из них, и спикер палаты тоже. Вы думаете, хоть один из нас двоих уцелеет?

— Но все их заявления — сплошное вранье. Конечно же вы уцелеете.

— Однако семена будут брошены, Уэс. Враждебно настроенные фанатики примутся рыться в наших досье, выдирая из контекста сотни высказываний, которые, взятые вместе, будут свидетельствовать против нас... Вы только что упомянули имя Божие. А знаете ли вы, что старый КГБ собрал досье на Иисуса Христа, основывая свои выводы исключительно на Новом Завете, и пришел к заключению, что он истинный марксист, настоящий коммунист?

— Не только знаю, я читал его, — ответил директор К.О., улыбаясь. — Звучало очень убедительно, только на мой взгляд предстал скорее социалистом-реформатором, нежели коммунистом. Нигде не сказано, что он был сторонником власти одной политической партии.

— "Кесарю кесарево", Уэс?

— Это дела давно минувших дней, мне бы пришлось все заново перечитывать.

Они тихо засмеялись. Соренсон продолжал:

— Но я понимаю, что вы имеете в виду. Это как в статистике: когда какие-либо данные преднамеренно выдергивают из всего исследования, они могут подтвердить все, что угодно.

— Так что же нам делать? — спросил вице-президент.

— Я расстреляю этих мерзавцев, что ж еще?

— И на их место придут другие. Нет, их надо выставить идиотами. Вы потребуете слушания в сенате, настоящего цирка, и выставите их на посмешище.

— Вы шутите.

— Вовсе нет. Так, может быть, удастся остановить безумие, охватившее нашу страну, Англию, Францию и Бог его знает, какие еще государства.

— Говард, это же безумие! Одно их появление на экране уже подлило бы масла в огонь чересчур бдительным!

— Если все правильно сделать, этого не произойдет. Поскольку у них есть сценарий, у нас должен быть свой.

— Какой сценарий? Вы говорите загадками.

— Вы приводите клоунов, — сказал Келлер.

— Клоунов?Каких клоунов?

— Тут надо будет немного покопать, но вы приводите тех, кто «за», и тех, кто «против». Свидетелей, поддерживающих обвинения, и других, гневно их отвергающих. Последних найти несложно. У спикера и у меня достойный послужной список, и в нашу защиту выступят благоразумные люди из Белого дома и так далее. Со свидетелями обвинения, нашими клоунами, конечно, потруднее, но они ключ ко всему.

— К чему?

— К той двери, за которой беснуется сорвавшееся с цепи безумие. Вам надо собрать достаточно сумасшедших, которые поначалу кажутся вполне нормальными и даже обходительными людьми, но по сути своей фанатики. Это должны быть несгибаемые приверженцы своей идеи, своего дела, но такие, которые при перекрестном допросе сломаются и покажут свое нутро.

— Мне кажется очень опасной эта затея, — сказал, хмурясь, директор К.О. — А если они не сломаются?

— Вы не юрист, Уэс, а я юрист, и уверяю вас, это самый старый и выигрышный трюк в суде — когда дело в руках хорошего адвоката. Бог ты мой, даже в пьесах и фильмах зацепились за это, потому что получается чертовски хорошая мелодрама.

— Я начинаю понимать. «Мятеж в Каине» и капитан Куиг...

— И фактически любое шоу с адвокатом Перри Мейсоном, — закончил его мысль Келлер.

— Но это все вымысел, Говард. Развлечение. Мы же говорим о реальности,нацисты-то существуют на самом деле!

— Такими же реальными были и «комми», и «розовые» и «попутчики», № мы почти потеряли из виду тихих профессиональных советских шпионов, потому что гонялись за подсвеченными утками по сотне тиров, а Москва тем временем смеялась над нами.

— Тут-то я согласен с вами, но не уверен, что аналогия уместна. «Холодная война» была реальностью, я сам ее продукт. И как юристы смогут отрицать то, что сейчас происходит? Это уже не утки в тире, как вы или спикер, а настоящие стервятники, вроде этого ученого Метца или британского помощника министра иностранных дел Моуздейла... Есть еще один, но об этом пока рано говорить.

— Я и не предлагаю сбавить темп в охоте на настоящих стервятников. Мне бы просто хотелось не дать еще больше раздуться той мании, когда в каждом видят только потенциального нациста, а не утку в тире. Да я уверен, вы согласны со мной.

— Согласен. Однако просто не представляю, что может дать слушание в сенате. Я вижу вокруг лишь шторм в восемнадцать баллов.

— Объясню на примере недавних событий. Начну с того деятеля, что служил в армии. Если б адвокат Салливан, консультировавший Оливера Норта, был бы вместо этого юристом в комитете сената, мистер Норт до сих пор сидел бы в военной тюрьме, а не собирался бы снова выставить свою кандидатуру. Куда проще — он был лжецом, нарушил военную присягу, обесчестил мундир и страну. А свои противоправные действия облек в форму выгодных для себя ханжеских расхожих фраз, сумев переложить свою вину на некую высшую субстанцию — читай, на Господа Бога. И получилось, что он не имеет никакого отношения к собственным порочным деяниям.

— Юрист, по-вашему, мог бы загнать его в угол?

— Одного я только что назвал, да таких еще с десяток наберется. В те дни мы, бывало, сидели с коллегами у нас в офисе, выпивали и следили за слушаниями по телевизору. Мы тогда устраивали шутливые дискуссии: кто из наших собратьев законников мог бы поставить этого завравшегося подонка на колени. Мы были из обеих партий, а потому остановились на пламенном сенаторе со Среднего запада, бывшем прокуроре. Он жутко нам досаждал, но адвокат был потрясающий.

— Думаете, ему бы это удалось?

— Нет вопроса. Понимаете, он тоже был военным пехотинцем и получил Знак Почета конгресса. Мы представляли, как выпустим его в голубой форме с пурпурной орденской лентой и золотой медалью на шее и натравим на этого вруна.

— И он бы справился?

— Я помню его слова: «Жалко времени на этого шакала. Я сейчас все силы трачу, чтобы привлечь промышленность в наш штат». Но думаю да, он бы пошел на это.

— Я осторожно пороюсь в нашей картотеке, — сказал Соренсон, вставая. — Но у меня все равно серьезные сомнения. Ящики Пандоры меня не привлекают, так повелось еще с войны. Подумать только, менее чем через час мне предстоит открыть один из них.

— Рассказать не хотите?

— Не сейчас, Говард. Мне, возможно, позже потребуется ваше ходатайство перед президентом, хотя бы для того, чтобы заручиться согласием госсекретаря.

— Значит, неприятности — в дипломатической сфере?

— На самом верху посольства.

— Боллинджер — зануда, но его любят в Европе. Считают интеллектуалом, того не понимая, что во время глубокомысленных пауз он не столько обдумывает оптимальные решения, сколько размышляет, как бы обратить дело нам на пользу.

— Я, пожалуй, соглашусь с вами. Мне всегда казалось, что он не любит брать на себя серьезных обязательств.

— Вы не правы, Уэс. У него есть одно серьезное обязательство: уберечь самого себя. И к счастью для нас, еще уберечь и президента, что, естественно, возвращается эхом к нему самому.

— А президент знает об этом?

— Конечно, он очень проницателен, это человек блестящего ума. Тут quid pro quo[101]. Думаю, будет справедливо сказать, что нашему человеку в Овальном кабинете время от времени требуется тот, кто смазывал бы ему шестеренки.

— Нет сомнений. Но вы сами сказали, он человек проницательный и всему учится.

— Если в мне только удалось заставить его почаще отрывать задницу от кресла, он быстрее бы научился. Так и дело пошло в быстрее.

— Спасибо, что нашли для меня время, Говард... господин вице-президент. Буду держать вас в курсе.

— Не надо держать дистанцию, господин директор. Нам, динозаврам, приходится поддерживать молодых двуногих, когда они, спотыкаясь, выбираются на сушу.

— Не знаю, способны ли мы на это.

— Если не мы, то кто же? Разные там Адамы Боллинджеры? Охотники на ведьм?

— Мы еще поговорим, Говард.

* * *

В Париже была середина дня: теплое яркое солнце, чистое небо — лучшего и не пожелаешь для прогулки по бульварам, по саду Тюильри или для того, чтобы постоять возле Сены, подставив лицо ветру, и понаблюдать, как по воде скользят лодки, ныряя под бесчисленные мосты. Париж летом — поистине Божий дар.

Для Жанин Клунз-Кортленд этот день был не только Божьим даром, но и символом триумфа. Она свободна на пару дней, свободна от буржуазной морали надоевшего мужа, который все еще грезил о бывшей жене, часто повторяя ее имя во сне. На минуту она представила, как было бы прекрасно и приятно устроить тайное свидание с каким-нибудь любовником, способным ее удовлетворить, подобно тем многим тщательно отобранным, мужественным студентам в Чикаго. Поэтому-то они и жили в часе езды от университета. В немецком посольстве есть атташе, привлекательный мужчина чуть старше тридцати. Он с ней флиртовал в открытую. Жанин могла бы позвонить ему, и он опрометью бросился бы туда, куда она скажет, это точно. Но нельзя, какой бы привлекательной и соблазнительной ни казалась эта идея. Свободное время надо подчинить более неотложным и менее эгоистичным интересам. Она отпросилась из отдела документации и справок на время отсутствия мужа, посла, под тем предлогом, что накопилась домашняя работа, которую гораздо легче сделать в его отсутствие. Никто, естественно, не возражал, и она дала понять главному помощнику Дэниела, что собирается побродить по магазинам в поисках подходящих тканей для их апартаментов... Нет, она не может воспользоваться посольским лимузином — если жена посла решила проявить свой вкус, Госдепартамент не должен за это расплачиваться.

Как легко она нашла слова. Ну а почему бы и нет? Ее же готовили к делу всей жизни с девяти лет. Но вызвать для нее такси она все же помощнику позволила.

Адрес и код связи с членом Братства Жанин получила еще до отъезда из Вашингтона. Это был магазин сапожника на Елисейских полях, и во время короткого разговора надо было дважды упомянуть имя «Андрэ». Например, так: «Андрэ говорит, вы лучший сапожник в Париже, а Андрэ почти никогда не ошибается».

Она назвала таксисту адрес и откинулась на спинку сиденья, обдумывая, какую информацию пошлет в Германию... Правдивую, разумеется, но сформулированную таким образом, чтобы наверху не только поразились ее необыкновенным достижениям, но и приняли бы мудрое решение перевести ее в Бонн. В конце концов, пост посла во Франции был одним из ключевых в Европе. А в тот момент он был настолько важным, что Госдепартамент предпочел залезть в самые недра умудренного опытом профессионального дипломатического корпуса, но не отдать это место новичку из политических выдвиженцев. А она была женой профессионала. Ей сказали, что вскоре взойдет звезда недавно разведенного сотрудника министерства иностранных дел. Дальше все вышло просто. Дэниел Кортленд был одинок, подавлен и искал сочувствия, которое она ему и дала.

Такси остановилось у магазина сапожника. Это был даже не магазин, скорее небольшой торговый центр кожаных изделий. В искусно оформленных витринах красовались блестящие сапоги, седла и другое охотничье снаряжение. Жанин Клунз вышла и отпустила такси.

* * *

В тридцати ярдах за отъехавшим такси припарковалась машина Второго бюро. Водитель взял высокочастотный телефон, и его тут же соединили с офисом Моро.

— Слушаю, — ответил сам Моро, поскольку на место убитой Моник д'Агост никого не взяли, более того: смерть ее скрывали, объясняя отсутствие на службе болезнью.

— Мадам Кортленд только что вошла в «Седло и сапоги» на Елисейских полях.

— Это поставщик богатых наездников, — сказал глава Второго бюро. — Странно, в досье посла не упоминается о пристрастии к верховой езде.

— Магазин еще славится сапогами, сэр. Говорят, они долго носятся и очень удобны.

— Не представляю себе Кортленда в сапогах, даже если они и долго носятся.

— Может быть, мадам носит.

— Допустим, но если она не равнодушна к такой обуви, то, надо думать, потом сразу же отправится к Чарльзу Джордану или в магазин Феррагами на улице Сент-Оноре.

— Мы докладываем только о том, что происходит, мсье. Послать моего коллегу на разведку?

— Неплохая мысль. Скажите, пусть посмотрит товар, приценится, ну и тому подобное. Если у мадам примерка, ему следует немедленно уйти.

— Ясно, сэр.

* * *

В седане «пежо», проехавшем по широкому бульвару Елисейских полей и остановившемся напротив «Седла и сапог», мужчина в дорогом деловом костюме в полоску тоже взял трубку телефона. Однако вместо того, чтобы звонить по парижскому номеру, он набрал код Бонна, Германия. Его соединили за несколько секунд.

— Guten Tag, — ответил голос на линии.

— Это я, опять из Парижа, — сказал хорошо одетый мужчина в «пежо».

— Какая была необходимость убиватьводителя-пехотинца вчера вечером?

— У меня не было выбора, майн герр. Он заметил меня еще у штаба блицкригеров на складах «Авиньон». Вы, надеюсь, помните, что просили все разузнать об их исчезновении, а поскольку только я знал, где они располагаются, вы сами приказали мне туда отправиться.

— Да-да, помню. Но зачем было убивать пехотинца?

— Тогда же он привозил на склады полковника и этих двоих, офицера и блондинку, и заметил меня. А увидев еще и вчера вечером, узнал и крикнул, чтоб я остановился. Что мне оставалось?

— Хорошо, тогда мне надо вас поздравить, я полагаю.

— Полагаете, майн герр? Если в меня схватили, то накачали бы наркотиками и допытались, почему я там нахожусь! И еще, что я убил секретаря Моро после того, как узнал у нее, где он.

— Тогда я вас действительно поздравляю, — сказал голос в Германии. — Мы поймаем Моро; сейчас он слишком опасен для нас. Ведь это для вас лишь вопрос времени, так ведь?

— Уверен, но звоню вам по другому поводу.

— В чем дело?

— Я преследую незарегистрированную машину Второго бюро. Она несколько часов стояла у американского посольства. Необычно, вы согласны?

— Да. И что же?

— Они взяли под наблюдение жену посла, фрау Кортленд. Она только что вошла в магазин кожаных изделий «Седло и сапоги».

— О Боже!— прервал его человек из Бонна. — Связь через Андрэ!

— Простите...

— Не вешайте трубку, я сейчас.

Прошло несколько минут, человек в «пежо» барабанил пальцами левой руки по рулю, а правой прижимал к уху трубку. Наконец линия из Германии ожила.

— Слушайте меня внимательно, Париж, — твердо сказал человек на том конце провода. — Они ее раскрыли.

— Кого раскрыли, майн герр?

— Не важно.Просто слушайте приказ и выполняйте... Как можно скорее убейте эту женщину! Убейте ее!

Глава 24

Дэниел Рутерфорд Кортленд, посол на Кэ-д'Орсей в Париже, молча уставился на страницы, читая и перечитывая их, пока не заболели глаза. В конце концов по щекам у него потекли слезы; он их смахнул и выпрямился на стуле напротив стола Уэсли Соренсона.

— Простите, господин посол, — сказал директор отдела консульских операций. — Мне бесконечно больно, но вы должны были знать.

— Понимаю.

— Если у вас есть хоть какие-то сомнения. Карл Шнейдер готов вылететь сюда и переговорить с вами частным образом.

— Я слышал беседу на пленке, чего же больше?

— Вы не хотели бы поговорить с ним по телефону? Его заявление, сделанное под присягой, может показаться сфальсифицированным, с использованием другого голоса. Его телефон есть в книге абонентов, вы можете узнать его у самой обычной телефонистки... Мы, конечно, могли и тут все подделать ради наших целей, но сомневаюсь, что нам бы удалось так быстро изменить систему телефонной информации.

— Вы, похоже, сами хотите, чтоб я позвонил.

— Честно говоря, да. — Соренсон взял телефон и поставил его перед Кортлендом. — Это моя частная линия, обычный телефон, и он не подключен к моей консоли. Вам придется поверить мне на слово. Вот код того района.

— Конечно, верю.

Кортленд поднял трубку, набрал код Сентралии, штат Иллинойс, по бумажке, положенной перед ним, и дал телефонистке данные. Затем нажал на рычаг, отпустил его и набрал номер снова.

— Да, алло, — раздался голос с немецким акцентом в Сентралии.

— Меня зовут Дэниел Кортленд...

— Да, он говорил, что вы можете позвонить! Я очень волнуюсь, понимаете?

— Да, понимаю, я тоже волнуюсь. Можно задать вам вопрос?

— Конечно, сэр.

— Какой любимый цвет моей жены?

— Красный,только красный. Или светлее — розовый.

— А какое блюдо она заказывает в ресторанах?

— Из телятины. Итальянское название... Как же это... Кажется, «пикката».

— У нее есть любимый шампунь, вы знаете какой?

— Mein Gott, мне приходилось заказывать его у нас в аптеке и посылать ей в университет. Жидкое мыло с ингредиентом, который называется «Кетонконзол».

— Спасибо, мистер Шнейдер. Нам обоим больно говорить об этом.

— Мне больнее, сэр. Она была таким прелестным ребенком, такой умницей. Что происходит с этим миром, я просто не понимаю.

— Я тоже, мистер Шнейдер. Спасибо вам и до свидания. Кортленд повесил трубку и откинулся на спинку стула.

— Он мог предусмотреть первые два вопроса, но никак не третий.

— Что вы имеете в виду?

— Шампунь. Его можно заказать только по рецепту. Это профилактическое средство против себорейного дерматита, от которого она периодически страдает. Она не хотела, чтоб кто-нибудь узнал, и поэтому мне приходится покупать его самому... как мистеру Шнейдеру.

— Теперь вы убедились?

— Как бы я хотел крикнуть вам: «Какая мерзость!» и вернуться в Париж с чистой репутацией, но ведь это невозможно?

— Нет.

— Бред какой-то. До Жанин, как мнеказалось, у меня был отличный брак. Великолепная жена, замечательные дети, но Госдепартамент все время перебрасывал меня с места на место. Южная Африка, Куала-Лумпур, Марокко, Женева — везде главный атташе, потом Финляндия — тут уже посол.

— Вы прошли проверку. Бог ты мой, вас же вытащили из болота главного атташе и назначили послом во Францию, на пост, который обычно держат для тех, кто зарекомендовал себя в высших политических кругах.

— Только потому, что мне удавалось погасить локальные конфликты, — сказал Кортленд. — Кэ-д'Орсей становилась все более антиамериканской, а я мог смягчить антифранцузские стереотипы Вашингтона. Наверно, у меня это неплохо получается.

— Так оно и есть.

— И это стоило мне моей семьи.

— Как в вашей жизни появилась Жанин Клунз?

— Чертовски, знаете ли, интересный вопрос! Я даже сам не знаю. Пребывал в типичном для разведенных состоянии, жил один в квартире, а не в собственном доме, жена с детьми вернулась в Айову, я был сам по себе и пытался хоть как-то отвлечься. Однако чувствовал себя словно в заточении. Время от времени мне звонили из Госдепартамента, говорили, что нужно появиться на таком-то банкете или приеме. И как-то раз вечером в Британском посольстве эта очаровательная женщина, такая живая, такая умница, похоже, обратила на меня внимание. Она держала меня под руку, когда мы переходили от группы к группе, и обо мне говорили много приятного. Но это все были знакомые дипломаты, и я не воспринимал их серьезно. А она восприняла и стала усердно разжигать мое тщеславие... Ну, об остальном, я думаю, догадаться не трудно.

— Нет.

— Правильно. Трудно мне сейчас.Что мне делать? Я, наверно, должен быть зол, взбешен ее предательством, вести себя как дикий зверь, жаждущий крови, но я ничего такого не испытываю. Я просто чувствую себя опустошенным, сгоревшим дотла. Я, конечно, подам в отставку. Продолжать было бы глупо. Высокопоставленному чиновнику, которого так легко обдурить, срочно надо переквалифицироваться в какого-нибудь слесаря.

— Мне кажется, вы можете гораздо плодотворнее послужить и себе, и своей стране.

— Как? Вернуться на родину и чинить трубы?

— Нет. Сделать самое сложное — возвратиться в Париж, как будто мы не встречались и разговора этого не было.

Ошеломленный Кортленд молча уставился на директора отдела консульских операций.

— Мало того что это невозможно, — сказал он наконец, — это еще и бесчеловечно. У меня ничего не выйдет.

— Вы дипломат до мозга костей, господин посол. Иначе в никогда не оказались в Париже.

— Но то, о чем вы просите, выходит за рамки дипломатии. Тут глубоко субъективное восприятие, а оно отнюдь не союзник дипломата. Я бы не смог скрыть своего презрения. Все те отрицательные эмоции, которых у меня сейчас вроде бы нет, тут же проявятся, стоит мне ее увидеть. Ваша просьба просто в голове не укладывается.

— Я вам скажу то, что и в самом деле в голове не укладывается, господин посол, — прервал его Соренсон самым решительным тоном. — Человека вашего ума и огромного опыта, чиновника министерства иностранных дел, прекрасно ориентирующегося в мировой дипломатии, постоянно сознающего угрозу внутреннего и внешнего шпионажа, смогли обманом женить на убежденном зонненкинде, на нацистке.И позвольте объяснить, что еще сложнее укладывается в голове. Эти люди сидели по своим норам по тридцать — пятьдесят лет. Пришло их время, и они выползают из всех щелей. Но мы не знаем, кто они и где, знаем только, что они есть. Они распространили список сотен занимающих самые высокие посты мужчин и женщин, которые якобы принадлежат к этому всемирному движению. Возможно, это и не так, однако разве нужно рассказывать вам об атмосфере страха и смятения, которая душит и нашу страну, и ближайших союзников? Сами все видите. Еще чуть-чуть — и начнется истерия: кто нацист, а кто нет?

— Мне нечего вам возразить, но что даст мое возвращение в Париж в качестве ни о чем не подозревающего мужа?

— Многое, господин посол. Нам нужно узнать, как действуют эти зонненкинды, с кем выходят на связь, как вступают в контакт с новым поколением нацистов. Понимаете, должна быть какая-то инфраструктура, цепочка связных, ведущая на самый верх. А нынешняя миссис Кортленд, умница-жена американского посла во Франции, отнюдь не мелкая сошка.

— Вы действительно считаете, что Жанин может невольно помочь в этом?

— Она наш лучший шанс — честно говоря, единственный. Даже если в нашелся еще один зонненкинд, она — главный кандидат в силу своего положения, обстоятельств и поскольку ей на самолете до Германии всего несколько минут лету. Если она выйдет на связь с верхушкой или они вступят с ней в контакт, она может вывести нас прямо на тайных руководителей движения. Мы обязанынайти их и разоблачить. Это единственный способ вырвать рак с корнем, как кто-то выразился... Помогите нам, Дэниел, пожалуйста.

Кортленд опять ответил молчанием. Он сменил позу и, что было так непохоже на дипломата, казалось, не знал, куда девать руки. Он заерзал на стуле, провел рукой по седеющим волосам, потер подбородок и наконец сказал:

— Я уже видел, на что эти подонки способны, я их ненавижу... Не гарантирую, получится ли у меня что-либо, но я попробую.

Жанин Клунз Кортленд подошла к изысканному кожаному прилавку «Седла и сапог» и попросила позвать управляющего. Вскоре появился небольшого роста худощавый человек в дорогом желтоватом парике, закрывавшем голову и основание шеи, одетый в костюм для верховой езды, включая брюки и сапоги.

— Да, мадам, чем могу быть полезен? — спросил он по-французски, взглянув на нескольких покупателей за ее спиной, — некоторые из них сидели, другие стояли.

— У вас прелестный магазин, — ответила жена посла. Акцент выдал ее происхождение.

— А, вы — американка, — с восторгом отметил управляющий.

— Это так заметно?

— Да нет, мадам, ваш французский превосходен.

— Мой друг Андрэ все время занимается со мной, но иногда мне кажется, Андрэ слишком деликатен. Ему нужно быть со мной построже.

— Андрэ? — спросил человек в брюках для верховой езды, пристально глядя на Жанин.

— Да, он сказал, что вы его знаете.

— Это такое распространенное имя — правда, мадам? К примеру, один клиент по имени Андрэ оставил здесь сапоги, их починили позавчера.

— Кажется, Андрэ об этом упоминал.

— Пойдемте со мной.

Управляющий зашел направо за прилавок, оказался за зеленой занавеской, скрывавшей узкую дверь, и дал знак своей новой клиентке. Они вместе прошли в пустой кабинет.

— Я полагаю, вы та... за кого я вас принимаю?

— Не по документам, мсье.

— Конечно же нет, мадам.

— Я получила указания из Вашингтона. Мне сказали воспользоваться кодом Дрозд.

— Это запасной код, его меняют каждые несколько недель и его вполне достаточно. Следуйте за мной. Мы выйдем с черного хода, и вас отвезут в луна-парк недалеко от Парижа. Заплатите на южном входе у второго киоска, но выскажете недовольство — что Андрэ должен был вам оставить пропуск. Понятно?

— Южный вход, второй киоск, жалоба на Андрэ. Запомнила.

— Одну минуту, пожалуйста. — Управляющий нажал кнопку внутренней связи. — Гюстав, надо доставить заказ мсье Андрэ. Немедленно идите к машине.

На небольшой стоянке за магазином Жанин забралась на заднее сиденье фургона, а водитель прыгнул за руль и завел двигатель.

— Никаких разговоров между нами, если можно, — сказал он, выезжая с аллеи на улицу.

Управляющий вернулся в свой пустой кабинет и вновь нажал на кнопку внутренней связи:

— Я сегодня уйду раньше, Симон. День что-то тянется медленно, и я страшно устал. Закрывайте в шесть, увидимся утром.

Он подошел к мотоциклу на стоянке за рядом магазинов. Ударил ногой по педали зажигания, мотор взревел, и он понесся по аллее.

Внутри магазина кожаных изделий зазвонил телефон. Клерк за прилавком поднял трубку.

— La Selle et les Bottes[102], — сказал он.

— Monsieur Rambau! — крикнул мужской голос в трубке. — Immediatement![103]

— Простите, — ответил клерк, оскорбленный наглым тоном звонившего, — но мсье Рамбо ушел.

— Гдеон?

— Откуда мне знать, черт возьми? Я что, ему мать или любовница?

— Это очень важно! -орал мужчина в трубке.

— Для вас, но не для меня. Я продаю товар, а вы мешаете, в магазине покупатели. Идите к черту.

Клерк повесил трубку и улыбнулся молодой женщине в платье от Живанши, которое явно было смоделировано специально для ее, похоже, дорогого тела. Она проплыла по паркету и томно произнесла полушепотом богатой содержанки:

— У меня сообщение для Андрэ. Уверена, Андрэ бы им заинтересовался.

— Я в отчаянии, мадам, — сказал клерк, скользя глазами по ее весьма откровенному декольте. — Но все сообщения для Андрэ принимает только управляющий, а его сегодня уже не будет.

— Что же мне делать? — проворковала куртизанка.

— Вы могли бы передать его мне, мадемуазель. Я доверенное лицо мсье Рамбо, управляющего.

— Не знаю, можно ли. Это строго конфиденциально.

— Но я же объяснил — я его доверенное лицо, конфиденциальный помощник мсье Рамбо. Может, вы лучше расскажете мне об этом за аперитивом в соседнем кафе?

— Нет-нет, мой друг следит за каждым моим шагом, да и лимузин прямо у двери. Просто скажите ему, чтоб позвонил в Берлин.

— В Берлин?

— Мое-то какое дело? Сообщение я передала.

Молодая женщина в платье от Живанши, покачивая бедрами, вышла из магазина.

«В Берлин? — подумал клерк. — Чушь какая-то, Рамбо ненавидит немцев. Когда они приходят в магазин, он не скрывает своего презрения и удваивает цены».

* * *

Агент Второго бюро вышел из магазина сапожника, а затем кинулся вверх по тротуару к незарегистрированной машине. Он открыл дверцу, быстро сел рядом с водителем и выругался:

— Черт, ее там нет!

— О чем ты говоришь? Она не выходила.

— Надеюсь.

— Тогда где она?

— Откуда я знаю, черт побери? Может, в другом округе Парижа.

— Она с кем-то установила связь, и они ушли через черный ход.

— Боже, какой ты догадливый!

— Чего ты на меня набросился?

— Да потому что нам обоим следовало это предусмотреть. В таких заведениях всегда есть вход для поставщиков. Когда я вошел в магазин, тебе надо было объехать здание, найти его, а потом подождать возле.

— Мы не ясновидящие, дружище. Я по крайней мере.

— Нет, мы просто дураки. Сколько раз мы это проделывали? Один ведет объект, другой прикрывает тыл.

— Ты придираешься. Это Елисейскиё поля, а не Монмартр, и эта женщина — жена посла, мы не на киллера охотимся.

— Надеюсь, директор Моро также к этому относится. По каким-то непонятным причинам он прямо-таки помешан на этой жене посла.

— Лучше позвоню ему.

— Давай. Я забыл номер.

* * *

Модно одетый мужчина в «пежо», припаркованном в нескольких сотнях футов, на другой стороне бульвара, не просто потерял терпение — он был сильно встревожен. Прошел почти час, а фрау Кортленд из магазина не выходила. Задержку он мог понять: известно, что женщины, особенно богатые дамы, очень долго выбирают вещи. Его встревожило, что машина Второго бюро рванула, именно рванула с места полчаса назад, после того как один из двух агентов Бюро подбежал к машине и коротко переговорил со своим коллегой-водителем. Что произошло? Явно что-то случилось, но что именно? Он мучился сомнениями: поехать за машиной Бюро или еще подождать жену посла. Вспомнив приказ и тон, каким он был отдан, мужчина решил ждать. «Как можно скорее убейте эту женщину!» Его начальника в Бонне аж трясло, убивать надо было немедленно. Смысл ясен: в случае проволочки последствия будут ужасными.

Как убийца со стажем, он не мог себе позволить неудачи. Из наставника отряда блицкригеров он вдруг превратился в самого исполнителя. Это не значит, что он не был опытным убийцей — наоборот. Он вышел из недр Штази, а она одной из первых поменяла союзников: твердокаменных коммунистов на бескомпромиссных фашистов. Для таких, как он, это всего лишь ярлыки, только ярлыки. Он жаждал доступа к власти, чтобы жить, попирая законы, жаждал радостного возбуждения от мысли, что не подчиняется диктату узколобых чиновников. Эти бюрократы на любых постах боялись Штази, как когда-то министры «третьего рейха» замирали от страха при слове «Гестапо». Эта мысль тогда и сейчас будоражила кровь. Но все же, чтобы сохранить за собой эту завидную роль, такие люди, как он, вынуждены подчиняться структурам, их породившим.

Как можно скорее убейте эту женщину! Убейте!

Пуля в голову с близкого расстояния на многолюдных Елисейских полях — неплохой вариант.

Может, разыграть столкновение, потом пуля мелкого калибра, выстрел заглушит транспорт... Да, это осуществимо. Затем схватить ее сумочку, чтоб отослать как трофей в Бонн, и раствориться в толпе гуляющих — и на все две-три секунды. Это сработает; сработаложе четыре года назад в Западном Берлине, когда он убрал офицера британской военной разведки, который слишком часто делал вылазки за Стену.

Человек в «пежо» открыл бардачок, достал короткоствольный револьвер 22-го калибра и сунул его в карман пиджака. Завел мотор, проехал по улице и развернулся, как только позволило движение. Он затормозил у обочины, едва синий «феррари» тронулся с места. Вход в дорогой магазин кожаных изделий был от него по диагонали налево, не более чем в десяти метрах, и отлично просматривался. Он мог выйти из машины и оказаться почти вплотную к той женщине за несколько секунд, но слишком велик был риск потерять ее среди случайных прохожих. Он вышел из машины и направился к изысканным витринам «Седла и сапог». Остановился, будто рассматривал экстравагантные вещи за стеклом, тем временем неотрывно наблюдая за входом в магазин всего в метре от него.

Прошло восемнадцать минут, и терпение модно одетого убийцы почти иссякло, как вдруг на него через окно, из-за изящно выставленного товара вопросительно посмотрел приятного вида клерк. Убийца пожал плечами и дружески улыбнулся. Через несколько секунд из двери вышел моложавый мужчина и заговорил с ним.

— Я заметил, вы уже давно разглядываете товар, мсье. Позвольте вам помочь.

— По правде сказать, я жду одного человека, а он опаздывает. Мы договорились здесь встретиться.

— Это, конечно, один из наших клиентов. Почему бы вам не зайти внутрь, чтоб не стоять на солнце? Ну и печет сегодня.

— Спасибо.

Бывший офицер Штази последовал за клерком в магазин.

— Я, пожалуй, взгляну на ваши сапоги, — продолжил он на превосходном французском.

— Лучше их в Париже не найдете, сэр. Будет нужна помощь, позовите меня.

Немец огляделся, сначала не поверив своим глазам. Потом медленно рассмотрел каждую клиентку. Их было семеро, одни стояли в только что приобретенной экипировке наездницы, другие сидели на стульях, им примеряли сапоги для верховой езды. Ее там не было!

Так вот почему агент Второго бюро опрометью кинулся к машине. Он почти час назад узнал то, что ликвидатор со стажем выяснил только сейчас. Жена посла ушла от наблюдения! Куда она делась? Кто помог ей незаметно уйти? Явно кто-то из служащих магазина.

— Мсье! — Убийца, стоя у шеренги начищенных сапог, поманил клерка. — Можно вас на минуту?

— Да, сэр, — ответил служащий, приближаясь к нему с улыбкой. — Вы подобрали что-нибудь себе по вкусу?

— Не совсем, но я должен задать вам один вопрос. На улице я был с вами не совсем откровенен, за что приношу извинения. Видите ли, я из Кэ-д'Орсей, мне поручено сопровождать важную американку, оберегать ее от неприятностей в Париже, скажем так. Я подумал, она опаздывает, но не настолькоже. Единственный ответ — она вошла сюда раньше, чем я приехал, потом вышла, и мы разминулись.

— Как она выглядит?

— Среднего роста, весьма привлекательная, ей чуть за сорок, наверное. У нее светло-коричневые волосы, не блондинка и не брюнетка,, и, как мне сказали, на ней летнее платье, белое с розовым, кажется, и явно очень дорогое.

— Мсье, оглянитесь — это описание подходит половине наших клиенток.

— Скажите, — сказал убийца в костюме в полоску, — а не могла она выйти в другую дверь, скажем, через черный ход?

— Это было в очень странно. И потом зачем?

— Не знаю, -ответил убийца-неудачник, в голосе его звучала тревога. — Я просто спросил, возможно ли это.

— Дайте сообразить. — Клерк, наморщив лоб, оглядел магазин. — Была тут женщина в розовом платье, но позже я ее не видел, поскольку обслуживал графиню Левуазье, очаровательную, но очень требовательную клиентку.

Убийцу опять разрывали сомнения. Его начальник назвал этот магазин «связью через Андрэ». С одной стороны, стоит ему в своих расспросах зайти слишком далеко, о его неосторожности могут сообщить в Бонн. С другой стороны, если жена посла где-то в магазине или ее куда-то увезли, непременно нужно это выяснить. Фрау Кортленд уехала из посольства без охраны, не как обычно в лимузине с вооруженным водителем. Такое удачное стечение обстоятельств может не повториться еще много дней. Дней!А убийство откладывать нельзя.

— Позвольте узнать, — вновь обратился он к услужливому клерку, — поскольку я лицо официальное и правительство оценило бы вашу услугу, а Андрэ здесь?

— Бог ты мой, опять это имя! Сегодня Андрэ очень популярен, но здесь нет никакого Андрэ. Но когда ему, кто б он ни был, приходят сообщения, их принимает управляющий, мсье Рамбо. Он уже уехал, извините.

— Очень популярен... сегодня? — повторил ошеломленный киллер.

— Честно говоря, — сказал клерк, понизив голос, — как нам кажется, этот таинственный Андрэ — любовник Рамбо.

— Вы сказали, очень популярен... сегодня...

—Ах да. Всего несколько минут назад очаровательная молодая леди с таким телом — умереть можно — передала мне сообщение для Андрэ.

— Какое? Не забывайте, я правительственный чиновник.

— Сомневаюсь, чтоб правительство это хоть как-то заинтересовало. Все вполне безобидно, даже забавно, если я правильно вычислил.

— Что вычислили?

— Города, а может, и страны — пункты назначения — заменяют другое.

— Что именно?

— Скорее всего отели. «Позвоните в Лондон» может означать гостиницу «Кенсингтон» или «Англетерр», «позвоните в Мадрид» — «Эсмеральду», «позвоните в Сан-Тропез» — «Сент-Перес». Понятно, что я имею в виду?

— Совершенно ничего не понятно.

— Свидания любовников. Номера в отеле, где чужие люди обеих ориентации могут встречаться, не тревожа тех, с кем живут.

— Какое сообщениевы получили?

— Да совсем простое: отель «Аббэ Сен-Жермен».

— Что?..

— Германия по-английски для французов звучит похоже на «Жермен».

— Что?

— Так передали Андрэ, мсье. «Позвоните в Берлин».

Ликвидатор в шоке уставился на любезного клерка. Потом, не сказав ни слова, выбежал из магазина.

Глава 25

Карин де Фрис настояла на переезде с Дру в отель «Нормандия». — Мы просто хотим сэкономить деньги Госдепартамента. Как налогоплательщик я настаиваю на этом!

— Да вы как с цепи сорвались, на людей бросаетесь. Ладно, побудьте еще денек в форме и парике. Мы вас охраняем, как скаковых лошадей. Я объясню начальству в отеле, что вы парочка компьютерных чудаков, которых мы терпеть не можем, но вынуждены использовать.

Разговор вызвал раздражение у Стэнли Витковски — он не любил, когда его обходили с фланга.

День клонился к вечеру. Лэтем сидел за столом и читал запись устного отчета своего старшего брата в Лондоне после побега из долины Братства. Карин предложила ему запросить эту бумагу: по поводу Гарри Лэтема возникало все больше вопросов.

— Тут так и сказано, — сказал Лэтем, подчеркивая слова на листке бумаги. — Гарри никогда не утверждал, что имена высечены на камне... Послушай-ка: «Я привез материал, а оценить его — ваше дело».

— Значит, он и сам сомневался? — спросила Карин, сидящая на тахте в гостиной, опустив газету.

— Да нет, он просто допускал это как вероятность, а не как возможность. При малейшем намеке, что ему могли «всучить липу», он просто-таки взорвался. Вот тут: "Зачем им это? Я внес большой вклад в их дело. Они мне верили!"

— Он точно так же взорвался, когда я сказала, что у Братства на него заведено досье.

— Он тогда на нас обоих набросился. А сразу после этого, когда я спросил, кто такой Крёгер, он произнес слова, которые я на всю жизнь запомню... «Я-то не должен говорить об этом, а вот Александр Лесситер может». Он раздваивался: то был самим собой, то Лесситером. До чего же это тяжело.

— Знаю, дорогой, но все уже кончилось. Он покоится с миром.

— Надеюсь, очень надеюсь. Я не религиозен и, по правде говоря, не люблю большинство религий. Насилие, которое во имя них творили, так же богоподобно, как Чингисхан. Но если смерть — это вечный сон, я приемлю такое положение дел, и Гарри тоже.

— Ты что, в детстве никогда не ходил в церковь?

— Ходил. Моя мать — пресвитерианка из Индианы, подпорченная академизмом Новой Англии. Поэтому она и решила, что мы с Гарри должны регулярно посещать церковь до шестнадцати лет. Я продержался до двенадцати, а Гарри бросил еще в десять.

— И она не возражала?

— Конфликтовать она никогда не умела, лишь на соревнованиях — вот тут была настоящей тигрицей.

— А отец?

— Тоже персонаж. — Дру откинулся на стуле, улыбаясь. — Как-то в воскресенье мама приболела и сказала отцу отвезти нас в церковь, забыв, что он там никогда не был. Он, конечно, дорогу не нашел, а мы с Гарри помогать ему не собирались. Наконец он остановил машину и сказал: «Идите вон в эту». Только это была не наша церковь.

— Главное, что церковь.

— Не совсем. Это была синагога.

Они оба рассмеялись, и тут зазвонил телефон. Лэтем поднял трубку.

— Слушаю.

— Это я, Моро.

— Что-нибудь прояснилось с вашим секретарем? Я имею в виду, известно, кто мог ее убить?

— Абсолютно ничего. Жена обезумела от горя, занимается похоронами. Никогда не прощу себе, что усомнился в ней.

— Вылезайте из власяницы, — посоветовал Дру. — Она не поможет.

— Знаю. К счастью, есть чем себя занять. Жена посла сделала первый шаг. Около часа назад она подъехала к дорогому магазину кожаных изделий на Елисейских полях, отпустила такси, а потом исчезла.

— Магазин кожаных изделий?

— Для верховой езды: седла, сапоги. Он славится сапогами.

— Сапожник?

—Можно и так сказать.

— Так это ж то, что мы нашли у нациста, пытавшегося снести мне голову! — нетерпеливо перебил его Лэтем. — У него была квитанция о починке обуви на имя Андрэ.

— Где она?

— У Витковски.

— Я пошлю кого-нибудь за ней.

— Мне казалось, вам не нравится посылать своих людей в посольство.

— Противно лишь, когда вопросы задают.

— Тогда не надо. Стэнли посылает машину за Карин — она едет к врачу. Я скажу, чтоб передал квитанцию с водителем. Подождите! -Дру хлопнул себя по лбу — его осенило, он прищурился, как человек, пытающийся что-то припомнить. — Вы сказали, жена Кортленда скрылась?

— Вошла и не вышла. Мои люди считают, ее куда-то увезли. За домом обнаружили служебный вход и маленькую стоянку. А что?

— Может, это неудачный бросок через все поле, Клод, но у того нациста в Булонском лесу было кое-что еще. Пропуск в луна-парк на окраине города.

— Странная вещь для такого человека...

— Я и говорю, это дальний бросок, но согласитесь: довольно странно, что нацистский киллер хранит в бумажнике пропуск в комнату смеха.

— Стоит попытаться, — сказал Моро.

— Я свяжусь с Витковски. Как только придет машина за Карин, — я тут же получу и квитанцию и пропуск. А пока вызывайте свой тайный экипаж и ждите меня у бокового входа в отель.

— Договорились. Оружие у вас есть?

— Я вчера вечером не вернул пистолет Алана Рейнольдса сержанту. Он так рассвирепел из-за моей отлучки из отеля, что я боялся, он наденет перчатки, застрелит меня и скажет, будто это сделал Рейнольдс. Так что у меня их теперь два.

— Интересная мысль. Кто-нибудь из моих, наверно, так бы и поступил. До встречи.

— Приезжайте. И поскорей.

Дру повесил трубку и посмотрел на Карин, которая стояла у тахты. Лицо ее явно выражало недовольство.

— Я сейчас звоню полковнику, хочешь поздороваться?

— Нет, хочу поехать с тобой.

— Оставьте, леди, вы едете к врачу. Ты думаешь, обманула меня вчера вечером? Ничего подобного. Ты ушла в ванную, и тебя долго-долго не было. Я включил свет и увидел кровь возле подушки. А потом нашел бинты в корзине. У тебя кровоточила рука.

— Да ничего особенного...

— Пусть мне врач это скажет. И кстати, если это так, почему тогда у тебя рука согнута в локте, вопреки земному притяжению? Ты что, благословляешь кого-то или опять не хочешь запачкать бинт?

— А ты наблюдательный, мерзавец!

— Так болит, значит?

— Приступами, изредка. Это ты, наверно, виноват.

— Давненько ты мне ничего приятного не говорила.

Лэтем встал из-за стола. Они подошли друг к другу и обнялись.

— Господи, как хорошо, что я тебя нашел!

— А я тебя, милый мой.

— Мне так хотелось бы подыскать какие-то удивительные слова, способные точно передать, что я чувствую. Да вот только у меня опыта маловато. Прости, я, наверное, сморозил чушь.

— Вовсе нет. Ты взрослый мужчина и к тому же не монах. Поцелуй меня.

Они долго и страстно целовались, чувствуя, как нарастает возбуждение. Тут, конечно же, как всегда, зазвонил телефон.

— Ответьте, офицер Лэтем, — шутливо приказала Карин, осторожно высвобождаясь и глядя ему в глаза. — Кто-то очень своевременно пытается нас остановить. Работать надо.

— Меня эта форма что, в генерала превратила? — парировал Дру, одетый в гражданское. — Если да, тот сукин сын, кто в он ни был, просидит пятьдесят лет в Левенворте.

Он подошел к столу и поднял трубку:

— Слушаю.

— Если б ты мне подчинялся, — резко сказал полковник Витковски, — то провел бы остаток жизни в Левенворте за нарушение долга!

— Именно такую участь я и готовил, но только для тебя. Правда, я временно лишился чина.

— Заткнись. Только что позвонил Моро и спросил, говорил ли я с тобой о луна-парке.

— Как раз собирался звонить. Желудочные колики помешали...

— Ну спасибо, -прошептала де Фрис.

— Кончай треп, — продолжил полковник. — Машина за Карин вышла, у сержанта то, что тебе нужно. Мне, наверно, надо бы быть с вами, ребята, но Соренсон хочет, чтоб я тут покрутился. Пытаемся придумать, как облегчить Кортленду возвращение домой.

— Как он среагировал?

— А ты как бы среагировал, если б Карин оказалась неонацисткой?

— И думать не хочется.

— А Кортленд справился. Он был потрясен, но поверил. Уэсли — боец старой закалки, как и я. Он не затягивает петлю, пока не представит подтверждения, чтоб все выглядело бесспорно.

— Забавная формулировка, но я понял.

— Суть в том, что посол с нами. Он исполнит свою роль.

— Лучше вызови актера Виллье. А то возвращение посла на супружеское ложе превратится Бог знает во что.

— Мы над этим работаем. Кортленд боится оставаться с ней наедине. Мы тут собираемся устроить ему ночные вызовы.

— Неплохо. Вместе с задержкой рейса это может сработать.

— Должно. Как твоя подруга?

— Постоянно врет. У нее рука болит, а она не признается.

— Настоящий солдат.

— Идиотка настоящая.

— Машина будет через десять минут. Подожди, пока пехотинцы войдут, потом ее выводи.

— Будет сделано.

— Удачной охоты.

— Главное, чтоб не сорвалось.

* * *

Лэтем в серых брюках и блейзере уселся на заднее сиденье бронированной машины Второго бюро рядом с Моро и вручил ему квитанцию сапожника и пропуск в луна-парк.

— Это мой коллега — Жак Бержерон, можно просто Жак, — сказал глава Второго бюро, указав на мужчину на переднем сиденье, и они с Лэтемом обменялись любезностями. — Ну а с нашим водителем вы уже знакомы, — добавил Моро.

Агент за рулем обернулся:

— Bon jour, мсье.

Это был водитель, который Спас ему жизнь на авеню Габриель, тот, кто настоял, чтобы Дру сел в машину за несколько секунд до того, как на ветровое стекло обрушился град пуль.

— Вас зовут Франсуа, — сказал Дру, — я этого никогда не забуду да и вас самого тоже. Меня уже не было бы, если в не...

— Да-да, — прервал Лэтема Моро. — Отчет мы все читали, и Франсуа уже достаточно похвалили. Даже отпустили его на остаток дня, чтоб привел нервы в порядок.

— C'est merde, — тихо сказал водитель, заводя машину. — Едем в парк, господин директор? — любезно продолжил он по-английски.

— Да, за Исси-ле-Мулино. Долго нам ехать?

— Доедем до рю де-Вожирар, а там уже недолго, минут двадцать. А до этого прибавить ходу не удастся — сплошной поток машин.

— Не обременяйте себя дорожными правилами, Франсуа. Было бы здорово, если в вы кого-нибудь не сбили и никуда не врезались, а в остальном... довезите нас побыстрее.

То, что за этим последовало, напоминало крутое телевизионное шоу, где герои — автомобили, надсадно рыча, неистово стремились к самоуничтожению. Экипаж Второго бюро не только чуть ли не впритирку пролетал между впереди идущими машинами, но дважды Франсуа даже выскакивал на относительно пустой тротуар, дабы избежать столкновений, наводя ужас на пешеходов, бросавшихся врассыпную.

— Он свихнулся, — заметил Лэтем.

— Среди других талантов у Франсуа особая способность к вождению. Подозреваю, что прежде чем прийти к нам; он был тем, кого американцы называют «колесами» при ограблениях банка или кем-то в этом роде.

— Я это видел пару дней назад на авеню Габриель.

— Тогда не жалуйтесь.

Через тридцать две минуты, с испариной на лбу после дикой гонки, Дру, Жак и Моро прибыли в парк де-Жуа, жалкое подобие «Евро-Диснея», популярный единственно потому, что был французским и недорогим. Этого бедного дальнего родственника «Диснейленда» с гигантскими героями из мультфильмов, возвышавшимися над всевозможными каруселями и аттракционами, и с замусоренными земляными дорожками только восторженные крики, доносившиеся из толпы детей, уравнивали с грандиозным американским собратом.

— Тут два входа, господин директор, — сказал шофер. — Северный и южный.

— Вы знаете этот парк, Франсуа?

— Да, сэр. Приводил сюда несколько раз своих дочек. Это северный вход.

— Может, покажем пропуск и посмотрим, что будет? — спросил Дру.

— Нет, — ответил глава Второго бюро. — Оставим на потом, если вообще сочтем нужным... Жак, вы с Франсуа заходите вдвоем, как мужья, которые разыскивают жен с детьми. Мы с мсье Лэтемом зайдем по одному через разные ворота. Где нам лучше встретиться, Франсуа?

— В центре парка карусель. Там обычно полно народу. Идеальное место: дети шумят, музыка играет.

— Вы оба видели фотографию мадам Кортленд?

— Конечно.

— Тогда в парке разделитесь и отправляйтесь ее искать. Мы с мсье Лэтемом займемся тем же. Встретимся у карусели через полчаса. Увидит ее — воспользуйтесь радио, и мы тут же придем на свидание.

— У меня нет радио, — напомнил Дру.

— Теперь есть, — сказал Моро, залезая в карман.

* * *

Мадам Кортленд проводили в небольшое здание, притулившееся в южной оконечности луна-парка, занимавшего семь акров. В прихожей царил страшный беспорядок: на стенах вкривь и вкось висели старые яркие плакаты. Два рабочих стола и длинный обеденный были завалены разноцветными афишами, припорошенными сигаретным пеплом и с пятнами от кофе, а трое служащих возились с мимеографом и трафаретами. Двое из них — сильно накрашенные женщины в костюмах для исполнения танца живота, а третий — молодой мужчина в двусмысленном одеянии: замызганном оранжевом трико и голубой блузе, на его пол указывала лишь жалкая бородка. На передней стене виднелось четыре окошка, расположенных на такой высоте, что снаружи в них не заглянуть; гул допотопного кондиционера сливался со звуком мимеографа.

Жанин Клунз-Кортленд ужаснулась. «По сравнению с этой дырой „Седло и сапоги“ — дворец», — подумала она. И все же эта дыра, это вонючее помещение по статусу было явно выше изысканного магазина на Елисейских полях. Ее сомнения отчасти развеял высокий, средних лет мужчина, появившийся вроде бы ниоткуда, но на самом деле выскользнувший из узкой двери в левой стене. Одет он был неофициально: в мягкие синие джинсы и желтовато-коричневый замшевый пиджак из лучших образцов с улицы Сент-Оноре, на шее — галстук для скачек, весьма дорогой, от «Гермеса». Мужчина знаком пригласил ее следовать за ним.

Через узкую дверь они попали в такой же узкий и темный коридор и по нему добрались до другой двери, но расположенной справа. Высокий мужчина в экстравагантной спортивной одежде нажал на ряд кнопок с цифрами на квадратной электронной панели и открыл дверь.

Она опять последовала за ним и оказалась в офисе, отличавшимся от первого, как гостиница «Риц» от кухни.

Стены и мебель — из лучших сортов дерева и кожи, картины — подлинники импрессионистов, застекленный бар в нише уставлен хрустальными бокалами и графинами «баккара». Это было убежище очень важного человека.

— Willkommen[104], фрау Кортленд, — сказал мужчина с льстивой теплотой в голосе. — Я Андрэ, — добавил он по-английски.

— Вы знаете, кто я?

— Конечно, вы дважды повторили мое имя и назвали код месяца «Дрозд». Мы уже несколько недель ждем связи с вами. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо.

Жанин села возле небольшого столика, а управляющий парком устроился рядом с ней, а не за своим рабочим столом.

— Тогда еще не пришло время.

— Мы так и поняли. Вы замечательная женщина, мы регулярно получали ваши шифровки для Берлина. Благодаря вашей информации о финансовых контролерах в Париже и Вашингтоне наши счета приумножились. Мы все очень вам благодарны.

— Я всегда думала, герр Андрэ, почему Берлин? Почему не Бонн?

— Бонн — такой маленький город, nicht wahr? А Берлин есть и будет местом, где царит неразбериха. Столкновение интересов, сплошной хаос — падение Стены, приток иммигрантов... В Берлине все легче скрыть. В конце концов, фонды остаются в Швейцарии, а если они требуются в Германии, переводы последовательно возрастают, что едва ли заметно в городе с такими финансами, когда через компьютеры каждый час посылают миллионы.

— Значит, мою работу оценили по достоинству? — спросила жена посла.

— Еще как. Неужели вы сомневались?

— Нет. Но, думаю, после многих лет праведного труда пришла пора пригласить меня в Бонн и воздать по заслугам. Я теперь в состоянии оказать еще большую помощь, потому что как жена ублажаю одного из самых важных послов в Европе, и что бы наши враги ни замыслили, я буду знать. Признаться, хотелось бы услышать лично от нашего фюрера, что меня вознаградят за ежедневный риск. Разве я многого прощу?

— Нет, что вы, глубокоуважаемая Frau. И все же позвольте заметить: я, Андрэ, не посол, конечно, но возможно, самый важный связной в Европе, однако принимаю все на веру. Почему же вы не можете?

— Потому что я даже не видела родину! Неужели непонятно? Всю свою жизнь, с детства, я училась и работала до изнеможения только ради нашего дела. Не могла о нем ни упомянуть, ни довериться кому-нибудь. Я стала лучшей в своем деле, но даже близким друзьям не могла сказать, что мною движет. Я заслуживаюпризнания!

Мужчина по имени Андрэ внимательно посмотрел на женщину, сидящую напротив него.

— Да, вы бесспорно его заслуживаете, фрау Кортленд. Из всех именно вы. Я позвоню вечером в Бонн... А теперь — к делам насущным. Когда возвращается посол?

— Завтра.

* * *

Дру лавировал в толпе детей и их родителей, в основном матерей, вылавливающих своих отпрысков, которые, смеясь и взвизгивая, гонялись за сверстниками, перебегая от аттракциона к аттракциону. Он то и дело скользил взглядом с одной женщины на другую, если та оказывалась приблизительно средних лет, а именно такими и были почти все дамы в парке. Периодически подносил к уху радио, ожидая коротких звонков, сообщения, что кто-то увидел наконец Жанин Клунз-Кортленд. Сигнала не было, и Лэтем все ходил и ходил по пересекающимся земляным тропинкам, минуя несоразмерно огромные фигуры сказочных персонажей, чьи яркие ухмылки зазывали прохожих потратить деньги на входе.

Клод Моро выбрал более тихий сектор, полагая, что жена посла инстинктивно предпочтет избегать шумных мест и что там-то скорее всего и будет ее дожидаться следующий связной, если он, конечно, существует. Поэтому он бродил вокруг клеток с животными, столов гадалок и лотков с сувенирами, где под навесом стопками лежали футболки и кепки с надписью. Глава Второго бюро заглядывал в самые укромные уголки, надеясь разглядеть там чужаков. Прошло восемнадцать минут, а результат был отрицательный.

Помощник Моро, Жак Бержерон, неудачно попал в толпу, устремившуюся к вновь заработавшему «чертову колесу», в котором незадолго до этого прекратилась подача тока, и катавшиеся застряли на высоте пятидесяти футов. Разъяренные родители мчались к воротам, подзадоривая себя мыслью, что их дети пали жертвой жадности владельцев парка, которые по бедности не могли оплатить счета за электричество. Зазевавшись, Жак налетел на ребенка и незамедлительно получил от матери сумкой по физиономии; он отпрянул, упал, но бегущая толпа не дала ему подняться. Он так и остался лежать, закрывая голову руками, пока не пронесся этот смерч, движимый взрывом энтузиазма и истерии. Жак тоже не заметил никого похожего на мадам Кортленд.

Франсуа — водитель, искренне обрадованный английским прозвищем Колеса, которым его наградил шеф, прохаживался мимо убогих домишек у южного входа с маленькими и незаметными надписями, извещавшими, что здесь находятся пункты медицинской «Скорой помощи», бюро жалоб, склад забытых вещей, правление (вывеска и вовсе едва различима), и только одним большим щитом над офисом туристического бюро. Вдруг Франсуа услышал, как одна тучная дама сказала своей сухопарой спутнице с кислой физиономией:

— И какого черта такие сюда приходят? На те деньги, что она выложила за это розовое платье, мы с семьей могли бы целый год прожить.

— Они называют это посещением трущоб. Пытаются доказать самим себе, что куда лучше нас.

— Дерьмо последнее. А как тебе эти выпендрежные белые туфельки? Не меньше пяти тысяч франков, это точно.

Франсуа не сомневался, о ком они говорят! Агенты на Елисейских полях описали одежду жены посла — бледно-розовое с белым летнее платье явно одного из лучших домов моделей. Водитель незаметно приблизился к женщинам и шел неподалеку от них по широкой земляной дороге.

— Знаешь, что я думаю? — ворчливо сказала худая женщина. — Клянусь своим непутевым мужем, она одна из владельцев этой вонючей обдираловки. Богатые частенько так делают. Покупают такие заведения, обходятся они им дешево, а денежки капают день и ночь.

— Ты, наверное, права. Она же пошла в офис управляющего. Будь они прокляты,эти богатенькие.

Франсуа замедлил шаг, повернулся и направился к ряду развалюх, служивших офисами. Он разобрал надпись «Правление»; здание было футов двадцати в ширину, от соседних строений его с обеих сторон отделяли узкие проходы, больше похожие на канавы. Окна на фасаде располагались необычно высоко, а под ними была дверь, причем весьма необычная. Она казалась намного толще стены вокруг нее. Франсуа вынул из кармана куртки радио, нажал на клавишу «передача» и поднес его к уху. И вдруг остолбенел от неожиданности, услышав два знакомых голоса, оченьзнакомых, а потом и третий, который изо дня в день слышал многие годы.

— Папа, папа!

— Наш папа! Это он!

— Франсуа, что ты здесь делаешь?

При виде жены и двух дочерей водитель выпучил глаза. Опомнившись и неловко обнимая двух девочек, он сказал:

— Боже, Ивонн! А ты как тут оказалась?

— Ты позвонил, что задерживаешься и обедать, возможно, не придешь, вот мы и решили немного развлечься.

— Папа, пошли с нами на карусель! Пожалуйста, папа!

— Детки, папа на работе...

— На работе? — воскликнула жена. — Что это здесь понадобилось Второму бюро?

— Тс-с!

Обескураженный Франсуа быстро отвернулся и заговорил по радио:

— Объект здесь, около южного входа. Встречаемся там же. У меня осложнения, как вы, может быть, слышали... Пошли, Ивонн! Вы тоже, дети, пойдемте отсюда!

— Боже мой, так ты не шутил! — воскликнула жена, когда семейство заторопилось по дороге к южному входу.

— Я не шутил, дорогая. А теперь, ради всего святого, побыстрее залезайте в машину и поезжайте домой. Потом объясню.

— Нет, папа! Мы только приехали!

— "Да, папа", а то в следующий раз попадете сюда, когда будете учиться в Сорбонне.

Кого Франсуа не заметил, так это молодого человека в рваном оранжевом трико и поношенной голубой блузе, пол которого выдавала лишь неухоженная бородка. Он стоял слева от тяжелой двери и курил, когда его внимание привлекла шумная и явно неожиданная семейная встреча. Особо примечательно было карманное радио, по которому говорил мужчина, а еще поразительный вопрос, заданный женщиной: «Что это здесь понадобилось Второму бюро?» Второму бюро?

Молодой человек раздавил сигарету и бросился в дом.

* * *

Элегантный хозяин, назвавшийся Андрэ, прервал свой разговор с фрау Кортленд, извинившись, поднялся со стула, чтобы подойти к телефону на столе.

— Алло, — сказал он и молча слушал не больше десяти секунд, затем коротко распорядился: — Приготовьте машину! — Положил трубку и обернулся к жене посла: — Вас сюда сопровождали, мадам?

— Да, меня привезли из «Седла и сапог».

— Я имею в виду, охраняют ли вас французские или американские власти? За вами следят?

— Господи, да нет же. В посольстве понятия не имеют, где я.

— Кто-то знает. Вам надо немедленно уезжать. Идемте со мной. Тут есть подземный ход к стоянке, лестница сзади. Скорее!

Через десять минут запыхавшийся Андрэ вернулся в свой идеально обставленный офис; он сел за стол, расслабился и вздохнул с облегчением. Опять зазвонил телефон, он взял трубку.

— Да?

— Переключите на скрэмблер, — приказал голос из Германии, — немедленно!

— Хорошо, — ответил обеспокоенный Андрэ, открывая ящик и щелкая переключателем. — Говорите.

— У вас очень неэффективная организация.

— Мы так не считаем. Что вас не устраивает?

— Я почти час выяснял, как связаться с вами. Добился своего лишь угрозами, напугав половину наших разведывательных подразделений.

— Разве именно так быть не должно? Я бы на вашем месте это оценил по-другому.

— Дурак!

— Это оскорбительно, знаете ли.

— Вы будете не так оскорблены, когда я скажу почему.

— Так просветите меня, пожалуйста.

— К вам собирается жена посла Дэниела Кортленда...

— Уже уехала, майн герр, — самодовольно прервал его Андрэ. — И таким образом ушла от преследования.

— Ее преследовали?

— По всей видимости.

— Как?

—Понятия не имею, но они тут целое представление устроили. Даже как-то странно упомянули Второе бюро. Я, естественно, тут же незаметно увел ее, и в ближайшие полчаса она будет в полной безопасности в американском посольстве.

— Идиот! — завизжал человек в Германии. — Она не должна была вернуться в посольство... Ее надо было убить!

Глава 26

Моро, его главный помощник Жак Бержерон и Лэтем подошли к Франсуа с разницей в несколько минут. Они вместе прошли пятьдесят ярдов к западу от южного входа, когда глава Второго бюро дал знак остановиться. Народу здесь было меньше, вокруг стояли невзрачные палатки, приспособленные под туалеты и гримерные для служащих.

— Тут уже можно поговорить, — сказал Моро, глядя на водителя. — Mon Dieu, как вам не повезло, дружище! Жена и дети!

— Придется придумать очень убедительное объяснение.

— Дети тебе объявят бойкот на неделю, Франсуа, — сказал Жак, робко улыбаясь. — Ты хоть понимаешь?

— Нам есть что обсудить помимо этого, — огрызнулся Франсуа. — Я услышал разговор двух женщин. Эти две карги говорили...

Водитель подробно пересказал подслушанный разговор, закончив словами: «Она прямо там, в офисе управляющего».

— Жак, — сказал Моро. — Разведайте обстановку — так, как вы умеете. Может, пьяного изобразите... снимайте куртку и галстук, мы подержим.

— Я мигом.

Агент снял куртку и галстук, выпустил край рубашки из брюк и, пошатываясь, побрел к южному входу.

— У Жака это хорошо получается, — заметил Моро, с восхищением глядя на своего подчиненного. — Особенно если учесть, что он не притрагивается к виски, даже стакана вина для него много.

— Может, он когда-то перебрал и того и другого, — предположил Дру.

— Нет, у него желудок больной, — принялся объяснять глава Второго бюро. — Что-то с кислотностью. Он сильно смущает министров из палаты депутатов во время ужина, а кошелек-то наш у них. Они, похоже, считают его ханжой и бюрократом.

— Что будем делать, если жена Кортленда останется внутри? — спросил Лэтем.

— Пока не знаю, — ответил Моро. — С одной стороны, то, что она пришла сюда, подтверждает наше предположение о ее связи с Братством, но с другой — хотим ли мы известить наших противников, что мы это знаем? Что лучше — запастись терпением, подержать эту халупу-офис под постоянным наблюдением и узнать, кто куда направляется, или действовать решительно и ворваться туда?

— Я за второй вариант, — ответил Лэтем. — Иначе мы просто упустим время. Вытаскиваем эту суку оттуда и берем ее связных.

— Соблазнительно быстрый способ, Дру, но опасный и чреват тем, что ничего не даст. Если, как мы теперь оба считаем, этот убогий парк — важнейшая связь с Братством, то ликвидировать ли нам ее, оставив брешь, или попытаться узнать побольше?

— Я считаю, ликвидировать.

— И спугнуть неонацистов по всей Европе? Есть и другие способы, друг мой. Мы можем подключиться к их телефонам, факсам, высокочастотным радиопередачам, если таковые существуют. А то золотой приз уйдет чучелу осла. Можно следить за женой Кортленда и круглые сутки наблюдать за парком. Нужно тщательно продумать наши действия.

— Черт, эта ваша французская манера!.. Вы слишком много говорите.

— К счастью или к несчастью, но я унаследовал галльский скептицизм.

— Вы, наверно, правы. Просто мне это не по нутру. Мне не терпится.

— У вас злодейски убили брата, Дру. А у меня нет. На вашем месте я в то же самое чувствовал.

— Не знаю, чувствовал бы это Гарри.

— Странное замечание. — Моро внимательно посмотрел на Лэтема, отметив его отсутствующий взгляд.

— De sangfroid[105], — тихо сказал Дру.

— Что-что?

—Нет, ничего. — Лэтем моргнул, возвращаясь к реальности. — Как думаете, что там Жак обнаружит?

— Жену посла, если повезет, — ответил необузданный гонщик Франсуа. — Надеюсь, повезет, потому что чем быстрее я окажусь дома, тем лучше. Дочери мои чуть не рыдали, когда уходили с Ивонн... Извините, господин директор, мои личные проблемы к делу не относятся. Да; честно говоря, они и несущественны.

— Не надо извиняться, Франсуа. Если у человека нет своей жизни вне стен Второго бюро, у него нет перспектив — что само по себе опасное состояние.

— Alors![106]— сказал водитель, глядя вперед на земляную дорогу.

— Что такое? — спросил Моро.

— Да тот парень в странном одеянии — в оранжевом трико и голубой блузе!

— И что он?

— Ищет кого-то. Бегает взад-вперед — сюда направляется, к входу.

— Расходимся! — приказал глава Второго бюро.

Трое мужчин разошлись в разных направлениях, а молодой бородатый парень в оранжевом трико пронесся мимо, то и дело останавливаясь и оглядываясь. Франсуа шел между двумя палатками для служащих спиной к дороге. Минуту спустя мелькнуло оранжевое пятно, вихрем метнувшееся обратно в ветхий офис, именуемый «Правлением». Моро и Лэтем присоединились к Франсуа в узком проходе между палатками.

— Он явно кого-то искал, — сказал Дру. — Не вас ли?

— С какой стати? — нахмурился водитель. — Хотя я, кажется, припоминаю, мелькнуло что-то оранжевое, когда я отворачивался от жены с детьми, чтоб связаться с вами.

— Наверно, радио выдало, — сказал Моро. — Вы же сами говорите, с какой стати ему было выделять вас из всех... Впрочем, объяснение тут довольно простое, мне кажется. В таких местах, как эти маленькие луна-парки, очень легко избежать налогов. Все за наличные, а билеты они сами печатают. Кто-то, похоже, подумал, что вы из налогового управления и регистрируете продажу билетов. Это в порядке вещей, таким инспекторам иногда предлагают взятки.

— Mes amis[107], — Жак, уже не изображая больше пьяницу, подбежал к ним и взял у Франсуа свою куртку и галстук. — Если мадам Кортленд зашла в офис управляющего, она еще там. Второго выхода нет.

— Подождем, — сказал Моро. — Опять разделимся, но будем держаться неподалеку, и один из нас станет неотрывно следить за дверью. Сменяем друг друга каждые двадцать минут. Я буду первым, и не забудьте, держите радио там, откуда слышно сигнал.

— Я вас сменю, — сказал Дру, глядя на часы.

— А я вас, мсье, — добавил Жак.

— Ну а за ним я, — заключил Франсуа.

Прошло два часа, каждый из них дважды сменился на своем посту, и глава Второго бюро приказал им встретиться у палаток к западу от южного входа.

— Жак, — сказал Моро, — вы уверены, что там нет двери сбоку или сзади?

— Окна и то нет, Клод. Кроме тех, что на фасаде, никаких других окон.

— Смеркается, — заметил Франсуа. — Может, она ждет, когда еще больше стемнеет, чтоб уйти с последними посетителями?

— Возможно, но опять-таки почему?

—Она же ушла от ваших агентов на Елисейских полях, — сказал Лэтем, вопросительно подняв брови.

— Она никак не могла знать, что находится под наблюдением, мсье, — возразил Жак.

— Может быть, ей сказали.

— Это уже совсем новый ракурс, Дру. И у нас нет тому доказательств.

— Я размышляю, вот и все. А вдруг она просто параноик — вполне возможно, черт возьми, каким же иначе может быть такой человек... Спрашиваю всех. Кого вы видели, выходящими из этой двери? Я лично — этого чудака в оранжевом трико; он встретился с поджидавшим его человеком в костюме клоуна.

— А я видел двух страшно размалеванных женщин. У них был такой вид, будто они из гарема обедневшего шейха, — сказал Жак.

— Не могла одна из них быть женой Кортленда? — быстро спросил Моро.

— Никоим образом. Мне тоже эта мысль пришла в голову, я опять прикинулся пьяницей и буквально налетел на них. Это две потрепанные карги, у одной из них жутко воняло изо рта.

— Видите, какой он мастер? — сказал глава Второго бюро Лэтему. — А вы, Франсуа?

— Только высокого мужчину в больших темных очках, как у нашего американца. Одет небрежно, но дорого. Я так думаю, он владелец — проверял, закрыта ли дверь.

— Тогда, если мадам Кортленд не появлялась, а офис на ночь закрыт, она все еще внутри, согласны?

— Конечно, — ответил Дру. — Она может там находиться по разным причинам, даже ради тайного звонка по телефону, пока посол в Вашингтоне... Кто у вас лучший медвежатник?

— Медвежатник? — недоуменно спросил Франсуа.

— Он имеет в виду взломщиков сейфов, дверей, незаконно проникающих в дома, — пояснил Моро.

— А какое это имеет отношение к медведям? — спросил озадаченный водитель.

— Не важно. Отвечаю — Жак.

— Вы действительноталант, — сказал Лэтем.

— Если Франсуа был «колесами» у грабителей, то Жак, я так полагаю, наверно, воровал драгоценности, прежде чем одумался и вступил в нашу организацию, — улыбнулся Моро.

— Это тоже чушь, мсье, — сказал Жак с ухмылкой. — У Monsieur Directeur весьма странная манера нас хвалить. Но Бюро действительно посылало меня на месяц учиться слесарному делу. Хорошим отмычкам любой замок поддастся — принцип у них один, кроме новейших компьютеризированных.

— Эта ветхая хибара, похоже, так же компьютеризирована, как общественный туалет. За работу, Жак, мы будем неподалеку за углом.

Овладевший слесарным мастерством агент Второго бюро быстро пошел назад к неказистому зданию, а остальные последовали за ним, стараясь держаться в тени слева от земляной дороги. Несколько минут спустя мнение Клода Моро было решительно опровергнуто: внезапно, разносясь по всему парку, зазвенели звонки и сирены. К потревоженному зданию с агрессивностью монгольской орды кинулись охранники — кто в форме, кто в немыслимом одеянии — клоуны, полуобнаженные шпагоглотатели, карлики и тигриной масти африканцы. Жак сбежал, на ходу давая знак своим товарищам уносить ноги! Что они и сделали, помчавшись во весь дух.

— Что случилось?! -крикнул Лэтем, как только они оказались в машине Второго бюро и рванули с места.

— Помимо тумблеров, с которыми разделаться ничего не стоило, — ответил запыхавшийся Жак, — там, наверно, был электронный сканер, он определил вес и плотность инструмента, и сработал реверсивный механизм.

— Да что все это значит?

— Такое устройство встречается на каждом шагу в новых автомобилях, мсье. Маленький черный отросток на ключе зажигания, без него машину не заведешь. А в самых дорогих машинах, если попробуешь — заревет сирена.

— Вот вам и общественный туалет, Клод.

— Могу сказать только одно: я ошибся, но это предприятие нам кое-что дало, разве нет? Парк де-Жуа и есть тот самый тайник Братства, мы были правы.

— Но теперь-то они знают, что мы туда пытались залезть.

— Нет, Дру. У нас есть прикрытие для таких экстремальных ситуаций — полиция и Сюртэ.

— Какое?

— Каждую неделю ловят десятки преступников, впервые совершивших что-либо противозаконное. Их часто к этому принуждают стесненные обстоятельства, но по сути они честные люди. Жан Вальжан из «Les Miserables»[108]— прекрасный тому пример.

— Господи, как вы многословны. Конкретнее, что вы хотите сказать?

— У нас есть списки таких потенциальных преступников, отбывающих условное наказание по приговору, скажем, полгода, год. В обмен на то, что они возьмут на себя еще одно правонарушение, — такое, как попытка ограбления луна-парка, — им сократят срок или даже вовсе закроют дело.

— Мне заняться этим? — спросил Жак с переднего сиденья, протягивая руку к телефону.

— Да, пожалуйста.

Пока его подчиненный набирал номер и говорил по телефону, Моро объяснил:

— Через пятнадцать — двадцать минут полиция позвонит в охрану парка и скажет, что задержали мчавшуюся от парка машину, а в ней двух известных грабителей. Сценарий ясен?

— Думаю, да. Они спросят, не совершено ли ограбления, и если совершено, то что украдено, и может ли кто-то опознать взломщиков?

— Точно. Добавив, конечно, что полиция, в благодарность за свидетельские показания, готова привезти их в участок, где содержат преступников, и отвезти обратно.

— И это предложение будет быстренько отклонено, — добавил Лэ-тем, кивая головой на заднем сиденье.

— Не всегда, mon ami, — возразил Моро. — Поэтому-то нам и нужны эти мнимые правонарушители. Время от времени те, к кому мы проявляем интерес, излишне волнуются, нервничают из-за своего собственного положения и принимают приглашение. У них, однако, всегда одна и та же просьба — даже скорее требование.

— Догадываюсь, — сказал Дру. — Они согласятся на опознание на том условии, что будут видеть подозреваемых, а те их нет.

— Как я уже отмечал, вы очень проницательны.

— Если я уж этого не мог бы вычислить, мне следовало в уволиться сразу после окончания подготовки. Но метод, как вы их назвали? — «мнимых правонарушителей», — это просто прелесть. Только, ради Бога, не делитесь этой идеей с Вашингтоном, а то количество «гейтов» увеличится. Уотергейт и Ирангейт покажутся кукольными спектаклями по сравнению с ЦРУ-гейтом или Госдепартамент-гейтом. Настоящие злодеи сообразят, что можно вместо себя подставить двойников, включая самого президента.

— Честно говоря, мы тут так и не поняли, почему они именно так не сделали.

— Держите эти мысли при себе, нам и так забот хватает.

—Клод, — прервал их Жак, поворачиваясь назад, — вам это понравится. Наши взломщики — пара плохо оплачиваемых бухгалтеров, которые пытались ограбить мясную лавку, где по бросовой цене продавали плохое мясо.

— Они исходили из верной предпосылки: грабь награбленное.

— К сожалению, товар срочно заменили, и наших бухгалтеров засняли на пленку, когда они открывали сейф.

— Они мало подходили для своей новой роли.

— Жандармы с радостью оказали услугу: шеф сыщиков многие годы покупал мясо в этой лавке.

— Чутье его подвело. Когда они готовы действовать?

— Уже сейчас.

— Bien[109]. Высадите мсье Лэтема у «Нормандии», а меня у нашего офиса. А потом, ради Бога, отпустите Франсуа домой.

— Нет проблем, я могу остаться с вами, господин директор, — сказал водитель, — в случае крайней необходимости.

— Франсуа, не надо пренебрегать домашними обязанностями. В этом случае ваша милая жена вас никогда бы не простила.

— Меня волнует не ее прощение, мсье. Дети гораздо более жестоки.

— Я прошел через это, и вы справитесь. Так закаляется характер.

— Вы сама доброта, — шепнул Дру на ухо Моро. — Что вы собираетесь делать в своем офисе?

— Прослежу за развитием сегодняшних событий. Буду держать вас в курсе. А еще, mon ami, не забывайте и о своих домашних заботах. Очаровательная Карин была у врача. У нее рана, помните?

— О Боже, совсем забыл!

— Я бы посоветовал этого ей не говорить.

— Вы ошибаетесь, Моро. Она бы поняла.

* * *

Карин в гостиничном халате ходила взад-вперед у большого окна, когда Лэтем открыл дверь.

— Боже, как же ты долго! — воскликнула она, подбегая к нему. Они обнялись. — С тобой все в порядке?

— Послушайте, леди, это луна-парк, а не поле брани. Конечно, со мной все в порядке; про оружие мы даже не вспомнили.

— И на это ушло почти четыре часа? Что случилось?

Он рассказал ей, а потом спросил:

— Ты-то как? Что сказал врач?

— Извини, милый мой, именно поэтому-то мне и не следовало так увлекаться тобой. Я думала, сильные чувства уже ушли, но это явно не так. Когда я кого-то люблю, то люблю всей душой.

— Это здорово, но ты не ответила на мой вопрос.

— Смотри!

Де Фрис с гордостью подняла правую руку; повязка теперь была в два раза меньше.

— Доктор примерил мне протез длиной сантиметра два — меньше дюйма. Он будет надеваться на палец, а на нем ноготь — не зная, протез и не заметишь.

— Это здорово, но как ты себя чувствуешь? У тебя же шла кровь вчера вечером.

— Он сказал, я, наверно, в сильном возбуждении за что-то схватилась. У тебя нет рубцов на спине, дорогой?

— Еще не хватало. — Дру опять прижал ее к себе. Губы их встретились, но Карин осторожно прервала поцелуй.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал она.

— О чем? Я рассказал тебе, что произошло.

— О твоей безопасности. Позвонили из «Мезон руж».

— Они знают, где ты находишься? Что ты здесь, в «Нормандии»?

— Они зачастую раньше узнают о том, о чем не подозревают те, кого это касается.

— Тогда им кто-то поставляет информацию, которой у них, черт возьми, быть не должно.

— Думаю, ты прав, но ведь мы же знаем, на чьей стороне антинейцы.

— Не обязательно. Соренсон порвал с ними.

— Во время «холодной войны» он был самым опасным, глубоко законспирированным офицером разведки. Он подозревает всех и каждого.

— Откуда ты знаешь? О глубокой конспирации?

— Частично от тебя, а в основном от Фредди.

— От Фредди?!

—Конечно. Агенты вынуждены защищаться, Дру. Информация циркулирует. На кого можно рассчитывать, кому доверять. Главный вопрос — как выжить, правильно? — Так зачем звонили из «Мезон руж»?

— Их информаторы в Бонне и Берлине сообщают, что в Париж посылают две команды хорошо подготовленных блицкригеров, чтобы найти и убить второго Лэтема, который выжил во время нападения на кафе в Вильжюиф. Того, кого они считают Гарри Лэтемом.

— Да что ж тут нового, Господи?

— Говорят, убийц человек восемь — двенадцать. Не один, не два и не три даже! За тобой посылают небольшую армию.

Наступило молчание, потом Лэтем сказал:

— Да, это действительно впечатляет. Признаться, о такой популярности я и не мечтал, и это притом, что я даже не тот, кто им нужен.

— Придется с тобой согласиться.

— Но почему? Вот в чем вопрос. Зачем им так нужен Гарри? Список его известен, из-за него такое смятение и раскол, и они вряд ли не понимают, что это им на руку, тогда почему?

— А с доктором Крёгером это не может быть связано?

— Он в полной прострации. Одна ложь за другой. Забывает, о чем врал раньше.

— Я и не знала. В каком смысле?

— Он сказал Моро, которого считает своим, что ему нужно найти Гарри, чтобы выяснить, кто та предательница в долине Братства.

— Какаяпредательница? — прервала его де Фрис.

— Мы не знаем, и Гарри не знал. Когда он был в Лондоне и мы говорили по телефону, он упомянул медсестру, которая предупредила антинейцев, что он выходит, но водитель грузовика, подобравший его, в подробности не вдавался.

— Если эта ложь от Крёгера, то, может быть, это вовсе и не ложь.

— Да, если б он не сказал Витковски нечто совершенно другое.Он настаивал на необходимости найти Гарри, пока лекарство не прекратило действовать и он не умер. Стэнли ему не поверил, поэтому-то он и хотел накачать его препаратами — чтоб узнать правду.

— А посольский врач не разрешил, — тихо сказала Карин. — Теперь я понимаю, почему Витковски так расстроился.

— Поэтому и надо одержать верх над этим медиком-святошей, даже если придется заставить Соренсона шантажировать президента.

— Серьезно? И он... может поддаться на шантаж?

— Все могут, особенно президенты. Это называется политическим геноцидом в зависимости от принадлежности к партии.

— Давай вернемся к другой теме, ладно?

— К какой? — Лэтем подошел к столу, на котором стоял телефон. — Мне хочется зажарить на медленном огне этого врача, который предпочитает продлевать жизнь убийце в то время, как мог бы предотвратить гибель честных людей с нашей стороны.

— Тебя,например, Дру.

— Наверно. Лэтем взял трубку.

— Прекратии послушай меня! — крикнула де Фрис. — Повесь трубку и послушай.

—О'кей, о'кей. — Дру положил трубку и медленно повернулся к ней. — В чем дело?

— Я буду с тобой безжалостно откровенна, дорогой мой... потому что ты тот, кого я люблю.

— В данный момент? Или я могу рассчитывать на месяц-два?

— Я не заслужила такой несправедливости, это унизительно.

— Извиняюсь. Только я бы предпочел услышать не «потому что ты тот, кого я люблю», а «потому что я тебя люблю».

— А я любиладругого, пусть и ошибалась, но извиняться за это не буду.

— Два-ноль в вашу пользу, леди. Давай, будь безжалостно откровенна.

— Ты умный, даже в своем роде выдающийся человек. Я видела это, восхищалась твоей способностью принимать быстрые решения, а также твоей сумасшедшей отвагой — тут ты на голову выше моего мужа и Гарри. Но ты неФредди и неГарри! Они ощущали дыхание смерти, просыпаясь каждое утро и отправляясь на тайные встречи. Ты не знаешь этого мира, Дру, ты никогда не погружался в этот ужасный, надломленный мир — да, ты сталкивался с ним, но всех его кошмаров не пережил.

— Давай ближе к делу. Мне надо позвонить.

— Пожалуйста, умоляю,передай всю свою информацию, все свои выводы тем, кто живетв этом мире... Моро, Витковски, своему начальнику Соренсону. Они отомстят за смерть твоего брата — у них все для этого есть.

— А у меня нет?

— Бог ты мой, охотиться за тобой отправляют целую банду киллеров. Людей со средствами и связями, о которых мы ничего не знаем. Им дадут имена людей и неограниченные средства на их подкуп, а чтоб выдать тебя, достаточно одного человека. Вот почемумне позвонили антинейцы. Честно говоря, как они считают, у тебя нет шансов, если немедленно не скроешься.

— Значит, мы опять возвращаемся к исходному вопросу. Почему они так упорно гоняются за Гарри Лэтемом? Почему?

—Пусть другие выясняют, дорогой мой. Давай выйдем из этой жуткой игры.

— Вдвоем?..

— Я ответила на твой прежний вопрос?

— Как заманчиво, прямо плакать хочется, но это не сработает, Карин. Может, у меня и нет такого опыта, как у других, зато есть нечто другое — чего у них нет. И называется такое качество яростью, а вместе с теми скромными способностями, которые ты у меня подметила, это делает меня вожаком стаи. Прости меня, не сердись, но по-другому и быть не может.

— Я взываю к твоему инстинкту самосохранения — говорю о нашейбезопасности, — а не об отваге, она в доказательствах не нуждается.

— Отвага здесь ни при чем! Я никогда не выставлял себя отчаянным смельчаком, не люблю я храбрость, она губит идиотов. Я говорю о своем брате, о человеке, без которого не доучился бы в школе или в колледже, и к этому моменту был бы тупым хоккеистом с распухшим лицом, переломанными ногами и без гроша за душой. Жан-Пьер Вил-лье говорил, что обязан отцу, которого не знал, стольким же, если не больше, чем я Гарри. Я не согласен. Я большим обязан Гарри, потому что я-то зналего.

— Понимаю. — Карин помолчала. Они смотрели друг другу в глаза. Тогда мы вместе пройдем через все это, — заключила она.

— Черт возьми, я от тебя этого не требую.

— На другое я не согласна. И только об одном прошу, Дру, не дай своей ярости погубить тебя. Я знаю, что не выдержу, если потеряю второго в своей жизни любимого мужчину тем же образом, как потеряла первого.

— Тут можешь быть спокойна. У меня есть, ради чего жить... Ну а теперь, мне можно позвонить? В Вашингтоне полдень, хочу застать Соренсона, пока он не ушел обедать.

— Ты можешь испортить ему аппетит.

— Так оно и будет. Он не одобряет моих действий, но и не пресекает их по одной небезынтересной причине.

— По какой же?

— Он и сам бы так поступил.

* * *

Тем временем в Вашингтоне Уэсли Соренсон был раздражен и расстроен одновременно. Вице-президент Говард Келлер переслал ему факсом список из ста одиннадцати сенаторов и конгрессменов от обеих партий, которые готовы с негодованием отреагировать на включение своего бывшего коллеги в перечень нацистов — все они изъявили желание дать показания. Помимо того, был и другой список потенциальных противников: от отвергнутых, но все еще влиятельных лидеров фундаменталистов до фанатиков с крайними взглядами — и те и другие отвергли бы Второе Пришествие как политическую манипуляцию, будь это в их интересах. Внизу факса рукой вице-президента было написано заключение: «Вышеупомянутые клоуны на месте, они готовы, жаждут уничтожить любого, кто хоть в чем-то с ними не согласен. Юристы у меня есть. Вместе с нашими ребятами мы всех этих придурков смешаем с грязью! Давайте представим дело в сенат и разоблачим неудачливых охотников на ведьм».

Соренсон, однако, не был готов играть в открытую. Это могло много дать, но и потерять можно было много. Зонненкинды действительносуществуют, а где они, как высоко забрались, еще неизвестно. Для преследуемого лучше всего было стать одним из «наших ребят». Он позвонит Говарду Келлеру и попытается отстоять свою точку зрения. И тут зазвонил телефон красной линии, напрямую соединенной с его кабинетом.

— Слушаю.

— Это ваш блатной агент, босс.

— Лучше б мне им не быть — твоим боссом, я имею в виду.

— Потерпите пока, у нас наметился прогресс.

— Какой?

— Бонн и Берлин посылают сразу две бригады, чтоб найти меня — то есть Гарри — и ликвидировать.

— Это и есть прогресс?

—Один шаг ведет к другому, так ведь?

— На твоем месте — а мне в опыте не откажешь — я бы убрался из Парижа.

— Вы б так сделали, Уэс?

— Возможно, нет, но не важно, что в я сделал. Времена меняются. Лэтем, нам было легче. Мы знали своих врагов, а вы нет.

— Так помогите мне это выяснить. Скажите этому врачу-гуманисту, чтоб накачал Крёгера всеми возможными препаратами, тогда мы сможем что-то узнать.

— Он говорит, это может убить его.

— Так убейте этого сукина сына. Дайте нам передышку! Почему они идут на все, лишь бы убить Гарри?

— Существует медицинская этика...

— Плевать мне на нее, у меня тоже жизнь одна! Я не сторонник смертной казни, потому что, помимо прочего, ее применяют несправедливо — когда, скажите мне, в последний раз посадили на электрический стул богатого белого, за которым стоит адвокатская контора с большими гонорарами? Но если говорить об исключении, то я считаю, это Крёгер. Я видел, как он разрывными пулями разворотил на части двух служащих отеля просто потому, что они там оказались! Заметьте:

наш великодушный врач сказал, что инъекции не убьютего, а лишь могутубить. А потому у Крёгера больше шансов, чем он дал тем двум клеркам в отеле.

— У тебя вырабатывается довольно хорошая адвокатская манера. Предположим, я пойду на это и Госдепартамент тоже, что ты надеешься выведать у Крёгера?

— Господи, да не знаюя! Может, хоть намек, почему они так одержимы идеей убрать Гарри.

— Да, это действительно загадка.

— Более того, Уэс, это ключ к гораздо большему, чем мы можем предположить.

— Может, и к списку Гарри?

— Возможно. Я читал текст его отчета в Лондоне. Он безусловно считал список подлинным, но допускал дезинформацию со стороны, скорее даже неправильную информацию, это так, но все же допускал.

— Допускал, что люди ошибаются, путают имена — да, но не грязь, — тихо сказал Соренсон. — Да, я читал. И если правильно помню, он разозлился при одном предположении, что его одурачили, настаивал, что это дело зубров из контрразведки дать окончательную оценку материалу.

— Не так определенно, но об этом он и говорил.

— И ты думаешь, Крёгер мог бы восполнить пробелы?

— Скажем так, других источников я не представляю. Крёгер был врачом Гарри и, как ни странно, — может, потому что Крёгер хорошо к нему отнесся, — он имел какое-то влияние на брата. По крайней мере, ненависти Гарри к нему не испытывал.

— Твой брат был профессионалом и не мог позволить себе проявить ненависть, а уж тем более дать ей власть над собой.

— Понимаю, допускаю, что это лишь смутное ощущение, но мне кажется, Гарри уважал его — может быть, уважениене то слово, но тут явно существовала какая-то привязанность. Объяснить ее не могу — не понимаю.

— Возможно, ты сейчас нашел разгадку. Врач хорошо к нему отнесся, тюремщик оказал внимание заключенному.

— Опять синдром Стокгольма? Бросьте, в этой теории слишком много недостатков, особенно если это касается Гарри.

— Бог свидетель, ты его знал лучше всех... Хорошо, Дру, я отдам приказ и даже Адама Боллинджера в Госдепартаменте не побеспокою. Он уже предоставил нам свободу действий, хотя мотивы у него были совсем другие.

— Мотивы? Не причины?

— Причины для Боллинджера второстепенны. На первом месте мотивы. Будь жив, здоров и очень осторожен.

* * *

В изоляторе посольства, а фактически в современной шестикомнатной клинике, оборудованной по последнему слову техники, лежал привязанный к столу Крёгер. В иголку, торчащую из локтевой вены его левой руки, была вставлена прозрачная трубка, в которой смешивалась жидкость из двух пластиковых колб у него над головой. До этой процедуры ему дали транквилизаторы, и теперь это был пассивный пациент, не знавший, что ему уготовано.

— Если он умрет, — сказал врач посольства, не отводя глаз от экрана электрокардиографа, — вам, кретинам, отвечать. Я здесь для того, чтоб спасать жизнь, а не чтобы казнить.

— Расскажите об этом семьям тех, кого он расстрелял, даже не зная, кто они, — ответил Дру.

Стэнли Витковски отвел Лэтема в сторону.

— Дайте знать, когда он войдет в коматозное состояние, — приказал он врачу.

Дру отошел и встал рядом с Карин. Все они завороженно и в то же время с отвращением наблюдали за происходящим.

— Он вступает в фазу наименьшего сопротивления, — сказал врач. — Действуйте, -резко добавил он, — и плевать мне на приказы, через две минуты аппарат я отключаю. Господи, если хоть минутой позже, он умрет!.. Не нужна мне такая работа, ребята. Я смогу за три-четыре года расплатиться с правительством за обучение в медицинской школе, но не сумею стереть это из памяти за все сокровища Казначейства.

— Тогда отойдите в сторону, юноша, и дайте мне заняться делом. Витковски склонился над Крёгером и, тихо говоря ему на ухо, принялся задавать обычные вопросы о том, кто он и какое положение занимает в неонацистском движении. Ответы были сжатые и монотонные. Затем полковник повысил голос, он звучал все более угрожающе и стал эхом отлетать от стен.

— Теперь мы добрались до сути, герр доктор! Зачем вам надо убить Гарри Лэтема?

Крёгер заворочался на столе, пытаясь разорвать ремни, закашлялся и выплюнул серую мокроту. Врач схватил Витковски за руку, но полковник резко вырвался.

— У вас тридцать секунд, — сказал врач.

— Говориже, Гитлер недоделанный, или сейчас умрешь! Мне на тебя наплевать, сукин сын! Говори или отправишься за своим оберфюрером в ад. Сейчас или никогда! Забвение, герр доктор!

—Все, остановитесь, — сказал врач, опять хватая полковника за руку.

— Пошел ты, говнюк!.. Ты слышал, Крёгер? Мне плевать на твою жизнь! Говори!Зачем тебе нужно убить Гарри Лэтема? Говори!

— Мозг! — завопил Герхард Крёгер, с такой силой рванувшись на столе, что разорвал один из ремней. — Его мозг! -повторил нацист, а затем потерял сознание.

— Все, Витковски, — твердо сказал врач, перекрывая клапан капельницы. — У него пульс сто сорок. Еще пять единиц, и с ним покончено.

— Знаете, что я вам скажу, врачеватель, — сказал полковник, ветеран Г-2, — а какой, как вы думаете, сейчас пульс у двух служащих отеля, которых эта сволочь размазала по фойе? Нулевой, доктор, и это, по-моему, не здорово.

* * *

Они сидели втроем в кафе на открытом воздухе на рю де-Варанн. Дру все еще в гражданском. Карин держала его за руку под столом. Витковски озадаченно качал головой, выдавая свое недоумение.

— Да что же этот сукин сын имел в виду, говоря "его мозг"?

—Первое, что приходит на ум, — нехотя сказал Лэтем, — это промывка мозгов, но в это поверить трудно.

— Согласна, — сказала де Фрис. — Я знала зацикленность Гарри на проверке, скажем так, и не представляю, чтоб он мог пропустить «липу». У него было слишком много способов защиты.

— Ну а что мы имеем? — спросил полковник.

— А как насчет вскрытия? — предложила Карин.

— И что оно нам даст — что его отравили? — спросил Витковски. — Мы можем предположить нечто в этом роде. Кроме того, все вскрытия назначает суд, и они должны регистрироваться в министерстве здравоохранения с соответствующими медицинскими отчетами. А рисковать нельзя. Не забывайте: Гарри сейчас уже не Гарри.

— Тогда мы возвращаемся к началу, — сказал Дру. — А я даже не знаю, где оно.

* * *

В морге на рю Фонтенэ служащий, в обязанности которого входило проверять трупы в замороженных временных склепах, прошел вдоль ряда холодильных камер, открывая дверцы, чтобы убедиться, что бескровные трупы правильно зарегистрированы и не сдвинуты из-за нехватки места. Он взялся за номер 101, особую камеру, помеченную красной биркой, означавшей «не убирать», и открыл ее.

Он ахнул, не понимая, что все это значит. В черепе фактически безликого трупа, зияла огромная дыра, как будто после смерти произошел взрыв, кожа и ткани раскрылись, как перезревшая клубника, а жидкость была серой, весьма неприятного вида. Служащий быстро захлопнул дверцу, не желая даже дышать остатками газа. Пусть его найдут другие.

Глава 27

Клод издал беспрекословный приказ в 8.30 утра. Лэтем и де Фрис опять были под защитой Второго бюро. Американская служба безопасности может предлагать способы их защиты, но принимать окончательное решение будет Второе бюро. Если, конечно, оба не решат не покидать посольства, которое по международному закону является американской территорией и таким образом не подпадает под юрисдикцию Второго бюро. Когда Дру стал громко возмущаться, Моро ответил коротко:

— Я не могу позволить, чтобы парижане рисковали жизнью, попав под огонь тех, кто пытается вас убить, — сказал француз, сидя напротив Дру и Карин в номере гостиницы «Нормандия».

— Чушь собачья! — крикнул Лэтем, с такой силой грохнув об стол чашкой с кофе, что половина содержимого пролилась на ковер. — Никто не собирается воевать на улице. Они на это никогда не пойдут!

— Может, да, а может, нет. Почему вы тогда не переберетесь в посольство, вопрос немедленно был бы снят. Я бы ничуть не возражал, и парижанам бы ничего не угрожало.

— Вы же знаете, мне надо свободно передвигаться. — Дру рассердился и встал с дивана, гостиничный халат был ему мал и сковывал движения.

— Вот и передвигайтесь с моими людьми или вообще на улицу не выходите. Это окончательное решение, mon ami. Да, еще одно. Куда в вы ни пошли, что бы ни собрались делать — все лишь с моей санкции.

— Вы не только говорите слишком много, вы совершенно невыносимы!

— Кстати, — продолжил глава Второго бюро, — посол Кортленд прилетает сегодня на «конкорде» в пять часов. В аэропорту его будет встречать жена. Только не уверен, что все наши инструкции подготовили его к той роли, которую ему придется исполнить.

— Если Кортленд не может справиться, пусть выходит из игры, — сказал Дру, наливая себе кофе и возвращаясь с чашкой на диван. Моро, услышав резкий тон Лэтема, в изумлении поднял брови:

— Возможно, вы правы, mon ami. Так или иначе, ответ мы получим к ночи, n'est ce pas?.. Теперь что касается всего дня. Я хочу, чтоб вы познакомились с охранными мерами Второго бюро. Они разительно отличаются от способов моего друга Витковски, но ведь у полковника нет наших ресурсов.

— Кстати, — прервал его Дру. — А с Витковски вы это обговорили? Он согласен с вашими нешаблонными «приказами»?

— Не только согласен. — Моро вздохнул с облегчением. — Хочу, чтоб вы знали: он вас обоих очень любит — с перевесом, наверно, в сторону очаровательной Карин — и понимает, что у меня возможностей больше, чем у него. К тому же у них с Уэсли Соренсоном сейчас забот по горло: они организуют возвращение посла к жене, а ситуация очень деликатная, ее нужно все время контролировать. Что вам еще сказать?

— Вы уже все сказали, — ответил Лэтем без всякого энтузиазма. — Что вы хотите, чтоб мы сделали?

— Для начала познакомьтесь с вашим эскортом. Все они хорошо владеют английским, а за главного у них ваш спаситель на рю Габриель...

— Франсуа, водитель?

— Кто ж еще? Другие будут рядом с вами днем и ночью. Пока вы здесь, в коридоре будут находиться двое. Потом, может быть, вас заинтересует наша слежка за луна-парком де-Жуа и за мадам Кортленд. Все для этого готово.

— Пойду оденусь, — сказал Дру. Поднявшись и прихватив с собой кофе, он направился в спальню.

— Не забудь побриться, дорогой. Твоя темная щетина слишком отличается от волос.

— Кстати, еще одно, — пробормотал Лэтем. — Хочу поскорее смыть эту краску, — добавил он четко, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь.

— Хорошо, — продолжил по-французски Моро. — Теперь мы можем поговорить, мадам.

— Так я и знала. Пару минут назад вы просто сверлили меня глазами.

— Перейдем на немецкий?

— Ни к чему. Он оттуда ничего не услышит, к тому же, когда быстро говорят по-французски, он не улавливает смысла. Итак, с чего начнем?

— С очевидного, — твердо сказал глава Второго бюро. — Когда вы ему скажете? Или вы не собираетесь?

— Понятно, — протянула по слогам Карин. — И если мне позволено говорить за нас обоих, я ведь могу и вас спросить о том же.

— Вы имеете в виду мою тайну? Причину, подвигнувшую меня пойти на такой риск, чтобы уничтожить немцев-фанатиков?

— Да.

— Ладно. Вам не с руки будет делиться этой информацией и тем самым повредить моей семье, так что почему бы и не сказать?.. У меня была сестра Мари, намного моложе меня, а поскольку отец умер, я в ее глазах занял его место. Я, конечно, ее просто обожал. Представьте себе: такая живая, с невинностью распускающегося цветка, и вдобавок к этому букету весенних цветов она была талантливой танцовщицей — может, и не прима-балериной, но превосходной артисткой кордебалета. Однако в самый жестокий период «холодной войны», исключительно, чтобы отомстить мне, восточногерманская Штази погубила этого славного ребенка. Ее похитили и вскоре превратили в наркоманку, вынудив заняться проституцией, чтобы добыть средства на пагубное пристрастие. Она сломалась и умерла в двадцать шесть лет на Унтер-ден-Линден, где попрошайничала, выпрашивая еду или деньги, поскольку телом торговать уже не могла... Вот моя тайна, Карин. В ней мало приятного, правда?

— Это ужасно, -сказала де Фрис. — А вы не могли что-то для нее сделать?

— Я не знал. Мать умерла, а я был глубоко засекреченным агентом в Средиземноморье тринадцать месяцев. Когда вернулся в Париж, в почтовом ящике меня давно дожидались четыре фотографии, посланные Штази через полицию Восточного Берлина. А на них — моя сестренка, только мертвая.

— До слез больно, я это искренне, Клод. Не ради праздного словца.

— Верю, дорогая, у вас не менее печальная история.

— Как вы узнали?

— Потом объясню. Сначала еще раз спрошу. Когда вы все скажете нашему американскому другу? Или не собираетесь это делать.

— Сейчас не могу...

— Тогда вы просто его используете, — прервал ее Моро.

— Да! -воскликнула де Фрис. — Так все и началось, но обернулось по-другому. Думайте обо мне что хотите, но я люблю его — я его полюбила.Для меня это гораздо большее потрясение, чем для других.

У него столько от Фредди, каким он был, когда я выходила за него замуж, — слишком много на самом деле, и это меня пугает. Он нежный, внимательный и сердитый; хороший человек, который пытается сориентироваться, найти свой компас, что ли. Он растерян, как все мы, но намерен отыскать ответ. Таким и Фредди был сначала. Прежде чем изменился и превратился в одержимого зверя.

— Мы оба слышали, как несколько минут назад Дру говорил о Кортленде. Меня поразила его холодность. Это синдром Фредди?

— Вовсе нет. Дру становится братом, которого изображает. Ему нужно стать Гарри.

— Далеко, ли потом до Фредди? До зверя?

— Он не может таким стать, не может.Он очень порядочный человек.

— Тогда скажите ему правду.

— А что есть правда?

— Будьте честной, Карин!

— А что еще осталось честного?

— Ваш муж жив. Фредерик де Фрис жив, но никто не знает, где он и кто он.

* * *

Эскорт Второго бюро состоял из отчаянного водителя Франсуа и двух охранников, так быстро назвавших свои имена, что Лэтем окрестил их «мсье Фрик» и «мсье Фрак».

— Дочери разговаривают с вами, Франсуа? — спросил Дру с заднего сиденья, когда они с мсье Фраком сели по обеим сторонам от Карин.

— Ни слова не говорят, — ответил водитель. — Жена довольно строго поговорила с ними, внушая, что они должны уважать своего отца.

— Помогло?

— Бесполезно. Они удалились в свою комнату, закрыли дверь и повесили табличку «Посторонним вход воспрещен».

— А мне вы не хотите что-нибудь рассказать об этом? — просила де Фрис.

— Только вполне естественно напрашивающийся вывод, что дети женского пола могут быть безумно жестоки со своими безгрешными отцами, — ответил Лэтем.

— Я, пожалуй, пропущу это мимо ушей.

Через двадцать минут они приехали во Второе бюро, невзрачное каменное здание с подземными гаражами, куда вооруженная охрана пускала только после тщательной проверки. Фрик и Фрак доставили Дру и Карин наверх в стальном электронном лифте, управлять которым можно было, лишь используя необычно длинный ряд кодов. Их довезли до пятого этажа и проводили в кабинет Моро, похожий не столько на кабинет, сколько на большую гостиную с приспущенными жалюзи. Уют грубо нарушало скопление компьютеров и прочего высокотехнологического оборудования.

— Вы знаете, как всем этим управлять? — спросил Дру, обводя рукой комнату.

— Чего не знаю я, знает мой новый секретарь, а чего она не знает, знает мой коллега Жак. Ну а уж если мы совсем запутаемся, я просто позвоню своему новому другу мадам де Фрис.

— Mon Dieu, — воскликнула Карин, — это ж мечта технолога! Посмотрите вон туда, вы же в постоянном контакте с десятком ретранслирующих спутников, а там -телесвязь с любой удаленной точкой планеты, где есть приемники, а они у вас явно есть, иначе всего этого не было бы.

— У меня с этим некоторые трудности, — признался Моро. — Не поможете?

— Частота меняется постоянно, даже через долю секунды, — сказала де Фрис. — Над этим работают американцы.

— Работали, но компьютерщик Рудольф Метц создал для них некоторые сложности, когда бежал из Соединенных Штатов и скрылся в Германии. Он распространил уничтожающий вирус по всей системе; они до сих пор не могут его одолеть.

— Кто справится с этим, завладеет всеми тайнами мира, — сказала Карин.

— Тогда, будем надеяться, Братству потребуется оборудование, оставленное Метцем, — добавил глава Второго бюро. — Но это пустое предположение. Нам есть что показать вам, а точнее, дать послушать. Как мы обещали, с помощью Витковски в посольстве мы подключились к частной линии посла, телефон этот пробует все каналы и срабатывает только по тому, который считает непрослушиваемым. С парком де-Жуа было гораздо проще: мы просто заблокировали их линии под предлогом пожара в телефонной компании. О нем много писали, и это вызвало тысячу жалоб, но уловка удалась... Мы на самом деле устроили пожар — больше дыму, чем огня, но это сработало.

— Мы что-нибудь узнали? — спросил Лэтем.

— Послушайте сами, — ответил Моро, подходя к консоли на левой стене. — Это пленка с постоянно прослушиваемого телефона посла в его личном, кабинете наверху. Мы ее слегка отредактировали, чтоб осталось только существенное. Кому хочется слушать безобидные любезности?

— А вы уверены в их безобидности?

— Дорогой мой Дру, вы можете прослушать оригинал, когда захотите, у него цифровая маркировка.

— Извините, продолжайте.

— Мадам Кортленд только что приехала в «Седло и сапоги» на Елисейских полях.

Пошла запись:

«Мне нужно поговорить с Андрэ из парка де-Жуа. Это срочно, ситуация чрезвычайная». — «Кто его спрашивает?» — «Тот, кто знает код Андрэ и кого вчера возили в луна-парк на вашей машине». — «Мне говорили. Не кладите трубку, я сейчас отвечу».

Молчание, затем снова:

«Вам надо быть в Лувре сегодня в час дня. На втором этаже в галерее Древнего Египта. Вы узнаете друг друга, и он покажет, куда идти. Если вас случайно прервут, его зовут Луи, граф Страсбургский. Вы старые знакомые, понятно?» — «Да». — «До свидания».

— Следующая запись — разговор между управляющим магазином и Андрэ из парка де-Жуа, — сказал Моро. — Фактически, он и есть граф Страсбургский.

— Настоящий граф? — спросил Лэтем.

— Поскольку их так много, скажем, он более настоящий, чем большинство. Это довольно искусная «крыша» и вполне подлинная. Он потомок старого известного эльзасского рода, для которого после войны начались тяжелые времена — семья распалась.

— Из графа в хозяина балагана? — продолжил Дру. — Это понижение. А почему семья распалась?

— В Германии Эльзасский район известен как Эльзас-Лотарингия. Одна сторона сражалась за Германию, другая за Францию.

— И этот Луи, граф Страсбургский, был за нацистов, — сказал, кивая, Лэтем.

— Вовсе нет, — возразил Моро, глаза его хитро блеснули. — Это-то и делает его «крышу» столь искусной. Он был еще ребенком, но его «половина» храбро сражалась за Францию. К сожалению, немецкая сторона все состояние перевела в швейцарские и североамериканские банки и оставила более благородных родственников почти без гроша.

— И он тем не менее работает на неонацистов? — прервала его Карин. — Он самнацист.

— Явно.

— Что-то не пойму, — сказал Дру. — Зачем ему это?

— На него повлияли, — ответила де Фрис, глядя на Моро. — Его подкупила та часть семьи, у которой деньги.

— Чтобы управлять пятиразрядным, отвратительным, омерзительным луна-парком?

— Ему, возможно, обещают гораздо больше, — добавил глава Второго бюро. — В парке де-Жуа он один, а в парижских салонах — совсем другой.

— А мне кажется, над ним посмеялись бы, — сказал Лэтем, — и близко б не подпустили к этим салонам.

— Из-за того, что управляет балаганом?

— Ну да.

— Совершенно неверно, mon ami. Мы, французы, восхищаемся практичностью, особенно унизительной практичностью низвергнутых богатых, которые находят способы восстановить свои капиталы. У вас в Америке то же самое делают, даже более открыто. Предприниматель-мультимиллионер теряет компании, отели или свои предприятия — теряет все. Потом восстанавливает свое состояние, и вы делаете из него героя. Не такие уж мы разные, Дру. Верховный владыка становится гонимым неудачником, а затем прикладывает усилия и возвращается на трон. И мы ему аплодируем, не задумываясь об этике его поведения. А вот что граф надеется получить от нацистов — кто его знает?

— Послушаем пленку.

— Можно, конечно, но она лишь подтверждает приказ графа Страсбургского мадам Кортленд прийти в Лувр в час дня.

* * *

Вашингтон, округ Колумбия. Было всего пять часов утра, а Уэсли Соренсон спать уже не мог. Осторожно и медленно он слез с кровати, стараясь не разбудить спящую рядом жену, и тихо прошел через спальню к туалетной комнате.

— Что ты делаешь, Уэс? — сонным голосом спросила жена. — Ты был в ванной всего полчаса назад.

— Ты слышала?

— В чем дело? У тебя что-то со здоровьем, а мне не говоришь?

— Не со здоровьем.

— Тогда мне и спрашивать не надо, правильно?

— Что-то не так, Кейт, что-то, чего я никак не пойму.

— В это трудно поверить.

— Почему? Я всю жизнь ищу недостающие звенья цепи.

— Ты их собираешься искать в темноте, дорогой?

— В Париже давно утро и совсем не темно. Спи.

— Хорошо. Так и тебе будет спокойней.

Соренсон опустил лицо в умывальник с холодной водой — привычка после возвращения с операции, — надел халат и спустился на кухню. Нажал на кнопку автоматической кофеварки, запрограммированной домработницей после вчерашнего ужина, подождал, пока кофе набралось с чашку, налил себе и прошел в кабинет за гостиной. Сел за свой стол длиной в два с половиной метра, отпил кофе и полез в нижний ящик за своими «абсолютно запретными» сигаретами — тоже привычка после возвращения с операции. С удовольствием затянувшись, он взял телефонную трубку с искусно сделанной консоли, проверил, не прослушивается ли линия, и набрал частный номер Моро в Париже.

— Это Уэс, Клод, — сказал Соренсон, услышав в трубке отрывистое «Oui?».

— Сплошные американцы с утра. Ваш сварливый Дру Лэтем только что уехал от меня с очаровательной, хотя и загадочной Карин де Фрис.

— В чем же загадка?

— Пока не уверен, узнаю — скажу. У нас, однако, наметился прогресс. Ваша невероятная находка, Жанин Клуниц, приближает нас к цели. Наш зонненкинд ведет себя предсказуемо в своей сфере непредсказуемости.

Моро описал утренние события в Париже, относящиеся к жене посла.

— Она сегодня днем должна встретиться со Страсбургом в Лувре. Мы, естественно, будем за ними следить.

— У эльзасских Страсбургов та еще история, если мне не изменяет память.

— Правильно, а граф пошел еще дальше.

— Эльзас-Лотарингия? — спросил директор отдела консульских операций.

— Нет, это вдобавок ко всему, но мы займемся этим потом, друг мой. Посол... его программа в силе?

— Программа-то в силе, хорошо бы, чтобы он сдержался и не задушил эту суку.

— У нас здесь все для него готово, уверяю вас... Ну а у вас как? Что происходит у вас за океаном?

— Нечто невообразимое. Помните тех двух нацистов-киллеров... как их там называют?

— Вы, наверно, говорите о тех, кого Витковски отправил на военно-воздушную базу «Эндрюс»?

— О тех самых. Из них такое дерьмо полезло, что, если открыть шлюзы. Администрации президента придет конец.

— Что вы такое говорите?

— Это ониговорят, у них, представьте себе, есть прямые и точные доказательства причастности вице-президента и спикера палаты к неонацистскому движению в Германии.

— Просто возмутительно! И где же эти так называемые доказательства?

— Напрашивается вывод, что они могут поднять трубку, позвонить в Берлин, и документы пришлют немедленно, возможно факсом.

— Это же блеф, Уэс, вы-то знаете.

— Безусловно, но это блеф с фальшивыми документами. Вице-президент в ярости. Он хочет слушания в сенате и уже даже подобрал целый полк взбешенных сенаторов и конгрессменов из обеих партий, готовых опровергнуть обвинения.

— Это, боюсь, опрометчивый шаг, — сказал Моро, — учитывая тамошний климат, охотников на ведьм.

— Мне только того и надо, чтоб он понял. Я живо представляю себе, какое впечатление на наши охочие до сенсаций средства массовой информации произведут даже самые дутые «официальные доказательства». Правительственные бланки, особенно бланки разведки и уж тем более бланки немецкойразведки, можно размножить за секунды. Боже мой, что, если они будут мелькать на экранах по всей стране?

— Да, обвиняемые приговорены до слушаний, — согласился глава Второго бюро. — Подождите, Уэсли, — осекся Моро, — чтобы это произошло, двум убийцам потребовалось бы содействие неонацистской верхушки, разве не так?

— Так. Ну и что?

— Это невозможно.Парижский отряд блицкригеров впал в немилость! Их считают предателями, и они в не получили никакой поддержки сверху, потому что опасны для нацистского движения. С ними порвали, их бросили... Кто у вас еще знает об этих двух заключенных?

— Черт, у нас тут с людьми туго, так что я использовал пехотинцев и пару людей Нокса Тэлбота, чтобы забрать их из «Эндрюс». А еще есть камера ЦРУ в Вирджинии, чтоб упрятать их подальше.

— Камера ЦРУ? Скомпрометированного ЦРУ?

— У меня не было выбора, Клод. У нас таких камер нет.

— Понятно. И все же эти двое — большая помеха для нацистов.

— Вы уже говорили. И что же?

— Проверьте этих заключенных, Уэсли, но никого не предупреждайте, что будете этим заниматься.

— Почему?

— Сам не знаю. Скажем, интуиция, которая у нас с вами появилась в Стамбуле.

— Сейчас займусь, — сказал Соренсон, прерывая разговор с Парижем и нажимая на кнопки быстрой связи с транспортным отделом К.О. — Пришлите мне к дому машину через полчаса.

Через тридцать шесть минут побритый и одетый директор отдела консульских операций дал водителю указание отвезти его в убежище в Вирджинии. Получив приказ, водитель тут же взял непрослушиваемый высокочастотный радиотелефон, чтобы сообщить о маршруте диспетчеру ЦРУ.

— Это лишнее, — сказал ему Соренсон с заднего сиденья. — Слишком рано для начала рабочего дня.

— Но таковы правила, сэр.

— Пожалейте их, юноша, солнце только взошло.

— Хорошо, сэр.

Водитель положил телефон, на лице его явственно читались мысли: «Этот старик хоть и шишка, но отличный парень!» Через полчаса они оказались на петляющей среди леса деревенской дороге, ведущей к железобетонной сторожке, окруженной электрифицированным забором. Ворота были закрыты, и из динамика, встроенного в бетон под толстым затемненным пуленепробиваемым стеклом, раздался голос, прямо у левой задней дверцы лимузина.

— Назовите себя, пожалуйста, и цель посещения.

— Уэсли Соренсон, директор отдела консульских операций, — ответил глава К.О., опустив стекло в машине, — а цель — сверхсекретная.

— Я узнал вас, сэр, — ответил смутно различимый человек за темным стеклом, — но вас нет в списке на нынешнее утро.

— Загляните в журнал «постоянного доступа», там есть мое имя.

— Одну минуту, сэр... Водитель, откройте багажник. Внутри сторожки раздался щелчок, а затем сзади по лимузину забегал дотошный луч фонарика.

— Извините, господин директор, — продолжил бестелесный голос, — мне бы надо было проверить, но «постоянный доступ» обычно поступает позже.

— Не надо извиняться, — сказал Соренсон. — Мне, возможно, следовало позвонить в DCI, но для них тоже еще рано.

— Да, сэр... Водитель, можете выйти из автомобиля и закрыть багажник.

Водитель так и сделал, потом сел за руль, и тяжелая стальная дверь открылась. Через четверть мили они въехали на круговую подъездную аллею перед мраморной лестницей особняка бывшего аргентинского посла. Лимузин остановился, тут же распахнулась большая дверь, и из нее на утренний свет вышел крепкого телосложения средних лет майор, погоны на его увешанной орденскими ленточками форме показывали, что он из батальона «рейнджеров». Он быстро спустился по ступенькам и открыл Соренсону дверцу.

— Майор Джеймс Данкан, офицер охраны, господин директор, — любезно представился он. — Доброе утро, сэр.

— Доброе утро, майор, — сказал глава К.О., вылезая с заднего сиденья. — Извините, что не позвонил и не предупредил о столь раннем визите.

— Мы уже привыкли, господин Соренсон.

— А на въезде не привыкли.

— Почему, не знаю. В три часа ночи сегодня их ждал гораздо больший сюрприз.

— Вот как? — Внутренняя антенна старого разведчика уловила сигнал тревоги. — Необъявленный визит? — спросил он, пока они шли по ступенькам к открытой двери.

— Да нет. Фамилию визитера внесли в журнал «постоянного доступа» где-то около полуночи. Список довольно большой, задержка ему не понравилась; эти засекреченные агенты часто бывают раздражительными. Черт, да я в тоже, наверно, таким стал, если вкалываешь весь день, а потом тебя еще и из постели вытаскивают. У нас тут ведь не то чтобы запарка каждый день.

— Но случаются же и чрезвычайные ситуации.

— В этот час не так уж часто, сэр, — сказал майор Данкан, подводя директора К.О. к стойке, за которой сидела усталая женщина-офицер. — Чем можем помочь вам, сэр? Сообщите данные лейтенанту Рассел, и она вызовет конвой.

— Мне надо повидаться с двумя заключенными в секторе "Е", в изоляторе.

Лейтенант и майор в изумлении переглянулись.

— Я что-нибудь не то сказал?

— Нет, господин директор, — ответила лейтенант Рассел. Ее обведенные синевой усталости глаза скользили по клавиатуре компьютера, пока она печатала. — Просто совпадение, сэр.

— Что вы имеете в виду?

— Их хотел видеть и заместитель директора Коннолли в три часа ночи, — ответил майор Джеймс Данкан.

— Он сказал зачем?

— Да почти то же, что и вы сказали у ворот, сэр. Встреча была настолько строго засекреченной, что нашему охраннику пришлось ждать вне сектора "Е" после того, как он открыл камеру.

Теперь сигнал тревоги вовсю зазвучал в мозгу разведчика.

— Майор, немедленно отведите меня туда. Ни у когокроме меня не было санкции на допрос этих людей!

— Прошу прощения, сэр, — прервала его лейтенант. — Но у заместителя директора Коннолли было разрешение, оформленное приказом по ЦРУ за подписью директора Тэлбота.

— Соедините меня с Тэлботом! Если у вас нет его частного номера, я дам.

— Алло? — раздался гортанный сонный голос Нокса Тэлбота.

— Нокс, это Уэсли...

— Что, на кого-то бомбу сбросили? Вы знаете, который час?

— А вы знаете, кто такой замдиректора ЦРУ Коннолли?

— Нет, потому что такого не существует.

— А как насчет приказа по Управлению, вами подписанного, дающего разрешение на встречу с нацистами?

— Не было такого приказа, так что подписать я его не мог. Гдевы?

— А вы, черт возьми, как думаете?

— Здесь, в Вирджинии?

— Я лишь надеюсь, мой следующий звонок не так вас расстроит, потому что если все плохо, вам придется устроить у себя генеральную уборку.

— Компьютеры «АА-ноль»?

— Поищите что-то менее сложное, более присущее человеку. — Соренсон бросил трубку. — Пошли, майор.

Двое блицкригеров лежали на постелях на боку. Когда звякнули, открываясь, двери, ни один не пошевелился. Директор отдела консульских операций подошел к каждому и отдернул одеяла. Оба были мертвы, глаза в шоке широко открыты, из закрытых ртов все еще сочилась кровь, а затылки, снесенные выстрелом, запачкали стены.

* * *

Снизу в столовую долетали синкопированные звуки джазового ансамбля, они смешивались с вибрирующим шумом, доносившимся с Бурбон-стрит Французского квартала в Новом Орлеане.

За большим столом сидели шестеро мужчин и женщин. Все, кроме одного, были одеты относительно официально — консервативные костюмы и галстуки, строгая деловая одежда у женщин. И опять-таки все, кроме одного, были белые, аккуратные, имели такой вид, будто их еще детьми взяли из альманахов Лиги плюща много десятилетий назад, когда квоты что-то значили. Возраст их колебался от сорока до семидесяти с лишним, и всех до одного окружала атмосфера настороженного превосходства, будто они постоянно находятся в присутствии надоедливых подчиненных.

В группу входили мэры двух больших городов Восточного побережья, трое видных конгрессменов, один известный сенатор, один президент похожей на спрута компьютерной корпорации и очень модно одетая женщина, главный представитель организации «Христиане за нравственное правительство». Они сидели выпрямившись на стульях, скептически глядя на человека во главе стола, большого, грузного, со смуглой кожей, в белом пиджаке сафари, застегнутом лишь наполовину, и в больших темных очках, скрывавших глаза. При крещении ему дали имя Марио Маркетти; в досье ЦРУ этот человек числился под прозвищем Дон Понткартрен. Он держал речь.

— Я хочу, чтоб мы поняли друг друга. — Голос его звучал тихо и размеренно. — У нас с вами то, что историки могли бы назвать конкордатом, договоренностью между группировками, которые не обязательно согласны во всем, но у которых есть общая программа, позволяющая им сосуществовать. Моя мысль понятна?

Гул одобрения и легкие кивки головой нарушил сенатор:

— Это звучит довольно вычурно, господин Маркетти. Не проще было бы сказать, что обе стороны чего-то хотят и могут помочь друг Другу?

— Нельзя сказать, что ваши речи в сенате, сэр, отличаются такой прямолинейностью. Но вы правы. Обе группировки могут оказать друг другу содействие.

— Поскольку мы раньше не встречались, — сказала модно одетая женщина, представительница христиан с крайне правыми взглядами, — скажите, как выможете помочь нам?Даже говоря это, я нахожу вопрос несколько уничижительным.

— Хватит задирать свой дерьмовый нос, — тихо сказал Дон Понткартрен.

— Что?!

Сидевшие за столом были скорее поражены, чем рассержены или смущены.

— Что слышали, — продолжал Маркетти. — Это выпришли ко мне, не я вас разыскивал. Может, вы просветите ее высочество, господин Компьютер?

Все взглянули на президента одной из самых крупных компьютерных корпораций.

— Мы провели тщательное расследование, — ответил стройный мужчина в строгом сером костюме. — Нам было крайне важно пресечь дальнейшие изыскания моего любопытного подчиненного — негра, мы наняли его... понятное дело... в косметических целях. Он усомнился в наших двойных поставках в Мюнхен — пункт назначения Хаусрюк, проследил даже, кто получатель, хотя, естественно, у нас было прикрытие. Уволить его мы, конечно, не могли, и я полетел за тысячи миль, чтобы встретиться с господином Маркетти.

— Который провел свое собственноерасследование, — спокойно продолжил Дон Понткартрен с дружеской улыбкой. — Я хочу сказать — зачем калечить очень умного негра с высокими учеными степенями? Смысла нет. Так что прежде чем отправить этого джентльмена на тот свет, я попросил своих помощников провести небольшое расследование... скажем, проникнуть в его домашний кабинет... Бог ты мой, господин Компьютер, он ведь был у вас на хвосте, почти поймал вас. В его записях в запертом ящике стола все было сказано. Вы отправляли очень сложное оборудование по смехотворной цене людям, о которых никто не слышал, а получали его те, о которых никто не знал. Это большая небрежность с вашей стороны, сэр, очень непрофессионально! Господин, о котором идет речь, собирался сообщить властям в Вашингтон... Однако мы взялись за вашу проблему и у вас появился некий партнер — «некий» — это рабочий термин.

— Не вижу связи, — настаивала модно одетая христианка, глядя на него так, будто перед ней бородавчатая лягушка.

— Не увидите один раз — ваша вина. Дважды — уже моя. Не упустите еще раз.

— Ну знаете!

—Не оскорбляйте, пожалуйста, нас обоих, — спокойно продолжал Маркетти. — Наши compaires[110]в Германии не узнали, куда идет груз, — это плюс для вашей стороны, — но они узнали, ктоего получает.

— Мне кажется, сказано уже достаточно, — вмешался мэр большого северо-восточного города. — Вы не представляете, насколько переплетены преступность и национальные меньшинства. Необходимо принять срочные меры.

— Basta! — впервые повысил голос Дон Понткартрен. — Займитесь образованием, настоящим!Я и «грязный итальяшка», и «макаронник», а совсем недавно нам и работу не давали... только кирпичи класть да сады выращивать. Потом пришли умницы — Джанини и Фермисы — наследие, да Винчи, Галилея, да, даже Макиавелли. Но вы не пожелали принимать нас... Не говорите мне о меньшинствах, господин мэр. И не надо скоропалительных решений, вроде взрывов в гетто. Я знаю историю, а вы нет.

— Что это нам дает? -спросил другой расстроенный мэр, глава одного из больших городов в Пенсильвании.

— Что дает, я сейчас скажу, — ответил Маркетти. — Вы мне не нравитесь, и я вам не нравлюсь. Вы считаете меня грязным итальяшкой, а я вас недоумками, но мы можемработать вместе.

— Учитывая ваше предосудительное раздражение, — сказала другая женщина чопорного вида с волосами, собранными в строгий пучок, — мне это не представляется возможным.

— Позвольте объяснить, дорогая леди.

Дон Понткартрен наклонился над столом; в раскрытом вороте куртки виднелась волосатая грудь. Его низкий голос опять зазвучал спокойно и тихо:

— Вам нужна страна и правительство — пожалуйста, мне все равно. Мне же нужен доход от управления страной и правительством. Quid pro quo[111]. Я вас не трогаю, а вы меня. Я делаю за вас грязную работу — раньше ее делал и готов делать в будущем, — а вы даете огромные государственные заказы тем, кому я скажу. Все очень просто. Для вас это проблема?

— Не думаю, — сказал сенатор. — Уверен, прецеденты есть. Один заботится о благе всех.

— Естественно, — согласился мафиозо. — Возьмите Муссолини и Гитлера, дуче и фюрера. Это небо и земля, но они подпитывали глобальную прибыль от войны. К несчастью, оба были параноиками, одержимые манией непобедимости. А мы нет, поскольку война в нашу задачу не входит. У нас другие цели.

— Вы не могли бы описать их, господин Маркетти? — спросил самый молодой за столом мужчина, блондин, постриженный «ежиком», в блейзере известного Массачусетского университета. — Я политолог, заканчиваю докторскую — поздновато, конечно, для моего возраста.

— Все просто, господин Буквоед: политика — это не то, чему учат в школе, — ответил Дон. — Политика — это влияние, а удачная политика — это власть, политическая же власть в своей основе — деньги: что куда и кому идет. Так называемому народу, когда он платит по счету, плевать, куда идут деньги, потому что он предпочитает смотреть матч по телевизору или читать бульварные газетки. По правде говоря, мы нация идиотов... Вот почему вам, придуркам, может, и удастся захватить власть.

— Ваши высказывания крайне оскорбительны, — возмутился молодой докторант. — Позвольте напомнить, здесь дамы.

— Забавно, что-то я ни одной не вижу. А вам напомню: здесь не школа, и я не консультант по этикету... Я ваша палочка-выручалочка. Понадобится что-нибудь сделать, — а обстоятельства таковы, вы это чувствуете, что вам не под силу прибегнуть к своим многообразным средствам, — являетесь ко мне. Дело сделано, я иду на риск, а вы остаетесь чистенькими — вспомните, что могло бы случиться с нашим господином Компьютером из-за его чрезмерного любопытного черного администратора. Caprisce?

— Однако, как вы только что подчеркнули, — сказала третья женщина, сухопарая, с темными проницательными глазами, увеличенными толстыми стеклами, — у нас имеются свои многообразные средства. Зачем нам ваши?

— Va behe![112]— воскликнул Маркетти, разводя руками. — Тогда не надо,желаю вам всего хорошего. Просто хочу, чтоб вы знали: я здесь, если такая необходимость возникнет. Вот почему я пригласил нашего компьютерного gigant и его друга из конгресса и попросил привезти вас сюда, чтобы уяснить наш конкордат. Привезти на моих частных реактивных самолетах, разумеется.

— Его друга? — спросил мэр из Пенсильвании.

— Меня, — ответил слегка смущенный, но непримиримый член подкомитета палаты по разведке. — По приказу из берлинской ячейки. В ЦРУ, возможно, есть неуправляемый малый, которого нужно держать под постоянным наблюдением и разобраться с ним, если потребуется. Использовать кого-то из наших людей — слишком большой риск. Господин Маркетти взялся помочь.

— Похоже, у нас своего рода брак по Ларошфуко, — сказала семидесятилетняя дама с увеличенными оптикой горящими глазами. — Пусть неравный, но выгодный.

— Это я и пытался, хоть и коряво, выразить, мадам.

— Вы выразились прекрасно, но, как всегда, дела красноречивее слов... У вас есть конкордат, господин Маркетти, и я полагаю, мои коллеги согласятся, если я скажу, что мне хотелось бы поскорее отсюда уехать.

— Лимузины ждут внизу, а в частном аэропорту — «лиры».

— Мы с конгрессменами уйдем через черный ход и поедем в разных машинах, — сказал сенатор.

— Как и приехали, сэр, — согласился Дон Понткартрен, поднимаясь вместе с остальными. — Благодарю всех вас от всего моего сицилийского сердца. Встреча прошла успешно, конкордат существует.

По одному, в разной степени испытывая неудобство, американские нацисты покинули богато обставленную столовую в Новом Орлеане. Дон нащупал под крышкой стола скрытый тумблер и щелкнул им, отключая обзорные видеокамеры, скрытые в задрапированных велюром стенах. Его имя, голос и образ будут с пленок убраны, а имя другого, возможно врага, вставлено.

— Придурки, — тихо сказал себе Маркетти. — Наша семья или станет самой богатой в Америке, или мы будем героями республики.

Глава 28

Предметы материальной культуры Древнего Египта — поразительно большие и изящно маленькие — одна из самых удивительных экспозиций Лувра. Скрытая в колоннах подсветка создает игру света и тени, как бы вселяя в экспонаты дух столетий ради сегодняшних посетителей. Но все здесь, однако, напоминало о бренности. Эти мужчины и женщины жили, дышали, занимались любовью и рожали детей, которых надо было кормить обычно щедротами Нила. А потом они умерли, правители и рабы, оставив величественное и жалкое наследство; не слишком хорошие и не слишком дурные, они просто жили когда-то.

Среди этого бесплотного мира два агента Второго бюро и держали свои орудия труда, ожидая встречи между Луи, графом Страсбургским, и Жанин Кортленд, женой американского посла. Этими орудиями были миниатюрный восьмимиллиметровый камкордер, способный принимать тихий разговор на расстоянии двадцати футов, и нагрудный магнитофон для записи голоса на более близком расстоянии. Сотрудник Второго бюро с камкордером и в мини-наушниках расположился между двумя огромными саркофагами, держа перед собой видеокамеру. Другой агент склонился, изображая ученого, рассматривающего древние надписи, чтобы скрыть его от посторонних глаз. Еще один их коллега бродил по залу среди редких посетителей — редких, поскольку в Париже было время ленча. Они поддерживали связь через крошечное радио, укрепленное на лацканах пиджаков.

Первой появилась Жанин Кортленд. Нервно оглядела выставочный зал, всматриваясь в тускло освещенное пространство. Никого не найдя, она принялась бесцельно бродить среди экспонатов, в какой-то момент оказавшись почти вплотную к склонившемуся «ученому», увлекшемуся надписью на саркофаге, потом перешла к застекленному экспонату из древнеегипетского золота. Наконец Андрэ-Луи, граф Страсбургский, появился в главном проходе под аркой — он был великолепен в модном дневном костюме, дополненном голубым шелковым галстуком в разводах. Он заметил жену посла, медленно и осторожно осмотрел зал и, удовлетворенный увиденным, подошел к ней. Первый агент направил свой камкордер, настроил антенну и включил далеко не бесшумное звукоснимающее устройство. Он слушал и смотрел в объектив, прикрывая аппарат левой рукой.

— Вы совершенно не правы, мсье Андрэ, — тихо начала Жанин Кортленд. — Я завела как бы случайный разговор со старшим офицером безопасности посольства и говорила убедительно. Он был просто шокирован, когда я высказала предположение, что он послал за мной сопровождение.

— А что он еще мог сказать? — холодно спросил граф.

— Я слишком долго и слишком часто врала — фактически всю жизнь, — чтобы не распознать лжеца. Я уверила его, что была в магазине и один из продавцов подошел и сказал, будто на улице меня ждут сопровождающие и не нужно ли пригласить их войти, чтоб не стояли на солнце.

— Хорошо придумано, мадам, даю слово, — с большей теплотой похвалил человек по имени Андрэ. — Такие, как вы, действительно прошли отличную подготовку.

— Даете слово? Я сама его даю, благодарю. Мы всю жизнь оттачивали это умение. Исключительно ради одной цели.

— Замечательно, — признал Страсбург. — А этот ваш офицер безопасности не высказал предположения, кто были ваши сопровождающие?

— Я его, естественно, исподволь навела на эту мысль — это тоже часть нашей подготовки. Я спросила, могли бы за мной следить французы. Ответ был простодушным и, видимо, правильным. По его мнению, если парижские власти заметят, что привлекательная и всем известная жена самого влиятельного иностранного посла во Франции одна ходит по магазинам, они вполне могут приказать обеспечить ей незаметную защиту.

— Логично, наверно, если, конечно, ваш офицер безопасности не прошел такую же подготовку, как и вы.

— Ерунда! Теперь послушайте. Муж возвращается на «конкорде» через несколько часов, и мы проведем пару дней как счастливая пара, но все же я настаиваю на поездке в Германию для встречи с нашим начальством. У меня есть план. По официальным документам у меня в Штутгарте осталась двоюродная бабушка: ей под девяносто, и мне бы хотелось повидаться с ней, пока не поздно...

— Сценарий прекрасен, — прервал ее Страсбург, давая Жанин знак следовать за ним в темный угол зала. — Посол едва ли будет возражать, и Бонн это, конечно, одобрит... мы вот что сделаем...

Глядя в объектив, офицер Второго бюро направил камкордер вслед за парой на тускло освещенное пространство в углу. Вдруг он ахнул, увидев, как граф полез в карман пиджака и медленно вытащил шприц с иглой в пластиковой упаковке. Другой рукой, находившейся в тени, Страсбург снял футляр, обнажая иглу.

— Остановиего! — хрипло прошептал агент в радио на лацкане. Вмешайся!Боже, он собирается ее убить!У него игла!

— Господин граф! -закричал второй офицер Бюро, ошеломив и Страсбурга и жену посла. — Я не поверил своим глазам, но это ведь вы,сэр! Я мальчишкой играл у вас в саду много лет назад. Как рад увидеть вас снова! Я теперь работаю адвокатом в Париже.

— Да-да, конечно, — сказал огорченный и рассерженный Страсбург, роняя шприц на темный пол, воспользовавшись шумом неожиданного вмешательства, и наступая на него ногой. — Адвокат, как это хорошо... Простите, сейчас у меня нет времени. Еще встретимся.

С этими словами Луи, граф Страсбургский, кинулся, лавируя между редкими посетителями, вон из зала.

— О, простите, что помешал, мадам! — сказал второй агент Бюро, с напускным смущенным видом давая понять, что так неловко нарушил любовное свидание, о чем сожалеет.

— Это не важно, — запинаясь, пробормотала Жанин Кортленд, повернулась и быстро ушла.

* * *

Было чуть больше пяти, когда Лэтем и Карин де Фрис во второй раз вернулись из Второго бюро. Их вызвал Моро после того, как были размножены и подготовлены для изучения видео— и аудиопленки из Лувра. Их эскорт, мсье Фрик и мсье Фрак, ехали следом в разных лифтах с интервалом в пять минут, чтобы убедиться, не проявил ли кто в фойе ненужного интереса к американскому или бельгийскому работнику посольства.

— Что у вас произошло? — спросил Дру, когда они с Карин шли по коридору к номеру в «Нормандии».

— О чем ты?

— О вас с Моро. С утра вы друзья — водой не разольешь. А потом весь день словом не перекинулись.

— Я не обратила внимания. Если у тебя сложилось такое впечатление, в том моя вина: меня страшно заинтересовало то, что произошло. Операция в Лувре прошла блестяще, правда?

— Как по маслу, особенно ловко они блокировали Страсбурга, но ведь Второе бюро уже здесь давно освоилось.

— Эти два агента здорово среагировали, согласен?

— Глупо было бы не согласиться.

Лэтем подошел к двери, жестом показал, что им обоим следует остановиться, и достал коробок спичек из кармана.

— Мне казалось, ты стараешься курить поменьше. Неужели не можешь подождать, пока мы войдем, тогда и закуришь? — удивилась Карин.

— Я и стараюсь, а это ничего общего не имеет с сигаретами. Дру зажег спичку и стал быстро водить ею около замка. Пламя коротко с треском вспыхнуло и вновь засветилось ровно.

— Все в порядке, — сказал Лэтем, вставляя ключ. — Никто у нас не побывал.

— Что?

— Это был твой волос, не от парика.

— Что?!

— Янашел его в постели.

— Ты не мог бы...

— Все просто, проще некуда.

Лэтем пропустил в номер Карин, вошел следом за ней и закрыл дверь.

— Меня Гарри научил, — продолжил он. — Волос, особенно темный, в сущности глазу незаметен. Просовываешь его в замок, вытянув наружу, и если кто входит, волос падает. Твой был там, где я его оставил, значит, у нас никого не было.

— Я поражена.

— Это все Гарри. Я тоже поразился. — Дру быстро снял пиджак, бросил его на стул и повернулся к де Фрис: — Ну ладно, леди, так что происходит?

— Я тебя действительноне понимаю.

— Что-то у вас с Клодом произошло, и я хочу знать, что именно. Единственный раз вы остались наедине, когда он явился сегодня утром изложить нам свои правила и я ушел переодеваться.

— Ах, это, — небрежно сказала Карин, но глаза ее выдавали. — Я, наверно, зашла слишком далеко... точнее усомнилась в его праве командовать.

— Командовать?

— Да. У него, сказала я, нет права регламентировать действия офицера из американского отдела консульских операций. Он парировал, что, мол, вправе делать все, по его мнению, нужное за пределами посольства. А как бы ему понравилось, не унималась я, если бы Второму бюро или Сервис этранже запретили свободно передвигаться по Вашингтону. На это он заявил...

— Ладно, ладно, — прервал ее Лэтем, — картина ясна.

— Господи, Дру, я же за тебя вступилась!

— О'кей, принято. Помню, как он рассердился, когда я послал его куда подальше. Французы действительно выходят из себя, если усомнишься в их праве командовать.

— Я подозреваю, что большинство ответственных лиц, будь то французы, немцы, англичане или американцы, очень не любят, когда им отказывают в этом праве.

— А как насчет бельгийцев? Или все же фламандцев? Никак не разберусь.

— Нет, мы слишком цивилизованны, прислушиваемся к голосу разума, — ответила, улыбаясь, де Фрис. Они оба засмеялись; спор прекратился. — Я извинюсь утром перед Клодом, объясню, что просто переутомилась... Скажи, Дру, ты действительно думаешь, что Страсбург собирался этой иголкой убить Жанин?

— Конечно. Ее раскрыли, выявили зонненкинда... у нацистов выбора не было. И у Моро от этого работы прибавилось. Ему теперь надо не только вести за ней постоянную слежку, но и быть готовым к покушению на нее. Что тебя беспокоит? Ты же согласилась с нами час назад.

— Не знаю. Все так странно. Лувр, толпы туристов. Прости, я просто выбилась из сил.

— Ты на что-то намекаешь? Может, послать за фунтом шпанских мушек?

— Я сказала, выбилась из сил, а не рехнулась.

Они упали в объятия друг другу и долго страстно целовались. Зазвонил телефон.

— Я уже всерьез подумываю, — сказала Карин, — что телефон наш злейший враг.

— Я сейчас выдерну шнур из розетки.

— Нет, возьми трубку.

— Леди воспитала инквизиция.

Лэтем подошел к столу и поднял трубку.

— Да?

— Это я, — сказал Моро. — Уэсли звонил?

— Нет, а должен?

— Позвонит, просто он сейчас очень занят, а наш друг Витковски почти готов вылететь в Вашингтон и лично уничтожить комплекс ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния.

— Ну, Стэнли был в Г-2 и никогда не питал сильных чувств к этой конторе. А что случилось?

— Два блицкригера, которых полковник переправил в Вашингтон при полной секретности, найдены мертвыми в комплексе ЦРУ, их убили выстрелом в голову.

— Черт возьми! В комплексе ЦРУ?

— Как сказал Уэсли: «Где ты, Джеймс Джезус Энглтон, когда ты мог бы сделать добро?» Они каждому служащему в этом доме в Вирджинии показывают фото всех до единого сотрудников администрации ЦРУ.

— Это ничего не даст. Я же временно блондин в очках, так что подход неверен. Скажите, пусть ищут на нижнем и среднем уровне — того, кто когда-то подвизался на подмостках в колледже или в своем округе.

— Еще одного Эймса?

— Но не Жан-Пьера Виллье. Зануду с большой головой и еще большими гонорарами. Того, кто мог иметь доступ к секретным данным.

— Это вы скажете Уэсли, у меня своих дел по горло. Через полчаса прилетает посол Кортленд, и мне надо следить, чтоб его жену не убили.

— В чем проблема? Она же в бронированном посольском лимузине.

— Как и вы были недавно. Au revoir. — Голос в трубке смолк.

— Что случилось? — спросила Карин.

— Двух нацистов, которых Стэнли отослал в округ Колумбия, убили в убежище — в убежище,черт побери!

— Ты же говорил вчера вечером, — тихо сказала де Фрис. — Они повсюду, а мы их не видим... Почему люди идут на это? На убийство, предательство — безумие какое-то. Почему?

—Специалисты говорят, есть три типа мотивации. Первое — деньги, много денег, запредельные для них суммы. И в этой группе игроки, любители роскоши и те, кто обожает пускать пыль в глаза. Есть еще фанатики, приверженцы идеи, скажем, господствующей расы, которая позволяет им чувствовать превосходство, поскольку идея абсолютна и ставит всех других ниже, А третьих, как ни странно, аналитики считают самыми опасными. Это недовольные, которые убеждены, что система их обманула, не воздала по заслугам.

— Почему же они самые опасные?

— Они становятся придатком своего рабочего стола, за которым сидят годами, выполняя обычно не слишком важную работу лишь в той мере, чтоб их не уволили.

— Но если они не слишком важны, почему тогда опасны?

— Потому что скрупулезно изучают ту самую систему, которую презирают. Где тайны, как получить к ним доступ или даже как перехватить их по пути из одного отдела в другой. Понимаешь, никто на этих тихонь внимания не обращает, они просто существуют, читают скучные бюрократические доклады или исследуют материалы, где секретность на уровне телефонного справочника. Если в они с таким же прилежанием взялись за свою работу, как за анализ системы, некоторые могли бы продвинуться по служебной лестнице законно, но таких мало. По мнению психологов, они, как правило, ленивы, подобно студентам, предпочитающим идти на экзамен со шпаргалкой, а не готовиться к нему.

— "С прилежанием"? Ты начинаешь говорить как Гарри.

— Не веришь, что я знаю длинные слова?

— Никогда не сомневалась. Того и гляди, начнешь цитировать «Divina Commedia»[113]Данте.

— Это тот парень из пиццерии в Бруклине, правильно?

— Ты просто прелесть.

В дверь номера постучали.

— Кто еще там? — проворчал Лэтем, направляясь к двери. — Да, в чем дело?

— Второе бюро, — раздался голос мсье Фрака.

— Да, конечно.

Дру открыл дверь и вдруг увидел дуло пистолета. Он взмахнул рукой, одновременно выбросив правую ногу вперед и ударив агента в пах. Тот рухнул на пол в коридоре, Дру бросился на него и стал вырывать пистолет, когда к нему с криком подбежал мсье Фрик.

— Остановитесь,мсье! Остановитесь,пожалуйста! Это только тренировка!

— Что? -завопил Лэтем, готовый ударить пистолетом своего несостоявшегося убийцу, который корчился от боли, держась за пах.

— Выслушайте, мсье, — прохрипел бедолага Фрак на полу. — Вы не должны открывать дверь, пока не убедитесь, что это один из нас.

— Вы же сказали, что из Второго бюро! — воскликнул Дру, поднимаясь. — Сколько здесь вас?

— В том-то и дело, сэр, — сказал Фрик, с состраданием глядя на своего корчащегося коллегу. — Monsieur le Directeur дал вам список паролей, которые меняются каждые два часа. Вам надо было спросить код этого часа.

— Коды? Какиекоды?

— Ты на них так и не взглянул, дорогой, — ответила Карин, стоя в дверях и показывая лист бумаги. — Ты дал его мне и сказал, потом посмотришь.

— Никогда не верьте, что это мы, пока не услышите ответа на код! — крикнул охранник с пола, смущенный появлением де Фрис, и быстро убрал руки с больного места.

— Бога ради, заходите все в номер, — сказала Карин. — Самое маленькое, что вы можете сделать, мсье Лэтем, это предложить нашим друзьям выпить.

— Конечно, — согласился Дру, помогая своему мнимому убийце встать, когда из номера дальше по коридору вышли постояльцы. Увидев их, Лэтем громко, чтоб его расслышали, добавил: — Бедняга!Последние две рюмки явно были лишними.

В номере за закрытой дверью пострадавший агент рухнул на тахту.

— Вы обладаете tres rapide[114], мсье Лэтам, — сказал он, обретая голос, — и очень, очень сильный.

— Если в мы были на льду, я б из вас котлету сделал, — сказал Дру, тяжело дыша и падая на тахту рядом со своей жертвой.

— На льду?..

—Это трудно перевести, — быстро объяснила Карин, стоя у бара. Он имеет в виду, лед вам в виски класть?

— Qui, merci. Но больше виски, чем льда.

— Naturellement[115].

~~

Посла Дэниела Кортленда по приказу правительства Франции проводили по трапу из переднего отсека до того, как пригласили выйти из самолета остальных пассажиров. Под оглушающий шум двигателей, в окружении наряда морской пехоты он проследовал к лимузину американского посольства, дожидавшемуся на гудронированном шоссе. Кортленд мужественно готовился к тому, что последует через несколько минут, понимая, что они будут самыми трудными в его жизни. Вытерпеть объятия заклятого врага — врага, с детства обученного обманывать таких, как он, было тяжелее, чем потерять любимую женщину.

И вот ему открыли дверцу лимузина.

— Всего три дня прошло, а я так соскучилась! -воскликнула Жанин Клуниц-Кортленд.

— Я тоже, дорогая. Мы наверстаем упущенное время.

— Обязательно,обещай мне! Мне прямо-таки плохо было от одной мысли, что ты от меня за тысячу миль!

— Это в прошлом, Жанин, но ты должна привыкать к требованиям Вашингтона. Мне приходится ехать туда, где я нужен.

Они неистово и озлобленно поцеловались, и Кортленду почудился яд на ее губах.

— Тогда ты должен брать меня с собой— я так люблютебя!

— Продумаем это... Ну, пожалуйста, дорогая, нельзя же смущать пехотинцев на переднем сиденье...

— Можно! Я готова стянуть с тебя брюки и такое для тебя сделать!

— Позже, дорогая, позже. Не забывай, я все же посол во Франции.

— А я один из ведущих специалистов по кибернетике, и я говорю — пошли они к черту! — И Жанин Кортленд схватила мужа за невозбужденный член.

Лимузин несся по авеню Габриель к парадному входу посольства; отсюда был кратчайший путь к лифтам, которые доставят посла и его жену в личные апартаменты. Огромный автомобиль остановился, и помочь им вышли еще двое пехотинцев.

Внезапно, словно вырвавшись из ниоткуда, к обочине с ревом подкатили три невзрачные машины без номерных знаков и окружили лимузин, когда Кортленд с женой ступили на тротуар. Распахнулись дверцы, из них выскочили люди в черных масках и принялись без разбора поливать улицу огнем. Почти одновременно раздались очереди из двух автомобилей, которые явно следовали за посольской машиной. Случайные прохожие на авеню Габриель бросились врассыпную. Четверо террористов в масках замертво свалились на асфальт; схватившись за живот, рухнул один пехотинец; посол Кортленд упал поперек тротуара, хватаясь одной рукой за правую ногу, а другой за плечо. И Жанин Клуниц, зонненкинд, была мертва, — из раздробленного черепа и простреленной груди лилась кровь. А уцелевшие террористы — кто знает, сколько их было? — умчались, чтобы вскоре стянуть чулки с головы и раствориться в толпе гуляющих по Парижу.

— Merde, merde, merde! — заревел Клод Моро, появляясь из-за одной из машин Второго бюро, охранявших американцев. — Мы сделали все и ничегоне сделали!.. Внесите тела и никому ни слова. Я опозорен, так мне и надо!.. Посмотрите, что с послом, он жив. Быстро!

Среди американцев, бросившихся из посольства на помощь, был Стэнли Витковски. Он подбежал к Моро, схватил его за плечи под вой сирен приближающейся полиции и крикнул:

— Слушай, француз! Ты будешь делать и говорить только то, что я скажу, иначе я объявляю войну и тебе и ЦРУ! Понятно?

—Стэнли, — пробормотал шеф Второго бюро, совсем пав духом, — я потерпел такой провал. Делай, что хочешь.

— Никакого провала, кретин, потому что ты просто никак не мог этого проконтролировать! Эти проклятые убийцы пожелали сегодня умереть, и четверо погибли! Никтоне способен контролировать таких фанатиков. Выне можете, мыне можем, никто не может, потому что им плевать на свою жизнь. Да, нам не под силу удержать этих преступников-фанатиков, но мы можем их перехитрить,и уж кому как не вам это известно!

— О чем вы говорите, полковник?

— Зайдем внутрь, и, клянусь, я оторву вам голову, если вы откажетесь делать то, что нам надо.

— Можно спросить, в какой области?

— Конечно, можно. Вы будете тихо врать своему правительству, прессе, любому сукину сыну, который пожелает выслушать вас.

— Так что, моя могила становится глубже?

— Нет, только так вы можете из нее выбраться.

Глава 29

Доктор Ханс Траупман направил свой небольшой быстроходный катер к скромному причалу небольшого коттеджа у реки. Света не нужно было, поскольку сияла яркая летняя луна, отражаясь в воде.

У Траупмана не было и помощников, чтобы укрепить судно: они бы обернулись лишними затратами, которые лишенный сана лютеранский священник не мог себе позволить. Гюнтер Ягер, как было известно его немногочисленным друзьям в бундестаге, экономил свои дойчмарки; поговаривали, что арендная плата за бывший лодочный сарай, переоборудованный в коттедж на берегу Рейна, минимальна. Прежнее имение снесли, чтобы в ближайшем будущем построить новый дом. Фактически будетпостроено не просто имение, а величественная крепость, оборудованная по последнему слову техники, чтобы обеспечить уединение и безопасность новому фюреру. Скоро наступит тот день, когда Братство станет управлять бундестагом. Горы Берхтесгаден заменят воды мощного Рейна, ибо Гюнтер Ягер предпочитает неподвижным снежным склонам постоянно текущую реку.

Гюнтер Ягер...Адольф Гитлер! ХайльГитлер... ХайльЯгер! Этому человеку подходит даже слоговой ритм. Все большим и большим числом малоизвестных публике внешних атрибутов своего предшественника обзаводился Ягер: абсолютная цепочка власти; избранные единицы личных помощников, через которых проходили все назначения; пренебрежение к физическим контактам, кроме краткого рукопожатия; явно искренняя привязанность к детям, но не к младенцам и, наконец, равнодушие к сексу. Восхищаться женщинами можно эстетически, но не сладострастно, даже непристойные замечания были неприемлемы в его присутствии. Многие приписывали это пуританство его прежним обязательствам священнослужителя, но Траупман, лечивший мозг, так не считал. Он, напротив, подозревал, что за этим кроется нечто более мрачное. Наблюдая за Ягером в присутствии женщин, он подметил краткие вспышки ненависти в глазах нового фюрера, когда женщина была в слишком откровенном платье или пыталась обольстить мужчину. Нет, Гюнтером Ягером двигало отнюдь не чувство непорочности — у него, как и у его предшественника, был патологический страхперед женщинами, опасение, что они слишком многое могут разрушить своей хитростью. Но хирург мудро решил оставить эти мысли при себе. Главное — это новая Германия, и если для этого нужна харизматическая личность с одним-двумя недостатками, так тому и быть.

Врач попросил о личной аудиенции сегодня ночью, поскольку события происходили в той области, о которой Ягер мог и не знать. Помощники были ему безмерно преданы, но никто не хотел взять на себя роль гонца с плохими вестями. Траупман же знал, что ему ничего не угрожает, ибо он буквально вырвал этого вдохновенного оратора из рук разъяренной церкви и протолкнул его в первые ряды Братства. В конечном счете, если кто и мог отпихнуть его назад, так это прославленный хирург.

Траупман укрепил катер и неловко, покряхтывая, взобрался на причал. Его приветствовал могучий охранник, появившийся из тени прибрежных деревьев.

— Пойдемте, Herr Doktor, — позвал он. — Фюрер ждет вас.

— В доме, разумеется?

— Нет, сэр. В саду. Идите за мной, пожалуйста.

— В саду? Клочок земли с капустой стал теперь садом?

— Я сам высадил огромное количество цветов, а наши сотрудники расчистили берег. Теперь там плиты вместо зарослей тростника и гор мусора.

— Вы не преувеличиваете, — сказал Траупман, когда они подошли к небольшому расчищенному участку у берега Рейна, там с трех ветвей свисали фонари, и теперь другой помощник зажигал фитили.

На вымощенном плитами внутреннем дворике была расставлена садовая мебель: три стула с прямыми спинками и белый стальной стол — пасторальное место уединения для медитации или конфиденциальных встреч. На дальнем стуле сидел новый фюрер Гюнтер Ягер, отсветы мерцающего света фонарей падали на его светлые волосы. Увидев старого друга, он поднялся и раскрыл объятия, тут же опустив левую руку и протягивая правую.

— Как хорошо, что вы приехали, Ханс.

— Я просил об этой встрече, Гюнтер.

— Чушь. Вам ни о чем не надо просить, просто скажите, что вам нужно? Садитесь, садитесь. Могу я предложить вам что-нибудь, может быть, выпить?

— Нет, спасибо. Хочу поскорее вернуться в Нюрнберг. Мой телефон просто разрывается от неперехваченных звонков.

— Неперехваченных?.. Ах да, скремблеры.

— Вот именно. У вас такие же.

— Правда?

— Может, каналы другие, но все, что я узнал, вы тоже должны знать.

— Понятно, согласен, так что за срочность, доктор?

— Что вам известно о последних событиях в Париже?

— Все, я полагаю.

— Герхард Крёгер?

— Застрелен американцами во время стычки в отеле «Интерконтиненталь». Тем лучше, ему вообще незачем было ехать в Париж.

— Он считал святым долгом выполнить свою миссию.

— Какую?

— Убить проникшего в долину офицера ЦРУ Гарри Лэтема, которого он сам и разоблачил.

— Мы найдем американца, хотя это и не важно, — сказал Ягер. — Долина больше не существует.

— Но вы уверены, что Крёгер мертв?

— Так сказано в отчете, посланном нашим посольством в боннскую разведку. Это всем известно в тех кругах, хотя они и прячут информацию, чтобы нас не засветить.

— Доклад, который, если я не ошибаюсь, вышел из недр американского посольства.

— Видимо. Им известно, что Крёгер наш человек... они не могут этого не знать. Этот тупица стал стрелять вокруг, думая, что убьет этого Лэтема. Однако американцы ничего не узнали — он умер по пути в посольство.

— Понятно, — сказал Ханс Траупман, меняя позу. Он лишь изредка глядел на Гюнтера Ягера, будто ему не хотелось приковывать к себе взор нового фюрера. — А наш зонненкинд, Жанин Клуниц, жена американского посла?

— Ну, чтоб узнать о случившемся с ней, и информаторы наши не нужны, Ханс. Об этом писали газеты в Европе, Америке — повсюду, и есть свидетели. Она чудом избежала засады израильских экстремистов, охотившихся за Кортлендом из-за недовольства якобы проарабским Госдепартаментом. Ее ранили, и, к несчастью, наш зонненкинд Клуниц выжила. Через день-два, заверили меня, она умрет.

— И наконец, Гюнтер... mein Fuhrer...

— Я уже говорил, Ханс, между нами это лишнее.

— Для меня не лишнее. Вы гораздо значительнее, чем был гангстер из Мюнхена. Вы высокообразованный человек, исторически и идеологически оправданная фигура, вызванная к жизни ситуацией, сложившейся не только в Германии, но и во всех странах. Калеки от рождения, низшие расы и посредственности повсюду занимают влиятельные посты в правительствах, и вы как никто иной понимаете — эту разрушительную тенденцию надо остановить. Вы можете этого добиться...

— Спасибо, Ханс, но вы сказали «и наконец» — что наконец?

— Да этот Лэтем, глубоко засекреченный офицер ЦРУ, который проник в долину и был разоблачен Герхардом Крёгером...

— Что он?

— Лэтем еще жив. Он хитрее, чем мы думали.

— Он же человек, Ханс. Всего лишь плоть, кровь и сердце, которое можно остановить — пробить пулей или ножом. Я отправил две команды блицкригеров в Париж с этим заданием. Они не провалят операцию. Не посмеют.

— А женщина, с которой он живет?

— Эта шлюха де Фрис? — спросил новый фюрер. — Ее надо убить вместе с ним — или лучше до него. Ее внезапная смерть лишит его силы, он станет более уязвимым, наделает ошибок... Ради этого вы и приехали, Ханс?

— Нет, Гюнтер, — сказал Траупман, встав со стула и шагая между тенью и светом двух фонарей. — Я приехал сказать вам правду — правду, как я ее понял из своих собственных источников.

— Собственныхисточников?

— Они не отличаются от ваших, уверяю вас, но я старый человек, поднаторевший в болтах и гайках хирургии. И слишком часто пациенты ходят вокруг да около своих симптомов, опасаясь услышать безнадежный диагноз. В конце концов обретаешь умение распознавать частичный самообман, неправду.

— Нельзя ли пояснее.

— Хорошо, и у меня есть подтверждение того, что я скажу. Герхард Крёгер не умер. Я подозреваю, что он жив и его держат в американском посольстве.

— Что? -Ягер вскочил со стула.

— Я послал своего человека в отель «Интерконтиненталь» с официальными французскими документами, естественно, чтоб он расспросил клерков-свидетелей. Они все говорят по-английски и сказали, что ясно слышали, как один из охранников на балконе крикнул, что «маньяка» ранили в ноги и он еще жив. Его увезли на «скорой помощи». Повторяю, он еще жив.

— Боже мои!

—Дальше. Мои люди опросили свидетелей нападения на американское посольство, когда посла тяжело ранили, и жена его вроде бы выжила. Эти свидетели никак не могли взять в толк последующие сообщения по телевидению и в газетах. Они рассказали нашим людям, что у женщины грудь и лицо являли собой сплошное месиво... «Как же она могла выжить?» — недоумевали они.

— Значит, наши люди свою работу сделали. Она мертва.

— Почему тогда это хранится в тайне? Почему?

—Да все из-за этого проклятого Лэтема! — воскликнул Ягер, и его ледяные глаза снова наполнились ненавистью. — Он пытается провести нас, заманить в ловушку.

— Вы его знаете?

—Нет, конечно. Я знаю таких, как он. Всех их шлюхи испортили.

— Вы еезнаете?

— Да нет же, Господи! Но еще со времен легионов фараонов шлюхи всегда портили армии. Они едут следом в своих крытых экипажах, истощая силу солдат ради нескольких мгновений неземного удовольствия. Шлюхи!

—Суждение верное, Гюнтер, и я его не оспариваю, однако оно не очень-то связано с тем, о чем я говорю.

— Тогда о чем же вы, Ханс? Вы утверждаете, будто на самом деле все не так, как мне доложили, а я отвечаю — вы, возможно, правы, наши враги пытаются расставить нам ловушки — так же, как и мы им. Что тут нового — лишь то, что мы выигрываем. Оцените обстановку, дружище. Американцы, французы и англичане находят нас везде и нигде не находят. В Вашингтоне под подозрением сенаторы и конгрессмены; в Париже двадцать семь членов палаты депутатов подделывают под нас законы, и глава Второго бюро у нас в кармане. В Лондоне потеха: находят нерасторопного советника министерства иностранных дел и не замечают первого помощника министра, которого так бесит иммиграция чернокожих, что он сам мог бы написать «Майн кампф».

Ягер замолчал, поднялся со стула. Он стоял на вымощенном плитами дворике, глядя через цветочную изгородь на спокойные воды Рейна. — И при всем этом наша работа в менее крупных масштабах впечатляет еще больше. Один американский политик как-то сказал: «Вся политика делается на местах», и он был прав. Адольф Гитлер это понимал, потому и получил рейхстаг. Натравить одну расу на другую, одну этническую группу на другую, один экономический класс на другой, из которого первый вроде бы все соки выжал, и тем самым вызвать хаос, где и образуется вакуум власти. Он проделывал это в каждом городе — в Мюнхене, Штутгарте, Нюрнберге, Мангейме; солдаты везде распространяли слухи, сеяли недовольство. Наконец, он ринулся в политическийБерлин и взял его, у него бы это не получилось без неустойчивой, но подкрепляющей поддержки удаленных территорий.

— Браво,Гюнтер! — воскликнул Траупман, аплодируя ему. — Вы так четко, так объемно видите перспективы.

— Тогда что вас так беспокоит?

— То, о чем вы, может, и не знаете...

— Например?

— В Париже взяли живьем двух блицкригеров и переправили их в Вашингтон.

— Мне об этом не сообщили, -сказал Ягер ледяным тоном.

— Сейчас это уже не важно. Их застрелил в комплексе в Вирджинии наш агент в ЦРУ.

— Он кретин, канцелярская крыса! Мы платим ему двадцать тысяч американских долларов в год, чтобы он сообщал нам, чем занимаются другиеотделы.

— Теперь он просит двести тысяч за выполнение приказа, который, как он считает, был бы ему отдан, если б он стоял выше по служебной лестнице.

— Убейте его!

— Это не очень хорошая идея, Гюнтер. Сначала надо узнать, кому он мог рассказать о нас. Вы справедливо заметили, что он кретин, так он еще и хвастун.

— Свинья! — взревел Ягер, отворачиваясь от света фонарей.

— Эта свинья оказала нам значительную услугу, — добавил врач. — Мы еще потерпим его какое-то время, даже повысим. Придет время — сдадим ему другие карты, и он превратится в благодарного раба.

— Ах, дорогой Ханс, вы так мне нужны. Ваш ум точен, как рука хирурга. Если в моего предшественника окружало побольше таких, как вы, людей, он бы до сих пор отдавал приказы британскому парламенту.

— Раз вы так благожелательно настроены, я надеюсь, выслушаете меня, Гюнтер.

Траупман прошелся по патио, двое мужчин оказались лицом к лицу в мерцающих тенях.

— Когда я вас не слушал, мой старый друг и наставник? Вы мой Альберт Шпеер, только вместо точного аналитического ума архитектора у вас точный аналитический ум хирурга. Гитлер совершил ошибку, отказавшись в конце концов от Шпеера, уступая прихотям Геринга и Бормана. Я такой ошибки никогда не совершу. В чем дело, Ханс?

— Вы были правы, когда говорили, что мы выигрываем битву нервов у наших врагов. Вы также точно заметили, что в определенных местах, особенно в Соединенных Штатах, наши зонненкинды проявили себя наилучшим образом, сея раскол и недовольство.

— Я поражен своими собственными оценками ситуации, — прервал его Ягер с улыбкой.

— В том-то и дело, Гюнтер, это всего лишь оценки, основанные на последней информации... Однако ситуация может измениться — и измениться быстро. Именно сейчас мы, возможно, достигли кульминации нашего стратегического успеха.

— Почему кульминации?

— Потому что нам расставляют слишком много ловушек, о которых мы не подозреваем. Возможно, мы никогда не окажемся в таком выгодном положении, как сейчас.

— Значит, вы хотите сказать: «Завоевывайте Англию сейчас, mein Fuhrer, не медлите»? — опять прервал его Ягер.

— "Водяная молния", конечно, — сказал Траупман. — Надо с ней поспешить. Найдено шесть планеров «Мессершмитт МЕ-323», их ремонтируют. Следует без промедления нанести удар, как можно скорее отравить резервуары Вашингтона, Лондона, Парижа — вскоре будет подготовлен наш летный состав. Когда начнется паника, правительства будут парализованы, наши люди повсюду займут влиятельные посты, придут к власти.

* * *

Женщину вынесли на носилках из американского посольства на виду у прохожих, спешивших на авеню Габриель. Тело ее было накрыто простыней и легким хлопчатобумажным одеялом; длинные темные волосы рассыпались по маленькой белой подушке, лицо закрывала кислородная маска, а глаза защищал от парижского солнца серый шелк. Слухи распространялись быстро, чему способствовали мелькавшие в собравшейся толпе несколько атташе посольства, тихо отвечавшие на вопросы.

— Это жена посла, — сказала одна из женщин по-французски. — Так сказал американец, я слышала. Бедняжка, она пострадала вчера вечером во время этой жуткой перестрелки.

— Сколько можно терпеть эту преступность! — возмутился мужчина в очках. — Нам надо вернуть гильотину!

— Куда ее везут? — спросила другая женщина, морщась от чужой боли.

— В больницу «Хертфорд» в Леваллуа-Перре.

— Правда? Но ее ведь называют английской больницей.

— Там, говорят, для ее ран самое современное оборудование.

— Кто это сказал? — вмешался в разговор возмущенный француз.

— Да вон тот здоровый парень... где же он? Только что был здесь, это он и сказал.

— Она сильно пострадала? — спросила молоденькая девушка с книгами в рюкзаке, вцепившись в руку своего спутника, юного студента.

— Я слышал, один американец говорил, ее ранение очень болезненное, но для жизни не опасное, — ответил еще один француз, секретарь или скромный администратор с большим коричневым пакетом под мышкой. — Пробито легкое, ей трудно дышать. На ней кислородная маска. Как жаль!

— Жаль, что американцы вмешиваются не в свое дело, — сказал студент. — Ей всего лишь трудно дышать, а кого-нибудь из нас, кто серьезно болен, отпихивают в сторону, чтоб создать ей все условия.

— Антуан, как ты можешь?

— Запросто. Я же изучаю историю.

— Пес ты неблагодарный! — закричал пожилой мужчина с небольшим военным крестом на отвороте пиджака. — Я воевал вместе с американцами и вошел с ними в Париж. Они спасли наш город!

— Сами по себе, солдат? Не думаю... Пошли, Миньон, отсюда.

— Антуан, ну ты даешь! Твой радикализм не просто устарел, это занудство.

— Маленький трахальщик, — сказал старый солдат, обращаясь ко всем сразу. — Это слово я, кстати, узнал от американцев.

* * *

А в посольстве, в кабинете Стэнли Витковски, напротив стола полковника сидел, сгорбившись, безутешный Клод Моро.

— К счастью, — сказал он устало, — мне деньги не нужны, я никогда не смогу потратить то, что есть, в Париже или даже во Франции.

— О чем вы? — спросил Стэнли, закуривая кубинскую сигару с довольным выражением лица.

— Если вы не знаете, полковник, тогда, как говорят в американской армии, вас нужно «с позором выгнать из-за физической и моральной непригодности».

— Почему? С головой у меня все в порядке, и я занимаюсь тем, в чем совсем неплохо разбираюсь.

— Господи, Стэнли, я солгал своему Бюро, спешно собранному комитету палаты депутатов, прессе,самому президенту!Я фактически поклялся, что мадам Кортленд выжила, не умерла, ее прекрасно подлечили в вашей клинике!

— Но вы же не были под присягой, Клод.

— Merde! Вы с ума сошли!

— Черта с два! Мы ее накрыли и внесли сюда, прежде чем кто-то сообразил, что эта сука мертва.

— А это сработает, Стэнли?

— Пока да... Послушайте, Клод, я просто пытаюсь вызвать замешательство. Лэтем, за которым охотятся нацисты, как раз тот, кого они убили, но они об этом не знают, поэтому направляются за вторым, и мы их ждем. А сучка посла не менее важна для них, может, еще важнее, поскольку они вычислили, что нам известно, кто она такая. В конце концов, граф Страсбургский не от столбняка же хотел ей прививку сделать. Немного удачи да чуть-чуть вашей выдумки — и наша шарада окупится...

— Выдумки? — задохнулся Моро, прерывая его. — Вы хоть представляете, что я наделал? Ясоврал президенту Франции! Нет мне больше веры!

— Черт, дайте разумное объяснение. Вы сделали это для его собственного блага. У вас были основания полагать, что его кабинет прослушивается.

— Абсурд!Как раз Второе бюро и отвечает за то, чтоб он не прослушивался.

— Хорошо, это не пойдет, — согласился Витковски. — А как насчет проверки благонадежности его главных помощников?

— Мы это проделали самым тщательным образом несколько месяцев назад. Однако в вашей идее увильнуть от прямого ответа что-то есть.

— Для блага самого президента, — прервал его полковник, глубоко и с удовольствием затягиваясь сигарой.

— Да, точно. О чем он не знает, за то не отвечает, а мы имеем дело с психопатами, с убийцами-фанатиками.

— Не улавливаю связи, Клод, но начало положено. Кстати, спасибо за подкрепление в больнице. Кроме двух сержантов и капитана, мои пехотинцы не сильны во французском.

— Ваш капитан приезжал сюда по студенческому обмену. У одного сержанта родители-французы, он выучил наш язык еще до английского, а знания второго сводятся к непристойностям и умению договориться с проститутками.

— Отлично! Нацисты — это сама непристойность, так что он отлично подходит.

— Как держится наша стенографистка, изображающая мадам Кортленд?

— Как заряженное ружье, — сказал полковник.

— Это опасно.

— Знаете ли, она — еврейка из Нью-Йорка и ненавидит нацистов. Ее дедушку с бабушкой отправили в газовую камеру в Берген-Бельзене.

— Странно, правда? Дру Лэтем как-то сказал: «Что пошло по кругу, по нему и вернется». Это очень верно в человеческом плане.

— Верно то, что, когда какой-нибудь нацистский гад заявится за новой миссис Кортленд, а это обязательно будет, мы его прижмем и расколем.

— Я уже говорил, Стэнли, сомневаюсь, чтоб кто-нибудь заявился. Нацисты не дураки. Они почувствуют ловушку.

— Я это учитываю, но ставлю на человеческую натуру. Когда ставка так высока — как-никак у нас живой зонненкинд, — все средства хороши. Эти подонки не могут себе позволить отказаться.

— Надеюсь, вы правы, Стэнли... Как ваш коллега, спорщик Дру Лэтем, относится к такому сценарию?

— Нормально. Мы устроили выборочную утечку информации, что он полковник Уэбстер для посольских, даже для антинейцев, хотя они явно уже это знают. Теперь вы сделаете то же самое. А еще мы переводим де Фрис сюда, в посольство, ее квартиру будут охранять пехотинцы.

— Удивительно, что она так быстро согласилась, — сказал Моро. — Эта женщина способна на разные уловки, но я уверен, она его действительно любит, и, учитывая ее прошлое, едва ли по своей воле оставила бы при таких обстоятельствах.

— Она еще не знает, — сказал Витковски. — Мы переправим ее сегодня вечером.

* * *

Был ранний вечер, дни в Париже становились короче. Карин де Фрис сидела в кресле у окна, тусклый мягкий свет от напольной лампы подсвечивал ее длинные темные волосы, бросая мягкие тени на красивое лицо.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросила она, свирепо глядя на Лэтема, который опять был в военной форме, только китель висел на стуле.

— Конечно, — ответил он. — Я приманка.

— Ты — покойник!

— Черта с два. По крайней мере, перевес на моей стороне, иначе б я на это не пошел.

— Почему?Потому что полковник так сказал?.. Неужели не понимаешь, Дру, когда требуется сказать «задание выполнено» — ты всего лишь фактор Х или Y, статья расхода? Может, Витковски тебе и друг, но не обманывай себя — он профессионал. На первом месте операция! Зачем, ты думаешь, он настаивает, чтоб ты носил эту проклятую форму?

—Да знаю я, вычислил, что это часть уравнения. Но они дают мне бронежилет и китель побольше или как его там; не голым же они меня посылают. И еще, не говори Стэнли, как часто я не ношуэто мерзкое обмундирование, он обидится... Интересно, что за бронежилет он мне пришлет?

— Убийцы целятся не в тело, дорогой мой, а в голову через телескопический прицел.

— Все забываю, ты же в этом разбираешься.

— К счастью, да, потому я и хочу, чтоб ты послал к черту нашего общего друга Стэнли.

— Не могу.

— Почему?Он может послать «подсадную утку», чего проще? Но не тебя!

— Кого-то другого? Может, того, у кого есть брат, фермер в Айдахо или автомеханик в Джерси-Сити? А мне-то как с этим жить дальше?

— А я не могу жить без тебя! -крикнула Карин, бросаясь из кресла в его объятия. — Никогда, никогдане думала, что скажу такое кому-нибудь, но я серьезно, Дру Лэтем. Бог знает почему, но ты как будто продолжение того молодого человека, за которого я много лет назад вышла замуж, только без уродливости, без ненависти. Можешь презирать меня за эти слова, милый, но я просто обязана это сказать.

— Разве я могу тебя презирать? — спокойно сказал Дру, обнимая ее. — Мы нужны друг другу по разным причинам, и нам еще долгие годы не нужно в них разбираться. — Он откинул ее голову и посмотрел в глаза. — Может, отложим до того, когда станем старенькими и будем дни напролет сидеть в качалках и смотреть на воду?

— Или на горы. Люблю горы.

— Это мы обсудим.

В дверь номера постучали.

— Черт, — сказал, отпуская ее, Дру. — Где список кодов по времени?

— Прикрепила к стене в прихожей. Увидишь. Ясно. Сколько сейчас?

— Где-то 7.30. Смена в восемь.

— Ктотам?

— Bonney rabbitte, — раздался за дверью голос мсье Фрака.

— Детский сад какой-то, — сказал Лэтем, открывая дверь.

— Пора, мсье.

— Да, знаю. Через пару минут, о'кей?

— Certainement, — сказал Фрак, а Дру закрыл дверь и повернулся к Карин.

— Ты уезжаешь, подруга.

— Что?

— Что слышала. Тебя переводят в посольство.

— Что?.. Почему?

—Ты сотрудница американского посольства, и решено, что твоя работа с секретной информацией — достаточное основание, чтоб тебе ничего не угрожало и тебя не подставили.

— О чем ты?

— Я должен действовать в одиночку, Карин.

— Не позволю! Я нужнатебе!

— Извини. Или ты сама пойдешь, или мсье Фрик и Фрак сделают тебе укол и унесут.

— Как ты можешь, Дру?

— Запросто. Ты мне нужна живая, чтоб мы могли сидеть в тех самых качалках в Колорадо и глядеть на горы. Пойдет?

— Мерзавец!

— Я и не говорил, что я само совершенство. Лишь для тебя такой.

* * *

Агенты Второго бюро проводили Карин вниз на лифте, уверив ее, что вещи возьмут из отеля и доставят в посольство в течение часа. Она нехотя смирилась с обстоятельствами; дверь лифта открылась, и они вышли в фойе. Тут же подошли еще двое людей из Второго бюро, четверо агентов кивнули друг другу, и мсье Фрик и Фрак быстро пошли обратно к лифту.

— Держитесь между нами, пожалуйста, мадам, — сказал коренастый бородатый мужчина, встав справа от Карин. — Машина сразу слева от входа, за освещенным навесом.

— Надеюсь, вы понимаете, я еду не по своей воле.

— Директор Моро не посвящает нас в каждое задание, мадам, — сказал гладко выбритый офицер Второго бюро. — Нам просто надо проследить, чтоб вы благополучно добрались отсюда до американского посольства.

— Я могла и такси взять.

— Лично я рад, — сказал, улыбаясь, бородатый агент, — что вам не разрешили, только без обид. Мы с женой должны были обедать у ее родителей. Представляете, четырнадцать лет прошло, у них трое внуков, а они все еще не уверены, подходящий ли я муж для их дочери?

— А что говорит их дочь?

— У нее скоро будет еще один ребенок, мадам.

— Думаю, этим все сказано, мсье. — Карин слегка улыбнулась. Они втроем подошли к стеклянным дверям. Оказавшись на тротуаре, быстро свернули влево подальше от двойного ряда лампочек под темно-красным навесом. В относительной темноте два агента Второго бюро провели Карин тридцать футов по улице сквозь толпы гуляющих на рю де-Лешель к бронированному автомобилю Второго бюро, стоявшему у знака «Стоянка запрещена». Бородач открыл ей дверцу, ближнюю к обочине, и, улыбаясь, показал рукой на сиденье.

В это мгновение раздался щелчок; левый висок агента разорвало, и оттуда, куда вошла пуля, хлынула кровь. В тот же миг второй сопровождавший с гортанным криком выгнулся назад, выпучив глаза и широко открыв рот, когда из его спины вырвали нож с длинным лезвием. Оба свалились на тротуар; де Фрис завизжала, но рот ее зажала сильная рука, ее грубо толкнули в автомобиль, за ней прыгнул нападавший и пихнул ее на заднее сиденье. Несколькими секундами позже открылась противоположная дверца, и в машину запрыгнул второй убийца, держа в правой руке окровавленный нож; стекавшая с него кровь была такого же темно-красного цвета, как навес в отеле.

— Los schnell! — крикнул он.

Машина рванула с места и мгновенно влилась в поток на улице. Убирая свою паучью лапу с лица Карин, первый убийца сказал:

— Крик не поможет. Только попробуйте — на щеках шрамы будут.

— Willkommen, Frau de Vries, — сказал человек за рулем, слегка повернув голову и отпихивая скрюченный труп водителя на соседнем сиденье. — Вы, похоже, решили присоединиться к мужу. Так оно и будет, если откажетесь с нами сотрудничать.

— Вы убили этих двух людей, — прошептала Карин, во рту пересохло, голос срывался.

— Мы — спасители новой Германии, — сказал водитель. — Делаем то, что нам надо.

— Как вы меня нашли?

— Очень просто. У вас есть враги там, где вы думаете, у вас друзья.

— Американцы?

— И они тоже. А еще англичане и французы.

— Что вы собираетесь со мной сделать?

— От вас зависит. Можете присоединиться к своему когда-то прославленному мужу Фредерику де Фрису или к нам. Мы знаем, что вы товар.

— Я просто хочу разыскать своего когда-то прославленного мужа, вы тоже это знаете.

— Вы несете чушь, фрау де Фрис. В машине воцарилось молчание.

Глава 30

Под звуки радио, заглушавшие грохот транспорта, Лэтем примерил бронежилет, надел сверху офицерский китель большего размера, удивляясь, что ему довольно удобно. Он то и дело посматривал на телефон, не понимая, почему не звонит Карин; она обещала связаться с ним, как только поселится в посольстве. Уехала она уже два часа назад, багаж тут же отправили следом. Сам того не замечая, он качал головой и посмеивался, представляя себе ее встречу с Витковски. Как же она его будет ругать полковника, а то даже и орать на него, что он разрешил Дру действовать в одиночку. Бедный Стош: при всей своей грубоватой внешности он вряд ли готов к бешеной атаке будущей жены офицера отдела консульских операций. Дру даже пожалел полковника: он смог выиграть схватку, только отдав официальный приказ, а радости в этом мало. На стороне же Карин была любовь — то чувство, которое испытали и Стэнли, и посол Кортленд и которое они потеряли из-за своей правительственной карьеры.

Лэтем подошел к большому зеркалу в коридоре и стал себя разглядывать. Бронежилет придавал ему более внушительный вид, напоминая о тех днях, когда он выходил на лед в зелено-белой форме Канады, а силовые приемы и броски шайбы были важней всего на свете — каким смешным это казалось сейчас... «Хватит ждать!» — сказал он себе, подошел к столу и поднял трубку. Когда он набирал номер, в дверь постучали. Он бросил трубку, подошел к двери, посмотрел на список кодов и спросил:

— Кто там?

— Витковски, — прозвучало в ответ.

— Код?

— Какой, к черту, код, это я.

— Надо сказать «Добрый король Венселас», идиот.

— Открывай, пока я не разнес замок: своим кольтом.

— Тогда это точно ты, кретин этакий, потому, что не знаешь, наверно, что от медного замка пуля может рикошетом попасть тебе в пузо.

— Если стрелять за скобу, не попадет, придурок. Открывай!

Контрастом залихватским оскорблениям были стоявшие на пороге со скорбными лицами сдержанные и серьезные Витковски и Моро.

— Нам надо поговорить, — сказал глава Второго бюро, заходя с полковником в номер. — Случилось нечто страшное.

— Карин! -взорвался Дру. — Она не позвонила... обещала позвонить уже час назад. Гдеона?

— Точно не знаем, но факты неутешительны, — ответил Моро.

— Какиефакты?

— Двух людей Моро убили у входа, — ответил Витковски. — Одного пулей в голову, другого ножом. Исчезла машина Бюро, и водитель скорее всего тоже мертв.

— Они везли ее в посольство! — заорал Лэтем. — Ее охраняли!

—Ее похитили, — спокойно сказал Моро, глядя прямо в глаза Лэтему.

— Они убьют ее! — крикнул Лэтем, резко повернувшись к стене и ударяя по ней кулаком.

— Сожалею, что такая угроза существует, — возразил ему глава Второго бюро, — но я скорблю по своим коллегам, поскольку двое из них уже умерли, даже, наверное, трое. Что касается Карин, ничто не говорит о том, что ее постигла та же участь, и я так думаю, она жива-живехонька.

— Как вы можете так говорить? — спросил Дру, резко поворачиваясь к Моро.

— Она представляет для них большую ценность как заложница, а не как труп. Им нужен человек по имени Гарри Лэтем, а это вы.

—И что?

— Они ее будут использовать как приманку для Гарри Лэтема; зачем — никто не знает, но им нужен ваш брат, а вы теперь он.

— Что будем делать?

— Ждать, хлопчик, — тихо сказал Витковски. — Мы оба знаем — в нашей работе это самое трудное. Если б они хотели убить Карин, ее тело лежало бы с двумя другими. А его нет. Будем ждать.

— Хорошо, хорошо! -воскликнул Дру, рванулся через комнату к столу и остановился, уперевшись в него руками. — Если так тому и быть, мне нужны имена всех, каждого, кому сказали, кто я и где я. Хочу знать о каждойутечке и где вы ее устроили.

— Что толку, mon ami? Такая утечка — как камешки, которые бросают в озеро — от них повсюду идут круги.

— Они нужны мне, вот и все!

— Ладно, я назову имена тех, кому сообщили мы, а Стэнли придется сказать о сотрудниках посольства.

— Пишите, — приказал Лэтем, рывком обогнув стол, выдвигая ящик и доставая бумагу. — Всех до единого.

* * *

— Мы им дали двести тридцать шесть имен с фотографиями, — сказал по телефону Уэсли Соренсону Нокс Тэлбот, директор ЦРУ.

— И что в ответ?

— Ничего конкретного, но кандидатуры есть. Нам повезло хотя бы, что семеро служащих видели этого «замдиректора Коннолли», однако только четверо видели его близко и могут описать.

— Как насчет кандидатур?

— Не слишком убедительно. С ума сойти, один свидетель указал на вашу фотографию среди восьми.

— Если этот мнимый Коннолли приблизительно моего возраста, это о чем-то говорит.

— Возраст! Мы разъяснили, что кем бы он ни был, внешность свою изменил кардинально, волосы скорее всего были не его, а цвет глаз поменял за счет контактных линз — обычные уловки.

— Кроме одной, Нокс. Он мог выглядеть старше, но не моложе, иначе бы показался нелепым.

— То-то и странно, Уэс. Все свидетели говорят фактически одно и то же. Что этот Коннолли такой обычный, что и описывать нечего, — я, конечно, подсократил их многословие.

— Понятно. А как он был одет?

— Прямо по старым инструкциям Управления. Темный костюм, белая рубашка, школьный галстук в полоску, коричневые ботинки на шнурках. Да, еще легкий плащ, короткий, свободный. Женщина, сидевшая за стойкой, говорит, такой носит ее знакомый офицер, типа дождевика.

— А лицо?

— Ничего примечательного, самое обыкновенное. Ни усов, ни бороды, лишь бледная кожа, никаких особых примет, но в очень толстых очках, слишком толстых, я в сказал.

— Сколько у вас кандидатур?

— Исключая очевидные, вроде вас, двадцать четыре.

— А если никого не исключать?

— Пятьдесят одна.

— Взглянуть можно?

— Двадцать четыре снимка уже на пути к вам, остальные вышлю моментально. Или ваш все-таки убрать? Вы ведь у нас не работаете.

— А зачем его включили?

— Извращенное чувство юмора, надо полагать. Как я частенько говорю коллеге из Администрации Адаму Боллинджеру, иногда посмеешься и тут же видишь перспективы.

— Согласен, дружище, но мне не до смеха. Новости из Парижа слышали?

— За последние сутки нет.

— Так вот. Исчезла Карин де Фрис. Нацисты похитили.

— О Боже!

— Он явно не с нами, когда нужен.

— Что говорит Витковски?

— Беспокоится за Лэтема. Говорит, Дру вел себя так, будто подчинился начальству, но Стэнли уверен — он только делал вид.

— Как это?

— Потребовал, чтоб ему дали имена тех, кому специально сообщили, кто и где он.

— Разумная просьба, я считаю. Приманка-то он.

— Вы не расслышали, Нокс. Я сказал «потребовал», и Стэнли утверждает, будто Лэтем дал понять, что иначе выходит из игры.

— Я все равно не понимаю, почему это делает его неуправляемым.

— Мы с вами давно женились, вот и не помним. Он влюблен,друг мой. Может, это случилось с ним несколько позже, чем обычно, но, видимо, впервые. У него отняли женщину, а он безумно отважен, как профессионал, отсюда и смертельная опасность. В его возрасте часто возникает обманное ощущение неуязвимости. Он хочет ее вернуть.

— Понятно, Уэс. Что нам делать?

— Пусть сначала предпримет что-то и тем самым даст нам повод одолеть его.

— Одолеть?..

— Если не запереть в комнате с резиновыми стенами, то хотя бы убрать из Парижа. Что толку, если приманка станет охотником?

— Я так понял, за ним; следят, охраняют.

— За его братом Гарри тоже следили, а он сбежал из долины Братства. Не стоит недооценивать гены Лэтемов. Правда, Витковски и Моро не из тех, кто осторожничает, подавляя бунт.

— Довольно расплывчато, но надо думать, это должно вселить в нас уверенность.

— Хотелось бы, черт возьми, — сказал Соренсон.

* * *

В свете настольной лампы Дру изучал имена. В списке возможной утечки информации Витковски привел семь фамилий, включая антинейцев, а Моро — девять, трое из них — члены палаты депутатов на Кэ-д'Орсей. Глава Второго бюро считал, что они далеко справа от основного политического течения — словом, фашисты. В списке Стэнли было несколько сплетников-атташе, прозванных им «перевертышами» за то, что большую часть времени они проводили не на работе, а угождая влиятельным французским бизнесменам; двое секретарей, чьи отлучки наводили на мысль об алкоголизме; и отец Манфред Ньюмен из «Мезон руж» антинейцев. В списке Моро помимо деятелей с Кэ-д'Орсей были платные осведомители, чья преданность определялась исключительно деньгами, идеология и мораль для них не существовали.

Для начала Лэтем исключил осведомителей Моро — к ним у него доступа не было — и двух депутатов, с третьим он встречался на дипломатических приемах. Он позвонит ему и попытается разобраться. Со списком Витковски было легче: пятерых — случайных знакомых в посольстве — он видел и знал по имени. На оставшихся двух женщин, подозреваемых в пьянстве, он мог, так сказать, обрушиться точно гром среди ясного неба. Нужны номера телефонов.

— Стэнли, я рад, что ты задержался на работе, потому что ты тут кое-что упустил в своем списке.

— О чем ты, черт возьми? — пробурчал рассерженный Витковски. — Это те, кого мы использовали для явной утечки.

— Мы? Кто еще? Кто устраивал утечку?

— Мой секретарь, она пришла со мной из старого Г-2, бывший сержант, я сделал ее лейтенантом перед тем, как она уволилась.

— Она? Женщина?

—Армейской закалки. Муж был артиллеристом, пока не вышел в отставку в пятьдесят три года. Дети все военные.

— Чем она сейчас занимается?

— Играет в гольф, ходит по музеям и до сих пор берет уроки французского. Никак не освоит язык.

— Тогда ее телефон мне не нужен, зато нужны все остальные. Домашние телефоны, включая антинейцев из «Мезон руж».

— Понятно, из чего ты исходишь. Сейчас компьютер выдаст. С Клодом Моро было труднее. Он находился дома и спорил с сыном о политике.

— Эта современная молодежь, она ничего не понимает! — посетовал глава Второго бюро.

— Я тоже, но мне нужны номера телефонов, если вы не хотите, чтоб я погрузил ваших охранников в глубокий сон.

— Как вы смеете!

— Запросто. Я могу.

— Mon Dien, Стэнли прав, вы невыносимы! Хорошо, я дам телефон в Бюро. Позвоните через пять минут — получите что хотите.

— "Хочу" не то слово, Клод. Они позарез нужны мне.

Через одиннадцать минут Лэтем проставил телефонные номера против имен в обоих списках и стал звонить, каждый раз произнося по сути те же слова: «Это полковник Уэбстер, я полагаю, вы знаете, кто я на самом деле. Меня беспокоит, что об этом стало известно, мы узнали — утечка информации произошла через вас. Что вы на это скажете, пока есть возможность сказать».

Каждый ответ был вариацией на одну и ту же тему. Взрыв негодования, все до одного предложили даже проконтролировать все их звонки с работы и из дома; некоторые изъявили желание проверить их на детекторе лжи. Когда с ними было покончено, остался только святоша антинеец из «Мезон руж».

— Отца Ньюмена, пожалуйста.

— Он служит вечерню, его нельзя беспокоить.

— А вы побеспокойте. Дело чрезвычайной важности, прямо связанное с вашей безопасностью.

— Mein Gott, не знаю, что и делать. Святой отец такой ревностный служитель церкви. А вы не могли бы перезвонить минут через двадцать?

— К этому времени Красный дом могут взорвать, и все погибнут.

— Ой, сейчас я его позову!

Когда отец Манфред Ньюмен наконец подошел к телефону, он взорвался:

— Что за глупость? Я делаю Божье дело, а вы меня отрываете от молящихся.

— Я скрываюсь под именем полковника Уэбстера, но вам известно, кто я, святой отец.

— Конечно, известно! Как и многим другим.

— Вот как? Я просто в шоке, ибо полагал, что это информация для очень узкого круга, совершенно секретная.

— Ну, как я подозреваю, многие об этом знают. Так что как там насчет бомбы у нас?

— Может, я ее и кину, если не ответите на мой вопрос. Я жил у вас, не забывайте, и сейчас готов на все.

— Как вы можете? Антинейцы позаботились о вас, мы дали вам пристанище в трудную минуту.

— И отказались принять меня обратно, хотя необходимость не исчезла.

— Это было коллективное решение, принятое из соображений нашей собственной безопасности.

— Так не пойдет, святой отец. У нас ведь один враг, верно?

— Не шутите с нами, герр Лэтем. Мы знаем, где вы, а наши машины постоянно курсируют по городу.

— Скажите, вы знаете, где Карин де Фрис?

— Фрауде Фрис?.. Наша коллега?

— Она исчезла. Ее похитили.

— Только не это? Это неправильно!..

—Ага, как это у вас вырвалось, святоша несчастный. А что правильно?..Значит, враг у нас все-таки разный?

— Неправда!Я от всего отказался ради...

— Вы сейчас от последнего откажетесь, если не скажете, кому рассказали обо мне, — прервал его Лэтем. — Немедленно!

—Бог свидетель, только нашему осведомителю в посольстве... и еще одному человеку.

— Сначала осведомитель. Ктоэто?

— Секретарь, женщина по фамилии Крэнстон, она нуждается в Божьей помощи.

— Насколько хорошо вы ее знаете?

— Мы разговариваем, встречаемся, а плоть слаба, сын мой. Я несовершенен, да простит меня Господь.

— А второй? Кто это?

— У нас доверительные отношения, было бы кощунственно их нарушить.

— А если я выдам «Мезон руж» да еще освещу вход парочкой гранат?

— Вы не посмеете!

—Еще как посмею. Я офицер Четыре Ноль отдела консульских операций, и в моем багаже есть такие трюки, о которых блицкригеры даже не подозревают. Имя!

—Он тоже в прошлом священник. Теперь это старый человек, но в молодости был талантливым дешифровальщиком в отделе французской разведки, преобразованном во Второе бюро. Его и сейчас высоко ценит секретная служба, часто обращаются к нему. Его фамилия Лаволетт, Антуан Лаволетт.

— Вы сказали, он бывший священник, так почему же считаете кощунством сказать мне его фамилию?

— Да потому, черт возьми, что я обращаюсь к нему за религиозным советом, а не из-за политики! У меня проблема, сходная с той, что встала перед ним много лет назад, но моя гораздо более непростительна, поскольку это порочное пристрастие не ограничивается одной женщиной. Я несовершенный человек и недостоин святой церкви. Что я еще могу сказать?

— Возможно, много чего, я дам вам знать. Кстати, святой отец, что «неправильного» в том, что Карин похитили?

— Потому что это глупо, вот и все! — рявкнул священник.

— На чьей жевы все-таки стороне. Господи?

— Надо ли так поминать имя Господне?

— Смотря о чем речь. Хватит о пустяках. Так почему похитить ее было неправильно и глупо?

— Если рассуждать эгоистично, это вполне могло бы скомпрометировать нашу операцию здесь. Допустим, они задались целью убить ее, тогда убейтеи предоставьте Господу Богу! Но похитить и не представить доказательств смерти — значит вызвать море крови — ее все будут искать, как вы сейчас. Даже наш штаб могут раскрыть, а то и уничтожить, как вы только что угрожали сделать своими гранатами и бомбами. Я прошу вас, ради всего святого, не выдавайте нас и где мы находимся.

— Вы назвали мне два имени, так что я уж постараюсь, но на первом месте Карин де Фрис — это всё, что я могу обещать.

Лэтем повесил трубку, его тянуло тут же позвонить Моро и задать несколько колких вопросов о бывшем отце Антуане Лаволетте, выдающемся дешифровальщике в отставке. Потом он передумал — глава Второго бюро был помешан на контроле за действиями, особенно что касается действий Дру Лэтема. Моро, безусловно, вмешается, сам позвонит священнику и перехватит инициативу. Нет, так не пойдет. Этого Лаволетта нужно загнать в угол, удивить, заставить в шоке выдать все, о чем он знает, или даже не подозревает, что знает, чтобы он назвал еще одно имя или имена. То же касается и этой Крэнстон, Филлис Крэнстон, сбившейся с пути секретарши одного атташе среднего уровня, которая значилась в списке «перевертышей» Витковски, может, поэтому ее и не увольняли.

Прежде всего главная задача — выбраться из отеля. Каждый час, каждая минута, проведенная здесь, потеряна для его поисков Карин.

Блондином, по словам Карин, он стал благодаря осветляющей краске в сочетании с оттеночной, или как ее там, и она утверждала, что с помощью изрядной порции шампуня и некоего тюбика, который закрашивает седины, он может вернуть себе естественный цвет волос или похожий на прежний. Карин положила чудодейственный тюбик в аптечку, а он переложил его в ящик столика в спальне, чтобы она не убрала. Тюбик был на месте.

Через полчаса, разогнав клубы пара в ванной, обнаженный Лэтем брызгал водой на зеркало, чтобы разглядеть собственное изображение. Теперь его волосы приобрели странный темно-коричневый цвет с каштановым отливом, но уже не были светлыми. Он таки забросил шайбу прямо между ног вратаря!

Теперь предстояло разобраться с мсье Фриком и Фраком, а точнее, с теми, кто их сейчас сменил. А смена уже другая, Карин говорила. Он знал всех охранников, но лучше других Фрика и Фрака, и сомневался, что они расскажут о своем конфузе из-за названного пароля — как американец в одиночку разоружил офицера Второго бюро, вырвал оружие и нанес болезненный удар в пах.

— Mon Dien, fermej la bouche![116]

Дру вытащил из шкафа и ящиков стола свою вторую форму — все, что предписывалось носить атташе посольства: серые брюки, темный блейзер, белая рубашка и строгий галстук в полоску со сдержанным рисунком дозволялся только для неофициальных приемов вечером. Его порадовало, что считающийся пуленепробиваемым жилет удобен, плотно прилегает, но не сковывает движений. Полностью одевшись и упаковав чемодан, он открыл дверь, вышел в коридор и остановился, ожидая реакции. И тут же у лифта появился охранник, одновременно из полумрака с противоположной стороны возник его коллега.

— S'il vous plait, — начал Лэтем на худшем французском, чем мог, — voulez vous venir ici...[117]

— En anglais, monsiuer[118]! — крикнул человек у лифта. — Мы поймем.

— Огромное спасибо, премного благодарен. Не мог бы кто-либо из вас помочь мне? Я только что получил сообщение по телефону и постарался записать слова, это адрес, я думаю, но звонивший человек не знал английского.

— Пойди ты, Пьер, — сказал по-французски охранник из противоположного конца. — А я останусь.

— Хорошо, — ответил второй, выходя из ниши у лифта. — В Америке что, кроме английского другим языкам не учат?

— Разве римляне учили французский?

— Им не надо было, вот и весь ответ. — Первый охранник вошел в номер Лэтема, Дру последовал за ним и закрыл дверь. — Где эта записка, мсье?

— Там, на столе, — сказал Лэтем, идя за французом. — Бумага с текстом прямо в центре, я развернул ее, чтоб вам удобно было прочитать.

Охранник взял листок бумаги со странными словами, записанными на слух. В это время Лэтем, проводя прием айкидо, поднял руки ладонями под углом вниз, и на плечи охранника обрушилось два молота — тот сразу потерял сознание. Это был ошеломительный удар, болезненный, но не травмирующий. Дру оттащил тело в спальню, сдернул простыни с кровати и разорвал их на длинные узкие ленты. Через девяносто секунд охранник лежал на матраце лицом вниз, руки и ноги были привязаны к столбикам кровати, а рот закрывала тонкая полоска ткани, позволяющая вдыхать и выдыхать.

Схватив разорванные простыни, Лэтем выбежал из спальни, захлопнув за собой дверь, бросил их на стул и открыл дверь в коридор. Спокойно вышел и обратился ко второму охраннику, которого было едва видно в полумраке:

— Ваш коллега говорит, ему нужно срочно переговорить с вами, прежде чем звонить этому, как его... Монтро или Моно?

— Monsieur le directeur?

— Да, ему. Говорит, то что я записал — это фантастик.

—Пустите! — промчавшись по коридору, заорал второй охранник и ворвался в номер. — Где?..

Рубящий удар айкидо по шее прервал его вопрос, под ребра воткнулись два пальца, и от этих болевых приемов он временно задохнулся и потерял сознание, но опять-таки без ущерба для здоровья. Дру затащил его на диван и проделал то же, что и с первым офицером Второго бюро, но с необходимыми вариациями. Охранник ничком лежал на подушках с вытянутыми конечностями, привязанными к ножкам дивана, с завязанным ртом, но голова была развернута, чтобы ему можно было дышать. Последнее, что сделал Лэтем, — это выдернул из розеток телефоны в обеих комнатах. Теперь ему ничто не мешало начать розыск.

Глава 31

Он поднялся по ступенькам дома Филлис Крэнстон на рю Павэ, вошел в вестибюль и нажал на кнопку ее квартиры. Никто не ответил, он продолжал звонить, думая, что она может быть в ступоре, если Витковски прав. Дру уже готов был сдаться, когда из коридора появилась тучная пожилая женщина, она заметила, на какую кнопку он жмет, и заговорила с ним по-французски:

— Вам нужна Бабочка?

— Я вас не понимаю.

— Ah, Americain. Вы ужасно говорите по-французски, — добавила она по-английски. — Я была самой несчастной женщиной в Париже, когда ваши аэродромы перевели из Франции.

— Вы знаете мисс Крэнстон?

— Кто ее здесь не знает? Она такая милая, а когда-то была хорошенькой, как и я. Впрочем, с какой стати я должна вам что-то еще рассказывать?

— Мне нужно с ней поговорить, это срочно.

— Потому что вы возбуждены, так ведь? Я вот что вам скажу: может, у нее и есть пагубное пристрастие, но она не шлюха.

— А я вовсе и не шлюху ищу, мадам. Я пытаюсь найти человека, который может срочно дать мне информацию, и этот человек. — Филлис Крэнстон.

— Хм, — задумчиво произнесла женщина, изучая Дру. — Вы не затем ищете ее, чтоб обмануть? Если да, то знайте — друзья в этом доме защитят ее. Я уже сказала, она милая, добрая, выручает людей, которым нужна помощь. Мы здесь не бедные, но многие на грани из-за всех этих налогов и высоких цен. А у Бабочки хватает американских денег, и она никогда не просит вернуть долг. В свободные дни присматривает за детьми, чтоб их матери могли работать. Вам не удастся навредить ей, во всяком случае не здесь.

— Не собираюсь я ей вредить, вашей матери Терезе. Я же сказал, мне нужно получить у нее нужную информацию.

— Не упоминайте при мне catholique, мсье. Я сама католичка; но мы сказали этому мерзкому священнику, чтоб держался от нее подальше!

«Вот это удача!» — подумал Лэтем. И, напустив на лицо недоумевающее выражение, спросил:

— Священнику?

— Он обманул ее, и сейчас продолжает обманывать!

— Каким образом?

— Он приходит по ночам, а отпущение грехов у него между ног.

— И она принимает его?

— У нее нет выбора — он ее духовник.

— Сукин сын!Слушайте, мне необходимоее найти. Я разговаривал с этим священником, он назвал мне ее имя. Понимаете, он мог сказать ей нечто такое, чего не должен был говорить.

— Кто вы такой?

— Тот, кто — хотите верьте, хотите нет — борется за Францию не меньше, чем за свою страну. Мадам, нацисты, проклятие нацисты снова начинают маршировать по всей Европе! Знаю, это звучит мелодраматично, но так оно и есть.

— Ребенком я видела, как они казнили людей на площадях, — прошептала старуха, морщины ее обозначились резче. — Они опять могут это сделать?

— До этого далеко, но остановить их надо сейчас.

— А при чем тут наша Бабочка?

— Ей дали информацию, которой она могла по неведению поделиться с кем-то еще. А может, и не по неведению. Большего сказать не могу. Если ее здесь нет, то где она?

— Я только что собиралась послать вас в «Труа Куронн», в кафе на этой улице, но уже за полночь и идти туда нет необходимости. Она прямо позади вас, наш сосед мсье дю Буа помогает ей подняться по ступенькам. Ясно, что у нее за болезнь — пьет много. Ей хочется забыться, мсье, и вино помогает.

— А почему ей хочется забыться?

— Это не мое дело, а если о чем и знаю — держу при себе. Мы здесь опекаем нашу Бабочку.

— Вы не проводите меня в ее квартиру — сами убедитесь, и вы и мсье дю Буа, что я не сделаю ей ничего плохого? Я просто хочу задать несколько вопросов.

— Наедине вы с ней не останетесь, уверяю вас. Никаких переодетых священников!

* * *

Филлис Крэнстон была невысокой женщиной лет сорока пяти — пятидесяти, крепкого, даже атлетического телосложения. Хотя она нетвердо держалась на ногах, передвигалась уверенно, с вызовом, одновременно поддаваясь и сопротивляясь состоянию опьянения.

— Кофе кто-нибудь сделает? — потребовала она с сильным, в нос, акцентом американки со Среднего Запада, рухнув на стул в дальнем конце комнаты. Сосед дю Буа стоял рядом с ней.

— Он уже на плите. Бабочка, не волнуйся, — сказала старушка из вестибюля.

— А это что за тип? — спросила Крэнстон, показывая на Лэтема.

— Американец, моя милая, знает того мерзкого священника, от которого мы советовали тебе держаться подальше.

— Это свинья отпускает грехи таким шлюхам, как я, потому что только такие женщины ему и достаются! Этот ублюдок что, один из них? Пришел облегчиться?

— Уж в священники я меньше всего гожусь, — тихо и спокойно произнес Лэтем. — А что касается сексуального удовлетворения, я очень привязан к одной леди, которая об этом и заботится и с которой я надеюсь остаться на всю жизнь с благословения церкви или без оного.

— Боже мой, да ты настоящий обыватель! Откуда ты, парень?

— Из Коннектикута. А вы? Индиана или Огайо, а может быть, север Миссури?

— О, ты почти попал, красавчик. Я девочка из Сент-Луиса, родилась и выросла в провинции — какая скука, да?

— Откуда я знаю?

— А как ты узнал, что я из этой части добрых старых Штатов?

— По акценту. Меня учили различать его.

— Серьезно?.. О, спасибо за кофе, Элоиз. — Секретарь посольства взяла кружку и сделала несколько глотков, кивая после каждого. — Ты, наверно, думаешь, я законченная неудачница? — продолжала она, глядя на Лэтема, и вдруг резко выпрямилась, уставившись на него: — Подожди-ка, я тебя знаю! Тыофицер К.О.!

— Правильно, Филлис!

— Какого черта ты тут делаешь?

— Отец Манфред Ньюмен сообщил мне ваше имя.

— Этот идиот! Чтоб меня уволили?

— Не вижу причин, Филлис...

— Тогда почему ты здесь?

— Из-за отца Ньюмена. Он же сказал вам, не правда ли, кто такой полковник Уэбстер? Что это засекреченный американский разведчик из посольства, который уходит в подполье под другим именем, изменив внешность. Сказал, так ведь?

— Бог ты мой, да из него такое дерьмо поперло — любой нужник был бы мал. С ним всегда так, особенно когда до того возбудится, что, мне кажется, у меня задница треснет. Будто Господа Бога изображает — рассказывает тайны, которые только Ему известны, а когда кончает, то схватит меня за лицо и говорит, гореть мне в геенне огненной, если повторю кому, что он сказал.

— Почему же вы сейчас мне рассказываете?

— Почему? -Филлис Крэнстон сделала большой глоток кофе и ответила просто: — Потому что друзья тут объяснили мне, какая я дура. Я хороший человек... как вас там?.. и у меня есть проблема, о которой знают только здесь, в округе. Так что идите к черту.

— Помимо очевидного, в чем проблема, Филлис?

— Я отвечу за нее, господин American, — сказала старуха. — Это двуязычное дитя родителей-французов потеряло мужа и троих детей во время наводнения на Среднем Западе в девяносто первом году. Обезумевшая река у их дома уничтожила все. Она одна выжила, цеплялась за камни, пока ее не спасли. Почему, вы думаете, она присматривает за детьми когда только можно?

— Мне надо задать еще один вопрос, единственный.

— Какой, мистер Лэтем — вас ведь так зовут? — спросила Филлис Крэнстон, выпрямляясь на стуле, уже скорее усталая, чем пьяная.

— После того, как отец Ньюмен сказал вам, кто я, кому сказали вы?

— Попробую вспомнить... Да, в страшном похмелье я сказала Бобби Дурбейну из центра связи и стенографистке из машинописного бюро — я ее почти не знаю, даже имени не помню.

— Спасибо, — сказал Лэтем. — Спокойной ночи, Филлис.

* * *

Озадаченный услышанным, Дру спустился по ступенькам дома на рю Павэ. Он понятия не имел, кто эта стенографистка, но ее статус не предполагал особого влияния. А вот Бобби Дурбейн это удар. Бобби Дурбейн, рабочая лошадка из центра связи, старый знаток радиоэфира — человек, который всего несколько дней назад поддерживал связь с Дру через свою таинственную вещательную сеть и послал за ним посольскую машину, чтобы спасти от нападения нацистов. Нет, это выше его понимания. Дурбейн — тихоня, аскет, интеллектуал, ломавший голову над мудреными кроссвордами и шарадами, столь великодушный к своей команде, что часто вызывался работать в ночную смену, чтобы подчиненные смогли отдохнуть от ежедневных перегрузок.

Или был еще один Роберт Дурбейн, гораздо более скрытный? Он выбирал безлюдное ночное время, чтобы послать в эфир свои сообщения тем, кто настраивался на его засекреченные частоты и читал коды. И почему посольские машины со всей их огневой мощью прибыли лишь через минуту после того, как лимузин нацистов завернул на улицу, веером рассыпая пули и убив нациста Це-двенадцать? Не Бобби ли Дурбейн отрежиссировал предстоящее кровопролитие, предупредив сначала нацистов? Эти вопросы требуют ответов, и еще надо разыскать неизвестную стенографистку посольства. С этим, впрочем, можно подождать до утра, теперь пора заняться консультантом отца Ньюмена, Антуаном Лаволеттом, бывшим священником и отставным шифровальщиком разведки.

Адрес Лэтем без труда нашел в телефонной книге. Пройдя два дома, он нашел свободное такси. Был почти час ночи — самое время, решил он, предстать перед пожилым отцом Лаволеттом, священником без сутаны, владевшим тайнами, которые, быть может, придется из него вытягивать.

Дом на набережной Гренель оказался солидным трехэтажным зданием из белого камня со свежевыкрашенными зелеными деревянными дощечками, точно сошел с полотна Мондриана. Владелец тоже должен был быть солидным, по крайней мере по доходам, поскольку этот район соперничал с авеню Монтень по высшему разряду состоятельности; он был не просто для богатых, а для очень богатых. Бывший шифровальщик и служитель церкви явно преуспел в этом материальном мире.

Дру поднялся по ступенькам к зеленой лакированной двери. Надраенная медь звонка и дверной ручки сияла в свете уличных фонарей. Он позвонил и стал ждать, было двадцать шесть минут второго ночи. В 1.29 дверь открыла изумленная женщина в халате, ей было, наверно, под сорок, светло-коричневые волосы спутались во сне.

— Господи, что вам нужно в такой час? — спросила она по-французски. — В доме все спят.

— Vous parlez anglais?[119]— спросил Лэтем, вытаскивая свое окаймленное черным удостоверение — документ, который и успокаивал, и смущал.

— Un peu[120], — нервно ответила женщина, судя по всему домоправительница.

— Мне необходимо увидеться с мсье Лаволеттом. Дело чрезвычайной важности, до утра ждать нельзя.

— Подождите снаружи, я позову Мажу.

— Он и есть мсье Лаволетт?

— Нет, он шофер патрона... кроме всего остального. Он говорит по-английски лучше. Ждите снаружи.

Дверь захлопнулась, вытеснив Дру на небольшое кирпичное крыльцо. Утешало лишь то, что женщина включила свет у входа. Через несколько минут дверь снова открылась, и в проеме показался крупный мужчина, тоже в халате, широколицый, грудь и плечи его годились для полузащитника, которому под форму не потребовалось бы подкладывать много ваты. Помимо угрожающих размеров Лэтем разглядел оттопыренный карман халата; из разреза вверху явственно виднелся черный ствол пистолета.

— Какое у вас дело к патрону, мсье? — спросил мужчина на удивление приятным голосом.

— Правительственное, — ответил Дру, опять протягивая удостоверение. — О нем я могу сказать только самому мсье Лаволетту.

Шофер взял удостоверение и стал изучать его в свете, падавшем из фойе.

— Американского правительства?

— Отдел разведки, я работаю со Вторым бюро.

— А, Второе бюро. Сервис этранже, секретный отдел Сюртэ и теперь американцы. Когда вы оставите patron в покое?

— Он человек большого ума и опыта, а срочных дел всегда хватает.

— Он к тому же старый человек, ему нужно больше отдыхать, особенно теперь, после смерти жены. Он много часов проводит на коленях в часовне, разговаривая с ней и обращаясь к Богу.

— Все равно мне необходимо с ним увидеться. Он бы сам этого захотел. Его друг может попасть в беду из-за события, которое касается правительств Франции и Соединенных Штатов.

— Вы всегда вопите «срочно», а когда вам пойдут навстречу, сидите с этой информацией неделями, месяцами, даже годами.

— Откуда вы знаете?

— Потому что много лет работал на вас, вот и все. Скажите, почему я должен вам верить?

— Потому, черт возьми, что я здесь! В час тридцать ночи!

— А почему не в 8.30 или 9.30, чтобы патрон смог выспаться? — Вопрос прозвучал невинно, в голосе шофера не было никакой угрозы.

— Ну ладно, у меня уже челюсти сводит. Вам не приходит в голову, что я бы тоже предпочел быть дома с женой и тремя ребятишками?

Эту ложь прервал громкий звук. Здоровяк инстинктивно оглянулся, и дверь приоткрылась, за ней виднелось фойе и длинный коридор с небольшой решетчатой дверью из меди в конце; через несколько секунд показался миниатюрный лифт.

— Гюго! — раздался слабый голос седого человека в лифте. — В чем дело, Гюго? Я услышал звонок, а потом какой-то спор на английском.

— Вам бы следовало закрыть свою дверь, патрон. Тогда в вас не разбудили.

— Ладно, ладно, вы слишком уж меня бережете. Помогите-ка мне выбраться из этой проклятой штуки, я все равно не спал.

— Но Анна говорила, вы плохо ели, а потом провели на коленях два часа в часовне.

— Ради благой цели, сын мой, — сказал бывший отец Антуан Лаволетт. Поднявшись при помощи Гюго со стула, он осторожно ступил в коридор. Он был как тростинка в своем халате в красную полоску, выше 180, но худой, почти истощенный. У него были точеные черты лица готического святого — орлиный нос, строгие брови и широко открытые глаза.

— Уверен, Бог слышит мои молитвы. Я сказал Ему, раз это Он все создал, то Он и отвечает за мои чувства к жене. Я даже побранил Его, подчеркнул, что ни Его сын, ни Священное Писание никогда не запрещали священнику жениться.

— Уверен, Он услышал вас, патрон.

— Надеюсь, а если нет, то я погромче пожалуюсь, что у меня постоянно болят колени. Интересно, есть ли у Господа нашего колени, которые должны сгибаться. Да, конечно, есть, мы же созданы по его образу и подобию — это, возможно, было большой ошибкой.

Старик остановился перед Лэтемом, который теперь стоял в коридоре.

— Ну, так кто ж у нас здесь? Это вы врываетесь к людям по ночам?

— Да, сэр. Моя фамилия Лэтем, я из американского посольства, офицер отдела консульских операций Соединенных Штатов. Ваш шофер все еще держит мое удостоверение.

— Бога ради, верните его, Гюго, вы с этой чепухой уже покончили, — дал указание бывший священник, он вдруг содрогнулся, голова его затряслась.

— С какой чепухой, сэр? — спросил Дру.

— Мой друг Гюго в молодости служил в преторианской охране, набранной из Иностранного легиона и посланной в Сайгон. Вы его там забыли, так он сам выбрался.

— Он очень хорошо говорит по-английски.

— Еще бы, Гюго был офицером по особым поручениям у американцев.

— Никогда не слышал, чтоб в Сайгоне была какая-то преторианская охрана или французские офицеры.

— "Преторианская охрана" — эвфемизм для отрядов смертников, а об этой операции вы много еще чего не слышали. Людям свойственно так быстро обо всем забывать. Американцы платили в десять раз больше, чем можно заработать в легионе тем, кто доставлял данные из-за линии фронта. А правящая верхушка в Юго-Восточной Азии знала французский гораздо лучше английского... Так зачем вы пришли?

— Из-за отца Манфреда Ньюмена.

— Понятно, — сказал Лаволетт, глядя прямо в глаза Лэтему, они были с ним одного роста. — Проводите нас в библиотеку, Гюго, и возьмите у мсье Лэтема оружие, держите его у себя, пока мы не закончим.

— Да, патрон.

Шофер протянул Лэтему удостоверение, одновременно показывая ему правой рукой, чтобы тот отдал ему пистолет. Заметив, что взгляд Гюго направлен на слегка оттопыренный слева пиджак, Лэтем медленно вынул оружие.

— Merci, monsieur, — сказал шофер, беря пистолет и возвращая Дру документы.

Он взял своего патрона под локоть и повел сквозь сводчатый проход в комнату с книжными шкафами вдоль стен, богато обставленную тяжелыми кожаными креслами и мраморными столами.

— Располагайтесь, мсье Лэтем, — сказал Лаволетт, садясь на стул с прямой спинкой и указывая Дру на стул напротив. — Выпить не хотите? Я непременно выпью. При разговоре в такой час не обойтись без вина, мне кажется.

— Я буду то же, что и вы.

— Из одной бутылки, разумеется, — улыбаясь, сказал бывший священник. — Два курвуазье, Гюго.

— Хороший выбор, — заметил Лэтем, оглядывая элегантную библиотеку с высоким потолком. — А здесь очень уютно.

— Я страстный читатель, это меня устраивает, — согласился Лаволетт. — Гости часто удивляются, когда спрашивают, прочитал ли я все тома, а я отвечаю: «По два-три раза».

— Сколько же вы прочитали!

— Доживете до моих лет, мсье Лэтем, и поймете, что слова намного постоянней, чем быстротечные телевизионные образы.

— Некоторые говорят, одна картинка стоит тысячи слов.

— Одна из десяти тысяч — возможно, не отрицаю. Однако привычное себя исчерпывает — в наших глазах даже картина.

— Не знаю. Я об этом не задумывался.

— У вас, наверно, не было времени. В вашем возрасте мне его всегда не хватало.

Появились рюмки с бренди, в каждой ровно по дюйму.

— Спасибо, Гюго, — продолжал отставной шифровальщик и бывший священник. — Будьте любезны, закройте двери и подождите в фойе.

— Хорошо, патрон, — сказал шофер, выходя из комнаты и закрывая тяжелые двойные двери.

— Ну так, Дру Лэтем, что вам обо мне известно? — резко спросил Лаволетт.

— Что вы отказались от сана ради брака, а в молодости были шифровальщиком во французской разведке. Кроме этого, фактически ничего. Только о Манфреде Ньюмене, конечно. Он говорил, вы помогаете ему с его проблемой.

— Ему в состоянии помочь только опытный психиатр, я умолял его обратиться к специалисту.

— Он говорил, вы даете ему религиозное утешение, поскольку у вас была та же проблема.

— Вот дерьмо собачье! Я полюбил одну-единственную женщину и был верен ей сорок лет. А Ньюмена тянет совокупляться со многими; избирательность для него — лишь результат времени, места и максимальной возможности. Я неоднократно умолял его обратиться за помощью, пока он себя не погубил... Вы пришли в столь поздний час, чтоб эторассказать?

— Вы же знаете, что нет. Для вас не секрет, почему я здесь, — видел выражение на вашем лице, когда сказал, кто я. Вы пытаетесь скрыть свою реакцию, но вас как будто в солнечное сплетение ударили. Ньюмен рассказал обо мне вам, а вы кому-то еще. Кому?

— Вы не понимаете, никому из вас не понять, — хрипло проговорил Лаволетт, тяжело дыша.

— Чего не понять?

— Они нам всем накинули петлю на шеи, не просто нам — сэтим можно было бы справиться, — но и другим,многим другим!

— Ньюмен ведь сказал вам, что полковник Уэбстер — это человек по фамилии Лэтем?

— Не сам. Я буквально выжал из него, я же знал ситуацию. Мне пришлосьэто сделать.

— Почему?

— Пожалейте меня, я старик, мне мало осталось. Не усложняйте мне жизнь.

— Вот что я вам скажу, святой отец: пусть оружие мое у вашего гориллы, но руки у меня не хуже пистолета. Что вы, черт возьми, сделали?

— Слушайте, сын мой. — Лаволетт в два глотка выпил бренди, голова его опять затряслась. — Моя жена была немкой. Мы познакомились, когда епархия после войны направила меня в церковь Святых Тайн в Мангейме. У нее было двое детей, муж — прежде он служил офицером в вермахте, а в ту пору управлял страховой компанией, — оскорблял ее. Мы полюбили друг друга, полюбили безумно, и я оставил церковь, чтобы не расставаться с ней до смерти. Швейцарский суд дал ей развод, но по германским законам дети остались у него... Они подросли, у них появились свои дети, а у тех — свои. Их всего шестнадцать в двух семьях по линии моей дорогой жены, а она была очень к ним привязана, и я тоже.

— Значит, она поддерживала с ними связь?

— Да. Мы переехали во Францию, где я основал свое дело при большой поддержке моих бывших коллег из разведки. Годы шли, дети часто приезжали к нам — сюда в Париж, а летом в наш дом в Ницце. Я полюбил их как родных.

— Удивляюсь, как это отец позволил им вообще видеться с матерью, — сказал Дру.

— Мне кажется, если его что и волновало, только расходы, а я их с удовольствием брал на себя. Он снова женился, у него родилось еще трое детей от второй жены. Первые двое, дети моей жены, были скорее препятствием к браку, я так думаю, напоминали ему о священнике, нарушившем обет безбрачия и перевернувшем жизнь германского бизнесмена. Жизнь офицера вермахта... Теперь вы понимаете?

— О Боже! -прошептал Лэтем, они опять пристально посмотрели друг другу в глаза. — Вы пошли на компромисс. Он остался нацистом.

— Вот именно, только это уже не важно — он умер несколько лет назад. Но оставил наследников — подарок, с готовностью принятый этим движением. Его собственные дети и их с моей женой дети — прекрасный способ посягательства на бывшего священника, когда-то высоко ценимого французской разведкой, да и сейчас ему доверяющей. Компромисс, а я лишь шахматная фигура. Представьте себе, мистер Лэтем, ваша жизнь против жизней шестнадцати невинных мужчин, женщин и детей — пешек фактически в смертельной игре, о которой они ничего не знают. Что в вы сделали на моем месте?

— Может, то же, что и вы, — признал Дру. — Так чтоже именно вы сделали? С кем вышли на связь?

— Их всех могут убить, понимаете?

— Не убьют, если все сделать правильно, а я уж постараюсь. Никто не знает, что я здесь, это уже плюс для вас. Рассказывайте!

— Есть один человек. Противно признаться, он тоже священник, но другой ветви церкви. Лютеранин, довольно молодой, около сорока, я бы сказал, или чуть старше. Он их руководитель здесь, в Париже, основной связной с нацистской верхушкой в Бонне и Берлине. Зовут его преподобный Вильгельм Кениг, приход у него в Нейи-сюр-Сен, это единственный лютеранский храм в том районе.

— Вы встречались с ним?

— Нет, никогда. Если нужно отправить ему какие-то бумаги, я посылаю прихожанина, якобы в интересах нашей христианской общины. Или очень старого, или очень молодого — кого интересуют только франки. Я, естественно, расспрашивал их и узнал, сколько ему примерно лет и как он выглядит.

— Опишите его.

— Небольшого роста, очень спортивен, мускулист. В подвале церкви у него гимнастический зал, где полно разных приспособлений для поднятия тяжестей. Там он и принимает послания — уже без воротничка, сидит обычно на стационарном велосипеде или на тренажере — явно, чтоб скрыть маленький рост.

— Это всего лишь предположения, разумеется.

— Я работал на французскую разведку, мсье, но чтоб узнать об этом, мне их подготовка не понадобилась. Я послал к нему с пакетом набожного двенадцатилетнего парнишку, так Кениг так разволновался, что вскочил с какого-то своего тренажера, и мальчик сказал мне: «Он не выше, чем я, святой отец, но. Господи, у него сплошные мускулы!»

— Тогда его нетрудно узнать, — сказал Лэтем, допивая бренди и вставая со стула. — У Кенига есть кодовое имя?

— Да, оно известно лишь пятерым людям во всей Франции. Геракл, сын Зевса в греческой мифологии.

— Спасибо, мсье Лаволетт, я постараюсь уберечь родственников вашей жены в Германии. Но, как я уже сказал одному человеку сегодня, это все, что я могу обещать. На первом месте совсем другой человек.

— Идите с Богом, сын мой. Многие считают, я утратил привилегию так говорить, но я знаю — Он не потерял веры в меня. Иногда этот мир бывает ужасен, и всем нам надо действовать, исходя из свободы воли, которую даровал нам Господь.

— С этим сценарием у меня свои проблемы, святой отец,но я не буду вас утруждать.

— Спасибо, Гюго вернет вам оружие и проводит.

— Последняя просьба. Можно?

— Смотря какая.

— Мне нужно веревки или проволоки метра три.

— Зачем?

— Пока не знаю. Просто, думаю, пригодится.

— В армии всегда пользовались непонятными нам средствами.

— Это из-за местности, — тихо сказал Дру. — Когда не знаешь, что впереди, пытаешься просчитать возможности. А их не так уж много.

— Гюго найдет, что вам нужно. Скажите, пусть посмотрит в кладовой.

* * *

Было десять минут четвертого ночи, когда Дру добрался до лютеранского храма в Нейи-сюр-Сен. Он отпустил такси и пошел к церкви, соединенной с домом пастора короткой внутренней колоннадой. Было темно, но чистое ночное небо, освещенное яркой парижской луной, четко обрисовывало два отдельных здания. Лэтем почти двадцать минут ходил вокруг, изучая каждое окно и двери на первом этаже, сосредоточившись на жилом помещении, где обитал нацистский лидер. В церковь легко было проникнуть, а в жилище нет: оно было окутано сетью проводов, повсюду виднелись металлические стержни сигнализации.

Сирена может вспугнуть нациста, обернуться самым отрицательным предостережением. У Дру был адрес и номер прихода. Он вынул из кармана пиджака портативный телефон, выданный Витковски, а потом тонкую записную книжку. Продумал, что скажет, прочитал номер и набрал его.

— Allo, allo, — отозвался на второй звонок высокий мужской голос.

— Я буду говорить по-английски, поскольку я зонненкинд, который родился и вырос в Америке...

— Что?

— Я летал на совещание в Берлин, и мне поручили связаться с Гераклом до возвращения в Нью-Йорк. Самолет задержался из-за погоды, а то я бы уже давно связался с вами. Через три часа я лечу в Штаты Нам надо встретиться. Сейчас же!

— Берлин... «Геракл»? Ктовы?

— Не люблю повторять. Я зонненкинд, фюрер зонненкиндов в Америке, и требую к себе уважения. Я должен передать вам информацию.

— Где вы?

— В десяти метрах от вашей двери.

— Mein Gott! Мне не говорили.

— Времени не было; обычными каналами воспользоваться было нельзя, потому что вы скомпрометированы.

— Не верю!

— Поверьте, иначе я свяжусь с Берлином, даже Бонном и получу другие распоряжения, тогда Геракл лишится своего поста. Спускайтесь через тридцать секунд, или я звоню в Берлин.

— Нет! Подождите! Я иду!

Не прошло и минуты, как на верхнем этаже, а потом внизу зажегся свет. Открылась дверь, и появился преподобный Вильгельм Кениг в пижаме с накинутой поверх шалью. Дру рассматривал его, стоя в тени на лужайке. Он действительно был маленького роста, но с массивными плечами и толстыми кривыми ногами, похожий на буль-мастифа. И как у огромного бульдога его большое лицо со вздернутым носом выражало вызов, будто он готов наброситься.

Лэтем вышел из тени лужайки на свет у входа в дом.

— Подойдите сюда, пожалуйста, Геракл. Поговорим на улице.

— Почему бы вам не зайти? Воздух прохладный, внутри намного уютней.

— Мне совсем не холодно, — сказал Дру. — На улице тепло и влажно.

— Однако куда лучше в помещении с кондиционером, не так ли?

— Я получил указание не вести разговоров в доме священника. Идея ясна?

— Подозреваете, что я запишу на пленку все, о чем мы говорим, и тем самым подставлю себя? -хрипло крикнул Кениг, выходя наружу.

— А других идей нет?

— Каких это?

— Ну, скажем, что дом прослушивается французами?

— Это невозможно! У нас постоянно работают устройства, которые бы это обнаружили.

— Новинки техники рождаются каждый день, преподобный отец. Лучше попробуйте угодить нашим начальникам в Берлине, даже если они и не правы. Честно говоря, это нужно нам обоим.

— Хорошо.

Кениг спустился на одну ступеньку, когда Дру его остановил:

— Подождите.

— Что такое?

— Выключите свет и закройте дверь. Не в наших интересах, чтоб остановилась патрульная машина.

— Это точно.

— Кто еще в доме?

— Мой помощник, его комнаты наверху, и две собаки, они на кухне, пока не позову.

— Вы можете отсюда выключить свет наверху?

— В коридоре да, но не в спальне.

— Выключите его тоже.

— Вы чрезмерно осторожны, герр зонненкинд.

— Результат подготовки, герр Геракл, сын Зевса. Священник зашел в дом, тут же погас основной свет вверху и внизу, и вдруг Кениг крикнул:

— Hunde! Aufruh![121]

Когда лидер нацистов снова показался в темном дверном проеме, луна высветила два других силуэта по бокам от него — приземистые, с большими головами и мощной грудью, на четырех, слегка кривых лапах. Псы преподобного весьма походили на самого священника; это были питбули.

— Это мои друзья, Доннер и Блитзен. Детям прихожан нравятся их имена. Собаки абсолютно безобидны, пока я не дам им особую команду. Ее я, естественно, продемонстрировать не могу — они разорвут вас на части.

— Берлину это бы не понравилось.

— Тогда не давайте мне повода, — продолжил Кениг, выходя на лужайку, его телохранители вперевалку шли рядом.

— И, пожалуйста, без комментариев, что владельцы похожи на собак или наоборот. Этого я уже наслушался.

— Не представляю почему. Вы немного повыше.

— Не смешно, зонненкинд, — сказал нацист, глядя снизу на Дру и поправляя широкую голубую шаль на плече, чтобы спрятать левую руку. Нетрудно было догадаться, что там у Кенига под шалью.

— Что это за информация из Берлина? Я, разумеется, запрошу подтверждение.

— Только не из дома, — твердо возразил Лэтем. — Спуститесь вниз по улице или еще лучше отправьтесь в другой район и звоните кому хотите, но не отсюда. У вас и так неприятностей хватает, не усугубляйте. Это дружеский совет.

— Так вы не шутите? Они считают, что при всех моих предостережениях я скомпрометирован?

— Конечно, Геракл.

— На каком основании?

— Прежде всего они хотят знать, у вас ли эта женщина.

— Де Фрис?

— Да, кажется, так, не уверен — связь была жуткой. Я должен перезвонить в Берлин в течение часа.

— Откуда они вообще могли узнать о ней? Мы еще не подали отчет! Ждем результатов.

— Полагаю, у них агенты во французской разведке, Сюртэ, во всяких таких организациях... Послушайте, Кениг, я ничего не хочу знать, что не по моей части, у меня своих забот в Штатах хватает. Просто отвечайте мне, чтоб я мог передать начальству. Эта женщина у вас?

— Разумеется.

— Вы ее не убили. — Лэтем утверждал, не спрашивал.

— Пока нет. Убьем через несколько, часов, если не дождемся результатов. Бросим тело у входа в американское посольство.

— Каких результатов? Мне не нужны подробности — просто обрисуйте ситуацию, чтоб они были довольны. Поверьте, это в ваших интересах.

— Хорошо. Рано утром наш отряд свяжется с ее любовником, с этим Лэтемом, и скажет: если он хочет видеть ее живой, пусть приходит на свидание в парк или к какому-нибудь памятнику, в общем, туда, где могут укрыться несколько наших лучших снайперов. Когда он придет, обоих изрешетят пулями.

— Где свидание?

— Решает отряд, не я. Понятия не имею.

— Где ее сейчас содержат?

— Какое Берлину до этого дело? — Неонацист вдруг прищурился, вопросительно уставившись на Дру. — Раньше они никогда не запрашивали тактическую информацию.

— Откуда я знаю, черт возьми?

Услышав повышенный тон, питбули устрашающе зарычали.

— Я просто повторяю то, что мне приказали узнать! Встревоженный Лэтем чувствовал, как по лицу струился пот. Выдержка,черт возьми, и еще раз выдержка!Еще немного осталось!

— Ладно. Почему бы и нет? — сказал низкорослый двуногий бульдог. — Поезд идет, и с расстояния в пятьсот миль его не остановить. Она на квартире на рю Лакост, дом 23.

— Номер квартиры?

— Отряд мне не сообщал. Она сдавалась, у них даже телефона нет. К утру они, естественно, исчезнут, а хозяин останется с платой за несколько месяцев и без жильцов.

"Шаг первый, -подумал Дру. — Шаг второй -избавиться от этих проклятых собак и остаться наедине с Кенигом".

— По-моему, это все, что требовалось Берлину, — сказал он.

— Ну, так какую информацию вы должны мне передать? — спросил нацист-лютеранин.

— Скорее приказ, чем информацию, — сказал Лэтем. — Вы должны временно прекратить деятельность, не отдавая и не получая ни от кого указаний. В нужное время Берлин с вами свяжется и прикажет возобновить операции. Более того, захотите получить подтверждение переданного мною приказа — делайте это на самом нижнем уровне, желательно через Испанию или Португалию.

— Безумие какое-то! — захлебнулся миниатюрный прелат, а собаки зарычали и одновременно щелкнули зубами. — Haltet! — заорал он, успокаивая животных. — Я самый законспирированный человек во Франции!

— Меня просили передать, что также думал некто по имени Андрэ, так теперь с ним покончено.

— Андрэ?

— Я же сказал — я не знаю, кто он и что все это значит.

— Mein Gott, Андрэ! — Голос нациста ослабел, лицо выражало смятение и страх. — Он был так хорошо замаскирован!

— Простите, не понял, ячейки в Америке не от всех требуют знания немецкого. В Берлине считают, он сделал ложный шаг.

— Его невозможно было обнаружить.

— Значит, возможно. Сказали, что он вернулся в Страсбург — кто его знает, где это.

— Страсбург?Так вы знаете.

— Ни черта я не знаю и знать не хочу. Мне бы добраться до Хитроу и сесть в самолет до Чикаго.

— Что я должен сделать?

— Я уже сказал, Геракл. Утром звоните своим связным в Испании или Португалии — по телефону подальше отсюда — получаете подтверждение моих приказов и действуете, как хочет Берлин. Куда уж яснее?

— Все так сложно...

— Сложно, черт возьми, — сказал Лэтем, беря Кенига под локоть, и тут же зарычали собаки. — Давайте загоните собак, я за вами следом. С вас выпивка хотя бы.

— Да, конечно... — Кениг отдал команду, и два питбуля бросились в открытую дверь. — Ну вот, герр зонненкинд, заходите.

— Сейчас, — сказал Дру, резко захлопывая дверь, и рванул нациста на себя. С его плеч упала голубая шаль, обнажая небольшой пистолет у него в левой руке. Прежде чем обескураженный Кениг смог среагировать, Лэтем схватился за оружие, выворачивая его против часовой стрелки в надежде, что у нациста или запястье треснет, или пистолет вывалится; кисть и в самом деле ослабла, пальцы Кенига растопырились от дикой боли. Дру схватил оружие и отбросил его в траву.

За этим последовало нечто похожее на смертельную схватку двух зверей в человеческом обличье, охваченных каждый своей страстью — один идеологической, другой глубоко личной. Кениг походил на шипящего атакующего кота со стремительными бросками и мощными лапами, Лэтем являл собой зверя покрупнее — рычащего волка с обнаженными клыками, бросавшегося на горло противника — в данном случае, на все, за что можно ухватиться, удержать и остановить. В конце концов, верх взял значительно превосходящий ростом и весом и слегка силой волк. Оба зверя, окровавленные, без сил, знали, кто выиграл схватку. Кениг лежал на земле, одна рука была сломана, другая растянута, а мышцы обеих ног частично парализованы. Лэтем с расцарапанными руками, с грудью и животом настолько измочаленными, что его подташнивало, навис над нацистом и плюнул ему в лицо.

Затем Дру нагнулся, вытащил из-за пояса моток веревки, которую ему дал Гюго, и стал связывать нацистского лидера, заводя ему руки и ноги за спину; при каждом сопротивлении веревки только затягивались туже. Закончив, Лэтем разорвал голубую шаль на ленты, как простыни в отеле «Нормандия», и вставил кляп псевдосвященнику. Взглянув на часы, он оттащил Кенига в кусты, точным ударом погрузил его в беспамятство, выхватил телефон и набрал номер Стэнли Витковски.

Глава 32

— Ты, сукин сын! — орал полковник. — Моро готов тебя пристрелить, и я его не виню.

— Значит, эти двое выбрались уже?

— Ты соображал, что делаешь? И вообще...

— Успокойся, тогда узнаешь.

— Мне успокоиться? Да, мне есть из-за чего успокоиться. Кортленда вызывают утром на Кэ-д'Орсей отдуваться за твои проделки; тебя же объявляют персоной нон грата и выдворяют из страны; иностранное правительство заявляет мне официальный протест, а ты говоришь мне «успокойся»?

— За этим стоит Моро?

— Не совсем он.

— Тогда справимся.

— Ты слушаешьили нет? Ты напал на двух агентов Второго бюро, оглушил, связал, как заложников продержал несколько часов без связи и тем самым прервал важнейшее расследование французскойразведки!

— Все так, Стэнли, но я добился прогресса, а Моро это нужно больше всего.

— Какого?..

— Пошли отряд морских пехотинцев в лютеранскую церковь в Нейи-сюр-Сен.

Лэтем дал Витковски адрес и рассказал про связанного Кенига в кустах.

— Он большая шишка у нацистов в Париже — важнее, чем граф Страсбург, мне кажется, «крыша» у него во всяком случае надежнее.

— Как ты его нашел?

— Некогда рассказывать. Позвони Моро, пусть пехотинцы заберут Кенига во Второе бюро. Передай Клоду: тут все достоверно.

— Ему будет мало избитого лютеранского священника. Господи, может, ты просто свихнулся, а его погонят с работы и по судам затаскают?

— Никоим образом. Кодовое имя Кенига — Геракл, что-то из мифологии.

— Из греческой мифологии? — прервал его полковник. — Геракл это сын Зевса, он прославился своими подвигами.

— Прекрасно, — весело сказал Дру. — Действуй, даю тебе не больше двух минут. А потом я хочу с тобой встретиться.

— Встретиться? Да я из тебя дух вышибу!

— Повремени с этим, Стэнли. Я знаю, где они держат Карин.

— Что?!

— Рю Лакост, 23, номер квартиры неизвестен, но ее только что сняли.

— Ты это из падре выжал?

— И без особого труда — он испугался.

— Он... что?

— Некогда,Стош! Пойти должны только ты и я. Если они почуют неладное или увидят хоть одну подозрительную машину у дома — убьют ее. Они и так собираются это сделать приблизительно через час, если не свяжутся со мной и не вытащат на встречу.

— Встретимся в сотне ярдов к востоку от здания между фонарями у самого темного подъезда или переулка.

— Спасибо, Стэнли, серьезно. Я знаю, когда к сольной операции нужно кого-то подключить, лучше тебя партнера не найти.

— У меня нет выбора. Ты в никак не мог выйти на Геракла, если в он был ненастоящим.

* * *

Карин де Фрис сидела со связанными сзади руками, а напротив нее на деревянном кухонном стуле, широко расставив ноги, закинув левую руку за спинку и небрежно держа в правой пистолет с большим цилиндром глушителя на стволе, развалился стройный широкоплечий убийца-нацист.

— Почему вы считаете, будто ваш муж жив, фрау де Фрис? — спросил нацист по-немецки. — А точнее, если уж пофантазировать и представить, что это и в самом деле так, с чего вы взяли, что нам это должно быть известно? Ведь, дорогая моя, его казнила Штази, об этом все знают.

— Возможно, и знают, но это ложь. Когда проживешь с человеком восемь лет, то легко узнаешь его голос, даже если он искажен или невнятен.

— Потрясающе. Вы слышали его голос?

— Дважды.

— В досье Штази все по-другому и очень достоверно, я бы сказал.

— В том-то и проблема, — холодно парировала Карин. — Уж слишком достоверно.

— Бессмыслица какая-то.

— Ничуть! Даже самые жестокие гестаповцы не описывали в деталях пытки и расстрел заключенных. Такие подробности противоречили их интересам.

— Меня тогда еще на свете не было.

— Меня тоже, но существуют документы. Может, вам стоит почитать.

— Я не нуждаюсь в ваших указаниях, мадам. А этот голос... Где вы его слышали?

— Как где? По телефону, естественно.

— По телефону? Он звонил вам?

— Не от своего имени, но с той самой руганью, которой я наслушалась за последний год нашего супружества, прежде чем его, как считается, казнила Штази.

— И вы, конечно, дали ему отпор?

— Он тогда вообще закричал, как маньяк. Мой муж серьезно болен, герр нацист.

— Принимаю такое обращение как комплимент, — сказал нацист, ухмыляясь и вращая пистолетом. — Почему вы говорите, ваш муж болен или, вернее, почему вы мне об этом рассказываете?

— Потому что, я думаю, он с вами заодно.

— С нами заодно? — недоверчиво переспросил немец. — Фредди де Ф., амстердамский провокатор, злейший враг нашего движения? Простите меня, фрау де Фрис, но это полная бессмыслица. Как такое могло бы произойти?

— Ему понравилось ненавидеть, а вы — олицетворение ненависти.

— Это выше моего понимания.

— Моего тоже, поскольку я не психолог, но знаю, что права. Его чувству ненависти больше некуда было деться, он не мог без него жить. Вы с ним что-то сделали — на этот счет у меня есть своя теория, но нет доказательств. Вы дали ему выход, выход его ненависти, восстановили его против всего, во что он верил...

— Хватит с меня этих глупостей. Вы действительно сумасшедшая.

— Нет, я в своем уме. Мне даже кажется, я знаю, как вы это сделали.

— Сделали что?

— Восстановили его против друзей, ваших врагов.

— Ну и как же мы сотворили это чудо?

— Вы сделали его зависимым от себя. В последние месяцы перемены в его настроении стали очень резкими... Он часто бывал в отъезде, как и я, но когда мы оказывались вместе, становился другим — то впадал в депрессию, то тут же в ярость. Бывали дни, когда он вел себя как ребенок — маленький мальчик, которому так хотелось игрушку, что, когда он ее не получал, выбегал из дома и пропадал где-то несколько часов. А потом возвращался, каялся, просил прощения за вои вспышки гнева.

— Мадам, -крикнул нацист, — я понятия не имею, о чем вы говорите!

— Наркотики, герр нацист, я говорю о наркотиках. Я считаю, вы снабжаете ими Фредерика, потому-то он и зависим от вас. Вы его, наверно, прячете где-то в горах, поддерживая пагубное пристрастие, с тем чтобы извлечь из него информацию при каждой операции, направленной против вас. А он кладезь секретов, хотя многое и забыл.

— Вы с ума сошли. Будь у нас такой человек, мы применили бы другие препараты, позволяющие вытянуть из него все секреты за несколько минут. Зачем же тратить время и деньги, продляя ему жизнь?

— Затем, что амитал и скополамин не вытянут секретов, которые человек уже не помнит.

— Так что толку от такого информатора?

— И ситуация и обстоятельства меняются. Вы сталкиваетесь с препятствием, будь то человек или стратегия, ставите его перед ним, и Память возвращается. Можно кого-то опознать, объяснить когда-то знакомую тактику.

— Господи, да вы начитались детективной литературы.

— Наш мир — ваш, а совсем недавно и мой — во многом основан на вымышленных предположениях.

— Хватит! Это слишком для меня заумно... Однако у меня есть вопрос, фрау де Фрис. Исходя из вымышленного предположения, как вы его называете, скажем, что вы, допустим, правы и мы держим вашего мужа в тех самых условиях. Почему вы так стремитесь его найти? Чтобы снова быть вместе?

— Этого бы мне хотелось меньше всего, герр нацист.

— Тогда почему?

— Считайте, я стремлюсь удовлетворить свое нездоровое любопытство, докопаться, что заставляет человека стать другим, не таким, как его знали? Как он уживается сам с собой? Если в это было в моих силах, я бы предпочла, чтобы он умер.

— Серьезное заявление, — сказал нацист и, откинувшись на спинку стула, шутя приставил дуло к своему виску. — Бах! Вы бы так сделали, если бы смогли?

— Вероятно.

— Ну, конечно! Вы же нашли себе другого! Офицера американской разведки, очень опытного засекреченного агента Центрального разведывательного управления по имени Гарри Лэтем.

Карин замерла, ее лицо застыло.

— Это к делу не относится, он не относится.

— Мы так не считаем, мадам. Вы любовники, мы это установили.

— Устанавливайте что хотите, от этого факты не меняются. Почему вы интересуетесь... Гарри Лэтемом?

— Вы осведомлены об этом не хуже, чем я. — Нацист ухмыльнулся и уперся каблуками в пол, оседлав стул — этакий смеющийся всадник на лошади. — Он слишком много о нас знает. Проник в наш бывший штаб в Хаусрюке, услышал и увидел то, чего не должен был ни слышать, ни видеть. Это всего лишь вопрос времени. Час-два — и он перестанет быть головной болью для нашего начальства. Мы исполним приказ неукоснительно, до мельчайших подробностей, даже выстрел будет в левую часть черепа. Видите, как мы точны? Никаких предположений и уж точно ничего вымышленного. Мы — реальность, а вы — вымысел. Вам нас не остановить.

— Почему в череп, почему в левую часть? — спросила де Фрис монотонным голосом, загипнотизированная словами нациста.

— Мы тоже удивились, а затем один из молодых новобранцев, парень очень образованный, нашел ответ. Это восходит к началу восемнадцатого века, когда приговоренных солдат казнил всего один офицер. Если приговоренный проявил доблесть в бою — ему стреляли в правый висок; если же он этого не заслужил — в левый, «sinistra» по-итальянски. «Sinister» — по-английски «зловещая». А Гарри Лэтем и есть зло. Теперь ясно?

— Какой-то варварский ритуал, — едва слышно произнесла Карин, неотрывно глядя на худого мускулистого убийцу.

— Ритуалы, дорогая леди — основа дисциплины. Чем они древнее, тем прочнее укоренились и тем больше их нужно почитать.

Из соседней комнаты послышался треск радиопомех, а затем приглушенный мужской голос, говоривший по-немецки. Голос смолк, и через минуту на пороге появился другой нацист, моложе собеседника де Фрис, но такой же худой и мускулистый.

— Это из Берлина, — сказал он. — Парижские власти ничего не знают, ничего не обнаружили, так что будем действовать по графику.

— Бесполезное сообщение. Как они могли что-нибудь обнаружить?..

— Ну, все-таки у «Нормандии» лежали тела...

— А на дне Сены — автомобиль Второго бюро. Ну и что?

— Сказали проследить, чтобы все... ну, вы меня понимаете — Винсенский замок, севернее Буа.

— Да, понимаю, вы Берлин имеете в виду. Что еще?

— Через час светает.

— Хельмут на месте?

— Да, и знает, что должен сказать.

— Пусть звонит через двадцать минут.

— Еще же темно будет.

— Знаю. Лучше заранее прибудем на место и разведаем.

— Вы, как всегда, прозорливы, сэр.

— Это я тоже знаю. Идите! -Когда второй нацист исчез, он повернулся к Карин. — Боюсь, мне придется заклеить вам рот, фрау де Фрис, и основательно. Потом я вас развяжу, и вы пойдете с нами.

— Куда вы меня ведете, если не на смерть?

— Не надо пессимизма. Убивать для нас не главное.

— Ну, конечно, а Гитлер и вовсе защищал евреев.

— С вами не соскучишься.

* * *

Лэтем встретился с Витковски приблизительно в восьмидесяти ярдах к востоку от дома номер 23 по рю Лакост в темном узком переулке.

— Хорошее местечко, — сказал Дру.

— Другого не было. Не знаю, кто оплачивает счета за электричество для огней большого города, но они наверняка ужасные люди.

— Кстати о свете, без него мы не узнаем, где квартира.

— Ничего подобного, — сказал полковник. — Она на пятом этаже, западный угол.

— Ты шутишь.

— Я не шучу, когда у меня под плащом два пистолета с глушителями, сделанными на заказ, четыре обоймы и укороченный «MAC-10».

— Как ты узнал?

— Благодари Моро, он все еще готов тебе голову оторвать, но посылку твою получил.

— Кенига?

— Правильно. Смешно, но на этого прелата есть досье в Сюртэ.

— Как на нациста?

— Нет, из-за пристрастия к мальчикам из церковного хора. Зарегистрировано пять анонимных жалоб.

— Ас квартирой что?

— Клод установил имя владельца дома, дальше все просто. Кто захочет связываться с агентством, которое может наслать на них налоговые службы и отделы здравоохранения?

— Стэнли, ты просто чудо.

— Не я, это все Моро. Однако есть уговор — ты должен извиниться перед его людьми, купить им очень дорогие подарки и угостить очень-очень дорогим обедом в «Тур д'аржан». С семьями.

— Так это ж двухмесячная зарплата!

— Я согласился от твоего имени... Так, теперь давай сообразим, как нам все это проделать без всякой поддержки.

— Сначала заходим, потом вверх по лестнице, — ответил Лэтем. — Очень тихо и осторожно.

— У них наверняка охрана на площадках. Лучше лифтом. Будем изображать пьяных и распевать что-нибудь вроде «Aupres de та Blonde»[122]— громко, но не очень.

— Неплохо, Стош.

— Я здесь крутился, когда ты еще под стол пешком ходил. Доезжаем до шестого или седьмого этажа и идем вниз. Но ты прав насчет того, чтоб тихо и осторожно — отдаю должное.

— Спасибо за комплимент. Занесу в свою характеристику.

— Если выкарабкаешься из этой передряги, она тебе понадобится быстрее, чем ты думаешь. Я подозреваю, Уэсли Соренсон не прочь отправить тебя на какую-нибудь заставу в Монголии. Пошли. Держись поближе к домам, с пятого этажа линия обзора отрицательная.

Лэтем и Витковски один за другим пробирались по рю Лакост, периодически прячась в дверных проемах, пока не дошли до дома № 23. Подъезд был без крыльца, они вошли в коридор, подергали закрытую дверь в фойе, затем принялись рассматривать список квартир и жильцов.

— Я знаю что делать, — сказал полковник, потянувшись к звонку квартиры на девятом этаже. Когда раздался удивленный сонный женский голос, он ответил на хорошем французском:

— Я капитан Луи д'Амбер из Сюртэ. Можете позвонить туда, они подтвердят, но время не терпит. У вас в здании опасный преступник, он может угрожать жильцам. Нам нужно войти и арестовать его. Давайте я вам сообщу номер телефона в Сюртэ, там подтвердят мои полномочия.

— Да не надо! — сказала женщина. — Сейчас преступность повсюду — бандиты, убийцы даже в наших домах!

Раздался щелчок, и Дру с Витковски оказались внутри. Лифт был слева; световое табло над дверью показывало, что кабина на четвертом этаже. Лэтем нажал кнопку, механизм тут же заработал. Когда открылись двери, засветилось табло внутри кабины — значит, кто-то на пятом этаже нажал красную кнопку спуска.

— Мы были первыми, — сказал Стэнли. — Жми на второй этаж.

— Это нацисты, -прошептал Дру. — Наверняка они.

— Кто же еще в такой-то час? Думаю, ты прав, — согласился полковник. — Тогда выйдем, спустимся по лестнице, отойдем подальше в коридор и проверим, не подводит ли нас чутье.

Так они и сделали. Бегом вернулись на первый этаж, притаились в конце фойе и увидели, как из открывшейся двери лифта вышла Карин де Фрис с заклеенным ртом в сопровождении троих мужчин в обычной гражданской одежде.

— Halt! — крикнул Витковски, одновременно с Лэтемом бросаясь вперед с оружием в вытянутых руках.

Находившийся дальше всех нацист развернулся, расстегивая кобуру. Раздался приглушенный выстрел пистолета полковника, человек снова развернулся, схватился за руку и упал.

— Легче, чем я думал, хлопчик, — констатировал Витковски, — эти суперарийцы не такие уж шустрые, как они думают.

— Nein! — завизжал явный главарь троицы, хватая Карин и прикрываясь ею, а затем выхватил пистолет. — Одно движение, и эта женщина умрет! -крикнул он, приставив оружие к правому виску де Фрис.

— Значит, я, наверно, проявила храбрость на поле боя, — холодно сказала Карин, содрав ленту с лица.

— Что?

— Вы ясно выразились, что вам нужно убить ГарриЛэтема, попав ему в левую сторону черепа. А ваш пистолет у меня справа.

— Halt's Maul![123]

— Я лишь радуюсь, что вы не считаете меня злом и не подумали, будто я струсила. По крайней мере, моя казнь будет почетной.

— Замолчите! -И нацист потащил ее к двери. — Бросайте оружие! — завопил он.

— Бросай, Стэнли, — сказал Дру.

— Естественно, — согласился полковник. И тут на лестнице раздался сердитый голос:

— Что за безобразие? — воскликнула на французском пожилая женщина в ночной рубашке, спускаясь по ступенькам. — Я плачу такие деньги за квартиру, хочу выспаться после работы в булочной и должна мириться с этим?

Благодаря неожиданному вмешательству Карин вырвалась из рук нациста, а Витковски выхватил из-под плаща второй пистолет. Когда де Фрис пригнулась, он дважды выстрелил — в лоб и в горло нациста.

— Mon Dieu! — закричала женщина и кинулась вверх по лестнице.

Лэтем подбежал к Карин и крепко сжал ее в объятиях.

— Со мной все в порядке, милый мой, все в порядке! — сказала она, увидев, как по его лицу текут слезы. — Бедняжка ты мой, — продолжала успокаивать она, — все кончилось, Дру.

— Черта с два! -завопил полковник, держа на прицеле оставшихся в живых противников.

Раненый им нацист поднимался с пола.

— Держите, — сказал Стэнли, поднимая с пола свой пистолет и пистолет Лэтема и протягивая один де Фрис. — Следите за этим подонком, который может ходить, я буду толкать второго мерзавца. А ты, хлопчик, возьми свой хитрый телефон и позвони Дурбейну в посольство! Пусть вышлет машину!

— Не могу, Стош.

— Почему, черт возьми?

— Он может быть одним из них.

* * *

В Вашингтоне была полночь. Уэсли Соренсон изучал материалы, присланные Ноксом Тэлботом из картотеки ЦРУ. Он уже много часов штудировал пятьдесят одно досье в поисках существенной информации, позволившей бы отделить одного подозреваемого от другого. Его занятия прервал звонок из Парижа — взбешенный Клод Моро описал возмутительное поведение Лэтема.

— Он, возможно, напал на след, Клод, — примирительно сказал Уэсли.

— Надо было нам сказать, а не действовать в одиночку. Я этого не потерплю!

— Дайте ему время...

— Нет, нет и нет! Вон из Парижа, вон из Франции!

— Посмотрю, что я могу сделать.

— Он уже сам все сделал!

Позднее, после нелицеприятного разговора с таким же разъяренным Витковски, Моро снова позвонил в пять часов утра по парижскому времени. Тучи на горизонте стали рассеиваться. Дру предоставил подлинного нациста в обличье протестантского священника.

— Признаться, он несколько легализовал свое пребывание в нашей стране, — сказал француз.

— Значит, вы позволите ему остаться в Париже?

— Но на очень коротком поводке, Уэсли.

Вернувшись к материалам, присланным из ЦРУ, глава К.О. стал отбрасывать явно нелепых кандидатов, как поступил раньше Нокс. Оставшихся двадцать четыре он урезал дальше, исходя из проверенного опытом принципа «мотива и возможности» с учетом того элемента, который Соренсон называл «почему в третьей степени» — за первым и вторым мотивом третий всегда скрыт. В конце концов, пользуясь опытом всей жизни, проведенной в поисках неуловимого, он оставил три кандидатуры, список можно было расширить, если ни одна не подойдет. У каждого подозреваемого было по терминологии Соренсона «нейтральное» лицо, физиономия без ярко выраженных черт, таких, которые подчеркивают карикатуристы. Ни один из них не занимал большого поста и не был на виду, что помешало бы пойти на риск. Однако каждый входил в команду исследователей или имел к ней доступ в качестве курьера или эксперта и все они жили явно не по средствам.

Питер Мейсон Пейн.Подбор кадров по заявкам отделов. Женат, двое детей; проживает в доме стоимостью 400 000 долларов в Вене, штат Вирджиния, недавно пристроен бассейн, примерная цена 60 000 долларов. Автомобили: «кадиллак-бруэм» и «рэйнджровер».

Брус Н.М.И. Уитерс.Обоснование закупок офисного оборудования, один из многих. Разведен, одна дочь, ограниченное право посещения. Бывшая жена живет в Мэриленд-Истерн-Шор в доме за 600 000 долларов, купленном, по документам, ее родителями. Сам Уитерс живет в многоквартирном доме в дорогом районе в Фэрфаксе. Автомобиль:

«Ягуар-516».

Роланд Васкес-Рамирес.Исследователь и координатор третьего уровня; всего координаторов четыре, первые два — высшие. Женат, детей нет. Проживает в престижном комплексе с садом в Арлингтоне. Жена — адвокат низшего разряда в министерстве юстиции. Завсегдатаи дорогих ресторанов, одежду шьют на заказ. Автомобили: «порше» и «лескус».

Таковы были главные факты. Ни один, возможно, не казался относящимся к делу, если не проанализировать отношения внутри Управления. Пейн подыскивал кадры, причем от кандидатов требовались особые способности. В силу этого ему приходилось на законном основании запрашивать примеры по сути работы, чтобы получить более четкое представление о деятельности многих отделов. В круг обязанностей Бруса Уитерса входило оправдать огромные затраты на офисное оборудование, в том числе и сложную электронику. И ему, вполне понятно, надо было увидеть эти машины, даже испытать самому, чтобы просить своего начальника подписать заказ на большие поставки. Роланд Васкес-Рамирес координировал поток информации между тремя уровнями исследователей. Само собой разумеется, были строгие ограничения, запечатанные конверты и все такое, и человек, нарушивший правила, не только потерял бы работу, но и угодил под суд. Тем не менее эти ограничения, часто нарушаемые в интересах целесообразности, не остановили бы злоумышленника.

Все вполне соответствовали образу нацистского агента. У них был мотив — поддерживать высокий уровень жизни и возможность — они имели доступ к информации... не хватало лишь абстрактного «почему в кубе». Что заставило кого-то из них перешагнуть черту и, стать предателем? Стать нацистом, убившим двух захваченных нацистов? И тут ему показалось, что он, возможно,нашел ответ, но только возможно. Каждый кандидат по сути был курьером, связующим звеном между вышестоящими людьми; ни один не обладал реальной властью. Пейн изучал характеристики претендентов, и те, кого он нанимал, вскоре получали намного больше него самого. Уитерс мог рекомендовать огромные закупки, и они лишь делали более эффективной работу заказчиков — а сколько людей получало «комиссионные», тогда как ему ничего не перепадало? Обычная рабочая процедура.

А Васкес-Рамирес был и вовсе в полном смысле курьером, сверявшим заклеенные конверты А, В и С. Содержащиеся в них секреты оценивали люди, сам же он оставался за кругом. Каждый из троицы подозреваемых занимался своей рутинной работой, решения его с легкостью отвергали — и так долгие годы без каких-либо шансов на продвижение. Такие люди — очаги недовольства.

Времени на интеллектуальные размышления и дальнейший анализ больше не было. Или он прав, рассудил Соренсон, или нет, а это значит — назад к расчетам. Как он учил Дру Лэтема на ранней стадии подготовки, иногда лучше атаковать в лоб, особенно если совершенно неожиданно. Интересно, воспользовался ли Дру этой стратегией, чтобы заманить в ловушку священника-нациста. Если не полностью, пришел Соренсон к выводу, то с вариациями непременно. Итак, альтернативные решения искать некогда. И он взял трубку.

— Питера Мейсона Пейна, пожалуйста.

— Это Пит Пейн, кто говорит?

— Кернс из Управления, — ответил Соренсон, воспользовавшись именем достаточно известного замдиректора. — Мы не знакомы, Пит, извините, что беспокою вас в такой час...

— Все нормально, мистер Кернс, я смотрю телевизор в своей норе. Жена пошла спать, сказала, что это гадость, и оказалась права.

— Тогда вы сможете оторваться на несколько минут?

— Конечно. Чем могу быть полезен, сэр?

— Дело тонкое, Пит. Я звоню вот почему — завтра вас могут вызвать наверх, вдруг вам захочется продумать свои ответы.

— Какиеответы? На какие вопросы?

«Может, Питер Мейсон Пейн и не агент-убийца, — подумал Уэсли, — но явно что-то у кого-то берет. Это ясно было по вздоху, прозвучавшему прежде, чем тот начал говорить».

— У нас серьезные проблемы с новыми кадрами, поэтому мы проводим проверку почти круглосуточно. Некоторым из рекомендованных вами сотрудников не хватило квалификации, и компания понесла значительные убытки.

— Тогда дело в характеристиках или кандидатов подготовили к собеседованию, мистер Кернс. Я никогда не рекомендовал кого-либо, кто, по моему мнению, не справился бы с работой, и деньги за это втихаря не брал.

— Понятно. «Так вот в чем дело, — подумал Соренсон. — Он принялся отрицать свою вину быстрее, чем напрашивался сам вывод». — Но я ведь ничего подобного и не говорил, Пит.

— Нет, но до меня дошли слухи — богатые семьи хотят, чтобы их отпрыски поработали в Управлении пару лет — это впечатляет при поступлении на другую работу... Не стану утверждать, что несколько таких субъектов не могло проскочить из-за неправильной информации, как я уже говорил, и заготовленных ответов для собеседования, но тут вам надо будет проверить моих коллег. Онимогли дать эту информацию, я — нет!

«Слава Богу, вас не допустили к полевой службе, мистер Пейн, — подумал директор К.О. — Вас бы хватило на одиннадцать секунд». Однако Питер Пейн подвел его к заключительному вопросу.

— Тогда, возможно, кто-то другой пытается свалить все на вас. Понимаете, родители одного из ребят с недостаточной квалификацией говорят, будто встречались с кем-то из ваших позавчера рано утром, чтобы расплатиться окончательно.

— Бога ради, это был не я!

— А где вы были. Пит?

— Тут все просто. — Облегчение, прозвучавшее в голосе Пейна, было мучительным. — Мы с женой были в доме конгрессмена Эрлиха на позднем пикнике для всей нашей улицы... позднем, поскольку палата собралась на сессию. Мы там пробыли приблизительно до 2.30 ночи и, честно говоря, мистер Кернс, никому не хотелось садиться в машину и куда-то ехать.

Кандидатура отклоняется.

— Мистера Бруса Уитерса, пожалуйста.

— Других тут нет, приятель. Ты кто?

Соренсон опять представился заместителем директора Кернсом и теперь упирал на постоянные и значительные перерасходы на офисные поставки.

— Высокая технология дорого стоит, господин директор. И я тут ничего поделать не могу, да, честно говоря, принимать такие решения — не в моей компетенции.

— Но давать рекомендации в вашей компетенции?

— Должен же кто-то начальной спецификацией заниматься, это я и делаю.

— Скажем, есть конкурентная цена на более мощный компьютер в пределах ста тысяч долларов. Ведь ваше слово много значит?

— Нет, если мои боссы могу отличить мегабайт от своего локтя.

— Но большинство не может?

— Кто как.

— Тогда для тех, кто не может, ваша рекомендация окончательна, верно?

— Возможно. Я выполняю домашнее задание.

— А могут быть такие ситуации, когда выбор определенной компании выгоден лично вам?

— Кончайте задавать мне такие вопросы! Что вы пытаетесь навесить на меня?

— Позавчера ночью, а точнее рано утром фирма из Сиэтла произвела выплату лоббисту здесь, в Вашингтоне. Хотелось бы знать, не вы ли это были.

— Чушь собачья! -воскликнул Уитерс, у него перехватило дыхание. — Извините, господин директор, но вы меня оскорбили. Я на этой проклятой работе уже семь лет, потому что лучше всех знаю высокую технологию, а это же непознанная земля. Я незаменим, поэтому меня не повышают и не понижают — думаю, это вам о чем-то говорит.

— Я не хочу вас обидеть. Брус, мне просто надо знать, где вы были позавчера в три часа утра.

— Вы не имеете права задавать такие вопросы.

— Думаю, имею. Именно тогда и произведена выплата, о которой я упомянул.

— Послушайте, мистер Кернс, я в разводе, мне приходится искать удовольствия на стороне, понимаете?

— Кажется, да. Так где вы были?

— Встречался с замужней женщиной, муж ее за границей. Он генерал.

— Она подтвердит?

— Я не могу назвать ее имя.

— Мы же выясним, вы знаете.

— Да, конечно... Ладно, мы провели вечер здесь, у меня, она только что уехала. Муж ее с инспекторской поездкой на Дальнем Востоке, ежедневно звонит ей где-то в час — упаси Боже нарушить военный распорядок ради одинокой жены. Такова история ее брака.

— Очень трогательно. Брус. Как ее зовут?

— До дома она добирается за двадцать — двадцать пять минут.

— Имя, пожалуйста?

— Анита Гризуальд, жена генерала Эндрю Гризуальда.

— "Злобный Энди". Божья кара Сонгчоу во Вьетнаме? Он ведь уже старый?

— Для армии точно. Анита — его четвертая жена и намного моложе. Пентагон его не загружает, ждет не дождется следующего года, когда сможет наконец избавиться от него.

— Зачем она за него вышла?

— Денег не было, а у нее трое детей. Но, впрочем, хватит вопросов, господин директор.

Кандидатура остается.

— Мистера Васкеса-Рамиреса, пожалуйста!

— Минутку, — произнес женский голос с легким латиноамериканским акцентом. — Муж говорит по другому телефону, скоро закончит. Что передать, кто звонит?

— Замдиректора Кернс, Центральное разведывательное управление, советник.

— Вы знаете, что я юрист?.. Да, конечно, знаете.

— Простите за поздний звонок, но дело срочное.

— Надеюсь, senor. У мужа слишком продолжительный рабочий день, иногда допоздна задерживается. Хорошо, если бы вы и платили соответственно, простите за смелость. Не вешайте трубку.

Воцарилось молчание. Нигде не зарегистрировано, что Васкес-Рамирес допоздна задерживается на работе.Через сорок пять секунд Рамирес взял трубку.

— Что за срочное дело, мистер Кернс?

— Утечка в вашем отделе, мистер Васкес-Рамирес.

— Мы же знакомы, сэр. Зовите меня просто Ролли или Рамирес.

— Так короче, спасибо.

— Вы простужены, мистер Кернс? Что-то голос у вас изменился.

— Грипп, Рамирес. Дышу с трудом.

— Тогда ром и горячий чай с лимоном... Так что за утечка, и чем я могу помочь?

— Утечка из вашего сектора.

— Нас там четверо, — прервал его Рамирес. — Почему вы мне звоните?

— Другим тоже позвоню. Вы первый в списке.

— Потому что кожа не так бела, как у них?

— Прекратите!

— Нет, не прекращу, это правда. В первую очередь вы конечно же набрасываетесь на латиноамериканца.

— Теперь вы оскорбляете и меня и себя: Некто сделал большие деньги, выдав позавчера совершенно секретную информацию из вашего сектора, — очень большие деньги, и мы знаем, кто их заплатил. В данный момент вопрос лишь в том, комузаплатили! Так что кончайте трепаться о расизме. Мне нужен источник утечки, а не латиноамериканец.

— Вот что я скажу, Americano. Мои люди не платят за информацию, ее доставляют бесплатно. Да, были времена, когда я вскрывал над паром запечатанные конверты, но только если на них стояло «Карибский бассейн». Зачем? Объясню. Я был шестнадцатилетним солдатом в заливе Свиней и провел пять лет в мерзких тюрьмах Кастро, пока меня не обменяли на лекарства. Эти великие Esfados Unidos[124]говорят и говорят, но ничего не делают, чтобы освободить мою Кубу!

— Как вы попали в Управление?

— Самым легким способом, amigo. У меня ушло на это шесть лет, но я стал ученым, получил три степени — куда больше, чем нужно для той должности, что мне предложили, но я согласился, искренне надеясь, что вы оцените мою квалификацию и дадите мне пост, где я бы что-то значил. Вы его так и не дали, потому что я латиноамериканец, а вас тянуло к белой молодежи и к чернокожим — ах, как часто мне предпочитали черных без всякого образования! Вам, видите ли, надо было избавиться от репутации расистов, и они пришлись как нельзя кстати.

— Мне кажется, вы несправедливы.

— Думайте что хотите. Через двадцать секунд я выйду из дома, и вы меня никогда не найдете.

— Пожалуйста, не делайте этого! Вы не тот, кого я преследую. Я преследую нацистов,не вас!

— О чем вы, черт возьми?

— Это слишком сложно, — спокойно сказал Соренсон. — Продолжайте работать и делайте что всегда делали. От меня вам вреда не будет, я позабочусь, чтобы на вашу превосходную квалификацию обратили внимание те, кому положено знать об этом.

— Почему я могу на это рассчитывать?

— Потому что я солгал, я не из вашей конторы. Я директор другого управления, которое часто сотрудничает с ЦРУ на самом высшем уровне.

— Город в городе, — сказал Васкес-Рамирес. — Когда это закончится?

— Возможно, никогда, — ответил Соренсон. Уж явно не раньше, чем люди станут доверять друг другу — а этого не будет никогда. Возможный кандидат.

Глава 33

Директору отдела консульских операций вдруг пришло в голову, что надо действовать, как подсказывает интуиция. Питер Мейсон Пейн исключается, Роланд Васкес-Рамирес маловероятен, а вот Брус Уитерс засел у него в мозгу, как кость в горле, — бойкая речь и слишком уж трогательная сага о несчастной вдове или разведенной женщине с тремя детьми, зацепившейся за переростка-генерала со всеми вытекающими из его отставки материальными благами. Уитерсу не составило бы труда связаться с женой генерала по телефону в машине, если она действительно провела с ним вечер, или позвонить ей домой... У нее на дорогу уходит минут двадцать — двадцать пять.Больше чем достаточно, чтобы дать указания одинокой жене генерала. Ответ, однако, можно найти и в другом месте — на Восточном побережье Мэриленд у бывшей жены Бруса Н.М.И.Уитерс.

Соренсон снова взял трубку, надеясь, что она сохранила фамилию Уитерс из-за дочери-подростка. Из справочника явствовало, что так оно и оказалось, плюс вторая фамилия — Макгро, Макгро-Уитерс.

— Да, алло, — прошептал сонный голос по телефону.

— Извините, мисс Макгро, что беспокою вас в такой час, но дело срочное.

— Ктовы?

— Замдиректора Кернс из Центрального разведывательного управления. Я по поводу вашего бывшего мужа, Бруса Уитерса.

— Кого он еще надул? — спросонок поинтересовалась бывшая миссис Уитерса.

— Возможно, правительство Соединенных Штатов, мисс Макгро.

— Спасибо за «мисс»... я это заслужила. Конечно, он надул правительство — ему без разницы. Он, бывало, сверкнет своим цэрэушным значком, долго не распространяется, но дает понять, что прямо-таки супершпион. Готов ободрать любого.

— Он использовал Управление в корыстных целях?

— Господи, мистер... как вас там... у моей семьи связи по всему Вашингтону. Как только мы выяснили, что он спит с каждой секретаршей и потаскушкой, работающей на военных подрядчиков, отец мой сказал: «Нам надо от него избавиться». Так мы и сделали.

— Но все же у него есть право посещения вашего ребенка.

— Под самым пристальным наблюдением, уверяю вас.

— Вы боитесь изнасилования?

— Да нет, Боже мой. Кимберли, наверно, единственный человек в мире, с которым этот мерзавец, похоже, ощущает родственную связь.

— Почему вы так говорите?

— Потому что дети для него не угроза. Объятия дочери сглаживают то ужасное, что сидит в нем.

— Что именно, мисс Макгро?

— Он нетерпим к этому миру. Стольких людей ненавидит — всех не перечислишь. Черных, или, как он говорит, мерзких ниггеров, азиатов, латиноамериканцев, евреев — всех, кто не с белой кожей и не христианин, хотя сам он уже точно не христианин. Он бы их всех уничтожил. Это его кредо.

Кандидат принят.

* * *

Низкий звон каминных часов в апартаментах посла Дэниела Кортленда в американском посольстве возвестил, что уже четыре часа дня по парижскому времени. Посол в открытой голубой оксфордской сорочке, в разрезе которой виднелись перебинтованная грудь и левое плечо, сидел за старинным столом, служившим ему рабочим, и тихо говорил по телефону. В другом конце большой, богато обставленной комнаты в парчовых креслах друг напротив друга расположились Дру Лэтем и Карин де Фрис и тоже тихо разговаривали.

— Как рука? — спросил Дру.

— Отлично, вот ноги до сих пор болят, — ответила, тихо смеясь, Карин.

— Говорил же тебе — сними туфли.

— Тогда бы я себе все подошвы изранила, милый мой. Сколько мы шли от рю Лакост, пока ты не связался с Клодом, чтобы прислал машину? Минут сорок, не меньше, мне кажется.

— Я не мог звонить Дурбейну. Мы даже сейчас не знаем, за кого он, а Моро занимался нашим священником-нацистом.

— Мы видели три полицейские машины. Уверена, любая бы нас устроила.

— Нет, тут Витковски оказался прав. Нас было пятеро, значит, понадобились бы две такие машины или фургон. Да еще следовало суметь убедить полицейских отвезти нас в посольство, а не в участок, а они бы уж точно воспротивились, учитывая, что один нацист ранен. Даже Клод оценил, что мы его дождались. Как он выразился: «На кухне и так слишком много кухарок». Нам не нужны были ни полицейские репортеры, ни Сюртэ.

— И Второе бюро никого не обнаружило в Шато-де-Винсен?

— С оружием никого, а они прочесали весь парк.

— Удивительно, — нахмурилась де Фрис. — Я была уверена — там и произойдет убийство.

— Ты уверена, и я слышал об этом плане действий прямо из уст Кенига.

— Интересно, что же случилось?

— Да все яснее ясного: они не получили окончательное «добро» и отменили убийство.

— Ты понимаешь, что мы говорим о своей собственной жизни?

— Я стараюсь относиться к этому клинически.

— Это потрясающе эффективно.

У главного входа в жилую часть здания прозвенел звонок. Лэтем сорвался со стула и взглянул на Кортленда, который кивнул, не отрываясь от телефона. Дру пересек комнату, открыл дверь и впустил Стэнли Витковски.

— Есть улучшения? — спросил Дру.

— Мы думаем, да, — ответил полковник. — Я дождусь, пока посол услышит гудок.Он должен его услышать. Кому-нибудь из вас удалось отдохнуть?

— Мне, Стэнли, — ответила Карин со своего стула. — Посол Кортленд был так любезен, что позволил нам пользоваться комнатой для гостей. Я отлично выспалась, но мой приятель не мог оторваться от телефона.

— Только после того, как ты поклялся, что он стерилен, — добавил Дру.

— Здешние телефоны не удалось бы прослушать самому Святому Петру — так его называла моя дорогая депортированная мама. Кому ты дозвонился, хлопчик?

— Мы все перезваниваемся с Соренсоном. У него тоже наметился некоторый прогресс.

— Он что-нибудь сказал о наемном убийце из Вирджинии?

— Он прижал его к ногтю. Этот сукин сын не может даже в туалет сходить без того, чтобы они не услышали.

Дэниел Кортленд повесил трубку, неловко повернулся на стуле, и вздрогнул, кивая Витковски.

— Привет, полковник, что происходит в больнице?

— Это в компетенции британской МИ-5, сэр. Пульмонолог заявил, что заметил Вудварда из Королевского хирургического колледжа, который заявил, будто министерство иностранных дел поручило ему обследовать миссис Кортленд — по вашей просьбе. Они сейчас это расследуют.

— Я с такой просьбой не обращался, — сказал посол. — Не знаю никакого доктора Вудварда, а тем более уж Королевский хирургический колледж.

— Мы знаем, — сообщил Витковски. — Наш французско-американский отряд вовремя его остановил — он уже готов был вколоть стрихнин мнимой миссис Кортленд.

— Смелая женщина. Как ее зовут?

— Московиц, сэр. Из Нью-Йорка. Ее покойный муж был французским раввином. Она сама вызвалась помочь.

— Тогда нам надо отблагодарить ее, скажем, предложить отпуск на месяц полностью за наш счет.

— Я передам ей, сэр... А как вы себя чувствуете?

— Нормально. Царапина, ничего серьезного. Мне повезло.

— Не вы были мишенью, господин посол.

— Да, я понимаю, — тихо ответил Кортленд. — Ну ладно, поговорим о делах.

— Миссис де Фрис только что выражала вам признательность за гостеприимство.

— Учитывая выпавшие на их долю испытания, они могут находиться здесь сколько угодно. Полагаю, ваша охрана на месте.

— Почти что взвод морской пехоты, сэр. Стоит парням заслышать шаги или чих, сразу выхватывают оружие.

— Хорошо. Садитесь поближе, друзья; пройдемся еще разок по фактам. Сначала вы, Стэнли. Что у вас?

— Начнем с больницы, — начал Витковски, усаживаясь на стул рядом с Карин. — Положение было пиковое: на этого британского легочного специалиста, этого Вудварда, пришло-таки подтверждение с Кэ-д'Орсей, будто бы он один из врачей миссис Кортленд. Правда, пришло оно с запозданием — сам он прибыл раньше.

— Чересчур небрежно для нацистов, — заметил Кортленд.

— Париж опережает Лондон на час, сэр, — высказал версию Лэтем. — Обычная ошибка, хотя вы правы, это небрежность.

— Возможно, и нет, — возразила де Фрис, и все посмотрели на нее. — А не появился ли у нас друг в стане английских нацистов? Как еще можно привлечь внимание к убийце, если не задержать подтверждение, когда оно необходимо, и не прислать его подозрительно поздно?

— Это слишком сложно, Карин, — возразил полковник, — и легко ошибиться. Очень уж слабое звено в цепи — агента легко бы выследили.

— Сложности — это наше дело, Стош, а ошибки-то мы как раз и ищем.

— Это что, урок свыше?

— Согласитесь, — поддержал Карин Дру, — она, возможно, права.

— Да, действительно, однако, к сожалению, пока нам этого не узнать.

— Почему? Мы тоже можем уцепиться за ниточку. Кто на Кэ-д'Орсей дал разрешение Вудварду, хоть и с запозданием?

— В том-то все и дело, что выдано разрешение офисом некоего Анатоля Бланшо, члена палаты депутатов, Моро выяснил.

— И что?

— Ничего. Этот Бланшо никогда не слышал о докторе Вудварде, и звонок из его кабинета в больницу «Хертфорд» не зарегистрирован. Более того: Бланшо всего один раз звонил в Лондон, около года назад, причем из дома, чтобы сделать ставку в Лэдброкс на ирландском тотализаторе.

— Значит, нацисты просто воспользовались его именем.

— Похоже.

— Сукины дети!

— Аминь, хлопчик.

— А мне казалось, вы говорили, будто чего-то добились.

— Да, но не с Вудвардом.

— С кем же тогда? — нетерпеливо вмешался Кортленд.

— Я имею в виду «посылочку» офицера Лэтема, доставленную во Второе бюро рано утром, сэр.

— Лютеранского священника? — спросила Карин.

— Сам того не зная, Кениг — певчая птица, — сказал Витковски.

— И что он поет? — спросил Дру, подавшись вперед.

— Арию «Der Meistersinger Traupman». Мы ее уже слышали.

— Хирург из Нюрнберга? — допытывался Лэтем. — Шишка у нацистов, о котором Соренсон разузнал у... — Он осекся, беспомощно глядя на посла.

— Да, Дру, — спокойно сказал Кортленд, — у официального опекуна моей жены в Сентралии, штат Иллинойс... Я сам разговаривал с господином Шнейдером. Старик с болью вспоминает прошлое, былые ошибки, и что бы он ни сказал, я верю — говорит правду.

— О Траупмане он, безусловно, говорит правду, — согласился полковник. — Моро встречался в Мюнхене с бывшей женой Траупмана всего несколько дней назад. Она все подтвердила.

— Я в курсе, — по-прежнему спокойно сказал посол, кивая. — Траупман осуществлял операцию «Зонненкинд» по всему миру.

— А что Клод узнал о Траупмане от лютеранского священника? — спросила Карин.

— Кениг и ему подобные в высшем эшелоне боятся его и заискивают изо всех сил. Моро сначала решил, что Траупман — основной игрок, но теперь считает его несколько другой фигурой. Траупман, по его мнению, имеет какое-то особое влияние на нацистское движение, держит всех мертвой хваткой.

— Этакий нацистский Распутин? -развила его мысль де Фрис. — Неприкосновенная фигура за царским троном, управляющая этим троном?

— Нам известно, что есть новый фюрер, — сказал Витковски. — Мы только понятия не имеем, кто он.

— Но если этот новый Гитлер и есть трон...

— Вот тут-то ядолжен остановить вас, Карин, — прервал ее Дэниел Кортленд, медленно и с гримасой боли на лице поднимаясь со стула у старинного стола.

— Простите, господин посол...

— Нет-нет, дорогая, это вы меня простите. Таков приказ моего правительства.

— Что вы, черт возьми, делаете?

— Остыньте, Дру, остыньте, -приказал Кортленд. — Только что я говорил по телефону с Уэсли Соренсоном, который временно отвечает за отдельные секретные операции. Так вот, мне больше нельзя ни участвовать в разговоре на эту тему, ни присутствовать при нем. Когда же я выйду из комнаты, вы, офицер Лэтем, должны позвонить ему по этому телефону на скремблере... А теперь, извините, я удалюсь в библиотеку, там хорошо укомплектованный бар. Позже, если захотите просто поболтать, присоединяйтесь.

Посол прохромал через комнату, вышел во внутреннюю дверь и плотно прикрыл ее за собой.

Дру вскочил со стула и метнулся к телефону. Присев, принялся торопливо нажимать на кнопки.

— Уэс, это я. Что за уловки?

— Посол в Париже, Дэниел Рутерфорд Кортленд, вышел из комнаты?

— Да, конечно, в чем дело?

— На тот случай, если этот разговор прослушивается, я, Уэсли Теодор Соренсон, директор отдела консульских операций, беру на себя полную ответственность за последующие действия по статье семьдесят три Положения о секретных операциях, касающихся односторонних индивидуальных решений в полевых условиях...

— Эй, черт возьми, это моялиния связи!

— Заткнитесь!

— В чем дело,Уэс?

— Соберите отряд, вылетайте в Нюрнберг и возьмите доктора Ханса Траупмана. Похитьте негодяя и доставьте в Париж.

Глава 34

Встревоженный Роберт Дурбейн сидел за столом в своем кабинете рядом с закрытым центром связи. Нет, он терзался не просто ощущением тревоги, поскольку ощущения абстрактны и могут основываться на чем угодно: от расстроенного желудка до утренней ссоры с женой. С желудком у него все прекрасно, а жена, с которой он прожил двадцать четыре года, по-прежнему его лучший друг; в последний раз они поссорились, когда их дочь собралась выйти замуж за рок-музыканта. Жена была «за», он — «против». Он проиграл — брак оказался больше чем просто удачным, ибо его длинноволосый зять попал в список каких-то «хитов» и, выступая месяц в Лас-Вегасе, заработал больше, чем Бобби Дурбейн смог бы получить за полвека. Но из-за чего особенно терзался тесть, так это из-за того, что муж его дочери — приятный молодой человек, — ничего крепче белого вина не пьет, наркотиками не увлекается, имеет степень бакалавра по средневековой литературе и решает кроссворды быстрее самого Бобби. Поистине в этом мире нет логики.

«Так почему же все-таки мне так неуютно?» — подумал Дурбейн. Началось это, пожалуй, с запроса полковника Витковски на компьютерные распечатки всех телефонных и радиопереговоров из центра связи за последние семь дней. Затем добавилось еще достаточно явное изменение в поведении Дру Лэтема, человека, которого он считал другом. Дру его избегал, что было несвойственно этому офицеру отдела консульских операций. Дурбейн оставил Лэтему два послания, одно на его квартире на рю дю-Бак, которую все еще ремонтировали, а другое — в центре сообщений посольства. Ни на одно ответа не последовало, а Бобби знал, что Дру в посольстве, находится там весь день, уединившись наверху в апартаментах посла. Дурбейн понимал: случилась беда, жена Кортленда получила серьезнейшие ранения во время нападения террористов два дня назад и не приходилось надеяться, что она выживет, но и при всем этом не в правилах Лэтема до такой степени игнорировать послания своего «яйцеголового» друга, обожающего отгадывать эти «омерзительные кроссворды». Особенно если учесть, что Бобби спас ему жизнь несколько дней назад.

Нет, что-то не так, случилось нечто такое, чего Дурбейн не мог понять, существовал только один способ все выяснить. Он взял трубку телефона, по которому можно было связаться с любым сотрудником посольства без всяких ограничений, и набрал номер апартаментов Кортленда.

— Слушаю.

— Господин посол, это Роберт Дурбейн из центра связи.

— Привет, Бобби, — неуверенно произнес Кортленд. — Как дела?

— Об этом, наверно, я должен спросить вас, сэр. — Определенно что-то не так. Обычно невозмутимый работник Госдепартамента чувствовал себя неловко. -Я имею в виду вашу жену, конечно. Слышал, она в больнице.

— Врачи делают все возможное, что тут еще сказать. Благодарю вас за участие, у вас есть ко мне еще что-нибудь?

— Да, сэр. Держится в строжайшей тайне, что Дру Лэтем жив, но я работаю в тесном контакте с полковником Витковски, поэтому в курсе дела, знаю также, Дру сейчас у вас. Так вот, мне бы хотелось поговорить с ним.

— О... вы меня несколько ошеломили, мистер Дурбейн. Не кладите трубку, пожалуйста.

Линия замолчала, тишина нервировала: там, похоже, принимали решение. Наконец в трубке послышался голос Дру:

— Да, Бобби?

— Я оставил вам пару посланий. Вы не позвонили.

— И не написал. Кроме того, что в меня стреляли и чуть не отправили в мир иной, у меня тут было дел по горло да еще кое-какие неприятности.

— Представляю. Однако, мне кажется, нам надо поговорить.

— Правда? О чем?

— Как раз это я и хочу выяснить.

— Это что, шарада? Я в них не силен, вы же знаете.

— Я знаю, что мне надо поговорить с вами, и не по телефону. Это возможно?

— Одну минуту. — И опять наступила пауза, но короче предыдущей. — Хорошо, — сказал Лэтем в трубку. — Есть лифт, о котором я не подозревал, он останавливается у вас на этаже. Я приеду вместе с тремя вооруженными пехотинцами, и вы очистите коридор. Будем через пять минут.

— Все так далеко зашло? — тихо спросил Дурбейн. — Я? Я вдруг стал опасной зоной?

— Разберемся, Бобби.

Через семь минут двадцать восемь секунд Дру сидел на единственном стуле перед столом Дурбейна, пехотинцы уже обследовали кабинет, оружия не нашли.

— Что за чертовщина? — спросил главный оператор центра связи. — Бога ради, чем я так провинился, чтобы ко мне применяли гестаповские методы?

— Возможно, вы выбрали очень точное слово, Бобби. Гестапо — нацистская лексика.

— Что вы такое говорите?

— Вы знаете женщину по имени Филлис Крэнстон?

— Конечно. Она секретарь... как его... третьего или четвертого атташе, ниже поверенного в делах у посла. Ну и что?

— Она говорила вам, кто такой полковник Уэбстер и где он находится?

— Да, но вообще-то могла и не говорить.

— Что вы имеете в виду?

— А кто, вы думаете, устанавливал связь между посольством и странствующим полковником Уэбстером? Две или три смены отелей. Бесконечные ваши с миссис де Фрис передвижения — даже Витковски не мог за всем уследить.

— Значит, все сохранялось в тайне?

— На мой взгляд, избитая фраза «совершенно секретно» наложилась на не менее затасканный «приказ по части», Почему, вы думаете, я был так груб с Крэнстон?

— Я не знал.

— Я потребовал, чтоб она сказала, откуда оназнает. Даже угрожал ей разоблачением, а это нелегко, ведь у меня мать была алкоголичкой. Жуткая болезнь.

— Что она вам сказала?

— Сломалась, расплакалась, несла какую-то религиозную чепуху. Накануне она пьянствовала, так что сопротивление у нее было на нуле.

— Вы, должно быть, хорошо ее знаете.

— Хотите честно, Дру?

— Поэтому я и пришел, Бобби.

— Мы с женой были как-то на одном приеме в посольстве, и Марта — жена моя — заметила, что Филлис постоянно крутится у бара и набирается потихонечку. Я-то подумал, как еще нормальному человеку выдержать эти приемы, если не выпить, да я сам так делал, черт возьми. Но Марта оказалась проницательнее, она же наблюдала, что происходило с моей матерью под конец, и стала уговаривать меня попытаться помочь Филлис, которая страдает из-за «низкой самооценки» и так далее. Я попытался, но явно не справился.

— Значит, вы никому не говорили, кто я и в каком живу отеле?

— Боже мой, нет! Даже когда этот кретин, на которого работает Крэнстон, пришел вынюхивать о вашем персонале и ресурсах, я сказал ему, что понятия не имею, кто заменит вас. Я был рад, что Филлис сообразила держать рот на замке.

— А что он вынюхивал?

— Тут все выглядело законно, — ответил Дурбейн. — Черт, все же знают, отдел консульских операций следит не за меню на кухне посольства. Так вот, по его словам, один французский застройщик посоветовал ему вложить деньги в какую-то недвижимость, он и подумал, что ваши сотрудники могли бы проверить законность его действий. Это вполне в его духе, Дру. Крэнстон говорит, что он больше времени проводит за обедами с парижскими бизнесменами, чем с теми, кто мог бы принести нам пользу здесь.

— Почему он не обратился к Витковски?

— И так понятно — его вопрос не имеет ни малейшего отношения к безопасности; не может же он использовать отдел посольства для личных финансовых сделок.

— А я что — спица в колесе?

— Нет, скорее око недреманное, наблюдающее за внутренними операциями важного консульского отдела. — А значит, можете дать консультации персоналу относительно их поведения в финансовых и других вопросах. По крайней мере, такой вывод напрашивается из вашей официальной биографической справки.

— Надо ее переписать, — сказал Лэтем.

— Зачем? Там все так туманно.

Дру откинулся на спинку стула, выгнув шею, взглянул на белый потолок и вздохнул с облегчением.

— Приношу свои извинения, Бобби, серьезно. Когда я узнал от Филлис Крэнстон, что вы — один из двоих, кому она сказала обо мне, признаться, я поспешил с выводами — нет, позволил себе их сделать. Мне казалось, они подкреплены тем происшествием, что случилось на днях, когда нацисты чуть не убили меня в посольской машине с этим сукиным сыном... как его?.. Це-двенадцать. Расчет времени... показался мне смещенным.

— Так и было, — согласился Дурбейн, — потому-то нацисты приехали туда раньше нас...

— И как же это могло случиться?

— Це-двенадцать всему виной. Мы обнаружили это на следующее утро и включили в донесение. Ваш немец шофер сообщил высокочастотную градуировку нашего дублирующего внутреннего радио своим друзьям за много миль оттуда и оставил переключатель на «передаче». Они слышали все, что вы говорили с того момента, как вышли из посольства.

— Боже, как просто, а мне даже в голову не пришло взглянуть на радиопередатчик.

— А если в взглянули, увидели бы маленькую красную точку посередине, означающую «передачу».

— Проклятье!

— Бога ради, не надо себя винить. Вы столько пережили накануне вечером, было раннее утро, вы жутко устали.

— Неприятно говорить, Бобби, но это не оправдание. Когда доходишь до подобного состояния, в кровь впрыскивается весь адреналин — вот тогда-то ты и уязвим... Хотя странно, правда? Нацисты сосредоточились на Филлис Крэнстон.

— Почему странно? Она неуравновешена, а это благодатное состояние, чтоб перетянуть ее на свою сторону.

— А ее босс?

— Не вижу связи.

— Связь есть, дружище, есть. Боже ты мой!

— Если есть, — сказал Дурбейн, глядя на расстроенного Дру, — действовать нужно одним махом. Сосредоточьтесь на обоих: надавите на алкоголика и прижмите ее жадного амбициозного начальника. Кто-нибудь из них расколется, а вам не надо распыляться.

— Из-за вас, Бобби, с первой не получилось. Теперь займемся вторым. Свяжитесь с боссом Филлис и скажите, что переговорили, с теми, кто меня прикрывает. Скажите, мой помощник согласен проверить факты у нескольких банкиров, если он даст имя застройщика.

— Не понимаю...

— Если он не назовет имени — значит, не может. Назовет — узнаем, кто стоит за ним, кто его инструктирует.

— Сейчас сделаем, — сказал Дурбейн, взяв трубку и набирая номер офиса атташе. — Филлис, это я, Бобби. Соедини меня со своим пижоном — и еще, Филлис, к тебе это никакогоотношения не имеет. Здравствуйте, Банкрофт, это Дурбейн из центра связи. Я только что переговорил с главным экспертом Лэтема. У него хоть и дел по горло, он, кажется, сможет выдать пару звонков банкирам. Как зовут того брокера по недвижимости, который уговаривает вас вложить деньги?.. Ясно, да, ясно. Да, я скажу ему. Потом свяжусь с вами. — Дурбейн положил трубку и записал что-то в блокноте. — Его зовут Волтрен, Пикон Волтрен, из компании под этим же именем. Банкрофт просил передать вашему заместителю, что у консорциума этого Волтрена эксклюзивные права приблизительно на двадцать квадратных миль первоклассной недвижимости в долине Луары.

— Как интересно, — сказал Дру, повернув голову и глядя на стену.

— Уже много лет идут разговоры о том, что эти старые замки разваливаются, и никто не может себе позволить их восстановить. И еще, что у застройщиков слюнки текут от желания скупить земли, настроить десятки небольших усадеб и сорвать изрядный куш. Может, и мне вложить туда несколько долларов или, по крайней мере, натравить своего зятя, пусть разузнает.

— Зятя? — спросил Лэтем, вновь поворачиваясь к директору центра связи.

— Не важно, об этом неловко говорить. Вы бы понятия о нем не имели, как, кстати, и я, не будь он женат на моей дочери.

— Ладно, проехали.

— Уж пожалуйста. Так как вы собираетесь поступить с этим Волтреном?

— Свяжусь с Витковски, — он с Моро из Второго бюро. Нам нужны все данные о Волтрене... и что там еще за эксклюзивные права в долине Луары.

— Как одно с другим связано?

— Не знаю, просто хотелось бы разузнать. Возможно, кто-то совершил ошибку... И не забудьте, Бобби, я сюда не приходил. Просто не мог — я же мертв.

* * *

Было 9.30 вечера, из посольской кухни в апартаменты посла только что принесли отличный обед для Карин и Дру. Прислуга накрыла стол, тут были и свечи, и великолепное вино: красное, комнатной температуры под толстый бифштекс с кровью для Лэтема и охлажденное «шардоннэ» к филе палтуса под миндальным соусом для де Фрис. Дэниел Кортленд, однако, к ним не присоединился по приказу своего правительства, поскольку подразумевалось, что придет полковник Витковски и будет обсуждаться стратегия, о которой посол знать не должен. Возможность все отрицать опять была предусмотрена приказом.

— Почему у меня такое чувство, словно это моя последняя трапеза перед казнью? — спросил Дру, заканчивая свой кровяной бифштекс и допивая третий бокал вина «поммард».

— Так оно и будет, если продолжишь питаться, как сегодня, — ответила Карин. — Ты только что поглотил столько холестерина, что им можно было в закупорить артерии динозавра.

— Да кто знает? У этих ученых вечно все меняется. То маргарин хорошо, масло ужасно... то масло лучше, а маргарин хуже. Того и гляди, новые медицинские анализы покажут, что никотин — незаменимое средство от рака.

— Умеренность и разнообразие — вот ответ, дорогой мой.

— Не люблю я рыбу. Бет никогда не умела ее готовить. Она всегда и пахла рыбой.

— А Гарри рыбу любил. Говорил, ваша мать жарила ее с укропом.

— Гарри с мамой были в сговоре против нас с отцом. Мы с ним частенько съедали на улице по гамбургеру.

— Дру, — начала Карин после паузы, — а ты сообщил родителям правду о вас с Гарри?

— Пока нет, еще не время.

— Это очень жестоко. Ты выжил и был с ним, когда его убили. Нельзя же так, они, наверно, безутешны.

— Бет бы я доверился, а вот отцу нет. Он, скажем так, человек прямой и не очень-то любит власти. Он всю жизнь борется с политикой университета и с разными ограничениями на археологические изыскания. Он вполне может потребовать ответа, а я не в состоянии его дать.

— Весьма похоже на реакцию его сыновей.

— Возможно, поэтому еще не время.

Прозвонил звонок в апартаментах посла. И тут же из кухни наверху вышел стюард.

— Мы ждем полковника Витковски, — сказал Лэтем. — Впустите его, пожалуйста.

— Хорошо, сэр.

Через двадцать минут в столовую вошел начальник службы безопасности посольства и неодобрительно покосился на накрытый стол.

— А это что такое? — резко спросил он. — Вы, похоже, тут дипломатами заделались?

— Лично я представляю жителей Изумрудного города, — ответил Дру, улыбаясь. — Если свечи слишком ярко горят, прикажем рабам их притушить...

— Не обращайте на него внимания, Стэнли, — сказала Карин. — Он выпил три бокала вина. Если вы хотите что-нибудь, я уверена, тут найдется.

— Нет, спасибо. — Полковник сел. — Мне прислали в кабинет отличный бифштекс, пока я дожидался ответа Моро.

— Слишком много холестерина, — поддразнил Дру. — Ты разве не слышал?

— О холестерине в последнее время нет, зато услышал кое-что от Моро.

— Что у него? — посерьезнев, спросил Дру.

— Этот Волтрен на поверхности вроде чист, но есть вопросы. Он сколотил состояние на новых застройках вокруг Парижа. И инвесторов своих обогатил.

— Ну и что? Многие так делали.

— Но не с таким происхождением. Это наглый молодой пират в финансовых кругах.

— Так опять-таки, что тут нового?

— Его дед был членом «Милис»...

— Что это?

— Французская профашистская полиция во время войны, — объяснила Карин, — создана при немцах в противовес Сопротивлению. Прихвостни среднего звена, без которых нацисты не могли управлять оккупированной страной. Подонки.

— И что в итоге, Стэнли?

— Главные инвесторы Волтрена из Германии. Скупают все, что продается.

— А долина Луары?

— Она почти уже вся их, по крайней мере огромные куски вдоль реки.

— Классификация владельцев есть?

— Да, — ответил полковник, вынимая из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и протягивая его Дру. — Не знаю, даст ли это что, в основном владельцы — семьи в нескольких поколениях. А остальные или отобраны правительством за неуплату налогов и превратились в береговые знаки, или недавно куплены кинозвездами и другими знаменитостями, и пока их бухгалтеры не сообщили о стоимости. Большинство из этих выставлены на продажу.

— А генералы в списке есть?

— Как видите по именам, их тут пятнадцать — двадцать, но это лишь потому, что они купили участки в пять-шесть акров и платят за них налоги. Но еще есть по крайней мере с десяток других генералов и адмиралов, получивших «постоянную резиденцию» за военный вклад в дело Французской республики.

— Дикость какая!

— Мы делаем то же самое, хлопчик. У нас несколько тысяч высших чинов живет после отставки в роскошных домах по периметру военных баз. Не так уж удивительно или несправедливо, если хорошенько подумать. Они всю жизнь зарабатывают меньше, чем могли бы в частном секторе, и если они не главные векселедатели, которых ищут советы директоров, то не могут позволить себе жить в Скарсдейле, штат Нью-Йорк.

— Никогда не задумывался об этом.

— А ты задумайся, офицер Лэтем. К слову сказать, через восемнадцать месяцев я отработаю свои тридцать пять лет, и хотя могу побаловать своих детей и внуков, когда они в Париже, если ты думаешь, что кто-то из них мог бы прийти ко мне попросить пятьдесят тысяч долларов на операцию, забудь об этом. Я, конечно, их бы выложил, но за душой не осталось бы ни гроша.

— О'кей, Стэнли, из чего ты исходишь — понятно, — сказал Лэтем, изучая список. — Скажи, Стош, а у этих домов — береговых знаков — почему не указаны жильцы?

— Распоряжение Кэ-д'Орсей. Как у нас в стране. Есть психи, которые имеют зуб на военачальников. Помнишь того вьетнамского ветеринара — он пытался убить Уэстморленда выстрелом через окно?

— Их имена можно достать?

— Моро, наверно, может.

— Попроси его это сделать.

— Утром позвоню... Так, теперь поговорим о назначенной операции — как захватить доктора Ханса Траупмана в Нюрнберге?

— Пять человек, не больше, — сказал Дру, кладя на стол список Витковски. — С хорошим знанием немецкого и с подготовкой «рейнджеров», неженатых и без детей.

— Я тебя опередил. Откопал двоих из НАТО, ты да я — уже четверо, и есть еще кандидатура яз Марселя, может, подойдет.

— Прекратите! -воскликнула Карин. — Я -пятый, вернее, пятая, что еще лучше.

— Можешь помечтать. Готов поклясться, Траупмана охраняют так, будто у него бриллиант «Надежда» на шее.

— Моро это выясняет, — сказал полковник. — Честно говоря, он сам бы возглавил операцию, но Кэ-д'Орсей и французская контрразведка этого в не потерпели. Но нигде не сказано, что он не может нам помогать. Через сутки он ждет сообщения о распорядке дня и охране Траупмана.

— Я еду с тобой, Дру, — спокойно сказала де Фрис. — Тебе меня не остановить, так что и не пытайся.

— Господи, да почему?

— Причины ты знаешь, кроме одной.

— Какой?

— Как ты говорил о Гарри и родителях, я скажу тебе, когда придет время.

— Что это за ответ?

— Пока что другого дать не могу.

— Ты думаешь, я на это пойду?

— Придется, это мой тебе подарок. Откажешься, тогда, как бы мне ни было больно, я уйду, и больше ты меня не увидишь.

— Это так для тебя важно? Та самая причина, о которой я не знаю, так многодля тебя значит?

— Да.

— Карин, ты меня к стенке приперла!

— Я не хочу этого, дорогой, но есть вещи, которые всем нам надо просто принимать как данность. Так же и тебе сейчас.

— Я просто слов не нахожу, но должен сказать, я на это не куплюсь, — сказал, сглатывая, Дру, мрачно уставившись на нее.

— Послушай, хлопчик, — прервал его Витковски, внимательно глядя на обоих. — Идея меня не прельщает, но есть и положительная сторона. Женщина иногда находит подходы, которые мужчинам и не снятся.

— Что ты, черт возьми, предлагаешь?

— Явно не то, о чем ты подумал. Но поскольку Карин твердо решила, она могла бы пригодиться.

— Я никогда не слышал от тебя более холодных и бесчувственных слов. Задание, выходит, — это все, а человек — ничто?

— Есть середина — оба важны.

— Ее могут убить!

— Как и нас. Я считаю, у нее такое же право распоряжаться собственной жизнью; как и у тебя. Ты потерял брата, она — мужа. Кто ты такой, чтоб выступать в роли Соломона?

* * *

В Вашингтоне было без двадцати пять — те самые беспокойные минуты перед часом пик, когда секретари, клерки и машинистки мягко напирают на боссов, чтобы те дали им последние распоряжения на день и служащие смогли бы преспокойно попасть в гаражи, на автостоянки и автобусные остановки до основной толпы. Уэсли Соренсон уехал с работы, был уже в лимузине, но направлялся не домой; его жена знала, как справляться со срочными делами, отсеивая мнимые и дозваниваясь ему в машину, если считала их стоящими. За сорок пять лет ее интуиция стала сродни его собственной и он был ей за это благодарен.

Вместо дома директор отдела консульских операций направлялся на встречу с Ноксом Тэлботом в Лэнгли, штат Вирджиния. Глава ЦРУ час назад предупредил его: ловушка для Бруса Уитерса, агента по закупке высокотехнологического оборудования, фанатика и главного подозреваемого в убийстве нацистов в комплексе ЦРУ, возможно, захлопнулась. Тэлбот отдал приказ о прослушивании телефона Уитерса, и в 2.13 дня ему позвонила женщина, назвавшаяся просто Сузи. Нокс воспроизвел для Уэсли запись по непрослушиваемой линии.

«Привет, дорогой, это Сузи. Прости, что звоню на работу, миленький, но я тут встретила Сидни. Он говорит, у него есть для тебя эта старая колымага». — «Серебряный „Астон-мартин ДБ-3“, да?» — «Если это то, что ты хочешь, то он ее раздобыл». — "Яуже вижу ее! Это«голдфингер». — «Он не хочет приводить ее на стоянку, тебе надо встретиться с ним у твоего водопоя в Вудбридже в 5.30».

— Мы с вами, Уэс, да несколько сильных парней будем у него на хвосте, — сказал тогда Тэлбот.

— Конечно, Нокс, но почему? Допустим, он фашист, вор, выскочка, но какое отношение ко всему этому имеет его покупка вычурной английской машины?

— Я вспомнил, что владею компанией автозапчастей на заказ в Айдахо... или в Огайо? — и позвонил управляющему. По его мнению, любой помешанный на машинах отлично знает, что «голдфингер» это «Астон-мартин ДБ-4», а не 3.Он даже мог бы понять, если в кто-то сказал «ДБ-5», потому что разница в дизайне у этих моделей, очень мала, но «ДБ-3» никогда.

— Я не отличу «шевроле» от «понтиака», если их еще выпускают, конечно.

— Вы возможно, а помешанный на машинах отличит, особенно если собирается заплатить за нее больше сотни тысяч. Встречаемся на южной стоянке, там стоит «ягуар» Уитерса.

Лимузин въехал в огромный комплекс Лэнгли, водитель направил машину на южную стоянку. Их остановил человек в темном костюме с жетоном в руке. Соренсон опустил окно:

— Да, в чем дело?

— Я узнал машину, сэр. Выходите, пожалуйста, и следуйте за мной, я проведу вас к шефу. Сменим машину, чтоб не бросалась в глаза.

— Есть смысл.

Смена автомобиля обернулась поездкой на неприметном седане непонятного происхождения. Уэсли залез на заднее сиденье рядом с Ноксом Тэлботом.

— Пусть внешний вид не вводит вас в заблуждение, — сказал директор ЦРУ. — У этой железяки мотор, который способен одержать верх над."Инди-500".

— Верю на слово, да и выбора-то у меня нет.

— Никакого. К тому же, помимо двух джентльменов, едущих впереди, за нами идет вторая машина еще с четырьмя джентльменами, вооруженными до зубов.

— Вы готовитесь к завоеванию Нормандии?

— Мне хватило Кореи, так что в древней истории я не силен. Знаю лишь одно: от этих подонков можно всего ожидать.

— Я на вашей стороне...

— Вот он, — прервал их водитель. — Идет к «ягуару».

— Поезжайте медленно, — распорядился Тэлбот, — вместе с потоком, только не потеряйте его.

— Ни за что, господин директор. Я бы прибил этого сукина сына.

— Почему это, молодой человек?

— Он приставал к моей девушке, моей невесте. Она работает в машбюро. Прижал ее в углу и стал лапать.

— Понятно, — сказал Тэлбот и прошептал на ухо Соренсону: — Я люблю,когда есть настоящий мотив. Это-то я и пытаюсь внедрить в своих компаниях.

Примерно через час «ягуар» остановился у жалкого мотеля на окраине Вудбриджа. С левого края ряда коттеджей было миниатюрное здание типа сарая с красной неоновой вывеской «Коктейли, ТВ, комнаты».

— Явно забегаловка, где Можно выпить на ходу, — заметил Уэсли, когда Брус Уитерс вылез из машины и зашел в бар. — Развернитесь и остановитесь справа от двери, — продолжил он, обращаясь к водителю, — рядом с этой серебряной букашкой.

— Это «Астон ДБ-4», — пояснил Тэлбот. — «Голдфингер».

— Да, вспомнил, видел где-то. Но кому придет в голову платить за нее сто тысяч долларов? Она же явно не очень удобная.

— Мой менеджер сказал, что это классическая машина, и сейчас ее цена уже перевалила за сотню тысяч. Приближается к двум.

— Тогда откуда у Бруса Уитерса такие деньги?

— А во сколько, по-вашему, обходится нацистскому движению избавиться от двух захваченных нацистов, которым могут развязать языки?

— Ясно. — Соренсон вновь обратился к сидящим впереди, когда водитель припарковался рядом с британской спортивной машиной. — Как насчет того, чтоб один из вас вошел туда и осмотрелся?

— Да, сэр, — ответил агент, — как только подойдет машина поддержки... Все, они на месте.

— Может, вам ослабить галстук или вовсе снять его? Не думаю, чтоб тут появлялись люди в деловых костюмах — в коттеджах да, но не здесь.

Мужчина, сидевший рядом с водителем, обернулся. Галстук исчез, а воротник рубашки был расстегнут.

— Пиджак я тоже сниму, сэр, — сказал он. — Сегодня жарко. Агент вышел из машины, прямая его осанка сменилась сутулостью, когда он подошел к двери под неоновой вывеской.

* * *

Посетители тускло освещенного бара напоминали сборище героев Сарояна: несколько водителей грузовиков, строители, двое-трое студентов из какого-то университета, седовласый мужчина, чье морщинистое в пятнах лицо когда-то было аристократическим, а поношенная одежда еще выдавала первоначальное качество, и квартет стареющих местных наркоманок. Дородный бармен поприветствовал Бруса Уитерса.

— Привет, Уитерс, — сказал он. — Нужен коттедж?

— Не сегодня, Хэнк, у меня здесь встреча. Что-то я его не вижу.

— Вас никто не спрашивал. Может, ваш приятель опаздывает?

— Да нет, он здесь; машина его у входа.

— Значит, в сортир пошел. Занимайте кабинет, выйдет — я его пошлю к вам.

— Спасибо, и налей мне двойной, как обычно. Есть что отпраздновать.

— Я мигом.

Уитерс уселся в кабинете в конце бара, привалившись к высокой спинке дивана. Подоспел его огромный мартини, он потягивал напиток, борясь с желанием подойти к переднему окну и еще раз взглянуть на «астон-мартин» — машина-то что надо! Ему не терпелось прокатиться на ней, не терпелось продемонстрировать ее Аните Гризуальд — а особенно не терпелось показать ее дочери, Кимберли!

Насколько же интересней будет ей поездить с ним, чем во всех этих автомобилях, когда за рулем брюзги родители его бывшей суки жены! Его сладкие мечты прервал неожиданно появившийся рядом грузный мужчина в клетчатой рубашке, севший напротив него за стол в кабинете.

— Добрый день, мистер Уитерс. Вы, конечно, уже видели «ДБ-4». Неплохая колымага?

— Кто вы такой, черт возьми? Вы не Сидни, вы в два раза его толще.

— Сидни занят, я за него.

— Мы незнакомы. Как вы меня узнали?

— По фотографии.

— Что?

— Обычное дело.

— Я здесь уже пять минут. Чего вы ждали? "

— Проверял, — сказал мужчина, постоянно поглядывая на входную дверь.

— Проверяли что?

— Да ничего особенного. Честно говоря, я принес хорошие новости и большие суммы.

— Вот как?

— У меня в кармане четыре неотслеживаемых облигации на предъявителя достоинством в пятьдесят тысяч долларов каждая. Всего на двести тысяч. Кроме того, приглашение посетить Германию, все расходы оплачены, разумеется. Мы понимаем, вы еще не были летом в отпуске, теперь, наверное, вам это удастся.

— Боже мой, слов нет! Потрясающе!Значит, мой вклад оценили! Я так рисковал, вы же все знаете, верно?

— Доказательство тому мое присутствие.

— Просто не терпится попасть в Берлин, потому что вы правы, мыправы! Эта страна катится к чертовой матери. Скажем, этническая чистка — да тут пятьдесят лет уйдет на нее...

— Замолчите! — резко прошептал незнакомец, не сводя глаз с двери. — За вами вошел парень в белой рубашке.

— Я не заметил. И что он?

— Сделал пару глотков пива, заплатил и только что вышел.

— Ну и что?

— Подождите, я сейчас.

Мужчина выскользнул из кабинета, быстро прошел вдоль стойки бара к дальнему концу грязного окна и выглянул наружу. Тут же отошел от окна и вернулся с мрачным видом, прищурив глаза.

— Идиот несчастный, за вами хвост! — сказал он, садясь.

— О чем вы говорите?

— Вы же слышали, идиот! Там стоят трое и разговаривают с «белой рубашкой», и уж поверьте мне, они не клиенты этой забегаловки. У них на лицах написано — федеральное правительство.

— Боже мой! Вчера вечером мне звонил замдиректора Кернс и задавал дурацкие вопросы, но я ему мозги вправил.

— Кернс из ЦРУ?

— Я там работаю, не забывайте.

— Очень даже хорошо. — Незнакомец наклонился вперед, левая рука его лежала на столе, правая под ним. — Я отвечаю за вас перед теми, кто поручил мне это дело, мистер Уитерс.

— Просто дайте мне деньги, и я выберусь через черный ход, куда подвозят товары.

— А потом что?

— Подожду в пустом коттедже, пока они уберутся, подкуплю одну из наркоманок — она поклянется, что была со мной, если надо, и поеду домой. Дело плевое, я и раньше так думал. Позвоните мне потом насчет «астон-мартина». Ладно?

— Нет, не ладно.

У бара раздался громкий хохот — и одновременно четыре приглушенных выстрела под столом. Брус Уитерс выгнулся на сиденье, верхняя часть тела была пригвождена к спинке, глаза широко открыты, а из уголка рта текла кровь. Незнакомец в клетчатой рубашке аккуратно выбрался из кабинета и спокойно пошел к черному ходу, пряча пистолет с глушителем за пояс. Он открыл дверь — приспешник Марио Маркетти скрылся. Дон Понткартрен выполнял условия.

* * *

Через девять минут двадцать семь секунд из бара мотеля раздались крики и женский визг. Сильно накрашенная женщина вылетела из двери и хрипло закричала:

— Ради Бога, вызовите полицию! Тут парня застрелили!

Агенты ЦРУ вместе с директором и Уэсли Соренсоном ринулись внутрь. Всем в баре приказали оставаться на своих местах и никуда не звонить. Расстроенный и удрученный Нокс Тэлбот в сопровождении Соренсона вышел на улицу. Солнце садилось. «Астон-мартин ДБ-4» исчез.

Глава 35

"Объект, доктор Ханс Траупман (адрес указан выше) окружен телохранителями круглые сутки, хорошо вооруженные бригады из трех человек сменяются каждые восемь часов, сопровождая хирурга даже в операционную, где остаются во время операции. Когда Траупман идет в ресторан, театр, на концерт или прием, его эскорт зачастую удваивается, охранники сидят по бокам в машине, на соседних стульях и часто весьма профессионально обходят помещения, разбив его на секторы. Когда Траупман дома, телохранители постоянно патрулируют в лифтах, коридорах и снаружи его роскошного дома. Это в дополнение к разнообразной сигнализации и наружной охране. Во время редких посещений общественного туалета два охранника входят вместе с ним, третий остается снаружи, вежливо не позволяя зайти туда другим, пока Траупман не выйдет. Его возят в бронированном лимузине «мерседес» с пуленепробиваемыми стеклами и газовыми клапанами по всем сторонам для ослепления угонщиков, которые приводятся в действие от щитка. Путешествует на частном реактивном самолете, который содержится в закрытом, оснащенном сигнализацией ангаре на полевом аэродроме южнее Нюрнберга. Цифровые камеры слежения функционируют день и ночь, фиксируя все происходящее снаружи и внутри.

Единственное отклонение от этих охранных мер — когда Траупман летит в Бонн и ночью выводит свой катер на Рейн, по всей видимости отправляясь на тайные сборища неонацистов (смотри в предыдущее донесение). Никому из членов общества явно не разрешается иметь команду или капитана, чем и объясняются размеры и маневренность судна. Это небольшой катер в сто двадцать пять лошадиных сил с надувными понтонами по правому и левому борту. Однако даже при этих поездках уровень охраны высок благодаря вращающимся камерам, передающим звук и изображение телохранителям в гавани, где находится обычный вертолет, готовый при необходимости немедленно взлететь. (Выводы, неподтвержденные наблюдением: есть радар, передающий речные координаты, и, как в «мерседесе», газовая защита на планширях, чтобы задержать или убить непрошенных гостей; рулевого защищает простая маска, это было замечено.)

Удачи, Клод. С тебя причитается. Мне, чтоб выбраться из гавани в Бонн, пришлось рассказывать байки, будто собираюсь купить американский «Крискрафт». К счастью, я дал имя одного испанского тайного агента, эта свинья тут работает, и он должен мне деньги".

* * *

Тихо посмеиваясь над последним абзацем, Дру Лэтем положил донесение Моро на старинный стол и посмотрел на Витковски и Карин, сидевших на диване.

— Есть хоть что-то такое, чего этот сукин сын не предусмотрел? — спросил он.

— Полный комплект, — отозвался полковник.

— Не знаю, не читала, — ответила де Фрис.

— Прочитай и прослезись.

Дру встал и подал листок с донесением Карин, затем сел на одно из парчовых кресел напротив. Де Фрис принялась читать, а Лэтем продолжил:

— Черт, прямо не знаю, с чего начать. Этого негодяя прикрывают со всех сторон, даже в туалете.

— Это на бумаге, а приглядись поближе, можно и пробелы увидеть.

— Хотелось бы. Если верить этому донесению, его намного легче убить, чем схватить.

— Так всегда.

— Отвлечь внимание, — сказала де Фрис, отрываясь от донесения Моро. — Больше ничего в голову не приходит. Надо как-то отвлечь внимание охраны.

— Это само собой, — согласился Витковски. — Далее, обезвредить парочку и организовать нападение. Вопрос в том, как это сделать? И насколько вышколены его охранники?

— Ты же сам сказал, Стош, попадем туда — узнаем.

— Кстати, внизу в моем кабинете двое ребят из НАТО. Они прибыли трехчасовым рейсом из Брюсселя с новыми паспортами и бумагами, где сказано, что они коммерсанты из авиакомпании.

— Хорошая «крыша», — похвалил Лэтем; — Этих коммерсантов полно по всей Европе.

— Пришлось обходить острые углы, чтоб прикрыть их. Все утро и часть дня потратили на их «аутентичность». Теперь их имена значатся даже в платежной ведомости компании.

— Так ли уж это было необходимо? — спросила Карин.

— Очень даже. Любая ссылка на их подлинные имена раскрыла бы послужной список двух спецназовцев-коммандос, действовавших за линией фронта в операции «Буря в пустыне». Каждый владеет ножом, рукопашным боем, не говоря уже о гарротах и меткой стрельбе.

— Вы хотите сказать, они убийцы?

— Лишь когда надо, Карин. Вообще-то говоря, это милые ребята, даже застенчивые немного, их просто научили правильно действовать в соответствующих ситуациях.

— Это эвфемизм. Они быстренько размозжат тебе голову, если ты мерзавец, — объяснил Лэтем. — Ты ими доволен, Стош?

— В высшей степени доволен.

— И оба хорошо владеют французским и немецким? — добавила де Фрис.

— Абсолютно. Первый — капитан Кристиан Диец, тридцать два года, выпускник Дижонского университета и профессиональный военный. Родители и бабушка с дедом немцы, последние были в немецком подполье во время «третьего рейха». Мать и отца детьми отослали в США.

— А второй?

— Лейтенант Энтони, Джеральд Энтони. Этот поинтересней, — сказал полковник. — У него две степени магистра — по французской и немецкой литературе, собирался писать докторскую, когда преподавал в небольшом колледже в Пенсильвании, но решил, по его собственным словам, что не может мириться с политикой университета.

Я думал пригласить их сюда, — продолжил Витковски. — Познакомимся в спокойной, непринужденной обстановке.

— Хорошая идея Стэнли, — поддержала Карин. — Попрошу приготовить закуску и кофе, может быть, напитки.

— Нет, — резко возразил Дру. — Никаких закусок, кофе и уж тем более напитков. Это хладнокровная военизированная операция, пусть такой и остается.

— Не слишком ли ты хладнокровен?

— Он прав, милая, хотя никогда не предполагал такое от него услышать. Я согласен, время для неофициальных встреч наступит позже. Когда увидим, на что они годятся. Или ни на что не годятся вовсе.

Де Фрис вопросительно посмотрела на него.

— Им пока еще выносят оценку, — объяснил Лэтем. — Проводят собеседование по работе — как себя поведут в той или иной ситуации, что могут предложить. У двух спецназовцев, действовавших в тылу врага, должны быть свои методы.

— Я и не подозревала, что у нас целый полк кандидатов.

— Полка нет, но они об этом не знают. Позвони, Стэнли, пусть поднимутся.

* * *

Капитан Кристиан Диец, если бы не довольно низкий рост, выглядел так, будто сошел с плакатов гитлерюгенда. Белокурый, голубоглазый, с телом на зависть олимпийскому чемпиону, он держался как опытный коммандос, каковым и был. Лейтенант Джеральд Энтони, такой же мускулистый, но намного выше и темноволосый, тонкий как тростинка, напоминал вытянувшийся хлыст, в любой момент готовый свернуться и нанести смертельный удар. В противовес этому на лицах обоих мужчин не было и тени злобы, а в глазах — даже проблеска враждебности. И вдобавок к этому несоответствию они были, как говорил Витковски, по своей сути людьми застенчивыми, которым неловко распространяться о прошлой деятельности или наградах.

— Мы были в нужное время в нужном месте, — сказал Диец без комментариев.

— Разведка у нас отличная, — добавил Энтони. — Без нее нас поджарили бы на иракском костре — если б, конечно, они научились разводить его в песках.

— Так вы вместе работали? — спросил Дру.

— Наш радиокод был «альфа-дельта».

— "Дельта-альфа", — поправил Диец Джеральда Энтони.

— Использовались оба, — согласился капитан со скромной улыбкой.

— Вы читали донесение о Траупмане, — продолжил Лэтем. — Какие предложения?

— Ресторан, — сказал лейтенант Энтони.

— Река, — почти одновременно произнес капитан Диец. — Считаю, надо ждать в Нюрнберге и следовать за ним в Бонн, используя реку.

— Почему ресторан? — спросила Карин, обращаясь к Энтони.

— Легче отвлечь внимание...

— Говорила же я, — не сдержавшись, вставила де Фрис.

— ...устроив пожар, — продолжал лейтенант, — или обезопасив телохранителей силой, а возможно, успокоительным, подмешав его к воде или пище. Честно говоря, я считаю, пожар эффективнее. Все эти блюда в ресторане, политые спиртом, так просто поджечь, пламя вспыхнет ненадолго, зато отвлечет всех, пока мы захватим объект.

— А река? — спросил Витковски.

— Газовые клапаны можно заткнуть, мы это делали. У всех патрулей Саддама Хусейна они были. Затем мощной дробью вывести из строя камеры, будто не сработала электрическая система. Делается это вне поля зрения камеры и прежде чем судно близко подойдет к берегу. Залезаем на борт и уплываем оттуда.

— Вернемся к началу, — сказал Лэтем. — Лейтенант, почему вам вариант ресторана кажется более эффективным, чем река в Бонне?

— Экономим время, начнем с этого, да на реке можно совершить больше промахов, сэр. Плохая видимость, а значит, есть возможность не разглядеть газовые клапаны и передающие камеры — хотя бы одну. У вертолета мощные прожекторы, ими легко высветить моторную лодку. Насколько я понимаю, враг предпочел бы убить объект, атакуя с бреющего полета или бомбами, чем позволить взять его живым.

— Правильно замечено, — одобрил полковник. — А вы, капитан, почему считаете ресторан не лучшим вариантом?

— Опять-таки возможны промахи, сэр, — сказал Диец. — Запаниковавшая толпа — обычное дело для службы охраны. Как только будет разыгран пожар, они бросятся к объекту, чтоб защитить его, и нельзя усыпить охранников, которые не сидят за столами рядом, даже если знать, кто они.

— Значит, вы не согласны со своим помощником? — поинтересовалась Карин.

— Не в первый раз, мадам. Мы часто спорим.

— Но вы же главный, — резко прервал его Витковски.

— Мы не обращаем внимания на звание, — сказал лейтенант. — В бою, во всяком случае. Через месяц-другой я стану капитаном, и нам придется вдвоем оплачивать обеденные счета. Я больше не смогу настаивать, чтоб платил он.

— Этот худышка ест за двоих, — тихо проворчал капитан Кристиан Диец.

— У меня потрясающая идея, — неожиданно прервал его Лэтем. — Давайте выпьем.

— Мне казалось, ты говорил...

— Забудь, генералде Фрис.

Пятеро членов Н-2 вылетели тремя разными рейсами — Дру вместе с лейтенантом Энтони, Карин с капитаном Диецом, а Витковски сам по себе. Клод Моро все устроил: у Лэтема и де Фрис были соседние комнаты в одном и том же отеле; Витковски, Энтони и Диец жили в разных гостиницах. Встречу назначили на следующее утро в главной библиотеке Нюрнберга между томами, посвященными истории этого когда-то имперского города. Их провели в конференц-зал как трех докторантов и их профессора из Колумбийского университета в Нью-Йорке вместе с немкой-гидом. Документов не потребовалось — агенты Моро расчистили им путь.

— Никогда не думал, что здесь так красиво! — воскликнул Джеральд Энтони, единственный, пусть и бывший, но все же докторант из компании американцев. — Я рано встал и прошелся по городу. Сплошное средневековье — стены одиннадцатого века, старый королевский дворец, картезианский монастырь. Раньше, когда я представлял себе Нюрнберг, в голову ничего не приходило, кроме процесса после Второй мировой войны, пива и химических заводов.

— Как же вы могли заниматься германистикой и не узнать о родном городе Ханса Сака и Альбрехта Дюрера? — удивилась Карин, когда они расселись вокруг круглого сверкающего стола.

— Ну, Сак был прежде всего музыкантом и драматургом, а Дюрер — гравером и художником. А я специализировался по немецкой литературе и зачастую ужасном влиянии...

— Вы не возражаете, ученые головы? — прервал их Лэтем, а Витковски усмехнулся. — У нас совсем другое на повестке дня.

— Прости, Дру, — сказала Карин. — Это как глоток свежего воздуха... да ладно.

— Могу закончить за тебя, но не буду, — сказал Лэтем. — Кто начнет?

— Я тоже рано встал, — ответил капитан Диец. — Но поскольку я не такой эстет, то понаблюдал за домом Траупмана. В донесении Второго бюро все сказано. Его гориллы бродят вокруг комплекса, как волчья стая. Входят, выходят, обходят здание, вновь возвращаются, едва исчезнет один — появляется другой. Проникнуть туда и вернуться живым, чтоб об этом рассказать, не получится.

— Мы никогда всерьез и не предполагали брать его на квартире, — сказал полковник. — Люди из Второго бюро наблюдают за ним и дадут нам знать по телефону, когда он выйдет. Один из них скоро здесь появится. Вы зря потратили время, капитан.

— Не так уж и зря, сэр. Один охранник — пьяница, это огромный сильный парень, и по виду не скажешь, но он прикладывается к фляжке, как только скрывается в тени. А у другого сыпь в паху или на животе — он при всяком удобном случае опрометью мчится в темные места и жутко себя расчесывает.

— Ваш вывод? — спросила де Фрис.

— Их несколько, мадам. Имея эту информацию, мы можем схватить того или другого, а то и обоих, и выжать из них информацию.

— Вы пользовались этой тактикой во время «Бури в пустыне»? — Витковски явно был поражен.

— Там главным козырем считалась еда, полковник. Многие из тех иракцев по многу дней ничего не ели.

— Хочу знать, как он садится в лимузин и выходит из него, — сказал Дру. — Должен же он выйти из дома и влезть в машину, а потом у больницы ему надо вновь выбраться из нее и попасть в здание. Хоть на наземных, хоть на подземных стоянках, но он бывает неприкрыт, пусть и ненадолго. Это может оказаться лучшей возможностью для нас.

— Ограниченное время и пространство могут сработать и против нас, сэр, — предположил лейтенант Энтони. — Если мы это учитываем, то и телохранители тоже.

— В нашем арсенале дротики, глушители и элемент неожиданности, — сказал Лэтем. — Они чаще всего срабатывали.

— Осторожнее, — предостерег Витковски, — один промах, и все пропало. Если они хотя бы заподозрят, что мы тут делаем, то запрячут герра доктора Траупмана в бункер в Черном лесу. Я бы сказал, у нас всего один выстрел, и он должен быть удачным. Итак, мы ждем, изучаем обстановку, пока не убедимся, что это наш самый удачныйвыстрел.

— Ожидание-то и беспокоит, Стош.

— А меня гораздо больше — возможность просчета, — сказал полковник.

Вдруг из пиджака Витковски раздался низкий вибрирующий звук. Он залез в карман и вытащил небольшой портативный телефон, выданный немецким отделением Второго бюро.

— Слушаю.

— Простите, что опоздал к завтраку, — сказали по-английски с сильным французским акцентом. — Я здесь рядом с кафе, буду через несколько минут.

— Я повторю заказ на яйца, они уже остыли.

— Большое спасибо. Холодные яйца-пашот — уже не яйца. Полковник повернулся к своим коллегам за столом:

— Человек Моро будет через пару минут. Карин, вы не могли бы подойти к стойке и привести его сюда?

— Конечно. Как его зовут и какая у него «крыша»?

— Арендт, доцент Нюрнбергского университета.

— Уже иду.

Де Фрис встала и направилась к двери.

— Замечательная женщина, — сказал молодой коммандос лейтенант Энтони. — Я хочу сказать, здорово разбирается в истории, искусстве...

— Знаем, — сухо прервал его Лэтем.

Человек, с которым вернулась Карин, походил на рядового немца-кассира: среднего роста, в отутюженном готовом костюме за умеренную цену. Все в его облике казалось обыденным, а значит, это был первоклассный оперативник раскинувшего свою сеть Второго бюро.

— Не надо никаких имен, джентльмены, — сказал он с приятной улыбкой. — Даже вымышленных — в них запутаешься, верно? Но удобства ради зовите меня Карл, это такое распространенное имя.

— Садитесь, Карл, — сказал Дру, показывая на свободный стул. — Нужно ли говорить, как мы ценим вашу помощь.

— Я лишь надеюсь и молю Бога, что она окажется действенной.

— Мольбы меня нервируют, — прервал его Дру. — Вы, похоже, не очень-то уверены.

— Вы взялись за чрезвычайно трудную задачу.

— Но ведь нам оказывают и чрезвычайно компетентное содействие, — вмешался Витковски. — Можете добавить что-нибудь к донесению?

— Кое-что есть. Начну с того, что нам удалось узнать после отправки донесения в Париж. Траупман большинство своих личных деловых контактов осуществляет через офис директора больницы — очень богатого человека со связями в политических и общественных кругах. Для Траупмана это нечто вроде реализации своего "я" — ощущение, будто директор у него на побегушках.

— Как-то странно, если учесть, кто такой Траупман, — заметил Джеральд Энтони, ученый.

— Вовсе нет, Джерри, — возразил Кристиан Диец. — То же самое происходит, когда министр обороны заказывает самолет через Овальный кабинет. Он может быть шишкой в своей собственной области, но выше президента никого нет. Вообще-то это типично для немцев.

— Вот именно. — Человек по имени Карл кивнул. — А поскольку эти распоряжения регистрируются во избежание ошибок и претензий — что тоже типично для немцев, — мы уговорили больничного служащего передавать эти распоряжения нам.

— Это не опасно?

— Нет, если военная форма убедила его, что имеет место полицейская акция.

— Вы тут молодцы, — похвалил Диец.

— Приходится, иначе нам конец, — сказал Карл. — Так вот, Траупман заказал столик на шестерых на садовой террасе ресторана «Гартенхоф» на восемь тридцать сегодня вечером.

— Давайте попытаемся, — решительно сказал лейтенант Энтони.

— Это, однако, не все. Наш человек на аэродроме сообщил, что Траупман приказал подготовить свой самолет завтра к пяти часам дня. Пункт назначения — Бонн.

— Нацистское сборище на Рейне, — констатировал Диец. — У воды лучше, я знаю.

— Спокойно, Крис, — возразил лейтенант. — Мы облажались на северном пляже в Кувейте, помнишь?

— Не мы, дружище, а группа SEAL... Они настолько были уверены в себе, что выключили двигатели... Но все равно мы спасли их, подползли с двух сторон И...

— Все уже в прошлом, — прервал его лейтенант Энтони. — Они вполне заслуженно получили медали. И потеряли двоих, надеюсь, ты это тоже помнишь.

— Этого не должно было случиться, — тихо произнес Диец.

— Но случилось, — добавил Энтони еще тише.

— Итак, у нас две возможности, — твердо сказал Лэтем. — Сегодня в ресторане и завтра на Рейне. Ваше мнение, Карл?

— И то и другое одинаково опасно. Желаю удачи, друзья мои.

* * *

На заброшенном старом летном поле севернее Лакенхита, на скошенных лугах графства Кент, были собраны два огромных усовершенствованных планера «Мессершмитт МЕ-323». Мощным машинам оставалось лишь спланировать с выключенными двигателями на десяти тысячах футов над землей, чтобы при спуске шум был минимальный. Операция «Водяная молния» начнется через сто часов.

Два других гигантских восстановленных планера «МЕ-323» — после переброски в разобранном виде через Атлантику — оказались на земле, на самом ровном участке берега между резервуаром Далекарлиа и рекой Потомак. Громадный резервуар, подпитываемый многочисленными подводными водоносными слоями, находился в конце бульвара Макартур и снабжал водой весь Арлингтон, Фолз-Черч, Джорджтаун и округ Колумбия, включая гетто и сам Белый дом. В назначенное время, минута в минуту, два реактивных самолета «Буревестник» устремятся вниз. После посадки хвостовыми крюками быстро зацепят два троса и поднимут планеры в воздух. Из-за ударного фактора старту помогут одноразовые прямоточные реактивные двигатели под крыльями планеров. Они придут в действие в момент толчка. Эту тактику опробовали в полях Меттмах, в Германии — новом штабе Братства. При правильном подходе эксперимент удавался. И здесь удастся — столица Соединенных Штатов будет отравлена, парализована. До начала атаки сто часов.

* * *

В сорока с лишним километрах от Парижа, в Бовэ, находится водопроводная станция, снабжающая большие районы города, включая кварталы, где живет большинство членов правительства, — всю Кэ-д'Орсей, президентский дворец, казармы военной охраны и целый ряд менее значительных министерств и служб. Примерно в двадцати километрах к востоку от огромной водопроводной станции простираются ровные плоские угодья, и среди этого обширного пространства разбросаны три частных аэродрома, обслуживающих богатых людей, которым претят неудобства аэропортов Орли и де Голля. На самом дальнем к востоку аэродроме стоят два огромных свежевыкрашенных планера. Любопытным уготовано экзотическое объяснение. Машины предназначены королевской семье Саудовской Аравии для занятий спортом в пустыне, а поскольку их заказали и оплатили во Франции, кому какое дело до остального? Скоро прибудет несколько реактивных самолетов, сколько — никто не знает, и планеры перебросят в Эль-Риад. На контрольный пункт сообщили, что их переправят по воздуху примерно через сто часов.

* * *

Садовая терраса ресторана «Гартенхоф» относилась к той приятной эпохе, когда за изящным обедом звучали струнные квартеты, обслуживание было первоклассным, а блюда разносили в чистых белых перчатках. Проблема заключалась в том, что это действительно была садовая терраса, снаружи уставленная цветочными горшками, с которой открывался вид на древние улицы Нюрнберга и на почитаемый всеми дом Альбрехта Дюрера.

Джеральд Энтони, лейтенант спецназа, недавний участник «Бури в пустыне», кипел от ярости. Он все подготовил к этой миссии, к своей операции — неожиданно вспыхивающему пожару, отвлекающему всех, особенно охранников около стола Траупмана, движения которых во время хаоса будут достаточно скованы, а потому бесполезны для Траупмана. Однако между зданиями с реки Регнитц все время тянуло теплым ветерком — слишком опасно для выбранной тактики; лишь стеклянные колпаки вокруг свеч не давали им погаснуть. Для того чтобы выкрасть Траупмана, нужен был лишь короткий ошеломляющий пожар, но вариант оказался неприемлемым — пламя могло распространиться и, возможно, убить или покалечить невинных людей в переполненном замкнутом пространстве. Не менее важно и то, что паника, вызванная разносимым ветром огнем, вполне могла сработать и против них: Перепуганные клиенты могли забить единственный выход. А если хоть один охранник очнется и вытащит оружие, задание будет провалено без единого выстрела.

Члены группы Н-2 по очереди исподтишка разглядывали Ханса Траупмана и его гостей. Прославленный хирург казался вожаком павлиньей стаи — не хватало лишь ярких перьев, ниспадавших с полдюжины плеч, у Траупмана — самых красочных перьев. Это был худой мужчина среднего роста с оживленной жестикуляцией, сопровождавшейся неожиданной мимикой, утрированной, чтобы подчеркнуть свою шутку, хотя стареющее лицо при этом выглядело несколько гротескно. Он не выглядел привлекательным, но несмотря на постоянный поиск одобрения, если не аплодисментов, полностью владел ситуацией — богатый хозяин, чьи неожиданные паузы в разговоре заставляли остальных ждать его следующих слов.

Лэтем в очках в роговой оправе с наклеенными густыми бровями и усами посмотрел на Карин, тоже неузнаваемую в тусклом мерцании свечей с лицом без косметики и с волосами, собранными в строгий пучок. Она на него не взглянула, похоже, захваченная происходящим за столом Траупмана.

Лейтенант Энтони посмотрел через стол на Дру и полковника Витковски. Неохотно, незаметно он покачал головой. Его начальники таким же образом ему ответили. Вдруг Карин де Фрис заговорила по-немецки не характерным для нее фривольным безмятежным тоном:

— Я, кажется, узнала старую подругу. Она собирается попудрить нос, я тоже пойду.

Карин встала из-за стола и прошла через террасу следом за другой женщиной.

— Что она сказала? — спросил Дру.

— Туалет, — ответил Диец.

— Всего-то.

— Сомневаюсь, — многозначительно сказал Энтони.

— Что вы имеете в виду? — настаивал Лэтем.

— Женщина, за которой она идет, явно пассия Траупмана на сегодняшний вечер, — пояснил Витковски.

— Карин что, с ума сошла? -взорвался Лэтем громким шепотом. — Она соображает, что делает?

— Узнаем, когда вернется, хлопчик.

— Не нравится мне это.

— У тебя нет выбора, — сказал полковник. Через двенадцать томительных минут де Фрис возвратилась за стол.

— Пользуясь американским сленгом, — тихо сказала она по-английски, — моя юная подруга ненавидит этого «вонючего извращенца». Ей двадцать шесть лет. Траупман устраивает показуху, появляясь с ней на людях, платит ей и требует извращенного секса, когда они возвращаются к нему.

— Как ты это узнала? — удивился Дру.

— По глазам... Я жила в Амстердаме ты не забыл? Она на кокаине, ей нужна была доза, чтоб дотянуть до конца. Я видела, как она его нюхает — тоже добрый доктор снабжает.

— Какой прекрасный человек, — презрительно произнес капитан Кристиан Диец. — Когда-нибудь станет известно, скольким иракцам в ежедневный рацион включали это дерьмо. Хусейн сделал его частью военной диеты!.. Это может нам что-то дать?

— Только если проникнем в его дом, — ответила Карин. — Тогда у нас было бы огромное преимущество.

— Как так? — спросил Витковски.

— Он записывает на видео свои сексуальны встречи.

— Какая мерзость! — вырвалось у лейтенанта Энтони.

— Хуже, чем вы думаете, — продолжила де Фрис. — Эта женщина говорит, у него целая фильмотека, все от альфы до омеги, включая маленьких девочек и мальчиков. Он утверждает, что не может без них возбудиться.

— Они могли бы стать грозным оружием! — воскликнул полковник.

— Позор и бесчестье, — поддержал Лэтем. — Самое мощное оружие, изобретенное человеком.

— Думаю, мы сумеем это сделать, — сказал Диец.

— Мне казалось, ты сказал, это невозможно, — прошептал Энтони.

— Могу я передумать?

— Конечно, но твоя первая оценка обычно верна, Ринго.

— Ринго?

— Ему нравится этот фильм, впрочем, не важно, сэр... Как,Крис?

— Миссис де Фрис, раз вы узнали о пленках, то могу предположить, что аккуратно разузнали и о самой квартире. Я прав?

— Конечно, правы. Трое охранников, как я поняла, дежурят посменно. Один остается за дверью у стола с интеркомом, а двое других, как вы описывали раньше, капитан, патрулируют в коридорах, фойе и снаружи здания.

— А лифты?

— Роли не играют. У Траупмана роскошная квартира на самом верху во весь этаж, чтоб туда войти, по словам моей бедной подружки, надо набрать код или посетителей впускает охрана здания, убедившись, что их ждут.

— Значит, там два барьера, — сказал Дру. — Телохранители Траупмана и внутренняя охрана дома.

— Считай, три, — прервала его Карин. — Охранник за дверью на его этаже должен нажать ряд кнопок, чтоб она открылась. Не те нажмет — кошмар: сирены, звонки... все в этом роде.

— Это вам девушка сказала? — спросил лейтенант Энтони.

— Не было необходимости, Джеральд, это обычная процедура. У нас с мужем была примерно такая же система в Амстердаме.

— У вас?

— Это долгая история, лейтенант, — прервал их Лэтем. — Нет времени... Итак, если нам как-то удастся — что весьма сомнительно — обойти телохранителей и пункт охраны у лифта, нас загонят в угол и скорей всего застрелят у его квартиры. Сценарий не слишком привлекательный.

— По-вашему, мы могли бы как-то преодолеть первые два препятствия? — спросил Витковски.

— Я — да, — ответил Диец. — Пьяница и тот, кто чешется, — мы с Джерри ими займемся. А с пунктом охраны, наверно, могла бы разобраться пара очень представительных людей с оченьофициальными удостоверениями. — Капитан пристально посмотрел на Лэтема и Витковски. — Еслиони действительно имеют опыт в таких делах, какой у нас с лейтенантом был дважды в «Буре в пустыне», — добавил он.

— Скажем, опыт есть, — огрызнулся все больше раздражающийся Дру, — а как справиться с роботом у входа в его квартиру?

— Вот тут я пас, сэр.

— А я, наверно, нет, — вмешалась Карин, вставая из-за стола. Если все получится, я задержусь, — продолжила она тихо и загадочно. — Закажите мне двойной кофе, предстоящая ночь обещает быть трудной.

С этими словами де Фрис обходным путем двинулась из ресторана к выходу, а на тот случай, если за ней наблюдают, она согнулась и пошла вдоль стены мимо столиков к женскому туалету.

Пять минут спустя молодая блондинка, сидевшая рядом с доктором Хансом Траупманом, вдруг расчихалась, гости вежливо посетовали на летнюю пыльцу и ветерок. Она вышла из-за стола.

Через восемнадцать минут де Фрис вернулась к своим американским ученым.

— Вот условия, — сказала Карин, — и ни она, ни я на меньшее не согласны.

— Вы встретились с девушкой в туалете. — Витковски не спрашивал, а утверждал.

— Она поняла, что, если я ушла из-за стола и направилась к выходу, ей надо придумать объяснение и встретиться со мной через три-четыре минуты.

— Что за условия и как она собирается их заслужить? — спросил Лэтем.

— Сначала второй вопрос, — сказала Карин. — Спустя час после того, как окажется в доме с Траупманом, она выведет из строя сигнализацию и откроет дверной замок.

— Она может стать первой женщиной-президентом, — усмехнулся капитан Диец.

— Она просит гораздо меньше. Ей нужна, и я согласна с ней, постоянная виза в Соединенные Штаты, достаточная сумма денег, чтобы вылечиться, и сверх того столько, чтоб прожить в относительном комфорте три года. Она не осмеливается остаться в Германии, а через три года, совершенствуясь в английском, по ее расчетам, сможет найти работу.

— Она это получит, и даже сверх того, — сказал Дру. — Могла бы потребовать и больше.

— Если честно, дорогой, вполне может потребовать позже. Девушка борется за существование, она не святая — наркоманка. Вот ее реальность.

— Тогда этой проблемой займутся другие, — вмешался полковник.

— Траупман только что попросил счет, — сказал лейтенант Энтони.

— Тогда и я, как ваш немецкий гид, попрошу наш через несколько минут.

Де Фрис нагнулась, будто за сумкой или упавшей салфеткой. Через три стола от нее блондинка проделала то же самое, подняв золотую зажигалку, выскользнувшую из пальцев. Глаза их встретились; Карин моргнула дважды, спутница Траупмана один раз.

Программа на ночь была принята.

Глава 36

Многоквартирный комплекс — понятие «дом» для него мелковато — являл собою одно из тех зданий из холодной стали и темного стекла, которые вызывают ностальгию по каменным стенам, шпилям, аркам и даже контрфорсам. Это было не столько произведение архитектора, сколько продукт роботоподобного компьютера, когда эстетику находят в огромном неиспользуемом пространстве и терпимости к стрессам. Однако здание впечатляло: окна фасада высотой в два этажа, фойе из белого мрамора, в середине которого находился огромный бассейн с фонтаном-каскадом, подсвеченным подводными прожекторами. Внутренние коридоры каждого этажа обрамляла галерея с высоким барьером из пятнистого гранита, позволявшая всем, кроме людей очень маленького роста, обозревать роскошь внизу. Это был триумф не столько красоты, сколько инженерных конструкций.

Слева в беломраморном фойе было незатемненное окошко охраны, за стеклом виднелся охранник здания в форме, в его обязанности входило впускать посетителей, назвавших себя по интеркому у входа, убедившись, что их ждут жильцы. Далее, в целях охраны спокойствия и безопасности, на пульте перед охранником были кнопки «Пожар», «Непрошенные гости» и «Полиция»; последняя, располагавшаяся примерно в полумиле, могла добраться до здания через шестьдесят секунд. Комплекс насчитывал одиннадцать этажей, квартира Траупмана занимала весь верхний этаж.

Пространство у дома, как и следовало ожидать, соответствовало стоимости самого здания. Круговая подъездная аллея вела от одной высокой живой изгороди к другой, между которыми была полугодовая рента садовника-декоратора: фигурно постриженные кусты, цветущие сады, пять бетонных прудов с золотыми рыбками с естественной вентиляцией и бетонные дорожки для тех, кому захочется прогуляться среди природной красоты. За комплексом с видом на средневековую стену Нейтерграбен располагался плавательный бассейн размером с олимпийский — возле и кабинки, и открытый летний бар. Судя по всему, доктор Ханс Траупман, Распутин неонацистского движения, жил очень хорошо.

— Это все равно, что прорываться в Левенворт без военного пропуска, — прошептал Лэтем за фигурной стрижки кустами перед входом. Рядом с ним был капитан Кристиан Диец, ранее исследовавший территорию. — Любой доступ сзади от бассейна на электронной сигнализации. Дотронься до экрана рукой — взвоют сирены. Знаю я эти штуки, они реагируют на тепло.

— Да, сэр, — ответил рейнджер из «Бури в пустыне». — Поэтому я и говорил: единственный способ обезвредить двух патрульных — пробраться мимо домовой охраны и достичь одиннадцатого этажа.

— Вы с Энтони действительно сумеете избавиться от двух охранников?

— Это не проблема... сэр. Джерри возьмет большого парня с фляжкой, а я урою чесальщика. Проблема, как мне кажется, в том, сможете ли вы с полковником уговорить внутреннюю охрану пропустить вас.

— Витковски связался с агентами Второго бюро. Говорят, все под контролем.

— Каким образом?

— Два-три имени из полиции. Они позвонят охране и подготовят почву. Совершенно секретно и все такое прочее.

— Второе бюро сотрудничает с нюрнбергской полицией?

— Возможно, но я не это имел в виду. Я сказал «имена», а не люди. Надо полагать, это важные имена, есть такие реальные люди или нет... Какого черта, Крис, уже за полночь, кто будет проверять? Когда союзники штурмовали Нормандию, никто не посмел разбудить главных помощников Гитлера, не говоря уж о нем самом.

— А полковник действительно хорошо владеет немецким? Я слышал от него всего несколько слов.

— В совершенстве.

— Ему надо говорить начальственным тоном...

— А вы сомневаетесь? Да Витковски не говорит, а лает.

— Смотрите, он только что зажег спичку в кулаке на правом фланге в кустах. Что-то там происходит.

— Они с лейтенантом ближе. Вам видно, что там?

— Да, — ответил капитан Диец, вглядываясь сквозь листву. — Это здоровяк со своим пойлом. Джерри крадется к правому краю, снимет его в тени на полпути к дорожке в здание.

— Вы, ребята, всегда такие уверенные?

— Что здесь такого? Это всего лишь работа, и нас научили ее делать.

— Вам не приходило в голову, что в рукопашной тот тип может оказаться сильней?

— Да, конечно, поэтому-то мы и специализируемся на самых грязных трюках. Один мой друг из парижского посольства видел вас на хоккейном поле то ли в Торонто, то ли в Манитобе или еще где-то; говорит, вы мастер силовых приемов.

— Закрыли тему, — приказал Лэтем. — Что случится, если любитель виски не вернется? Будет его ждать второй охранник?

— Они, немцы, работают по часам. Отклонение неприемлемо. Если один солдат нарушил, на другого нарушение не действует — он продолжает наблюдение. Вон, смотрите!Джерри его снял.

— Что?

— Вы не заметили?

Джерри зажег спичку и бросил ее дугой налево. Задание выполнено... Теперь я поползу вперед, а вы присоединяйтесь к полковнику, сэр.

— Да, знаю...

— Мне понадобится время, может, даже минут двадцать, имейте терпение, это произойдет.

— Да услышит вас Господь.

— Да, Джерри говорил, что вы, наверно, скажете нечто в этом роде. Увидимся, К.О.

Капитан-спецназовец прокрался к крылатому входу комплекса, а Дру пополз между цветниками английского сада к кустам, в которых ничком лежал Стэнли Витковски.

— Это парни просто чудо! -восхищенно произнес полковник, глядя в инфракрасный бинокль. — У них в жилах ледяная вода!

— Это просто работа, которой их научили, и они хорошо с ней справляются, — сказал Дру, лежа на земле.

— Да услышит тебя Господь, хлопчик! — воскликнул Витковски. Вон второй...Черт, действуют они просто потрясающе! Убивать так убивать!

— Не думаю, что нам нужны трупы, Стэнли. Лучше бы пленные.

— Я на все согласен. Лишь бы пробраться внутрь.

— А мы можем?

— Предпосылки есть, но пока не попробуем, не узнаем. Возникнет проблема — начнем прорыв.

— Охранник вызовет полицию, стоит только ему увидеть оружие.

— Там одиннадцать этажей, откуда они начнут?

— Правильно. Пошли!

— Рано. Цель капитана еще не на месте.

— Мне показалось, ты сказал «вот он».

— Он готовился, цыплят было рано считать.

— Что?

— Цыплят по осени считает.

— Нельзя ли попонятней?

— Второй страж еще не появился.

— Спасибо.

Через шесть минут Витковски сказал:

— Идет, точно по расписанию. Да благословит их Господь. Ein, Zwei, Drei[125]

Через тридцать секунд вспыхнула спичка и упала слева от бросавшего.

— Готов, — сказал полковник. — Давай вставай во весь рост. Помни, ты из нюрнбергской полиции. Держись сзади и не раскрывай рта.

— А что я мог бы сказать? «О, Tannenbaum, mein Tannenbaum?»[126]

— Пошли.

Они перебежали подъездную аллею и остановились под широким навесом над толстыми стеклянными дверями парадного входа. Отдышавшись и приосанившись, они подошли к внешней панели связи с охранным пунктом.

— Guten Abend[127], — сказал полковник и продолжил по-немецки: — Мы наряд детективов, нас послали проверить устройство внешней сигнализации квартиры доктора Траупмана.

— А, да, ваше начальство звонило час назад, но я им говорил, у доктора сегодня гости...

— Я полагаю, вам объяснили, что доктора мы не побеспокоим, — резко прервал его Витковски. — Фактически мы не должны беспокоить ни доктора, ни его эскорт, таков приказ начальства, и я, например, не осмелился бы нарушить эти инструкции. Внешняя сигнализация в кладовой напротив двери доктора Траупмана. Он даже не узнает, что мы там побывали — так хочет шеф нюрнбергской полиции. Но он, я уверен, и сам вам сказал об этом?

— А что случилось-то вообще? С... сигнализацией?

— Скорее что-то непредвиденное. Похоже, кто-то передвигал мебель или коробки в кладовой и задел провод. Узнаем, когда посмотрим панель, за которую отвечаем. По правде говоря, я бы сам неполадки не обнаружил, это мой коллега — он эксперт.

— Я и не знал, что тут такая установка, — сказал охранник.

— Вы многого не знаете, друг мой. Между нами говоря, у доктора прямая связь со всеми высокопоставленными людьми в полиции и правительстве, даже в Бонне.

— Конечно, он великий хирург, но я понятия не имел...

— Скажем так, он очень щедр с нашим начальством, вашим и моим, — вновь перебил его Витковски, но дружеским тоном. — Так что, ради всех нас, давайте не раскачивать лодку. Мы теряем время, впустите нас, пожалуйста.

— Конечно, но в журнале вам все равно надо расписаться.

— И, возможно, потерять работу? Вам тоже?

— Забудем тогда. Я нажму лифтовые коды для одиннадцатого этажа, его квартира там. Вам нужен ключ от кладовой?

— Нет, спасибо. Траупман вручил его моему начальству, а этот дал мне.

— Вы все мои сомнения развеяли. Проходите.

— Мы, естественно, покажем свои удостоверения, но опять-таки, ради всех нас, забудьте, что вы нас видели.

— Естественно. Это хорошее место, и я не хочу неприятностей от полиции.

Лифт был за углом и вне поля зрения от входа в квартиру хирурга на одиннадцатом этаже. Лэтем с полковником медленно двигались вдоль стены; Дру выглянул за угол мрамороподобного бетона. Охранник за стойкой был без пиджака и читал книжку в мягкой обложке, отстукивая пальцами ритм тихой мелодии, льющейся из маленького портативного радио. Он находился от них по крайней мере метрах в пятнадцати, на внушительной консоли перед ним была прямая связь с приемниками, которые могли мгновенно свернуть операцию «Н-2». Лэтем сверился с часами и шепнул Витковски:

— Не слишком приятная ситуация, Стош, — сказал он.

— Другого я и не ожидал, хлопчик, — отозвался ветеран Г-2, залезая в карман пиджака и вытаскивая пять круглых шариков. — Знаешь, Карин была права. Самое главное — отвлечь внимание.

— Прошло больше часа, девушка Траупмана уже должна была отключить сигнализацию. Наверно, она уже справилась.

— Знаю. Бери дротики и целься в шею. Бросай, пока не попадешь в горло.

— Что?

— Он встанет и подойдет сюда, поверь мне.

— Что ты собираешься делать?

— Смотри.

Витковски бросил по мраморному полу шарик, тот покатился с грохотом, пока не ударился о противоположную стену и не остановился. Охранник метнулся вперед с оружием в руках, обогнул угол, и Лэтем выпустил три наркотические стрелы. Первой он промахнулся, она рикошетом отскочила от стены, а вторая и третья вонзились в шею нациста. Тот, задыхаясь, схватился за горло и с долгим низким стоном стал оседать на пол.

— Вынь две стрелы, найди третью, и давай-ка опять посадим его за стол, — распорядился Витковски. — Наркотик перестает действовать через полчаса.

Они подтащили нациста к столу, старательно усадили, оперев корпусом о крышку. Дру пошел к двери в квартиру, глубоко, с надеждой вздохнул и открыл ее. Сигнализация не зазвенела, внутри было темно и тихо, пока не раздался слабый женский голос — к сожалению, по-немецки.

— Schnell! Beeilen Sie sich![128]

— Подождите! — сказал Лэтем, но это было излишним, поскольку рядом с ним оказался полковник. — Что она говорит? Мы можем включить свет?

— Да, — ответила женщина. — Я говорить по-английски мало, нехорошо.

С этими словами она включила свет в прихожей. Блондинка была полностью одета, в руках сумочка и большой пакет. Витковски шагнул вперед.

— Мы идем, ja?

— Не будем торопиться, фрейлейн, — сказал полковник по-немецки. — Сначала дело.

— Вы же обещали! -воскликнула она. — Визу, паспорт — чтоб я была в безопасности в Америке!

— Вы все получите, мисс, вот только нам надо вытащить отсюда Траупмана. Где пленки?

— У меня их пятнадцать — самые гротескные, — здесь, в пакете. А вывести герра доктора из квартиры просто невозможно. Служебный вход на сигнализации с восьми вечера до восьми утра. Другого выхода нет, да и телекамеры все записывают.

Полковник перевел Дру, и тот ответил:

— Может, нам удастся протащить Траупмана мимо пункта охраны. Охранников-то нет, черт возьми.

Витковски опять перевел, теперь для немки.

— Это глупость, мы все погибнем, — категорично возразила она. — Вы не знаете, что это за дом. Владельцы — самые богатые люди в Нюрнберге. Из-за всех этих похищений богачей по всей Германии жилец должен лично сообщить на пост, что он уходит.

— Ну так я назовусь по телефону Траупманом! Где он, кстати?

— Спит в спальне; он старый, быстро устает от вина... и от другого. Но вы действительно не понимаете. Богачи по всей Европе путешествуют с охраной и в бронированных автомобилях. Сюда-то вы, может, и проникли — поздравляю, но если надеетесь уйти с доктором, вы с ума сошли.

— Усыпим его, как охранника за дверью.

— Это еще большая глупость. Прежде чем он покинет здание, надо вызвать его лимузин из гаража, а комбинацию хранилища ключей знают только телохранители.

— Хранилище ключей?

— Конечно, ведь автомобили могут украсть или испортить — нет, вы действительно не понимаете!

— О чем вы, черт возьми? — вмешался Дру. — Хватит с меня немецкого!

— Мы влипли, — сказал полковник. — В донесении Второго бюро этого не было. Как тебе бронированные машины под навесом, прежде чем он выходит, и цифровые комбинации хранилища ключей в гараже?

— В этой проклятой стране все параноики!

— Nein, майн герр, — сказала девица Траупмана. — Я немножко понимаю; о чем вы говорите. Не вся Дойчлянд — частями, районами, где живут богатые. Они боятся.

— А как насчет нацистов?Их кто-нибудь боится?

— Они — отбросы, майн герр! Ни один честный человек их не поддерживает.

— А кто такой Траупман, по-вашему, черт возьми?

— Плохой человек, дряхлый старик...

— Самый настоящий нацист!

Девушку как будто ударили по лицу. Она вздрогнула и помотала головой:

— Я ничего... не знала. Его Freunde... в der Medizin, их уважают. Многие beruhmt. Такие знаменитые.

— Это его «крыша» — объяснил Витковски по-немецки. — Он один из лидеров движения, поэтому-то нам и нужен.

— Я больше ничего не могу для вас сделать, сэр! Простите, но я не могу. У вас пленки, я только это и обещала. Теперь вы должны дать мне возможность покинуть Германию, потому что, если правда то, что вы говорите, я буду на заметке у этих нацистских свиней.

— Мы соблюдаем соглашения, мисс. — Полковник повернулся к Лэтему и заговорил по-английски: — Выметаемся, хлопчик. Мы не можем взять этого подонка, не поставив под угрозу всю операцию. Через час вылетаем в Бонн на самолете Второго бюро и ждем этого сукина сына там.

— Считаешь, он все равно полетит в Бонн завтра? — спросил Дру.

— Думаю, у него нет выбора. А еще я рассчитываю на немецкую дисциплину, она намного жестче нашей. Обвинений надо избегать любой ценой — а вот это уже похоже и на нас.

— Поясни, пожалуйста.

— Каждого телохранителя Траупмана усыпили. Они придут в себя через двадцать — тридцать минут, до смерти перепуганные, конечно, и тут же проверят его квартиру.

— И увидят, что Траупман мирно почивает, — прервал его Лэтем. — А с пленками как, Стош?

Витковски посмотрел на молодую блондинку и задал тот же вопрос. Пассия Траупмана открыла сумочку и вытащила ключ.

— Это один из двух ключей от стального сейфа в кабинете, где остальные пленки, — ответила она по-немецки. — Второй в Нюрнбергском национальном банке.

— Он хватится ключа?

— Мне кажется, даже не вспомнит о нем. Он хранит его во втором ящике бюро под нижним бельем.

— Тогда я задам еще один вопрос, извините. Он записывал вашу сегодняшнюю встречу?

— Нет, конечно, это было в слишком неудобно. Встретившись с вашей помощницей в туалете, я, как говорится, увидела для себя выход. А флакон со снотворным я всегда ношу с собой на тот случай, если вечер станет уж совсем отвратительным.

— Вы ведь сами наркоманка, правда?

— Было б смешно отрицать. У меня запасов на три дня. После этого мне обещали оказать помощь в частной клинике в Америке... Я не сама стала наркоманкой, сэр, меня вынудили, как и многих других девушек из Восточного Берлина. Мы все стали высокооплачиваемыми содержанками, а впоследствии — и наркоманками, чтоб выжить.

— Выметаемся отсюда! — воскликнул Витковски. — Эти девушки — жертвы.

— Тогда пошли, дорогой мой полковник, — сказал Лэтем. — У капитана Диеца будет-таки шанс на Рейне.

* * *

Сбитые с толку телохранители по одному собрались в коридоре у двери Траупмана. Каждый рассказ о случившемся отличался от другого лишь оправданиями, но все они были одинаковыми, поскольку никто на самом деле не знал,что же произошло. На них напали — это факт, но никто серьезно не пострадал.

— Лучше зайдем посмотрим, все ли в порядке, — сказал мужчина, от которого несло перегаром.

— Туда нельзя зайти! — запротестовал охранник, чей пост был за столом в коридоре. — Толпа сбежится, если попробуем. Сигнализация одновременно предупредит охрану в фойе и полицию.

— И все же на нас напали и отравили, — настаивал телохранитель, руки которого метались по животу и ниже, расчесывая тело.

— Молю Бога, чтоб ты пошел к врачу, — сказал любитель виски. — Не хочу от тебя заразиться.

— Тогда не устраивай пикников на берегу Регница со шлюхой, которая отдается в водорослях. Сука!..Надо зайти, хоть узнать, не пора ли нам делать ноги из Нюрнберга.

— Я отключу сигнализацию и открою дверь, — сказал охранник за столом, неловко нагибаясь и нажимая ряд кнопок на консоли. — Так она открыта!

— Иди первый, — распорядился любитель пикников на берегу. Через четыре минуты троица вернулась в коридор — все ошарашенные, неуверенные, озадаченные, причем каждый по-своему.

— Не знаю, что и думать, — сказал здоровяк. — Доктор мирно спит, ничего не перевернуто, бумаги на столе не тронуты...

— Девушки нет! — прервал его чесальщик.

— Ты думаешь?..

— Я знаю, -произнес охранник, кожа которого сводила его с ума. — Я пытался осторожно намекнуть доктору, ну, понимаете, что она ему не подходит. Она живет со взбалмошным полицейским, он в разводе и, видит Бог, не может позволить себе сносить ее капризы.

— Полиция... сигнализация... она могла все это проделать с помощью своего дружка, — сказал охранник, садясь за свой стол и поднимая трубку с консоли. — Единственный способ узнать, — продолжил он — это позвонить ей домой; — Прочитав список телефонов под пластиком, он набрал номер, но через минуту положил трубку. — Никто не отвечает. Они или убрались из города, или где-нибудь готовят себе алиби.

— Зачем? — просил охранник, нервно отхлебнув из фляжки и переживая, что теперь она пуста.

— Не знаю.

— Тогда никто из нас ничегоне знает. — Любитель выпить был непреклонен. — С доктором все в порядке, шлюха ушла самовольно — Хайнрих может подтвердить, — и все нормально, правильно?

— А ведь верно, — согласился охранник по имени Хайнрих, сидя за столом. — Герра доктора Траупмана это даже устроило бы. Он предпочитает не видеть этих женщин утром.

— Значит, друзья мои, ничего не случилось, — констатировал мужчина, с сожалением взглянув на пустую фляжку. — Пойду на пост, только зайду по пути в гараж к своей машине — пополнить запасы.

* * *

Прожекторы, освещавшие сверху доки гавани на реке Рейн в Бонне, светили во всю силу. Все, кроме одного, погасят через несколько минут, как только маленькая моторная лодка покинет стапель. В полумиле в темноте покачивалось на легких речных волнах другое судно — палуба и корпус выкрашены в темно-зеленый цвет, мотор выключен. Ее обитатели были в водолазных костюмах со скубами на спине. Их было шестеро, шестой, капитан, агент Второго бюро. Из пятерых, готовых к погружению, только Карин де Фрис пришлось громко доказывать необходимость включения ее в группу.

— У меня, возможно, больше опыта обращения со скубой, чем у вас, офицер Лэтем.

— Сомневаюсь, — ответил тогда Дру. — Меня готовили в институте Скриппса в Сан-Диего, лучше не придумаешь.

— А я училась вместе с Фредериком на Черном море, четыре недели готовились — нашей «крышей» были спортсмены, муж с женой. Если у Стэнли с памятью все в порядке, он, может быть, вспомнит эти учения.

— Помню, дорогая, — отозвался Витковски. — Мы оплатили всю операцию... Фредди де Фрис привез тогда пару сотен подводных снимков советских кораблей в Севастополе и вокруг него. Тоннаж, водоизмещение, всю кухню короче.

— Я сделала по крайней мере треть этих снимков, — с вызовом добавила Карин.

— Хорошо, — уступил Лэтем, — но если мы выберемся из этой передряги живыми, тебе придется усвоить, кто в семье главный.

— Ты им тоже не станешь, если не изменишь своего отношения... Постой-ка, ты что, сейчас сделал мне предложение?

— Я и раньше делал — не слишком многословно, но ведь ясно — что тут нового?

— Кончайте с этим, — приказал Витковски. — А вот и Диец. Капитан подошел и сел на корточки перед ними.

— Я прошелся по нашему плану со шкипером, он недостатков не нашел. Теперь давайте пройдемся по нему с вами.

— План капитана Кристиана Диеца пусть и не был изощренно хитроумным, но безусловно построен так, чтобы ничто не помешало ему сработать во время боевых действий. За темно-зеленой моторной лодкой на буксире тащился черный плот с мотором в двести пятьдесят лошадиных сил, способный развить скорость до сорока узлов в час. Помимо того на носу его был свернут черный брезент, который можно было развернуть надо всем плотом, включая двигатель. Стратегия была простой — дальше некуда, если все сработает по плану.

Примерно в миле от стапеля на маленькую лодку Траупмана нападет подводный отряд Н-2 и закупорит газовые клапаны жидкой сталью, которая через несколько секунд затвердеет. Затем со всех сторон беззвучными дробинками, выпущенными из пистолета мощностью как у «Магнума-357», предстояло обезвредить вращающиеся телекамеры. Затем отряд заберется на лодку Траупмана, вырубит все остальные средства связи, усыпит доктора и доставит его на черный плот, над которым капитан Второго бюро развернет черный брезент. Потом лодку Траупмана поставят на автопилот и пустят вверх по реке, тогда как отряд возвратится на темно-зеленую моторную лодку и направится к берегу рядом с пунктом назначения Траупмана.

Первые две задачи были выполнены. Под руководством лейтенанта Энтони и капитана Диеца Лэтем, Витковски и Карин выплыли на поверхность рядом с лодкой, хватаясь за шпангоуты, и воткнули стальные колпачки в маленькие круглые отверстия для газа, помеченные красными кружочками. Судно замедлило ход, направляясь к берегу. Все до одного молниеносно забрались на борт и предстали перед перепуганным Траупманом.

— Was ist los?[129]— завопил он, хватаясь за радио.

Лэтем тут же вырвал его у доктора из рук, а Карин подошла к нацисту, отдернула пиджак и воткнула иглу в тело под рубашкой.

— Вы будете расстреляны!.. — Это были последние слова Траупмана перед тем, кик он рухнул на палубу.

— На плот его! — крикнул Витковски; черный плот подогнали вплотную и опустили на планширь тело нациста. — А теперь полный вперед!

— Я разверну лодку, поставлю на автопилот на норд-норд-вест! — крикнул Кристиан Диец.

— Это как?

— Не волнуйтесь, К.О., — ответил лейтенант Джеральд Энтони. — Это прямо вверх по Рейну, учитывая изгибы. Мы изучили карты.

— Траупман направлялся на тот желтый свет на доке слева, — сказала Карин.

— Ты о том же думаешь, что и я? — спросил Дру.

— Надеюсь, и не сбрасывай меня со счетов.

— Тогда за борт и плывем к нашей лодке, если разглядим ее.

— Я поставил лодку на якорь, К.О., — сказал Энтони. — Она вон там — футах в ста отсюда. Заберемся на борт, и я направлю ее к берегу под деревьями.

— А вам не хотелось бы стать полковником, лейтенант?

— Отлично! -воскликнул капитан Диец, вернувшись после того, как убедился, что Траупман находится под черным брезентом на плоту с двигателем и направляется в противоположную сторону Рейна. — Пусть онплатит за моиобеды... Убираемся отсюда! Надо эту посудину направить вверх по реке.

Предложение не было поспешным, поскольку через несколько минут, когда пустая лодка Траупмана достигла середины Рейна, подоспел вертолет из гавани, спустился, будто собираясь сбросить спасательное оборудование. Вместо этого, однако, на лодку обрушился шквальный пулеметный огонь в два захода, и под конец посудина была взорвана пушечными снарядами и затонула.

— Жесткий подход, — заметил Лэтем, обращаясь к Карин и их троим коллегам, сидевшим на берегу Рейна.

— Предлагаю вернуться в тот док, подождать, кто еще прибудет, и выяснить, насколько все это жестко, — сказал Витковски.

Глава 37

Они сняли со спины скубы, но остались в черных водолазных костюмах и в грубой резиновой обуви. Вытащили оружие и миниатюрные уоки-токи из водонепроницаемого вещевого мешка капитана Диеца и разделили между собой. Затем отряд, наполовину состоявший из коммандос, прокрался вдоль берега к доку с тускло-желтым светом. Медленно, с интервалом в десять минут с разных сторон в стапели заплывали небольшие лодки, пока не заполнили большинство из них. Неожиданно желтый свет погас.

— Наверно, все в сборе, — прошептал Лэтем Витковски. Карин была слева от полковника, двое коммандос — справа от Дру.

— Мы с Джерри разведаем, — предложил Диец. Они с лейтенантом протиснулись вперед, в лезвиях их длинных ножей отражался лунный свет.

— Я с вами, — сказал Лэтем.

— Идея, прямо скажем, не очень хорошая... сэр, — запротестовал Энтони. — Мы одни лучше работаем... сэр.

— Хватит называть меня сэром. Я не служу в армии, но руковожу этой операцией.

— Он что имеет в виду, К.О., — объяснил капитан, — у нас своя система сигналов, когда мы изучаем местность. Типа шелеста листвы при ветре или кваканье лягушки — в зависимости от конкретной ситуации.

— Вы шутите.

— Ничуть, — ответил лейтенант, — это важно для работы.

— К тому же, — продолжил Диец, — если этот особняк — то, о чем говорилось в донесении, там кругом патрули.

— Как у Траупмана? — спросил Витковски.

— Это были цветочки, сэр... там я заранее все знал.

— Ладно, действуйте, — распорядился Дру. — Поставьте радио на передачу — дадите знать, когда нам можно выходить... и будьте осторожны.

— Это еще важнее для работы, — сказал Энтони, нерешительно покосившись на Карин де Фрис, и понизил голос до шепота, так что Лэтем едва его слышал. — В Нюрнберге был приказ вывести объект из строя, а не нейтрализовать. Но, судя по тому, что тот вертолет сотворил на реке, мне кажется, теперь это правило неприменимо.

— Верно, лейтенант. Здесь — ядро нацистского движения, так что считайте, вы на войне. Если это вообще возможно, нам надо узнать, кто там внутри — вот главная задача. Так что коль скоро придется воспользоваться ножами, сделайте это как надо.

Последовавшие за этим минуты напоминали звуковую дорожку фильмов ужасов, только впечатление было сильнее, поскольку действующие лица можно было лишь представлять, а не видеть. Карин и Витковски держали радио между собой, а Дру поднес свое к уху. То, что каждый слышал, заставляло их содрогаться — полковника, однако, меньше, чем Лэтема и де Фрис. По мере продвижения двух коммандос сквозь густое переплетение береговых растений слышался шорох листьев, шаги и неожиданные вскрики, прерванные жуткими выхлопами воздуха и жидкости — звук ножей, входивших в тело. Потом вновь шаги, удаляющийся бег, хрипы и щелчки, сопровождавшие выстрелы с глушителем. Топот ног, треск сломанных веток, теперь уже громче, диапазон уже. Затем тишина — полная, ужасающая, — прерванная вдруг помехами, и опять звук шагов, но по твердой поверхности. Карин, Дру и Витковски переглянулись, по глазам их было видно, что они опасаются худшего. Затем голоса, все говорящие по-немецки, умоляющие, просящие — по-немецки!Треск металла и стекла, сопровождавшийся стонами, и громкий крик по-английски.

— Господи, не убивайте меня!

— Боже! -не выдержал Витковски. — Их схватили. Оставайтесь здесь, я пойду за ними!

— Стой, Стэнли, — крикнул Дру, схватив полковника за плечо мертвой хваткой бывшего хоккеиста-профессионала. — Ни с места!

— Какого черта! Ребята в опасности!

— Если это так, тебя тоже убьют, вот и все. У каждого из нас есть шанс рискнуть своей жизнью; ты же сам говорил.

— Тут другое дело! У меня автомат с обоймой на двести выстрелов.

— Я тоже встревожен, Стош, но мы же здесь не для этого, правда?

— Ах ты сукин сын, — спокойно сказал полковник, опускаясь на землю, — ты действительно мог бы служить офицером.

— Только не в армии, ненавижу мундиры.

— Ладно, хлопчик, что будем делать?

— Ждать — это ты мне тоже говорил — труднее всего.

— Так оно и есть.

Но вышло все по-другому, поскольку по радио заговорил запыхавшийся капитан Кристиан Диец:

— Берег Первый Берегу Второму. Мы сняли четверых патрульных по необходимости, связали двоих, не оказавших сопротивления. Затем пошли вглубь и захватили пункт охраны в полуподвале под гаражом в шестидесяти — семидесяти ярдах восточнее особняка. Из трех операторов один убит, застрелен при попытке включить запасную сигнализацию, другой связан с кляпом во рту, третий — белый батрак, женившийся на немке в армии, — все еще плачет и поет «Да благословит Бог Америку».

— Вы просто чудо! — воскликнул Дру. — Что происходит в доме? Вам удалось посмотреть?

— Немножко, через окна, пока снимали патруль на лужайке. Человек двадцать — тридцать и какой-то белокурый священник на кафедре, только он не молился, а рвал и метал. Похоже, он у них тут главный.

— Священник?

— Ну, он в темном костюме и с белым воротничком вокруг шеи. Кто ж еще это может быть?

— Был в Париже один священник — какого он роста?

— Не вашего, но близко к этому. Я бы сказал, под метр восемьдесят.

— О Боже! — испуганно сдавленно воскликнула Карин де Фрис.

— Что?

— Священник... белокурый! -Сильно содрогнувшись, она прикрыла радио и прошептала Лэтему и Витковски: — Нам надо подобраться к окнам.

— В чем дело? — спросил Дру, а полковник удивленно уставился на де Фрис. — Что случилось?

— Делай, как я говорю!

— Делай, — сказал Витковски, не сводя глаз с Карин.

— Берег Второй Берегу Первому, какова обстановка у дома?

— Не думаю, что мы кого-то упустили, но гарантировать не могу. — Вдруг кто-то отошел в кусты пописать...

— Тогда, выйдя, он увидел бы трупы, так?

— И поспешил убраться отсюда, чтобы связаться с нацистами в Бонне.

— Думаю, вы в этого не допустили, — сказал Дру. — Мы выходим.

— Успокойтесь, К.О. Подождите, пока мы займем позицию между домом и рекой. Я дам знать, когда вам выходить.

— Понятно, капитан. Вы специалисты в этом деле.

— Уж поверьте, сэр, — сказал лейтенант Энтони. — И пожалуйста, удержите миссис де Фрис за склоном у реки в случае перестрелки.

— Естественно. — Лэтем прикрыл ладонью радио и сказал Карин через голову Витковски: — Знаешь, этот парень начинает меня раздражать.

— Он в порядке, — возразил Витковски.

— Да ему двенадцать лет.

— Окна, ну пожалуйста, — настаивала Карин.

— Нам дадут знать, Карин. — Полковник осторожно потянулся к дрожащей руке Карин и легко сжал ее. — Спокойно, девочка, — прошептал он. Не забывай о самообладании.

— Вы знаете?

— Ничего я не знаю. Лишь несколько вопросов без ответа из прошлого.

— Берег Второй, — раздался по радио спокойный голос Диеца. — Вы в безопасности, но не вставайте. Пространство до верхней террасы могут контролировать инфракрасные установки на уровне пояса.

— Я думал, вы устроили замыкание, — перебил его Витковски.

— Камеры и заборы — да, полковник. Этого иногда вполне достаточно, но подобные устройства могут пролегать под землей и не зависеть от системы.

— Понятно, капитан, будем ползти.

Троица поползла вперед, Лэтем впереди; волны Рейна зализывали дорожку, проложенную Дру на берегу. В заляпанных грязью водолазных костюмах, держа оружие над толовой, они добрались до края крутой лужайки у дома. Кивнув друг другу и держась рядом, они двинулись по траве к первому, пониже, внутреннему дворику с видом на док. На вершине взбегающей на холм постриженной лужайки находился второй дворик-терраса за которым был дом у реки; стена из раздвигающихся стеклянных дверей указывала на огромный танцевальный или банкетный зал внутри, судя по тускло светящимся канделябрам.

— Я видел этот дом раньше! — прошептал Дру.

— Ты здесь был? -спросил Витковски.

— Нет. На картинках, фотографиях.

— Где?

— В каком-то архитектурном журнале, не помню в каком, но я видел эти идущие вверх террасы и ряд стеклянных дверей... Карин! Чтоты делаешь?

— Я должна заглянуть внутрь. — Словно в трансе де Фрис поднялась и, как робот, пошла по траве к стене из огромных стеклянных панелей. — Я должна.

— Останови ее! — воскликнул полковник. — Господи, останови ее! Лэтем бросился вперед, схватил Карин за талию и бросил на землю, перекатываясь вправо подальше от света.

— Что с тобой? Хочешь, чтоб тебя убили?

— Мне нужно заглянуть внутрь. И ты меня не остановишь.

— Хорошо, хорошо!Я согласен, мы все согласны, но только давай поступим умнее.

По бокам от них возникли два спецназовца, поднялись на колени. Витковски тоже приподнялся на террасе.

— Не слишком умно с вашей стороны, миссис де Фрис, — рассердился капитан Диец. — Вы же не знаете, может, там, у этих стеклянных дверей, кто-то стоит, да и луна сегодня яркая.

— Простите, простите меня, но это важно, такважно для меня! Вы говорили о священнике, о белокуром священнике... Я должна на него взглянуть!

— Бог ты мой! — прошептал Дру, уставившись на Карин. Он заметил панику в ее глазах, увидел, как затряслась у нее голова. — Это то, о чем ты не хотела мне сказать...

— Спокойно, хлопчик! — приказал полковник, хватая Лэтема за левую руку.

— А ты, — сказал Дру, поворачиваясь и пристально глядя в морщинистое суровое лицо ветерана Г-2, — ты ведь знаешь, о чем речь, так, Стош?

— Может, знаю, а может, нет. Не во мне дело. Оставайся с ней, парень, ей может понадобиться вся поддержка, на какую ты способен.

— Идите за нами, — сказал лейтенант Энтони. — Резко направо и до угла, затем в сторону, к первой двери. Мы отодвинули задвижку и приоткрыли окно — будет слышно, что там говорят за шторами.

Через полминуты отряд из пяти человек прижался к углу первого этажа у края верхней террасы. Витковски дотронулся до плеча Лэтема.

— Ступай с ней, — прошептал он. Держи руки свободными, при необходимости действуй быстро. Может, ничего и не случится, но будь готов ко всему.

Дру нежно подталкивал Карин вперед, придерживая за плечи, пока они не дошли до первой стеклянной двери. Она заглянула за край шторы и увидела мужчину на освещенной кафедре, услышала, как белокурый священник вызывал в толпе истерические крики «Sieg Heil, Gunter Jager». С дикими глазами она закричала. Лэтем успел закрыть ей рот рукой, пока крики «Sieg Heil» разносились по танцзалу, и резко развернул ее, оттаскивая к углу здания.

— Это он! — поперхнулась де Фрис. — Это Фредерик!

— Отведи ее в лодку! — почти завопил полковник. — А мы тут закончим.

— Что тут заканчивать? Убейтеэтого сукина сына!

— Вот теперь ты ведешь себя не как офицер, парень. Всегда нужны дополнительные данные.

— Мы этим и занимаемся, полковник, — сказал капитан Кристиан Диец, указывая на лейтенанта с видеокамкордером в руках, записывающего безумие, творившееся в доме.

— Уведи ее отсюда! — жестко повторил Витковски.

* * *

Обратная поездка по реке прошла в основном в молчании из уважения к перенесенному Карин шоку. Она долго стояла одна на носу лодки, вглядываясь сквозь лунный свет в противоположный берег. На полпути она обернулась и с мольбой посмотрела на Лэтема, который тут же поднялся с планширя и подошел к ней.

— Чем я могу тебе помочь? — тихо спросил он.

— Уже помог. Ты меня простишь?

— Господи, за что?

— Я потеряла самообладание, из-за меня нас всех могли убить. Стэнли ведь предупреждал меня, нельзя терять самообладание.

— У тебя были все основания... Так это и есть твоя тайна, что твой муж жив и...

— Нет, нет -прервала его Карин. — Или, пожалуй, все же надо сказать — да, но я имела в виду не то, что мы сегодня видели. Я была уверена, что он жив, думала, он переметнулся и участвует в нацистском движении по своей воле или по принуждению — но не так!

— А как, ты полагала?

— Я о многом передумала, пытаясь найти объяснение. До распада Восточного Берлина я ушла от него, сказав, что между нами все кончено, если он не разберется со своей жизнью. Спиртное никогда не создавало ему проблем, выпив, он становился лишь приятней, великодушней, забавней. Потом он вдруг резко изменился — стал жутко оскорблять, ударил меня, швырнул об стенку. Он не признавался, но его явно тянуло к наркотикам, а это шло вразрез со всеми его принципами.

— Что ты имеешь в виду?

— Он верил в себя, нравилсясебе. Выпить время от времени было лишь редким развлечением, а не пристрастием. Иначе бы твой брат этого не потерпел — из личных и профессиональных соображений.

— Это точно, — согласился Дру. — Гарри любил хорошее вино и отличное бренди, но терпеть не мог тех, кто упивается до потери сознания. Я тоже, если уж на то пошло.

— Об этом я и говорю. Фредди, кроме того, ужасало все, что меняло его как личность, пусть даже ненадолго. И все же он изменился, причем резко. Стал загадкой — то делался монстром, то каялся. Потом однажды ночью в Амстердаме, когда я почти убедила себя в правоте Гарри, утверждавшего, будто Фредерик мертв, по телефону на меня обрушился шквал непристойностей. Так развлекаются подростки, выпендриваясь перед друзьями, — меняют голос, говорят фальцетом или через бумагу. Это были скабрезные сексуальные предложения и оскорбления, и я уже собиралась положить трубку, когда меня поразила знакомая фраза. Эти слова я слышала раньше — от Фредди!Я закричала: «Боже, это ты, Фредди?!»... До сих пор слышу его жуткий вопль в ответ. Тогда я и поняла, что была права, а Гарри нет.

— То, что мы видели сегодня вечером, — проявление того самого монстра, — сказал Дру. — Интересно, он еще принимает наркотики?

— Понятия не имею. Может, пригласить психиатра посмотреть пленку, отснятую лейтенантом Энтони?

— Самому не терпится посмотреть. Эта пленка может стать золотой жилой... Карин, что знает Витковски?

— Понятия не имею. Он лишь сказал, есть вопросы без ответов из прошлого. Не знаю, что он под этим подразумевал.

— Давай спросим. — Лэтем повернулся и обратился к полковнику, сидевшему с двумя коммандос на планшире по правому борту. — Стэнли, можно тебя на минутку?

— Конечно.

Полковник прошел по палубе и встал между Дру и Карин.

— Стош, ты знал о том, что произошло сегодня вечером, гораздо больше, чем сказал нам обоим, не так ли?

— Нет, не знал, лишь предполагал. Одним из любимых персонажей Фредди де Фриса, когда он шел на задание, был священник, и, Бог свидетель, он светлее, чем Мэрилин Монро, когда не красил волосы. Когда капитан описывал белокурого священника под метр восемьдесят, я стоял рядом с вами, Карин, и видел, как вы напряглись. И я вдруг догадался.

— Это не объясняет, почему ты вообще мог заподозрить, что там окажется ее муж, — сказал Лэтем.

— Ну тогда вернемся на несколько лет назад. Когда в Г-2 сообщили о смерти Фредерика де Фриса от рук Штази, были там нестыковки — почему, например, они так детально зафиксировали его «допросы» и смерть. Это показалось странным, очень странным. Как правило, подобные откровения прятали подальше: сработали уроки концлагерей.

— Это и меня в первую очередь поразило, — согласилась Карин. — Гарри тоже, но он приписал это менталитету фанатиков из Штази, знающих, что скоро потеряют власть, все потеряют. Я сомневалась еще и потому, что Фредерик часто говорил о Штази — какими они могут быть извергами, какими изворотливыми, но у них, однако, слишком шаткое положение. А такие люди не подписывают себе приговор своими собственными словами.

— И что сказал брат, когда ты ему обо всем поведала?

— Я так ничего ему и не сказала. Видишь ли, Гарри был не просто начальником Фредди, он его любил. Мне не хватило смелости рассказать ему о наших проблемах. Какой смысл? Фредди умер — по документам.

— Было еще кое-что, — тихо сказал полковник, — о чем вы, Карин, не могли знать. Из трех своих последних внедрений де Фрис принес абсолютно ложную информацию. К тому времени мы переманили на свою сторону довольно многих из Штази, они знали, что скоро останутся без работы и пойдут под суд, так что с радостью соглашались сотрудничать. Несколько таких агентов представили доказательства, противоречившие донесениям де Фриса.

— Почему вы его не ткнули носом? — спросил Дру. — Не прижали к стенке?

— Нам было не все ясно, — ответил Витковски, качая головой. — А вдруг его обманули, перехитрили? Или он сгорел? В прошлом же это был непревзойденный агент, может, эти промахи — результат переутомления? Ты делаешь ошибочные выводы, а мы не могли?

— Вы помянули что-то важное, Стэнли, — сказала Карин. — Что?

— Лишь один факт, но подтвержденный двумя перевербованными агентами, не знавшими друг друга. Штази был спрутом с сотней глаз и тысячей щупальцев; в каком-то смысле он управлял подземными силами страны... Так вот, ваш муж дважды летал в Мюнхен и встречался с генералом Ульрихом фон Шнабе; позже выяснилось, что этот человек один из вождей неонацистского движения. Убит в тюрьме своими же людьми до допроса.

— Итак, зерно было брошено, и расцвел ядовитый цветок по имени Гюнтер Ягер, — сказала Карин, недоверчиво склонив голову. Но как? Как?

— Может, пленка что-нибудь даст. — Лэтем мягко отстранил полковника и обнял ее за плечи, потом повернулся к Витковски. — Достань свой хитрый телефон и позвони людям Моро в Бонне. Пусть они закажут нам трехместный номер в гостинице «Кенигсхоф» с видеомагнитофоном для дублирования.

— Ya wohl, mein Heir! — улыбнулся полковник, одобрительно щурясь в призрачном свете луны. — Говоришь как настоящий командир, хлопчик.

— Но как же? — вскрикнула неожиданно Карин, обратив измученное лицо к бегущим по небу ночным облакам. — Как человек мог стать совсем другим?

— Выясним, — сказал, обнимая ее, Дру.

То приглушенные, то гремевшие по-немецки слова создавали странный ритм — поразительный поток звуков, и вызывающий оцепенение, и одновременно наэлектризовывающий публику, — жуткую смесь молитвы и угроз. Действующие лица на экране также гипнотизировали, несмотря на постоянное движение небольшого камкордера, который твердо в руках было не удержать, и на штору, часто заслонявшую объектив. Белокурый священник обращался к мужской аудитории из тридцати шести человек. Некоторые, судя по одежде, не были немцами, но каждый — в дорогом одеянии, некоторые облачились не столь официально, как другие: костюмы яхтсменов и спортивная одежда от Диора соседствовали с деловыми костюмами. Одни сосредоточенно слушали, кое у кого в глазах читалось явное смущение, когда речь страстного оратора становилась слишком бурной, но все поднимались как один во время частых выкриков «Sieg Heil!» А неистовый священник со светлыми волосами и пронзительным взглядом действительно завораживал.

Прежде чем начать просмотр видеозаписи, лейтенант Энтони встал перед отрядом в большом номере гостиницы «Кенигсхоф» и сообщил:

— В камере объектив с переменным фокусом и высокочувствительный микрофон, так что вы все услышите, а я попробовал сделать крупные планы всех присутствующих в целях опознания. Поскольку мистер Лэтем не знает немецкого, мы с Крисом пригласили английскую машинистку и постарались тщательно перевести все, что говорил этот Гюнтер-Ягер — текст далек от совершенства, но достаточно ясен.

— Вы очень предусмотрительны, Джерри, — похвалил его Дру, садясь между Витковски и Карин.

— Больше того. Это было чертовски важно, — прервал его капитан Диец, встав на колени перед телевизором и вставляя кассету в видеомагнитофон. Меня до сих пор трясет, — добавил он загадочно. — О'кей, наступает время чудес.

Экран неожиданно заполнили шум и люди, как сказал бы поэт — шум и ярость. Лэтем следил по английскому тексту.

«Друзья, солдаты, вы истинные герои „четвертого рейха“! — начал человек, называвший себя Гюнтером Ягером. — Я сообщаю вам потрясающую новость! Приливная волна разрушительной силы обрушится вскоре на столицы наших врагов. Момент атаки определен, до него осталось ровно пятьдесят три часа. Осуществляется наконец все, ради чего мы работали и шли на жертвы, к чему стремились. Конечная цель еще не видна, но начало близко! Это станет омегой, окончательным решением вопроса международного паралича! Как вам, пересекшим границы и моря, хорошо известно, наши враги в состоянии хаоса, очень многих обвиняют в причастности к нашему движению. Вслух люди нас проклинают, но миллионы их мысленно нам аплодируют, ибо хотят того, что мы можем дать! Избавить коридоры власти от злокозненных евреев, которые хотят, чтобы все было только для них и ненавистного нам Израиля. Депортировать визгливых недочеловеков-негров. Раздавить социалистов, которые предали бы нас забвению и использовали бы наши идеи для пропаганды непродуктивного — словом, попытались бы переделать мир! Мы должны учиться у римлян, когда они еще не были вялыми и не позволяли крови рабов заразить свою. Мы должны быть сильными и абсолютно нетерпимыми к неполноценности! Если убивают покалеченную собаку, почему не уничтожить продукт неполноценных родителей?.. Теперь о нашей приливной волне. Большинство из вас знает название этой операции, некоторые нет. Так вот, ее кодовое название — „Водяная молния“, такова она и по сути. Молния ударит и убьет, так как она поразит воду. Через сорок часов запасы воды в Лондоне, Париже и Вашингтоне будут заражены с такой необыкновенной степенью токсичности, что погибнут сотни тысяч людей. Правительства окажутся парализованы, ибо потребуются дни, может, недели на выявление природы токсинов и еще недели, прежде чем примут контрмеры. К тому времени...»

— С меня достаточно! -воскликнул Лэтем. — Выключите эту хреновину и тут же сделайте копии. Не знаю, как вам это удастся, но срочно переправьте пленки в Лондон, Париж и Вашингтон! А ещё отправьте этот текст факсом по номеру, который я вам дам. Я свяжусь по телефону со всеми, с кем смогу. Боже, у нас всего два дня!

Глава 38

Уэсли Соренсон слушал, что говорит Лэтем по телефону из Бонна; глаза его напряженно глядели прямо перед собой, а на лбу выступили бисеринки пота.

— Запасы воды, reservoirs[130], — сказал он еле слышно от ужаса, — это в компетенции инженерных войск.

— Это в компетенции всех в Пентагоне, Лэнгли, ФБР и полиции! Вокруг каждого источника водоснабжения в Вашингтоне, Уэс!

— Они огорожены и охраняются...

— Удвойте, утройте и учетверите все патрули, — настаивал Дру. — Этот маньяк не обещал бы того, чего не в состоянии сделать, тем более при таком скоплении народа. Клянусь, у них там задействовано больше денег, чем есть у пол-Европы. Они жаждут власти, слюной исходят, и как я подозреваю, у них неограниченные средства, которые они готовы положить на алтарь нацистского бога. Господи,всего два дня!

— Как насчет персонажей этого сборища?

— Откуда я знаю, черт возьми? Я пока что только тебе позвонил. Мы отправляем кассеты — президент Германии дал карт-бланш — на использование спутниковой связи в правительственных студиях — французской, британской и американской разведке; в нашем случае все вопросы и пресс-релизы должны поступать тебе.

— Никаких сообщений для публики! Атмосфера по всей стране и так накалена, может стать хуже, чем в период маккартизма. Уже имели место беспорядки, а в столице штата Трентоне организовали марш. Толпа начинала кричать «нацист» при одном лишь упоминании политиков, должностных лиц, профсоюзных лидеров и руководителей корпораций, которые хоть отдаленно связаны с людьми; чью деятельность открыто расследовали. И это только начало.

— Одну минуту, — воскликнул Лэтем, — подожди!Ведь это Гарри привез из долины Братства сотни первых имен?

— Конечно.

— А согласно записям МИ-6, он ясно выразился, что надо разобраться не только с этими людьми, но и со всем их окружением.

— Естественно, таковы правила.

— А потом, когда имена стали известны, от высшего командования нацистов поступил приказ убить Гарри, верно?

— Все так.

— Почему?.. Почему, Уэс? Они охотились на меня, как голодная волчья стая за овцой.

— Этого я так и не понял.

— Возможно, я начинаю понимать. Больно говорить, но предположим, Гарри действительно подсунули не те имена. Нарочно, чтобы создать ту атмосферу, которую вы только что обрисовали.

— Насколько я знаю твоего брата, он бы на фальшивку не купился.

— А что, если у него не было выбора?

— Он был в своем уме. И выбор у него конечно же был.

— А если он все-таки... был не в своем уме? Герхард Крёгер — нейрохирург, и он рисковал собственной жизнью в Париже, чтобы убить Гарри. По одному сценарию его — то есть меня — должны были обезглавить, по другому — последним выстрелом разнести мне голову... левую часть головы.

— Я считаю, надо произвести вскрытие, — сказал директор отдела консульских операций и потом добавил: — Когда будет возможно. А сейчас нам надо как можно быстрее действовать и остановить фанатиков, готовых уничтожить сотни тысяч людей в Париже, Лондоне и Вашингтоне.

— Ягер четко высказался, Уэс. Токсичные вещества в резервуарах.

— Я не специалист по водопроводным сооружениям, но кое-что о них знаю. Господи, в разное время мы все учитывали их с точки зрения тактической диверсии и всегда отвергали.

— Почему?

— Очень уж трудоемкая задача. Чтоб отравить воду больших городов, потребовалась бы колонна тяжелых грузовиков в три-четыре мили длиной, а такое не скроешь. Да и доступ к резервуарам для такого огромного числа машин абсолютно невозможен. Там заграждения — как тюремные преграды, по всем сторонам сигнализация; при проникновении в охранную башню поступает сигнал тревоги и сразу начинается проверка.

— Я бы сказал, вы здорово разбираетесь, господин директор.

— Чушь, эту информацию знают или легко могут узнать бойскауты и уж конечно все инженеры на государственной службе.

— Итак, ты исключил землю, а с воздуха?

— Также невозможно. Потребовалось бы по крайней мере две эскадрильи низколетающих грузовых самолетов с прицельным выбросом материалов около водонапорных башен для попадания в канал. Скорее всего, они бы столкнулись, а если нет — подняли бы оглушающий грохот над этим пространством, не говоря уже о том, что угодили бы в поле зрения радара.

— Ого, так ты действительно учитывал такого рода диверсию?

— Ты не хуже меня знаешь, Дру, просчитать все возможные варианты — неотъемлемая часть игр, в которые мы играем.

— Это не игра, Уэс. Этот мерзавец не шутил. Он нашел способ и собирается его осуществить.

— Тогда нам лучше поскорее приниматься за работу. Я буду на связи с МИ-5 и Кэ-д'Орсей. А ты займись опознанием тех, кто был в том доме на Рейне. Обращайся к Клоду, в МИ-6 и немецкую разведку. Каждый из этих фанатиков к завтрашнему дню должен сидеть в тюрьме. И возьмитесь сначала за тех, кто не немцы, не дайте им уехать из страны.

* * *

Следующие двадцать четыре часа правительственные компьютеры яростно вращали дисками, выдавая отдельные фотографии разведслужбам Германии, Франции, Англии и Америки. Из тридцати шести человек, оравших «Sieg Heil, Gunter Jager», семнадцать оказались немцами, семеро — американцами, четверо — британскими подданными и пятеро французскими; личности троих не установили, и они, по всей вероятности, уже вылетели из страны. Всех опознанных арестовали и держали в одиночном заключении, не давая объяснений и не разрешая звонить по телефону. В том случае, если дело касалось известных людей, для семей придумали неожиданные командировки, затянувшиеся конференции, куда их якобы отправили их собственные компании.

— Это возмутительно! -орал владелец химического завода в Германии.

— Как и ваши дела, — парировал немецкий полицейский.

Оставался лишь Гюнтер Ягер со своим штатом в скромном уединении на берегу Рейна, его держали в неведении относительно событий последних суток. Это было многостороннее решение командования, поскольку никто из пленных нацистов не мог дать никаких точных данных относительно «Водяной молнии». Варианты развития событий, предложенные ими в надежде на лучшее обращение и снисходительность, были абсолютно неосуществимы и поэтому неверны. Даже истеричный Ханс Траупман после просмотра записей своих грязных сексуальных экспериментов не мог предложить ничего существенного.

— Неужели вы думаете, я бы что-то скрыл от вас? Господи, я хирург и мгновенно определяю, когда операция не удалась. С нами покончено!

Ответ знал лишь Гюнтер Ягер, а по мнению психиатров, изучавший пленку, он покончит с собой, прежде чем выдаст секрет.

— Его состояние — маниакально-депрессивная, контролируемая паранойя, а проще говоря, он находится на грани. Один толчок — и станет полным безумцем, — высказались специалисты.

Карин де Фрис согласилась.

Поэтому следили за всеми средствами связи нового фюрера: за телефоном, радиочастотами, поставками, даже за возможностью использовать почтовых голубей. В кустах, на деревьях и среди руин бывшего разрушенного поместья сидели агенты с мощными электронными подслушивающими устройствами, их «уши» лучами охватывали каждый сектор коттеджа у реки и прилегающей земли. Все ждали, когда Ягер вступит в контакт с кем-то или совершит нечто такое, что даст ключ к разгадке «Водяной молнии». Ничего не происходило, а часы неумолимо шли.

Водопроводные сооружения в Лондоне, Париже и Вашингтоне были фактически в осаде. Взводы вооруженных солдат патрулировали каждый сантиметр территории, блокировали все дороги к резервуарам, включая объездные пути. В кирпичных водонапорных башнях Вашингтона смены операторов и охраны были укомплектованы экспертами из инженерных войск, самым опытным персоналом, доставленным самолетами со всей страны.

— Ни один сукин сын нацист и близко сюда не подберется, — сказал бригадный генерал, отвечавший за резервуар Далекарлиа. — То же самое в Лондоне и Париже, мы обсудили все до последней возможности. Хотя французы явно слегка свихнулись. У них отряды с базукой и гранатометами через каждую сотню ярдов, и они даже воду не пьют.

В Бонне, поскольку не было данных, что «Водяная молния» грозит городу, правительство предоставило все свои резервы в распоряжение союзников, теперь егосоюзников, ибо возвращение нацистов больше всего было ненавистно германскому руководству. Они, однако, не учли ни уроков истории, ни ее повторения. Поскольку в самое темное время в ночь проведения операции «Водяная молния» на стоянку около бундестага постепенно и незаметно стягивались грузовики под предлогом поставки чего угодно: от белья и кухонного оборудования до службы химчистки. На самом же деле в этих грузовиках скрывались огромные цистерны с октаном, взрывчатым веществом большой разрушительной силы, подсоединенные к насосам, способным залить целое футбольное поле. Перед этим символом Гюнтер Ягер устоять не мог, это был символ личного характера, о котором знали лишь самые преданные ученики — им предстояло выполнить задание, превратить бундестаг в факел, сжечь его до основания.

«Возвращение в рейхстаг»,— написал он в своем дневнике.

* * *

— Ничего не происходит! — воскликнула Карин в номере отеля «Кенигсхоф». В Бонне был час ночи; Витковски и двое коммандос из «Бури в пустыне», не знавшие отдыха почти двое суток, отсыпались в других комнатах. — Мы топчемся на месте!

— Мы же договорились, — сказал Лэтем, чувствуя, что веки налились свинцом и делая усилие, чтобы их открыть, — если к шести часам утра ничего не произойдет, берем его и пытаем.

— Какой там пытаем, Дру! Фредди никогда не шел на операцию без средств самоуничтожения на случай, если его схватят. Он всегда мне говорил, что в этом нет ничего геройского, он просто боится пытки. И если его разоблачат, то в конце концов казнят, так почему не избежать мук... Это, кстати, одна из причин, почему я не поверила досье Штази.

— Ты имеешь в виду капсулу с ядом в воротнике и все такое прочее?

— Так и есть, ты сам видел! Твой брат Гарри тоже ходил с такой пилюлей.

— Он бы никогда ею не воспользовался!

Голова Лэтема упала на грудь, затем все тело медленно откинулось на, спинку дивана.

— На карту поставлены сотни тысяч жизней, Дру! Ты сам говорил — он нашел способ!

Ее призыв услышан не был — Лэтем спал.

— Есть другой способ его остановить, — шепотом сказала де Фрис, бросаясь в спальню. Она стащила одеяло с кровати и, вернувшись, укрыла им Лэтема. Потом вновь отправилась в спальню и подняла трубку.

* * *

Зазвонил телефон, сбив с толку Лэтема, он упал с дивана, потянувшись к аппарату, которого на месте не оказалось; телефон замолчал, и через тридцать секунд из спальни выбежал полностью одетый Витковски.

— Черт побери, она таки сделала это! — крикнул полковник.

— Что сделала?.. — спросил Лэтем, сидя на диване и мотая головой, прогоняя остатки сна.

— Сама отправилась за де Фрисом.

— Что?

— Карин использовала наши коды и получила разрешение пройти сквозь кордоны вокруг резиденции Ягера.

— Когда?

— Несколько минут назад. Офицер дозора позвонил уточнить, как зарегистрировать ее проход — под кодом или под фамилией.

— Снимаемся отсюда!.. Где мое оружие? Оно же было на столе. Господи, она его взяла!

— Надень пиджак и плащ, — сказал полковник — Час, как идет дождь.

— Машина из немецкой разведки уже в пути, — доложил капитан Диец, выскакивая из двери в третью спальню, за ним лейтенант, оба одетые и с автоматами. — Я поднял трубку и услышал, — объяснил он. — Надо торопиться, нам добираться туда не меньше десяти минут.

— Позвоните начальнику охраны, прикажите остановить ее или зайти вместе с ней! — предложил лейтенант Энтони.

— Нет,— рявкнул Витковски. — Ягер — бешеная собака. Почувствует, что его зажали в угол — впадет в ярость и примется крушить все подряд. Вы же слышали психиатров. Что бы она там ни решила делать, черт возьми, ей безопасней действовать одной, пока мы не приедем.

— А когда приедем, — тихо сказал Дру, хватая со стула пиджак и плащ, — мызайдем. У вас у всех по второму пистолету. Дайте мне кто-нибудь свой.

* * *

Назвавшись членом группы Н-2 и после того, как ее имя и код были подтверждены офицером германской разведки, возглавлявшего объединенный отряд наблюдения. Карин де Фрис получила наряду с особыми инструкциями, и краткий обзор охранных мер.

— По всей территории в стратегических местах располагаются девять человек со своим оборудованием, — сказал офицер, припавший к земле под проливным дождем за полуразрушенной стеной старой усадьбы. — Каждый замаскирован в кустах, несколько человек на деревьях, а дождь, хоть и доставляет неудобства, для нас выгоден. Два патрульных Гюнтера Ягера находятся всего в двадцати пяти метрах за коттеджем. Вы говорите, вам нужно добраться до двери скрытно, и нам важно, чтоб вас не заметили, так что слушайте, что я вам скажу. Идите по этой мощеной дороге, пока не поравняетесь с руинами сожженного бельведера, где для Ягера восстановили крикетное поле. На противоположной стороне — раскидистая сосна; метрах в пяти над первыми сучьями мой человек, у него полный обзор подступов к коттеджу.

В руках у него фонарик: две вспышки — значит, охранник ходит снаружи, три — все чисто. Увидите три вспышки, бегите через центр крикетного поля. Там другая мощеная дорога, сворачивающая налево. Пройдете по ней сорок шагов и остановитесь там, где поворот круче всего. Посмотрите направо — в кустах еще один человек и еще один фонарик. У него обзор подхода к боковой двери, которая прямо впереди в конце дорожки — увидите.

— Боковая дверь? — нетерпеливо прервала его Карин, смахивая дождевые капли под черным брезентовым капюшоном.

— Там живет Ягер, — ответил офицер германской разведки, — для него устроена спальня, ванная, кабинет, а в пристройке к северной стене — небольшая персональная часовня с алтарем. Говорят, он там часами занимается медитацией. Боковая дверь — это его личный, вход, ближайший к берегу реки, остальным доступ туда воспрещен. Парадная дверь дальше слева, там раньше был вход в лодочный сарай, ею и пользуются охранники и посетители.

— Другими словами, он, по сути, отгорожен от всех остальных в доме, когда находится у себя.

— Совершенно верно. Директор Моро особенно заинтересовался этим раскладом, когда я ему все описал. Он связался со мной после того, как вы позвонили ему в Париж, и мы вместе разработали план, как все устроить для вас с минимальным риском.

— А что он вам сказал, можно спросить?

— Что вы знали Гюнтера Ягера в прошлом, что вы отлично подготовленный стратег, который может осуществить то, что другие не сумеют. Я, как и большинство старших офицеров нашей службы, считаю, что Моро судит как опытный эксперт. Он еще упомянул, что вы будете вооружены и способны защитить себя.

— Надеюсь, он прав в обоих случаях, — тихо произнесла Карин.

— Вот как? — Германский офицер недоуменно уставился на де Фрис. — Ведь ваше начальство одобряет вашу тактику, не правда ли?

— Естественно. Разве Моро стал бы предупреждать вас обо мне, будь это не так?

— Нет конечно... Ваш плащ совсем промок. Сухого предложить не могу, но у меня есть лишний зонтик. Берите.

— Спасибо, я вам очень признательна. Вы поддерживаете связь со своими людьми по радио?

— Да, но простите, я вам его дать не могу. Слишком велик риск.

— Понимаю. Просто дайте им знать, что я отправилась.

— Удачи вам и будьте очень-очень осторожны, мадам. Помните, мы можем вас провести к двери — и это все. Даже если позовете, мы не сможем прийти на помощь.

— Да, знаю. Одна жизнь против многих тысяч.

С этими словами Карин раскрыла зонтик и отправилась вниз по мощеной дорожке, преодолевая потоп. Постоянно смахивая воду с лица, она добралась до когда-то элегантного бельведера — обгорелый остов его напоминал фотографию времен войны, иллюстрируя тот факт, что война уравнивает всех — и бедных и богатых. А за ним, будто опровергая этот урок истории, раскинулось ухоженное поле для крикета с подстриженной лужайкой, нетронутыми воротцами и ярко выкрашенными столбиками.

Она подняла голову и, щурясь из-под брезентового капюшона, стала вглядываться в огромную сосну, окруженную другими, менее представительными деревьями. Наконец она заметила едва видимые вспышки. Две! Охранник патрулировал. Карин пригнулась к земле, неотрывно всматриваясь в кромешную темноту в ожидании другого сигнала. Он вскоре последовал: три вспышки, повторенные дважды. Путь свободен!

Карин мчалась через крикетное поле — туфли без каблуков увязали в напитавшейся влагой траве, — пока не почувствовала под ногами твердую поверхность второй вымощенной дорожки. Де Фрис без колебаний ринулась вниз по ней, стараясь отсчитать приблизительно сорок шагов до резкого поворота. Она обнаружила его слишком поздно, упав в листву, когда тропинка неожиданно вильнула налево. Видимость была нулевая. Карин неловко, поморщившись от боли, встала на колени и подняла сломанный и бесполезный теперь зонтик. Она посмотрела направо, как ее проинструктировали. Сплошной потоп и темнота, и все же она не посмела двигаться, пока не увидит сигнал. Наконец он поступил: три вспышки. Карин медленно и осторожно пошла к концу тропинки; она достигла кромки леса и увидела берлогу ее прежнего, а ныне презираемого мужа, фюрера«четвертого рейха». В дальнем левом крыле здания горел свет, вокруг царила кромешная тьма.

Бывший лодочный сарай оказался зданием длинным, хотя не больше, чем она себе представляла, поскольку был одноэтажным. Как и предупредил офицер, парадный вход располагался в конце гравийной подъездной аллеи и выглядел симметрично несбалансированным, будто временно, но все-таки удален от жилища Ягера. А прямо впереди, за коротким доком, возле реки находилась портиковая боковая дверь, ведущая в комнаты Гюнтера Ягера. К козырьку небольшого крыльца лепилась неяркая красная лампа. Карин сделала несколько глубоких вдохов, надеясь сдержать бешеный стук сердца, вытащила из кармана плаща пистолет Дру Лэтема и пошла по траве к крыльцу, тускло освещенному красным светом. Один из них выживет, другой умрет — так завершится их забытый Богом брак. Но сначала «Водяная молния», способ Гюнтера Ягера парализовать Лондон, Париж и Вашингтон. Фредерик де Фрис, когда-то самый блистательный провокатор, придумал, как это осуществить. Она знала это!

Карин дошла до небольшого подсвеченного крыльца, перешагнула единственную ступеньку, держась за одну из двух колонн, подпиравших навес; сильный дождь барабанил по крыше. Вдруг она ахнула в испуге и смятении — дверь была приоткрыта, не больше чем на пятнадцать сантиметров, а сквозь щель виднелась лишь темнота. Она подошла, держа пистолет в левой руке, и толкнула дверь. Опять темнота и тишина, нарушаемая только шумом проливного дождя. Она вошла.

— Я знал, что ты придешь, дорогая моя жена, — произнес голос, эхом отлетевший от стен. — Закрой дверь, пожалуйста.

— Фредерик!

— Уже не Фредди, понятно. Ты называла меня Фредерик лишь когда сердилась, Карин. Ты сейчас на меня сердишься?

— Что ты сделал?Где ты?

— Лучше поговорим в темноте, хотя бы недолго.

— Ты знал, что я сюда приду?..

— Эта дверь открыта с тех пор, как ты с любовникомприлетела в Бонн.

— Значит, ты понимаешь — они знают, кто ты...

— Это абсолютно не важно, — резко оборвал ее де Фрис-Ягер. — Теперь нас ничто не остановит.

— Тебе не удастся скрыться.

— Еще как удастся. Все уже подготовлено.

— Как? Они знают, кто ты, тебе не позволят ускользнуть.

— Потому что они повсюду на четырех акрах, в густых кустах и на развалинах ждут со своими подслушивающими устройствами, когда я свяжусь с преданными мне людьми в Германии, Англии, Франции и Америке? Чтоб обвинить и арестовать других, поскольку я с ними разговаривал? Вот что я скажу тебе, женушка, соблазн позвонить президентам Франции и Соединенных Штатов и королеве Англии был очень велик. Представляешь себе полное замешательство в разведслужбах?

— Почему ж не позвонил?

— Потому что тогда великое стало бы смешным... а мы очень серьезно настроены.

— Почему, Фредерик, почему?Что случилось с человеком, который больше всего ненавидел нацистов?

— Это не совсем верно, — грубым тоном ответил новый фюрер. — В первую очередь я ненавидел коммунистов, ибо они, глупцы, повсюду распространили свое влияние, пытаясь жить согласно марксистской доктрине равенства, тогда как равенства не существует. Они дали власть необразованным крестьянам, грубым, неотесанным мужланам. Ничего величественного в них не было.

— Ты раньше так никогда не говорил.

— Еще как говорил! Ты просто никогда внимательно не слушала. Но это тоже не важно, ибо я почувствовал призвание, призвание действительно исключительного человека. Я нашел нишу и заполнил ее — да, не без помощи хирурга с большим талантом и проницательностью, он понял — я тот человек, который им нужен.

— Ханс Траупман, — сказала Карин, тут же рассердившись на себя за то, что произнесла имя.

— Он уже не с нами благодаря вашим болванам. Вы что, действительно надеялись похитить его лодку и смыться с ним? Все четыре камеры выключились по очереди,вдруг забарахлило радио, и лодка пошла вверх по течению. Честно, не ожидал такого дилетантизма. Траупман отдал жизнь за наше дело, он бы другого и не пожелал, ибо главное — это наше дело.

Гюнтер Ягер знал много, но не все, поняла Карин. Он считает, что Траупман погиб на своей лодке.

— Какое дело, Фредерик? Дело нацистов? Чудовищ, казнивших твоих дедушку с бабушкой, вынудивших стать париями твоих родителей, пока они не покончили с собой?

— Я многое узнал с тех пор, как ты меня бросила, жена.

— Ябросила тебя?..

— Я откупился от казни бриллиантами, всеми бриллиантами, которые оставил в Амстердаме. Но кто собирался нанять меня после падения Берлинской стены? Что толку от засекреченного агента, когда ему некуда внедряться? Во что превратился бы мой уровень жизни? Где неограниченные средства, лимузины, изысканные курорты? Помнишь Черное море и Севастополь? Господи, как же хорошо было, и я украл двести тысяч американских долларов на операцию!

— Я говорила о вашем деле, Фредерик, как насчет него?

— Я поверил в него всей душой. Поначалу все мои речи для нашего движения писали другие. Теперь я пишу их сам, как партитуру, ибо они, словно короткие героические оперы, поднимают на ноги всех, кто их видит и слышит, голоса людей звенят, восхваляя и чествуя меня, преклоняясь передо мной, — речи мои захватывают.

— Как это все началось... Фредди?

— Фредди... так-то лучше. Тебе действительно интересно?

— Разве прежде мне не хотелось знать о твоих заданиях? Помнишь, как мы иногда хохотали?

— Да, в эти мгновения мне нравилась ты, не то что та шлюха, которой ты чаще всего была.

— Что?.. -Карин тут же понизила голос. — Извини, Фредди, извини, пожалуйста. Ты уехал в Восточный Берлин, больше мы о тебе не слышали, никто из нас. Пока не прочитали, что тебя казнили.

— Знаешь, тот отчет я сам написал. Красочный, правда?

— Весьма наглядный, это точно.

— Хорошее письмо как хорошая речь, а хорошая речь как хорошее письмо. Надо создать мгновенные образы, чтобы захватить умы читающих или слушающих. Захватить их тут же огнем и молнией.

— Восточный Берлин?..

— Да, там все и началось. Кое у кого в Штази были связи с Мюнхеном, особенно с временным генералом нацистского движения. Они признали мои способности — почему бы и нет. Господи? Я слишком часто оставлял их в дураках! После того как официальные лидеры, с которыми я имел дело, забрали мои бриллианты в Амстердаме и отпустили меня, кое-кто из них стал предлагать мне работу. Восточная Германия разваливалась, скоро должен был наступить черед Советского Союза — все это знали. Меня переправили в Мюнхен, и я встретился с этим генералом фон Шнабе. Он был весьма импозантен, возможно даже провидец, но по сути — надзиратель, грубый бюрократ. Для лидера ему не хватало страстности. Однако у него была концепция, способная коренным образом изменить лицо Германии, и он постепенно воплощал ее в жизнь.

— Изменить лицо Германии? -с сомнением спросила Карин. — Разве это по силам никому не известному генералу всенародно презираемого радикального движения?

— Да, внедрившись в бундестаг безусловно, а уж о внедрении я знал немало.

— Но это не ответ на мой вопрос... Фредди.

— Фредди... мне это нравится. Были у нас с тобой хорошие времена, женушка. — Голос Ягера, казалось, идет ниоткуда и отовсюду в полной темноте пространства, заглушаемый грохотавшим по крыше и затемненным окнам дождем. — Отвечаю — для того, чтобы внедриться в бундестаг, надо просто избрать туда нужных людей. Генерал с помощью Ханса Траупмана прочесал страну в поисках талантливых, но недовольных людей, разместил их в экономически трудных районах, дал им «решения» и финансировал их компании на гораздо более высоком уровне, чем могли себе позволить их оппоненты. Поверишь, на данный момент в бундестаге у нас больше сотни членов?

— И ты был одним из этих людей... мой муж?

— Я был самым выдающимся, жена! Мне дали новое имя, новую биографию, совершенно новую жизнь. Я стал Гюнтером Ягером, приходским священником из небольшой деревушки в Куххорсте, переведенным церковными властями в Штрасслах, около Мюнхена. Я оставил церковь, сражаясь за тех, кого относил к лишенному гражданских избирательных прав среднему классу, — бюргеров, составляющих костяк нации. Я завоевал-таки место, одержав внушительную победу, а пока вел избирательную кампанию, Ханс Траупман наблюдал за мной и принял решение: я тот человек, который нужен их движению. Говорю тебе, шлюха, это было потрясающе! Меня сделали императором, королем, правителем всех наших сторонников, фюрером «четвертого рейха».

— И ты пошел на это, Фредди?

— А почему нет? Это продолжение того, чем я занимался в прошлом. Умение убеждать, проникая во вражеский лагерь, речи, подтверждающие мои мнимые убеждения, все эти званые обеды и симпозиумы — отличная подготовка к моему высшему достижению.

— Но когда-то ты считал этихлюдей своими врагами.

— Больше не считаю. Они правы.Мир изменился, и изменился к худшему. Даже коммунисты с их железными кулаками лучше, чем то, что у нас сейчас. Мы лишились дисциплины сильного государства и получили сброд, кричащий друг на друга, убивающий друг друга, хуже, чем звери в джунглях. Мы избавимся от зверей, перестроим государство, отобрав лишь самых чистых для служения ему. Наступает заря новой эры, жена моя, и как только это поймут, истинность ее силы и сила ее истины пронесется по всему миру.

— Ведь мир вспомнит о жестокости нацистов, разве нет... Фредди?

— Может, и вспомнит ненадолго, но это пройдет, когда мир увидит достижения очищенного государства при сильном добром руководстве. Демократические государства все время превозносят справедливость избирательной урны, но они жестоко ошибаются! За голоса борются в грязи, ибо там их большинство. А бедные американцы даже не знают, в каком виде была задумана двести лет назад их собственная конституция. Первоначально голосовать позволялось лишь землевладельцам, людям, продемонстрировавшим, на что они способны, и таким образом доказавшим свое превосходство. Таков был консенсус по условиям конституции, ты знала?

— Да, это было аграрное общество, но я удивляюсь, что тебе об этом известно. Ты никогда не был силен в истории, муж мой.

— Все изменилось. Если бы ты видела эти полки, уставленные книгами... каждый день привозят новые — я прочитываю по пять-шесть в неделю.

— Дай я взгляну на них, дай мне посмотреть на тебя. Я скучала по тебе, Фредди.

— Скоро увидишь, скоро. В темноте есть свое удобство, так как я «вижу» тебя такой, какой предпочитаю помнить. Прелестная, жизнерадостная женщина, так гордившаяся своим мужем, поставлявшая мне секреты из НАТО, некоторые из них, я уверен, спасли мне жизнь.

— Ты же был на стороне НАТО, как я могла поступить иначе?

— Теперь я на более великой стороне. Сейчас бы ты мне помогла?

— Смотря в чем, мой муж. Не отрицаю, ты умеешь убеждать. Услышав твои слова, мне не терпится тебя увидеть. Ты всегда был человеком необыкновенным, это признавали все, даже те, кто не одобрял твои действия...

— Например, мой друг, мой бывший друг, Гарри Лэтем,твой нынешний любовник!

— Ты ошибаешься, Фредди. Гарри Лэтем мне не любовник.

— Лжешь! Он все время увивался за тобой, ждал, когда появишься, спрашивал меня.

— Мы достаточно долго прожили вместе, чтобы ты не знал, когда я говорю правду! В конце концов, это твоя профессия, ты сто раз слышал, как я врала ради тебя... Гарри Лэтем мне не любовник. Повторить?

— Нет! — Единственное слово эхом отлетело от невидимых стен. — Кто же тогда?

— Тот, кто взял себе его имя.

— Зачем?

— Потому что ты хочешь, чтоб твоего друга Гарри убили, а Гарри этого не хочется. Как ты мог,Фредерик? Гарри любил тебя, как... как младшего брата.

— Я тут ни при чем, — тихо произнес бестелесный голос Гюнтера Ягера. — Гарри проник в наш штаб в Альпах. Он был нужен для эксперимента. Мне оставалось только дать согласие.

— Какого эксперимента?

— Медицинского. Я толком и не понял его сути. Траупман, однако, очень загорелся, а против Ханса я пойти не мог. Он был моим наставником, это он дал мне то положение, какое я сейчас занимаю.

— Какое положение, Фредди? Ты действительно новый Адольф Гитлер?

— Странно, что ты его упомянула. Я читал и перечитывал «Майн кампф» и все биографии, какие только сумел найти. Представляешь, насколько были похожи наши жизни, по крайней мере до вступления в наши ряды? Он был художником, и я в своем роде тоже им был. Он был безработным, и мне это грозило. Его отвергла австрийская лига художников и архитектурная академия якобы из-за отсутствия таланта — бывшему капралу некуда было податься, и у меня то же самое. Кто нанимает таких, как я? Мы оба сидели без гроша, у него вообще ничего не было, а я продал все бриллианты, чтобы спасти себе жизнь... Потом в двадцатых кто-то увидел, как какой-то радикал на улице страстно и убедительно кричит о несправедливости социальных условий, а много лет спустя кто-то другой наблюдал за красноречием первоклассного бывшего агента-провокатора, который раньше одурачил даже их. Такие люди очень ценны.

— Ты хочешь сказать, что и ты, и Адольф Гитлер переметнулись, заняв эти страшные посты?

— Я бы сказал по-другому, женушка. Не мы нашли дело своей жизни, а само дело нашло нас.

— Какая мерзость!

— Вовсе нет. У новообращенного убеждения зачастую самые сильные, ибо к ним надо прийти.

— Но чтобы осуществить ваши замыслы, надо пойти на огромные человеческие жертвы.

— Поначалу да, но это быстро кончится, быстро забудется, и мир станет намного лучше. Не будет крупных войн, ядерного противостояния — наше продвижение станет постепенным, но уверенным, ибо многое уже существует на деле. Пройдет несколько месяцев, и сменятся правительства, появятся новые законы в пользу самых сильных, чистых, и за несколько лет ненужный мусор,отбросы общества, вытянувшие из нас соки, будут сметены.

— Не надо для меня произносить речи... Фредди.

— Это правда! Тыразве не видишь?

— Я не вижу даже тебя, а ты, признаться, меня так взволновал своими речами... Необыкновенный человек, каким я тебя знаю. Включи свет, пожалуйста.

— С этим небольшая проблема.

— Почему? Ты так изменился за пять лет?

— Нет, но я в очках, а ты нет.

— Я ношу их, лишь когда глаза устают, ты же знаешь.

— Да, но у меня другие очки, позволяющие видеть в темноте, и я вижу оружие в твоих руках. И не забыл, что ты левша. Помнишь, ты решила играть со мной в гольф и я купил тебе клюшки, только не те?

— Да, конечно, помню, они были для правшей... У меня с собой оружие, потому что ты сам учил меня никогда не ходить ночью на встречу даже с тобой без пистолета. Ты говорил, ни один из нас не знает, следят за нами или нет.

— Я был прав, ибо защищал тебя. Твои друзья снаружи знают, что у тебя оружие?

— Я никого не видела. Я пришла одна, меня не посылали.

— А вот теперь ты врешь, по крайней мере в чем-то, но это не важно. Брось пистолет на пол!

Карин бросила, и де Фрис-Ягер включил свет, рефлекторную лампу, освещавшую небольшой алтарь в часовне, на котором возвышалось золотое распятие на пурпурном фоне. Новый фюрер сидел справа на молельном стуле в белой шелковой рубашке с расстегнутым воротником, его белокурые волосы блестели, а лицо с красивыми тонкими чертами он повернул в самом выгодном ракурсе.

— Ну и как я выгляжу спустя пять лет, женушка?

— Как всегда красив, ты же знаешь.

— Да, обаяния у меня не отнять, и это то, чем герр Гитлер не обладал. Он был человеком маленького роста, с вечно недовольным выражением лица и носил ботинки на толстой подошве. Моя внешность большое подспорье, но я демонстрирую потрясающую скромность и делаю вид, что создан изо льда, когда женщины заостряют на ней внимание. Физическое тщеславие не идет лидеру нации.

— Другим не все равно. Я полагаю, они благоговеют перед твоей внешностью. Я, например, и тогда... и сейчас.

— Когда вы заподозрили, что Гюнтер Ягер — это новый лидер неонацистов?

— Когда на допросе раскололся один из зонненкиндов. Не без помощи наркотиков, я подозреваю.

— Этого не может быть! Я никогда никому из них не открывался.

— Очевидно, все-таки ты это сделал, вольно или невольно. Ты говорил с людьми, устраивал встречи, выступал с речами...

— Только перед теми, кто в бундестаге! Все остальные записывались на пленку.

— Значит, кто-то тебя продал... Фредди. Я что-то слышала о католическом священнике, который пошел исповедоваться и оставил все на совести своего духовника.

— Боже мой, этот дряхлый идиот Пальтц. Сколько раз я говорил, его надо исключить, так нет, Траупман утверждал, что того поддерживает рабочий класс. Я прикажу его расстрелять.

Карин задышала спокойнее. Она затронула ту тему, которая была так необходима. Имя Пальтца всплыло у нее из списка опознанных на пленке людей. Монсеньера Пальтца открыто ненавидели католические власти в Германии, это выяснилось в телефонном разговоре с боннским епископом. Тот высказался весьма откровенно: «Это заблудший фанатик, которого надо отправить на пенсию. Так я и Риму сказал». Карин подождала, пока успокоится ненужный ей теперь муж.

— Фредди, — спокойно, сдерживаясь, начала она. — Этот Пальтц или как его там, этот священник проболтался, будто с Лондоном, Парижем и Вашингтоном случится нечто ужасное. Такая крупная катастрофа, которая унесет сотни тысяч жизней... Это правда... Фредди?

Молчание фюрера в контрасте со стуком дождя наэлектризовывало атмосферу. Наконец Гюнтер Ягер заговорил. Его голос звучал напряженно, глухо, как готовые оборваться струны виолончели.

— Так вот зачем ты пришла, шлюха. Они послали тебя разузнать, а вдруг, что совершенно невероятно, я раскрою тебе суть нашей ударной волны.

— Я сама пришла. Они не знают, что я здесь.

— Возможно, врать ты никогда не умела. Однако ирония приятна. Я и раньше говорил, нас ничто не остановит, так оно и есть. Видишь ли, как все великие вожди, я наделяю ответственностью других, и более всего в тех областях, где мне не хватает знаний. Мне обрисовывают план или стратегию, особенно конечные результаты, но не технический аспект, не сообщают даже имен тех, кто их отрабатывает.

— Мы знаем, это касается воды трех городов, резервуаров, водопроводных станций или как они там называются.

— Правда? Уверен, монсеньор Пальтц знает все технические детали. Спросите его.

— Это не сработает, Фредерик! Отмени операцию. Ведь всех поймают. Там сотни солдат, готовых стрелять во всех и во все, что приблизится к воде. Их захватят, и они тебя выдадут.

— Выдадут? — спокойно спросил Ягер. — Кто? Дряхлый старик, который даже не знает, какой сейчас год, не говоря уже о месяце или дне недели? Не смеши меня.

— Фредерик,вчерашнее собрание заснято на пленку. Всех, кто там был, арестовали и держат отдельно. Все кончено, Фредди! Отмени, ради Бога, «Водяную молнию»!

— "Водяную молнию"? Боже мой, ты говоришь правду, я чувствую по голосу, по глазам.

Гюнтер Ягер поднялся с молельного стула, тело и лицо его были как у Зигфрида в свете рампы.

— Все равно, шлюшка, это ничего не меняет, ибо ударную волну никому не остановить. Меньше чем через час я буду на пути в страну, которая аплодирует моей работе, нашейработе, и стану наблюдать за тем, как мои ученики по всему Западу занимают влиятельные посты.

— Тебе не выбраться!

— Как ты наивна, женушка, — усмехнулся Ягер, подходя к центру алтаря и нажимая на кнопку под золотым распятием. И тут же, от одного лишь прикосновения в полу открылся квадратный люк, внизу плескалась речная вода.

— Там, внизу, двухместная подводная лодка, предоставленная заводом, директор которого с нами заодно. Она доставит меня в Кенигзвинор, где ждет самолет. Остальное — обновленная история.

— А я?

— Ты хоть представляешь, как давно у меня не было женщины? — тихо сказал Ягер под светом над алтарем. — Сколько лет я носил мантию и следовал строгой монашеской дисциплине, сделав вывод, что те, кто поддается плотским искушениям, легче идут на сделку, их легче подкупить.

— Уволь, Фредерик, мне твои настроения не интересны.

— А ты бы поинтересовалась, жена!Я жил так более пяти лет, доказывая, что яи только янеподкупный верховный лидер. Неодобрительно смотрел на женщин в слишком откровенных нарядах и не позволял в своем присутствии даже непристойных анекдотов или двусмысленных шуток.

— Это, наверно, было для тебя невыносимо, — сказала Карин, ее взор блуждал по затемненной комнате. — Когда бы ты ни возвращался из своих набегов в Восточный блок, ты всегда привозил оставшиеся презервативы и список телефонных номеров с женскими именами напротив.

— Ты шарила по карманам?

— Надо же было отдавать твою одежду в химчистку.

— У тебя, как и прежде, на все готов ответ.

— Я отвечаю честно, первое, что приходит на ум, как подсказывает память... Вернемся ко мне, Фредерик. Что будет со мной? Ты собираешься убить меня?

— Мне бы этого не хотелось, женушка, ибо ею ты и являешься юридически и в глазах Господа Бога. В конце концов, моя подводная лодка рассчитана на двоих. Ты можешь быть мне супругой, товарищем и, наконец, возможно, императрицей при императоре, как фрейлейн Ева Браун для Адольфа Гитлера.

— Ева Браун покончила жизнь самоубийством со своим «императором» с помощью цианистого калия и выстрела. Это меня не привлекает.

— Так ты мне не окажешь такую услугу, жена моя?

— Не окажу.

— Окажешь, но по-другому, — еле слышно проговорил Гюнтер Ягер, расстегивая белую шелковую рубашку и снимая ее, затем взялся за ремень.

Карин вдруг резко подалась влево, зависнув в воздухе в надежде дотянуться до пистолета Лэтема, валявшегося на полу. Ягер метнулся вперед, выбросив правую ногу и с такой силой ударил ее мыском ботинка в живот, что она скорчилась и застонала от боли.

— Теперь ты мне окажешь услугу, женушка, — уверенно сказал новый фюрер, по очереди вынимая ноги из штанин, складывая брюки, чтобы не смялись складки, и аккуратно укладывая их на молельный стул.

Глава 39

— Когда она вошла? — спросил Лэтем, повышая голос, чтобы перекричать шум ливня.

— Минут двадцать назад, — ответил германский офицер, когда машина разведслужбы с выключенными фарами выезжала с территории.

— Господи, она там уже такдолго? И вы пустили ее туда без радио, без единого средства, чтобы связаться с вами?

— Она поняла, сэр. Я ясно сказал, что радио дать не могу, и она сама сказала: «Я понимаю».

— Вам не кажется, что сначала надо было получить «добро» от нас, а потом пропускать ее? — почти прокричал Витковски по-немецки.

— Mein Gott, nein! — рассердился офицер. — Сам директор Моро связался со мной, и мы продумали наиболее безопасный способ, как ей миновать патруль.

— Моро? Я задушу этого сукина сына! — взорвался Лэтем.

— Если точнее ответить на ваш вопрос, майн герр, — сказал офицер германской разведки, — Fraulein не так уж и долго в коттедже; мой агент у дома доложил по радио, что она вошла всего двенадцать минут назад. Вот, видите, я записал точное время у себя в тетради несмываемыми чернилами. Я очень аккуратен, мы, немцы, такой... все такие.

— Тогда почему у моих богатых друзей так много проблем, когда им требуется починить «мерседесы»?

— Дело явно в американских механиках, сэр.

— Да заткнитесь вы!

— Я думаю, настала наша очередь, — вмешался капитан Кристиан Диец. Они с лейтенантом Энтони стояли под дождем неподалеку. — Мы проиграем у реки прежний вариант с усадьбой и снимем охранников. — Капитан вышел вперед и перешел на немецкий, обращаясь к офицеру: — Mein Oberfuhrer, — начал он, — сколько там патрульных и есть ли у них маршрут? Я говорю по-немецки, так как хочу быть правильно понятым.

— Я говорю по-английски не хуже, чем вы по-немецки, сэр.

— Но вы говорите с запинкой. А грамматика у вас...

— Не буду платить своему учителю на следующей неделе, — улыбаясь, прервал его офицер. — Чтобы перейти в следующий класс, мне надо посидеть за чашкой чая с англичанами из Оксфорда.

— Abfall![131]Вы их не поймете. Я сам не понимаю. Они так разговаривают, будто у них во рту сырые устрицы!

— Ja, я слышал об этом.

— О чем они говорят? -прокричал Дру.

— Знакомятся, — ответил Витковски, — это называется завоевание доверия.

— Это называется пустой тратой времени!

— Важные мелочи, хлопчик. Послушай человека, говорящего на родном языке, хотя бы минуту и поймешь, когда он неуверен. Диец просто хочет убедиться, что нет ничего двусмысленного, никакой неуверенности.

— Поторопи их!

— Не надо, они почти закончили.

— Патрульных всего трое, — продолжил офицер по-немецки, обращаясь к капитану коммандос, — но есть проблема. Как только один возвращается к двери слева от подъездной аллеи, вскоре выходит другой, но только после того,как возвращается первый. Должен сказать, двоих мы определили, это патологические убийцы, всегда с целым арсеналом оружия и гранат.

— Понятно. Значит, передают пост. Эстафета переходит ко второму при появлении первого.

— Именно так.

— Тогда нам надо придумать, как выманить остальных наружу.

— Ja, но как?

— Оставьте это нам, мы справимся. — Он обернулся к Лэтему и Витковски: — Они тут психи, — сказал Диец, — что неудивительно. «Патологические убийцы», как объяснил наш приятель. Их хлебом не корми, дай только убить; у психиатров есть термин для таких, но сейчас нам не до этого. Мы выходим.

— На сей раз я иду с вами! -категорично заявил Дру. — И даже не думайтевозражать.

— Усек, босс, — согласился лейтенант, — только сделайте нам всем одолжение, сэр.

— О чем вы?

— Не изображайте Эррола Флинна, как в тех старых фильмах. Тут все по-другому.

— Не рассказывайте мне.

— Дайте нам точные ориентиры, — сказал Витковски, поворачиваясь к германскому офицеру.

— По мощеной дорожке доходите до разрушенного бельведера... Через десять минут квартет двинулся в путь из-за полуразрушенной стены бывшей усадьбы — впереди коммандос, Дру с радио. Они дошли до крикетного поля и стали ждать сигнала фонарика с дерева. Он поступил: три вспышки, едва заметные сквозь стену ливня.

— Пошли, — сказал Лэтем, — можно!

— Нет! — прошептал Диец, удерживая Лэтема правой рукой. — Нам нужен патрульный.

— Там Карин! -крикнул Дру.

— Несколько секунд ничего не решают, — сказал лейтенант Энтони, и они с капитаном выбежали вперед. — Оставайтесь здесь! — бросил он на ходу.

Они вдвоем помчались через крикетное поле и вскоре скрылись в темноте. Сигнала долго не было, но вот он появился — две вспышки: охранник вышел. Вдруг издалека раздался крик, затем короткий стон. А потом другой и еще один. На дереве сверкнули неяркие вспышки, три слабых всплеска света: территория свободна. Лэтем и Витковски устремились через крикетное поле и вниз по вымощенной тропинке, полковник фонариком освещал им путь. Они дошли до крутого поворота налево и бросились к концу дорожки за старым сараем для лодок. Слева в отдалении коммандос никак не могли справиться с двумя охранниками, выбежавшими из дома.

— Иди помоги им! — приказал Дру, глядя на боковое крыльцо, о котором говорил офицер германской разведки. — Тут мое дело.

— Хлопчик!..

— Убирайся, Стош, им нужна помощь. Тут моедело!

Лэтем с пистолетом в руке спустился по травяному склону. Взошел на невысокое крыльцо, на которое падал тусклый красный свет, и сквозь грохот дождя о крышу услышал в доме крик. Крик Карин! Для него галактика взорвалась тысячью мельчайших частиц. Он всем телом бросился на дверь, сорвал ее с петель, — дверное полотно отлетело на непристойно освещенный алтарь с блестящим золотым распятием. На полу раздетый до трусов белокурый фюрер навалился на кричащую, брыкающуюся, сопротивляющуюся Карин, яростно молотившую ногами и пытающуюся высвободить руки из его хватки. Дру выстрелил вверх, пробив крышу. Ягер в шоке вскочил со своей оскорбленной жены — он дрожал, лишившись от испуга дара речи.

— Ах ты, нацистский ублюдок! — выкрикнул Лэтем ледяным полным смертельной ненависти голосом.

— Ты не Гарри! -сказал вдруг Ягер, медленно, будто под гипнозом. — Ты похож на него... но ты не он.

— Удивительно, как это ты разглядел при таком свете. — Дру отодвинулся от освещенного места. — С тобой все в порядке? — спросил он Карин.

— Не считая синяков.

— Я хочу его убить. — Лэтем говорил спокойно и холодно. — Учитывая все случившееся, мне надо его убить. Он поднял пистолет, целясь в голову Ягера.

— Нет! — крикнула Карин. — Я тоже хочу, но нельзя, нельзя!«Водяная молния», Дру. Он утверждает, что мы ее не остановим, что он и сам не знает деталей, но он всю жизнь врет.

— Дру? -прервал их Гюнтер Ягер со злорадной усмешкой облегчения. — Дру Лэтем,младший брат Гарри, известный грубиян. Как он его называл? «Братишка забияка» — вот как. Я еще спрашивал, что это значит. Так Ханс Траупман ошибся, блицкригеры убили-таки Гарри, но его место занял брат. Mein Gott, мы гонялись не за тем человеком! Гарри Лэтем все-таки мертв, а никто и не сообразил.

— Что значит не сообразил? — спросил Дру. — Не забывай, у меня пистолет в руке и в моем теперешнем неуравновешенном состоянии я вполне могу разнести тебе голову. Повторяю, что ты имел в виду?

— Спроси доктора Траупмана. Ах да, забыл, его ведь с нами уже нет! И даже полицейские, включая тех, кто с нами, не могут следить за каждой частотой с гавани или знать наши запасные коды. Как говорят англичане: «Простите, дружище, ничем не могу вам помочь».

— Он сказал, что Гарри нужен был для эксперимента, — быстро вмешалась Карин, когда Лэтем вновь поднял пистолет. — Для медицинского эксперимента.

— Мы с Соренсоном пришли к такому же выводу. Можно выяснить, тело Гарри все еще в морге... О'кей, красавчик, на выход.

— А одежда, — запротестовал Ягер, — вы позволите мне одеться? Там же ливень.

— Поверь, мне все равно, промокнешь ты или нет. А еще я не знаю, что у тебя в одежде, скажем, в воротнике. Моя подруга тебе ее вынесет.

— Подруга? Ты хочешь сказать, твоя шлюха? — завопил новый фюрер.

— Ах ты сукин сын!

Лэтем собрался было обрушить ствол пистолета на голову Ягера, однако нацист вдруг резко выбросил вверх левую руку, предотвращая удар, а правым кулаком двинул Дру в грудь с такой силой, что тот упал навзничь. Ягер схватился за оружие, вырвал его из рук Дру и дважды выстрелил, но Лэтем молниеносно перекатился сначала вправо, потом влево. Ступни его сомкнулись вокруг правой щиколотки Ягера, и он ударил нациста по колену со всей силой, на которую был способен. Ягер заорал от боли, выгнулся назад, еще дважды выстрелил, попав в стену. Карин бросилась вперед, схватив пистолет Дру, который муж вынудил ее бросить. Она выпрямилась и крикнула:

— Остановись,Фредерик! Я убью тебя!

— Не сможешь, женушка! — завопил Гюнтер Ягер, отражая удары Лэтема и пытаясь приставить пистолет ему к груди, но Дру прижимал его кисть к полу рядом с квадратным отверстием над волнами реки. — Ты обожаешь меня! Меня все обожают, боготворят!

Нацист выбросил правую руку назад, так, чтобы она оказалась вне досягаемости Дру. Выгнул кисть налево, затем направо. Она была свободна, де Фрис мог стрелять.

Не дожидаясь, Карин выстрелила.

* * *

В открытую дверь вбежали коммандос, следом за ними Витковски. Они резко остановились, глядя на представшую их взорам сцену перед сдвинутым в сторону ярко освещенным алтарем. Несколько минут единственными звуками были лишь шум дождя за дверью и тяжелое дыхание пяти членов группы Н-2.

— Надо полагать, ты был вынужден это сделать, хлопчик, — наконец сказал полковник, глядя на тело Ягера и его размозженный лоб.

— Это не он, это я! -выкрикнула Карин.

— Виноват я, Стэнли, это из-за меня, — поправил ее Лэтем, удрученно глядя на ветерана Г-2, — смерть Гюнтера Ягера обернулась огромным поражением. — Я потерял самообладание, и он этим воспользовался: чуть не убил моим же оружием.

— Твоим оружием?

— Я им замахнулся на него. Не надо было, знаю.

— Он не виноват, Стэнли! — воскликнула Карин. — Даже сложись обстоятельства по-другому, я бы все равно застрелила его! Он пытался меня изнасиловать, и если б не Дру, сделал бы это, а потом убил бы меня. Он сам сказал.

— Тогда так и запишем в донесении, — вздохнул полковник. — Не всегда все удается как задумано, к тому же мне бы не хотелось присутствовать на похоронах офицера Лэтема. Вы что-нибудь узнали, Карин?

— В первую очередь, как он оказался с ними — сговор со Штази, новая жизнь, его ораторские способности, замеченные Хансом Траупманом. А о «Водяной молнии» он сказал лишь, что никому ее не остановить, даже ему, потому что он и сам не знает технических деталей и конкретных исполнителей. Но ведь он был первоклассным вруном.

— Проклятье! -завопил Лэтем. — Какой я кретин!

— Не знаю, парень. Застань я кого-либо, пытающегося совершить подобное с моей подругой, не думаю, чтоб поступил по-другому... Ладно, давайте-ка перевернем тут все вверх дном — может быть, найдем что-нибудь стоящее.

— Как насчет немецкого поста снаружи? — спросил Кристиан Диец. — Может, они бы помогли нам?

— Не думаю, капитан, — быстро возразила Карин. — Фредерик ясно выразился, что полицейские, даже те, кто сочувствует нацистам, не могут следить за каждой радиочастотой. А это может означать, что туда нацисты тоже внедрились, как и в бундестаг. Предлагаю искать самим.

— Ночка будет длинной, — добавил лейтенант Энтони. — Давайте приступим.

— Как насчет двух других охранников? — спросил Дру. — Или первых, если уж на то пошло?

— Связаны и крепко спят, — ответил Диец. — Будем присматривать за ними, а когда закончим, передадим кому скажете.

— Вы, ребята, обыщите весь остальной дом, а мы сосредоточимся на жилом помещении, — распорядился полковник. — Здесь три комнаты и ванная, кабинет, спальня и это нечестивое святое место. На каждого по одному.

— Что мы ищем, сэр? — спросил Джеральд Энтони.

— Все, относящееся к «Водяной молнии», и остальное, где есть цифры или имена... Найдите кто-нибудь простыню, прикройте тело.

Они ничего не пропустили, и когда над восточным Рейном забрезжил летний рассвет, обнаруженные в кладовой коробки были заполнены материалами и внесены в часовню. Большая часть их содержимого скорее всего окажется бесполезной, но есть специалисты гораздо более опытные, чем члены группы Н-2, им это и решать. Кроме, пожалуй, Карин де Фрис.

— "Flugzeuge... gebaut..." — больше ничего, дальше оторвано, — сказала Карин, изучая разорванный листок бумаги с почерком ее покойного мужа... «Самолеты из...» — вот и все.

— Как-нибудь связано с «Водяной молнией»? — спросил Витковски, заклеивая другие коробки.

— Вроде бы нет.

— Зачем тогда на это тратить время?

— Потому что он писал в возбужденном состоянии, "а" и "о" похожи, остальное неразборчиво, но нажим сильный. Я знаю этот почерк, он оставлял мне списки: что купить, что достать, прежде чем он уйдет на задание. И при этом бывал крайне возбужден, весь адреналин в кровь впрыскивался.

— Если я понял ход твоей мысли, боюсь, это бессмысленно, — сказал Дру, стоя у квадратного отверстия в полу, которое вело к миниатюрной лодке внизу на реке. — Тут нет связи с «Водяной молнией». Соренсон, который, как я узнал, здорово разбирается в резервуарах, самолеты исключает.

— Он прав, — сказал полковник, заклеивая липкой лентой последнюю из трех коробок. — Большое количество и высота делают их использование невозможным. Такая стратегия обречена на провал.

— Уэс упомянул, что резервуары и другие водные ресурсы часто учитывали как возможный объект диверсий. Я и не знал.

— Потому что к этому никогда не прибегали, кроме как во время войны в пустыне — там отравляли оазисы. Во-первых, из соображений гуманитарного порядка — победителям приходится жить с побежденными после окончания конфликта. А во-вторых, тыл и снабжение — это чертовски трудно.

— Они нашли способ, Стэнли, я уверен.

— Что мы можем еще сделать помимо уже нами сделанного? — спросила Карин. — Осталось меньше суток.

— Отправьте материалы в Лондон и вызовите всех аналитиков из МИ-5, МИ-6 и секретной службы. Скажите, чем больше их будет, тем лучше, и пусть рассматривают все под микроскопом.

— Это можно устроить через сорок пять минут, — сказал Витковски, вынимая портативный телефон и набирая номер. — Мне надо поскорее добраться до Парижа и встретиться с теми, кто отвечает за охрану источников воды, где в они ни находились.

— Почему бы не выяснить, где эти источники, и не высадиться к ним поближе? — спросила де Фрис. — Клод это может устроить.

— Если останется в живых после встречи со мной, — рявкнул Лэтем. — Это он тебя сюда пустил. Ты ему позвонила, и он тебя сюда пустил, не сообщив нам.

— У него были все основания сделать так — я его умоляла, умоляла!

— Со страшными последствиями, могу добавить, — проворчал Дру. — Тебя чуть не изнасиловали и не убили, а могущественный Гюнтер Ягер лежит мертвый под простыней и больше нам уже не пригодится.

— Этого я себе никогда не прощу. Не потому, что убила Фредерика, его пришлось убить, иначе он убил бы тебя, а потому, что была причиной.

— О чем ты думала? -рассердился Дру. — Что ты ему подыграешь и он тебе все выложит?

— Нечто в этом роде, только гораздо сложнее. Гарри бы понял.

— Позволь и мнепонять.

— Фредерик при всех своих недостатках когда-то был очень привязан к родителям и бабушке с дедушкой. Как многие дети, потерявшие эту любовь из-за разлуки или смерти, он их страстно любил. Если в я сумела сыграть на этихчувствах, вполне возможно, он бы сломался, хотя бы ненадолго.

— Она права, хлопчик, — тихо сказал полковник, убирая радиотелефон в карман. — Психиатры, видевшие запись, говорили, что он неуравновешен до предела. Я так понял: в стрессовой ситуации он мог склониться в любую сторону. Она попробовала это сделать с редким мужеством — жаль, не сработало, но могло. В нашей ужасной профессии на такой риск идут постоянно, и чаще всего смелые люди, только этого никто не ценит, даже их неудачу.

— Так было давно, Стош, сегодня по-другому.

— Признаюсь, офицер Лэтем, что «сегодня» — предвестник наших худших опасений. Если б ты в это не верил, тебя бы сейчас не было здесь, на берегу Рейна.

— О'кей, Стэнли, я верю. Мне просто хотелось бы иметь больше власти над своими войсками — они ведь называются «войсками»?

— Не в твоем случае, но в Париже все готово. У Моро в аэропорту два немецких реактивных самолета — один на Лондон, другой во Францию, место назначения определяется на борту.

Из двери в другие помещения появились капитан Диец и лейтенант Энтони.

— Там ничего не осталось, кроме горшков, сковородок и мебели, — сказал капитан. — Если есть хоть один кусочек бумаги, то он в этих коробках.

— Куда теперь, босс? — спросил лейтенант. Лэтем повернулся к Витковски:

— Я знаю, Стэнли, тебе это не понравится, но я хочу, чтоб ты отвез эти коробки в Лондон. Они лучшее, что у нас есть, и вряд ли кто-нибудь быстрее тебя заметит «хвост». Работай, читай, пытайся найти ключ к разгадке. Карин и два наших друга летят со мной во Францию.

— Ты прав, мне это не нравится, хлопчик, но логика на твоей стороне, не отрицаю. Но, Дру, мне потребуется помощь, я же не вхожу в Объединенный комитет начальников штабов. Мне нужна поддержка более высоких чинов.

— Как насчет Соренсона, Нокса Тэлбота из ЦРУ или президента Соединенных Штатов?

— Меня бы устроил последний. Ты можешь это сделать.

— Ты совершенно прав, могу, вернее, Соренсон может. Позвони в немецкую разведку, пусть пришлют машину через пять минут.

— Она не уезжала, стоит на дороге. Пошли, ребята, возьмем каждый по ящику.

Когда двое коммандос направились к коробкам, лейтенант Джеральд Энтони разглядел на полу у алтаря скомканную бумажку. Повинуясь интуиции, он поднял ее и развернул. Там было всего несколько слов, написанных неразборчиво на немецком. Тем не менее он сунул помятый листок в карман.

* * *

Самолет на Лондон, натужно ревя моторами, приближался к побережью Англии. Витковски не отрывался от телефона, сначала говорил с Уэсли Соренсоном, потом с Ноксом Тэлботом, директором ЦРУ, Клодом Моро из Второго бюро и, наконец, к своему удивлению, с президентом Соединенных Штатов.

— Витковски, — сказал главнокомандующий, — вы теперь отвечаете за лондонскую операцию. Это согласовано с премьер-министром. Вы прикажете прыгать — вас лишь спросят, с какой высоты.

— Да, сэр. Это то, что я хотел услышать. Не очень-то удобно армейскому генералу отдавать приказы, особенно высокопоставленным гражданским лицам. Их это возмущает.

— Никакого возмущения не будет, только благодарность, поверьте. Кстати, на коммутаторе в Белом доме знают — вы можете звонить мне в любое время. Я бы хотел иметь донесения каждый час, если это вам удобно.

— Постараюсь, сэр.

— Удачи, полковник. На вас рассчитывает несколько сотен тысяч людей, даже если они об этом не знают.

— Понимаю, сэр, но, если позволите, не стоит ли предупредить людей о возможных последствиях?

— И вызвать панику на улицах, получить пробки на магистралях, трещащий по швам общественный транспорт, когда все кинутся из Вашингтона? Если поступит сигнал тревоги, что террористы могут отравить все запасы воды в городе, то что дальше? Зараженная еда, токсичные вещества во всей вентиляционной системе, бактериологическая война?

— Я не подумал об этом, сэр.

— А к этому добавьте полное пренебрежение к чужой собственности, банды грабителей, яростные стычки, не поддающиеся контролю. Подобного нельзя допустить. К тому же наши эксперты сообщают, что охранники основного резервуара вооружены до зубов, предусмотрено любое вторжение. Они не верят, что «Водяная молния» может произойти.

— Надеюсь, они правы, господин президент.

— Я тоже, полковник.

* * *

Через двадцать минут после вылета из аэропорта в Бонне Лэтему позвонил Клод Моро.

— Пожалуйста, не тратьте время на ругань, Дру. Мы можем обсудить мое решение позже, поспорить о риске, на который я пошел.

— Уж будьте в этом уверены. Итак, что у нас?

— Вы приземлитесь в частном аэропорту в районе Бовэ, он в двенадцати милях от главного резервуара Парижа. Вас встретит мой заместитель Жак Бержерон — надеюсь, вы его помните.

— Помню. Дальше?

— Он отвезет вас в водонапорную башню к командиру, отвечающему за безопасность. Он ответит на любые ваши вопросы и покажет укрепления.

— Проблема в том, что я ни черта не понимаю в резервуарах, кроме информации, полученной от Соренсона и подтвержденной Витковски.

— Ну, по крайней мере, вас подготовили эксперты.

— Эксперты?Они даже не инженеры.

— Мы все становимся экспертами и инженерами, когда речь заходит о диверсии на коммунальных сооружениях.

— Чем вызанимаетесь?

— Руковожу целой армией агентов, солдат и полицейских, они прочесывают каждый метр территории в десяти милях от водопроводных сооружений. Что ищем, не знаем, но некоторые наши аналитики предположили использование пусковых установок или ракет.

— Неплохая идея...

— Другие говорят, это безумие, — прервал его директор Второго бюро. — По их мнению, чтоб использовать пусковые установки с требуемой точностью, понадобились бы тонны оборудования такой электрической мощности, что можно было в осветить или взорвать небольшой город, и еще стартовые площадки, а мы, не забывайте, сфотографировали каждый сантиметр с самолетов и спутников.

— А под землей?

— Этого-то мы и боимся, и потому отрядили более двух тысяч «представителей» во все близлежащие территории, они расспрашивают, не заметил ли кто какого-нибудь необычного строительного оборудования. Вы хоть представляете, сколько нужно бетона на одну подземную площадку? Или электропроводки от станции?

— Вы потрудились на славу, признаю.

— Но недостаточно, mon ami. Я знаю, вы убеждены, что эти свиньи нашли какой-то способ, и я согласен с вами. Честно говоря, поэтому-то я и позволил Карин убедить меня -но не будем об этом. Я всем нутром чувствую: мы что-то упускаем, нечто очевидное, но никак не соображу что.

— А что, если они придумали что-то простое, скажем, пусковые ракетные установки типа «базуки» с канистрами.

— Мы об этом сразу подумали, но их бы потребовалось несколько сотен и расположены они должны быть с полной линией обзора. А в лесу вокруг воды и двадцати шагов не сделаешь, чтоб не наткнуться на солдата. И десяток, а уж сотни-то точно, ракетных установок тут же бы обнаружили.

— А вдруг это розыгрыш? — спросил Дру.

— Розыгрыш кого? Мы оба видели пленку. Фюрер Гюнтер Ягер обращался не к нам, не нам угрожал, он выступал перед преданными сторонниками, перед одними из самых богатых людей в Европе и Америке. Нет, он верил, что все у него получится. Так что нам надо думать и думать. Может, лондонские аналитики что-нибудь найдут с Божьей помощью. Кстати, вы правильно сделали, что послали эти материалы британцам.

— Странно это слышать от вас.

— Ничего странного. Во-первых, они классные профессионалы, а во-вторых, и это очень важно, Великобритания не испытала оккупации. Уверен, большинства из тех, кто сейчас читает эти материалы, во время войны скорее всего не было на свете, шрамы же оккупации остаются в душе народа. Французы никогда не смогут быть полностью объективны.

— Откровенное признание.

— Это правда, как мне представляется.

Они приземлились в 6.47 утра на частном аэродроме в Бовэ, залитом ослепительным утренним солнцем. Когда члены группы Н-2 высадились, их тут же отвели в комнату для отдыха, где ждала чистая и сухая легкая рабочая одежда. Мужчины быстро переоделись, Карин задержалась. Когда она вышла из туалета в голубом военном комбинезоне, Дру заметил:

— Ты выглядишь лучше, чем должна бы. Только завяжи или заколи волосы и спрячь под берет.

— Так будет неудобно.

— Как и пуля. Если кто-то из германского отряда у дома Ягера на его стороне, то прикажут убрать женщину. Пошли. У нас осталось всего семнадцать часов. За сколько мы доберемся до... как это называется, Жак?

— Водонапорный комплекс у резервуара, — ответил агент Второго бюро, когда они шли к ожидавшей их на стоянке машине. — Отсюда восемнадцать километров — двенадцать миль по-американски, — так что ехать не больше десяти минут. Водитель — Франсуа, помните Франсуа?

— Из луна-парка? Которые отправил домой своих ревущих дочерей?

— Он самый.

— Мое кровяное давление хорошо его помнит, особенно когда он взлетал на тротуары.

— За рулем он мастер.

— Можно сказать, «маньяк».

— Директор послал несколько сот снимков с воздуха, чтобы вы взглянули, вдруг заметите то, что мы упустили.

— Маловероятно. Когда я учился в университете, получил права пилота — учебные — и налетал часов тридцать, но без радио никогда не мог найти обратный путь в аэропорт. Все внизу казалось одинаковым.

— Могу посочувствовать. Я два года был пилотом в Anne de 1'air, и мне тоже все казалось одинаковым.

— Серьезно? В ВВС Франции?

— Да, но я не особенно любил высоту, так что подал в отставку и стал изучать языки. Загадка военного пилота, владеющего несколькими языками, еще существует. Второе бюро обратило на меня внимание.

Они подошли к автомобилю Второго бюро, это была та же неприметная машина с двигателем, предназначенным для «леманс» или «дайтоны», Лэтем ее хорошо помнил. Франсуа с энтузиазмом их поприветствовал.

— Дочери простили вас? — спросил Дру.

— Нет! — воскликнул он. — Парк де-Жуа закрыли, так они меня в этом обвиняют.

— Может, кто-нибудь его купит и он откроется. Поехали, дружище, мы торопимся.

Группа Н-2 забралась в салон, и Франсуа тронулся — буквально, можно сказать, судя по лицам Карин и двух коммандос на заднем сиденье. Де Фрис сидела с широко раскрытыми глазами, а лица двух ветеранов «Бури в пустыне», работавших в тылу врага, белели от страха, когда Франсуа со скрежетом заносило на поворотах и он вдавливал педаль газа в пол на прямой дороге, пока на спидометре не появлялась цифра больше ста пятидесяти километров в час.

— Он ненормальный! — сказал капитан Диец. — Это что, гонка самоубийц? Если так, я вылезаю.

— Не волнуйтесь! — повернув к ним голову, крикнул Дру, стараясь, чтобы его расслышали за ревом двигателя. — Он был гонщиком, прежде чем пришел во Второе бюро.

— Его надо было отдать под суд за нарушение правил уличного движения! — крикнул лейтенант Энтони. — Он сумасшедший?

— Он отлично водит, — ответил Лэтем. — Смотрите.

— Я воздержусь, — пробормотала Карин.

Седан Второго бюро со скрежетом затормозил и вскоре застыл на стоянке у огромного кирпичного здания водопроводной станции резервуара в Бовэ. Когда отряд, пошатываясь, стал выбираться из машины, ее окружили два взвода французских солдат с оружием наготове.

— Постойте! — крикнул Жак Бержерон. — Мы из Второго бюро, вот мои документы.

Подошел офицер и стал рассматривать его значок и пластиковую карточку.

— Мы, конечно, знали, что это вы, мсье, — сказал он по-французски, — но не знаем ваших гостей.

— Они со мной, больше вам ничего знать и не надо.

— Естественно.

— Предупредите своего командира, скажите, со мной группа Н-2.

— Будет исполнено, сэр, — сказал офицер, снимая с пояса уоки-токи и сообщая по радио об их прибытии. — Проходите, сэр, начальник охраны вас ждет. Он просит поспешить.

— Спасибо.

Жак, Лэтем, Карин и двое коммандос прошли ко входу в водопроводную станцию. Четверо новичков были поражены увиденным внутри: нечто вроде недр древнего замка, лишенного всех украшений. Тут было темно и влажно от испарений, стены из очень старого кирпича подпирали высокий потолок, вдоль них шли две широкие Каменные лестницы, окружавшие огромное открытое пространство до самого верха сооружения.

— Пошли, — сказал по-английски Жак Бержерон, — лифт по коридору направо.

Отряд двинулся за французом.

— Это сооружение построили, наверно, лет триста назад, — сказал лейтенант Энтони.

— С лифтом? — ухмыльнулся Диец.

— Лифт появился гораздо позже, — ответил Бержерон, — а ваш коллега прав. Этот завод с грубыми, но прочными трубами был построен в начале XVV века династией Бовэ, чтобы накапливать воду для орошения их полей и садов.

Огромный старый квадратный лифт походил на те, которые используются на складах и в грузохранилищах, где надо перевозить с этажа на этаж товары и тяжелое оборудование. Скрипя и скрежеща, он неуверенно полз вверх, пока наконец не довез их до верхнего этажа. Жак открывал тяжелую дверь с таким явным усилием, что капитан Диец помог ему ее толкнуть. Тут же показалась представительная фигура генерала во французской военной форме. Он быстро и напористо заговорил с офицером Второго бюро. Жак нахмурился, потом кивнул, пробормотал несколько слов по-французски и быстро ушел с офицером.

— О чем они говорили? — спросил Дру, поворачиваясь к Карин, когда они вчетвером вышли из лифта. — Как ни быстро тарахтели, но я все же уловил что-то об «ужасных новостях».

— Это и есть суть, — ответила де Фрис, покосившись на двух французов, удалявшихся в сумрак кирпичного коридора. — Генерал сказал, у него ужасные новости и ему надо поговорить с Жаком наедине.

Вдруг раздалось отчаянное восклицание:

— Mon Dien, non! Pas vrai![132]— И следом скорбный вопль боли. Вся группа Н-2 ринулась в темный коридор.

— Что случилось? -спросила Карин по-французски.

— Я отвечу, чтобы наш друг мсье Лэтем все понял, — сказал Бержерон, привалившись к стене, по щекам его текли слезы. — Клод убит двадцать минут назад на подземной стоянке Второго бюро.

— О Боже! — вскрикнула де Фрис, схватив Жака за руку.

— Как это могло произойти? -заорал Лэтем. — Там же мышь не проскочит — всюду ваши люди!

— Это нацисты, — прошептал, давясь словами, агент Второго бюро. — Они повсюду.

Глава 40

Из большого прямоугольного окна был виден обширный резервуар Бовэ. Они находились в огромном административном комплексе, обычно занимаемом управляющим водопроводной станцией и его сотрудниками, которых временно заменили военные, ответственные за фортификации. Командовавший ими генерал оказался достаточно умен и тактичен: он во всем советовался с гражданским управляющим и отказался воспользоваться его рабочим столом. Жак Бержерон больше пятнадцати минут говорил с Парижем, затаив дыхание и сдерживая слезы.

Генерал разложил карту и пачку снимков на огромном столе у окна и, пользуясь указкой, детально описывал оборонительные сооружения. Однако старый солдат отдавал себе отчет в том, что его аудитория из четверых человек слушает не слишком внимательно, то и дело поглядывая на офицера Второго бюро и прислушиваясь к его словам. Наконец Жак повесил трубку, поднялся со стула и подошел к их столу.

— Все гораздо хуже, чем мы представляли, — тихо проговорил он, глубоко дыша, чтобы вернуть себе самообладание. — Как это ни ужасно, но, наверно, к лучшему, что смерть настигла Клода именно там, где настигла, раз уж все было предопределено. Потому что выживи он — обнаружил бы дома убитой свою любимую жену. Она застрелена.

— Проклятье! — крикнул Дру, затем, понизив голос до угрожающего шепота, добавил: — Никакой пощады! Никакой пощады этим подонкам! Увидим — и убиваем, находим — и убиваем!

— Есть еще новость. Я считаю это неуместным, поскольку Клод Моро был моим учителем, отцом-наставником во многом, но факт остается фактом: указом президента Франции я назначен временным директором Второго бюро и должен вернуться в Париж.

— Я понимаю, почему вам не по душе назначение, Жак, — сказал Лэтем, — но я вас поздравляю. На вас бы не пал выбор, не будь вы лучшим кандидатом. Ваш наставник хорошо вас подготовил.

— Да, но это не важно, в любом случае через шестнадцать часов я подам в отставку и найду другую работу.

— Почему? — спросила Карин. — Вас могут назначить постоянным директором. Кого же еще?

— Вы очень добры, но я-то себя знаю. Я исполнитель, очень хороший исполнитель, но не лидер. Надо быть честным с самим собой.

— Случилось страшное, — сказал Лэтем, — но нам надо продолжать работать. Я должен это сделать ради Клода и ради Гарри. Начните все вновь, генерал, — продолжил он, — мы потеряли нить.

— Мне надо вернуться в Париж, — повторил Бержерон. — Я не хочу, но таков приказ, приказ президента, и я вынужден подчиниться. Приказам надо подчиняться.

— Тогда так и поступайте, — мягко сказала Карин. — Мы сделаем все возможное, Жак.

— Правильно, поезжайте в Париж и поддерживайте связь с Лондоном и Вашингтоном, — решительно заявил Лэтем. — Но, Жак, информируйте нас.

— Au revoir, mes amis[133].

Офицер Второго бюро развернулся и с безутешным видом вышел из комнаты.

— На чем мы остановились, генерал? — спросил Дру, наклоняясь над столом. Диец и Энтони стояли по бокам от него, а Карин напротив.

— Это вооруженный личный состав, рассредоточенный по всей территории, — заговорил старый солдат, показывая на огромную карту резервуара и прилегающих лесов. — Исходя из долголетнего опыта, в том числе в Юго-Восточной Азии, где партизаны врага аналогично угрожали вторжением, не представляю, каких дополнительных укреплений мы не предусмотрели. На военно-воздушной базе в тридцати километрах отсюда эскадрилья истребителей в боевой готовности при полном вооружении. В лесах и на дорогах свыше тысячи двухсот патрулей, они находятся в постоянном контакте друг с другом, а также двадцать противовоздушных огневых позиций с мгновенным наведением. Семнадцать групп саперов работают без отдыха, исследуя берега в поисках взрывных устройств с таймером. А еще у главных потоков патрулирует лодка с оборудованием для химического анализа. При первых же признаках токсичности на шлюзовые ворота подадут сигнал, чтобы переключиться на альтернативные водные источники из других районов.

— Если это будет необходимо, — спросил Дру, — сколько потребуется времени, чтобы начала поступать вода из альтернативных источников?

— По словам управляющего, который скоро вернется, рекордная продолжительность имела место в середине тридцатых годов и составила четыре часа семь минут — из-за неисправности механизмов. Однако главная проблема в этом случае — резкое повсеместное снижение водяного давления, а следом за этим — массивные загрязнения из неиспользуемых потоков.

— Загрязнения? — вмешалась Карин.

— Это не токсичное отравление — грязь, тина, наслоения в трубах. Может, этого и достаточно, чтобы вызвать расстройство желудка и тошноту, но не смертельно. Реальнаяпотенциальная опасность — это подземные гидранты: из-за низкого давления ими нельзя будет пользоваться в случае пожара.

— Значит, возможный кризис имеет геометрические пропорции, — сказала де Фрис. — Потому что, если «Водяную молнию» каким-то образом все же удастся осуществить и ваши решения вступят в силу, давление все равно снизится, и по всему Парижу могут начаться пожары. Гюнтер Ягер использовал фразу «огонь и молния» — огонь и молния.Это может оказаться важным. Если я не забыла историю, последний приказ Гитлера военным при эвакуации гласил: «Сожгите Париж дотла».

— Это правда, мадам, но я спрашиваю вас и спрошу снова после обхода укреплений — вы действительно верите, что эта «Водяная молния» может удаться?

— Не хочется верить, генерал.

— А как в Лондоне и Вашингтоне? — спросил Лэтем. — Моро... Моро говорил, вы с ними в контакте.

— Видите вон того лысого человека за столом с красным телефоном? — Старый солдат указал на майора в другом конце комнаты. — Он не только мое самое доверенное лицо и адъютант, но еще и мой сын. Лысина ему, бедняге, передалась по материнской линии.

— Ваш сын?

— Oui, мсье Лэтем, — ответил, улыбаясь, генерал. — Когда социалисты захватили Кэ-д'Орсей, многие у нас в армии прибегли к семейственности ради собственной Защиты и неожиданно обнаружили, что их дети не такие уж плохие ребята.

— Очень по-галльски, — сказала Карин.

— Это так, мадам. La famille est eternelle. Однако мой безволосый сын отличный офицер, за что я благодарен моей, отцовской линии, — мы все очень хорошие работники. Он сейчас на прямой связи с Лондоном или с Вашингтоном. Линии постоянно свободны, нажатием кнопки меняется столица.

Майор повесил трубку, и генерал спросил у него:

— Adjutant — Major, есть что-нибудь новое?

— Non, mon general, — ответил лысый майор с суровым лицом, поворачиваясь, чтобы ответить отцу. — И я был бы очень благодарен, если в вы не задавали все время один и тот же вопрос. Я вас проинформирую, если возникнет что-то неожиданное.

— Он еще и наглец, — тихо заметил генерал. — Опять-таки влияние матери.

— Я — Лэтем, — прервал его Дру, представляясь.

— Я знаю, кто вы, сэр. Меня зовут Гастон.

Майор встал из-за стола и подал руку каждому члену группы Н-2. Рукопожатие вышло неловким, будто власть перешла от отца к сыну.

— Должен сказать, генерал использовал исключительные оборонительные сооружения. Сделать это мог только человек с его опытом внезапного нападения и внедрения, и мы все ему благодарны. Он прошел через такие операции, а мы нет, по крайней мере я, но с изменением технологии изменились и правила. Лондон и Вашингтон усовершенствовали свои укрепления, как и мы, используя новейшую электронику.

— Что, например? — поинтересовался Дру.

— Инфракрасные сенсорные лучи в лесах, а на дорогах рулоны специального покрытия, при вторжении выпускающего ядовитые газовые облака, выводя из строя всех поблизости, — у наших войск, естественно, есть защитные респираторы. Кроме того, со всех сторон пространство над деревьями пронизывают радарные радиосигналы, засекая ракеты в радиусе двухсот километров; они приводят в действие наши реагирующие на тепловое излучение противоракетные установки...

— Как «Патриоты» в «Буре в пустыне», — прервал его капитан Диец.

— Когда они срабатывали, — еле слышно добавил лейтенант.

— Вот именно, — согласился майор, не расслышав из-за своего энтузиазма слов младшего по званию.

— А сам резервуар? — спросила Карин.

— Что резервуар, мадам? Опережая вас, скажу, что если вы считаете, будто там десятки огромных цистерн с токсинами, подсоединенных к взрывным устройствам с таймером, то наши водолазы их не обнаружили. Они тщательно искали, уверяю вас, а учитывая саму массу металла, гидролокатор их непременно бы нашел. И наконец, даже в обычное время резервуар находится под постоянным наблюдением, с ограждениями по периметру, и о прорыве сразу стало бы известно. Как это могло бы случиться?

— Да нет, я просто пытаюсь все продумать. Вы, несомненно, уже это сделали.

— Вовсе не обязательно, -возразил старый генерал. — Вы все хорошо подготовленные разведчики и лучше знаете врага, потому что имеете с ним дело. Однажды — до Дьен Бьен Пху — один шпион, работавший под «крышей» бухгалтера, каковым он фактически и был в Лионе, сказал мне, что антиправительственные силы располагают гораздо большей огневой мощью, чем думает Париж. Париж усмехнулся, и мы потеряли страну.

— Не вижу связи, — сказал майор, но вы можете подметить то, что мы упустили.

— И Моро мне так сказал! — воскликнул Дру.

— Знаю. Мы с ним разговаривали. Так что давайте сядем в открытый грузовик, и каждый из вас лично все осмотрит. Анализируйте, критикуйте, ищите упущения, если они есть.

«Путешествие» по лесам, полям и прилегающим дорогам в открытом грузовике, который, похоже, так и лез в каждую яму и рытвину, оказалось не только выматывающим, но еще и заняло три часа. Все делали пометки, в основном положительные; лишь двое коммандос дали отрицательную оценку из-за того, что террористы могут пробраться сквозь поросль.

— Я бы послал пятьдесят человек ползком сквозь сектор, чтобы сняли солдат и надели их форму! — воскликнул капитан Диец. — Запросто!

— А надев форму, — добавил лейтенант Энтони, — можно убрать фланги и расчистить широкий проход.

— Дороги защищены пластиковым покрытием, они подают сигнал тревоги!

— Их замораживают холодным азотом, генерал, — сказал Диец. — Он отключает электрический импульс.

— Mon Dieu...

— Согласитесь, ребята, — сказал Лэтем, когда они вернулись на станцию, — ваши теории заслуживают внимания, но вы узко мыслите. Какие пятьдесят человек? Чтоб все получилось, их должно быть пятьсот. Понятно, о чем я?

— Генерал хотел критических замечаний, — ответил капитан Диец, — а не решений.

— Посмотрим на снимки, — сказал Дру, подходя к столу, на котором они были разложены рядами в определенном порядке.

— Я расположил их сверху вниз от самого большого расстояния от резервуара до самого близкого, — объяснил сын генерала. Снимки сделаны инфракрасными фотоаппаратами с относительно небольшой высоты, согласно воздушному радару, и если были подозрительные точки, их снимали несколько раз с нескольких футов над объектом.

— Что это? — спросил Диец, показывая на черные круги.

— Силосные ямы, — ответил майор. — Чтобы убедиться, мы попросили разобраться местную полицию.

— А это? — спросила Карин, указывая на три фотографии, изображающие длинные темные прямоугольные объекты с приглушенным светом с одной стороны. — Уж очень они похожи на ракетные площадки.

— Железнодорожные станции. Это лампы под навесом у рельсов, — ответил Гастон.

— А что это? — Лэтем ткнул указкой в снимок с очертаниями двух больших самолетов на поле вдали от основной взлетно-посадочной полосы частного аэродрома.

— Самолеты, купленные Саудовской Аравией, ждут переброски в Эр-Рияд. Мы проверяли в министерстве по экспорту, там все в порядке.

— Они купили французские,не американские? — спросил Джеральд Энтони.

— Многие так делают, лейтенант. Французская авиапромышленность превосходна. Наши «миражи» считаются одними из лучших истребителей в мире. А тут еще экономия в несколько миллионов франков, если перебрасывать их из Бовэ вместо, скажем, Сиэтла в штате Вашингтон.

— Это точно, майор.

Так прошло все утро. Каждую фотографию изучали под лупой, задавали сотню вопросов и находили на них ответы. В конечном итоге утомительное занятие ничего не дало.

— Что же это? — воскликнул Лэтем. — Что же у них есть такое, чего мы не видим?

* * *

В секретном подземном зале в недрах Британской разведки самые опытные аналитики и шифровальщики из МИ-5, МИ-6 и ее величества тайной полиций сосредоточенно изучали кипы материалов из дома Гюнтера Ягера на Рейне. Вдруг, заглушая жужжание аппаратов, раздался уверенный решительный голос:

— Я нашла, -сказала женщина за одним из бесчисленных компьютеров. — Не знаю, что сие значит, но было сложно закодировано.

— Объясните, пожалуйста. — Ответственный директор МИ-6 бросился к ней, за ним Витковски.

— "Дедал полетит, его не остановить" — таковы расшифрованные слова.

— Что это значит, черт возьми?

— Что-то о небе, сэр. В греческой мифологии Дедал сбежал с острова Крит, прикрепив к рукам воском крылья из перьев, а сын Дедала Икар взлетел слишком высоко, и солнце растопило еговоск. Он разбился, упав в море.

— Какое, черт побери, это имеет отношение к «Водяной молнии»?

— Честно говоря, не знаю, сэр, но существует три градации шифров. А, В и С — самый сложный.

— Да, я в курсе, миссис Грэм.

— Так вот, это классификация С, что соответствует нашему «совершенно секретно», то есть самый секретный шифр. Этот код могут перехватить люди из нацистского движения, но сомневаюсь, чтоб они смогли с ним справиться. Послание предназначалось для очень узкого круга лиц.

— А откуда поступило, известно? — спросил американский полковник. — Дата, время указаны?

— К счастью, могу ответить «да» на оба вопроса. Это факс отсюда, из Лондона, а время — сорок два часа назад.

— Молодец! А можно установить откуда?

— Уже известно. Это от вас, сэр. МИ-6, отдел Европы, секция Германии.

— Вот дерьмо!Простите. В этой секции больше шестидесяти офицеров... Одну минуту! Ведь каждый вводит маркер из двух цифр — машина не станет без этого передавать. Маркер должентам быть!

— Он там, сэр. Это офицер Мейер Гольд, заведующий секцией.

— Мейер?Быть не может! Он еврей, начнем с этого, у него в концлагерях погибли все предки. Из-за этого он и попросил секцию Германии.

— Возможно, он на самом деле не еврей, сэр.

— Почему же тогда мы все в прошлом году отмечали совершеннолетие его сына по-еврейски?

— Тогда есть единственное другое объяснение — кто-то воспользовался его маркером.

— В уставе ясно сказано, что каждый должен держать свой маркер в секрете.

— Боюсь, больше я вам ничем не в силах помочь, — сказала ясноглазая седовласая миссис Грэм, возвращаясь к своей пачке материалов.

— Позвольте... — подал голос другой аналитик, сидящий неподалеку, чернокожий офицер, в прошлом ученый с Багамских островов.

— В чем дело, Вернал? — спросил директор МИ-6, быстро подходя к его столу.

— Еще одна запись в шифре С. Есть имя Дедал, только без маркера и не из Лондона — послано тридцать семь часов назад из Вашингтона.

— Что за сообщение?

— "Дедал на месте, отсчет времени готовности начался". А потом в конце, я скажу по-немецки: Ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer Jager. Как вам это нравится?

— Факс отследили?

— Естественно. Госдепартамент США, офис Джейкоба Вайнштейна, помощника госсекретаря по Ближнему Востоку. Очень уважаемый посредник на переговорах.

— Господи, они прикрываются именами заслуженных работников-евреев.

— Что тут удивительного? — сказал багамец. — Хитрее было б только воспользоваться нашими, чернокожих, именами.

— Вы правы, — согласился американец. — Но по факсу цвет кожи не передашь.

— В отличие от имен, сэр. И тот факт, что Дедал дважды появляется в двух совершенно секретных кодах с разрывом в девять часов, должен что-то значить.

— Они там все уже сказали — отсчет времени начался. И уж очень уверены в успехе, мне от этого не по себе.

Офицер МИ-6 вышел в центр большой комнаты и хлопнул в ладоши.

— Все внимание! — крикнул он. — Послушайте, пожалуйста. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием компьютеров.

— Мы, кажется, обнаружили важную информацию, касающуюся этой проклятой «Водяной молнии». Это имя — Дедал. Встречалось оно кому-нибудь?

— Да, — ответил стройный мужчина средних лет с бородкой, в очках в тонкой оправе, очень похожий внешне на профессора. — Приблизительно час назад. Я счел его кодовым именем нациста, причем наверняка зонненкинда, и не увидел связи с «Водяной молнией». Видите ли, Дедал построил известный лабиринт на острове Крит, а как мы все знаем, фраза «подобный лабиринту» говорит об окольных путях мышления, скрытых уголках и так далее...

— Да-да, доктор Апджон, — нетерпеливо прервал его директор МИ-6, — но в данном случае это может относиться к мифологическому полету, который он совершил со своим сыном.

— А, с Икаром? Нет, сомневаюсь. Судя по легенде, Икар был круглым идиотом. Простите, старина, но мое объяснение имеет под собой научное обоснование. Да при чем тут «Водяная молния»? Совершенно ни при чем, неужели не ясно?

— Пожалуйста, профессор, откопайте это сообщение, хорошо?

— Хорошо, — ответил оскорбленный ученый, в голосе его звучало превосходство. — Оно где-то тут в отвергнутых материалах. Это было, помнится, факсимильное послание. Да, вот оно.

— Прочитайте, пожалуйста. С самого верха страницы, дружище.

— Поступило из Парижа, послано вчера в 11.17 утра. Сообщение таково: «Мсье Дедалы в прекрасной форме, готовы нанести удар во имя нашего славного будущего!» Явно, он или они — это свихнувшиеся фанатики, у них есть задание, которое предстоит выполнить после завершения «Водяной молнии». Вполне возможно, это убийцы.

— Или нечто иное, — сказала седовласая миссис Грэм.

— Что, например, дорогуша? — снисходительно поинтересовался профессор Апджон.

— Прекратите, Губерт, вы сейчас не в аудитории Кембриджа, — резко оборвала его женщина. — Мы все занимаемся поиском.

— У вас явно есть идея, — искренне заинтересовался Витковски. — Какая?

— Даже не знаю. Меня просто поразило множественное число во французском. «Дедалы», а не «Дедал», не один, а больше. «Водяную молнию» — если это она — впервые так обозначили.

— Французы чрезмерно точны, — ледяным тоном отметил доктор Губерт Апджон. — Они так часто обманывают, это у них в характере.

— Вздор, — сказала миссис Грэм, — и мы, и они не раз прибегали к уловкам. Вспомните битву при Плесси и женитьбу Генриха Второго на Элеоноре Аквитанской.

— Давайте прекратим этот бесплодный спор, — сказал директор МИ-6, поворачиваясь к помощнику. — Соберите материалы, позвоните в Бовэ и Вашингтон и перешлите им все факсом. Кто-то должен в этом разобраться.

— Есть, сэр.

— И побыстрее, — добавил американский полковник.

* * *

У резервуара Далекарлиа в Джорджтауне аналитики из ЦРУ, Г-2 и Управления национальной безопасности изучали факсы из Лондона. Заместитель директора ЦРУ всплеснул руками:

— Мы готовы ко всему!Не важно, пусть атакуют со всех сторон, мы их разнесем в клочья. Как и в Лондоне, и в Париже, у нас вся территория под наблюдением, а реагирующие на тепло снаряды собьют любую ракету в воздухе. Что же еще можно предпринять?

— Почему тогда они так уверены? — спросил подполковник из Г-2.

— Потому что фанатики, — ответил молодой интеллектуал из Управления национальной безопасности. — Они должны безоговорочно верить в то, во что им приказали верить — так им вдалбливают. Это называется императивом Ницше.

— Это называется чушью собачьей! — рявкнул бригадный генерал, отвечавший за Далекарлиа. — Эти негодяи что, не от мира сего?

— Так оно и есть, — ответил аналитик из УНБ, — у них свой мир, сэр. Его параметры — абсолютная преданность — остальное не важно, никто не может этому помешать.

— Вы хотите сказать, они психи?

— Конечно, психи, генерал, но это глупые психи. Я согласен с офицером отдела консульских операций в Бовэ. Раз они считают, что нашли способ, то я не могу не учесть эту возможность.

* * *

Бовэ, Франция. Час начала атаки минус три.

Был ровно 1.30 ночи. Все постоянно поглядывали на часы, напряжение росло с каждой минутой, приближавшей 4.30.

— Давайте-ка еще раз посмотрим снимки, ладно? — предложил Лэтем.

— Мы уже столькораз их смотрели, — ответила Карин. — На каждый вопрос получили ответ. Что еще?

— Не знаю, просто хочу еще раз взглянуть.

— На какие, мсье? — спросил майор.

— Ну... на силосные ямы, например. Вы говорили, ими занимались местные, полицейские. А они достаточно квалифицированы? В силосе может быть фураж, сено, а под ним — нечто другое.

— Им сказали что искать, и с ними был один из моих офицеров, — сказал генерал. — Наземный слой проверен.

— Чем больше я думаю о ракетах, тем правдоподобнее они мне кажутся.

— Мы полностью готовы, — ответил сын генерала. — Вокруг резервуара мобильные отряды с пусковыми установками для реагирующих на тепло ракет, я говорил вам, мсье.

— Тогда вернемся к бумагам из Лондона. Бога ради, что такое Дедал или Дедалы?

— Могу объяснить, сэр, — вызвался лейтенант Энтони. — Видите ли, согласно мифу, Дедал, который был художником и архитектором, изучал поведение птиц на острове Крит, в основном чаек, я так думаю, и пришел к выводу, что если в человек мог прикрепить к рукам перья, а они по плотности близки к воздуху и в движении легкие, как воздух...

— Умоляю, Джерри, если я еще раз это услышу, перебью всех малиновок, какие только попадутся мне на глаза.

Мы все время возвращаемся к воздуху,правильно? — сказала де Фрис. — Реактивные снаряды, ракеты, Дедал или Дедалы.

— Кстати о воздухе, — слегка раздраженно перебил ее лысеющий майор. — Ни одни реактивный снаряд, ракета или самолет не могут проникнуть в наше воздушное пространство, чтобы их заранее не обнаружили и не сбили зенитной артиллерией или нашими собственными ракетами. И мы сошлись во мнении, что для выполнения задачи «Водяной молнии» нужны несколько очень больших грузовых самолетов или десятки маленьких, да и подняться они должны с окрестных полей, чтоб создать эффект неожиданности.

— Вы проверяли аэропорты в Париже? — настойчиво спросил Лэтем.

— А почему, вы думаете, нарушены все графики вылетов?

— Я и не знал.

— Вылеты задержаны, пассажиры страшно недовольны. То же самое в Хитроу и Гатвик в Англии, в Даллс и Нэшнл в Вашингтоне. Сказать почему — мы не можем, не вызвав беспорядки или того хуже, но каждый самолет проверяют, прежде чем выпустить на взлетно-посадочную полосу.

— Я не знал. Извините. Но почему же тогда нацисты так железно уверены, что нашлиспособ?

— Это выше моего понимания, сэр.

* * *

Лондон. Час начала атаки минус два и восемь минут.

Было 1.22 ночи по Гринвичу, директор МИ-6 в Воксхолл Кросс звонил в Вашингтон.

— Успехи есть?

— Ни намека, — ответил сердитый американский голос. — Я начинаю думать, что вся эта чертова боевая подготовка выеденного яйца не стоит! Кто-то в Германии умирает со смеху.

— Готов согласиться, старина, но вы же видели пленку и материалы, которые мы вам послали. Я бы сказал, звучат они убедительно.

— А я в сказал, это кучка параноиков, играющая «Jotterdammerung», за которую Вагнер не захотел браться.

— Скоро узнаем, янки. Держитесь.

— Держусь — не заснуть бы.

* * *

Вашингтон, округ Колумбия. Час начала атаки минус сорок две минуты.

Было 9.48 вечера, июльское небо плотно затянули тучи, собирался дождь. Бригадный генерал, отвечающий за резервуар Далекарлиа, ходил взад-вперед по офису водопроводной станции.

— Лондон ничего не знает, в Париже полный крах, а мы сидим тут и думаем, не обдурили ли нас! Это и в самом деле какая-то дурацкая шутка, которая в миллионы обходится налогоплательщикам, и нас же в этом обвинят! Боже, ненавижу эту работу. Если еще не слишком поздно, вернусь в колледж и стану дантистом!

* * *

Час атаки минус двенадцать минут.В Париже было 4.18, в Лондоне 3.18, в Вашингтоне 10.18. В нескольких милях от резервуаров трех этих городов, синхронно, с точностью до минуты, шесть мощных реактивных самолетов оторвались от земли, мгновенно отвернув от своих целей.

— Activites inconnues! — сказал специалист по радару в Бовэ.

— Неопознанные самолеты! — сказал специалист в Лондоне.

— Две точки на радаре, неизвестные! — сказал специалист в Вашингтоне. — Не запрограммированы как рейсы ни в Даллс, ни в Нэшнл.

Затем, хотя на разном, большом и малом, расстоянии друг от друга, каждый произнес через несколько секунд:

— Superflu, — внес поправку Париж.

— Ложная тревога, — внес поправку Лондон.

— Отбой, — внес поправку Вашингтон. — Они направляются в другую сторону. Наверно, богатые детки на частных самолетах, забыли планы взлетов. Надеюсь, они трезвые.

* * *

Час атаки минус шесть минут.

В темном небе на окраинах Бовэ, Джорджтауна и Северного Лондона самолеты продолжали свои маневры, отвернув от трех целей и поднимаясь с немыслимой скоростью; каждая миллисекунда была просчитана компьютером. Запрограммированные модели полета были мгновенно приведены в действие. Самолеты развернулись, обороты двигателей были сброшены до минимума, и так же быстро, как поднимались, они спустились, входя в воздушные коридоры, выбранные в силу малой заселенности, — эти коридоры приведут их к полям, где останется выбросить хвостовые крюки и мощными стальными кабелями подхватить огромные планеры «Мессершмитт МЕ-323».

Каждому управляющему полетом оставалось отдать одну последнюю команду, когда замедление будет полным. Он отдаст ее на определенной радиочастоте каждому планеру, а сигналом диспетчеру послужит красная лампочка, загоревшаяся на компьютеризированной панели. Сигнал поступит через минуту и семь секунд, плюс-минус секунда в зависимости от скорости встречного или попутного ветра. Теперь это только вопрос расстояния.

* * *

Бовэ. Час атаки минус четыре минуты.

Дру смотрел из большого окна на резервуар, а Карин сидела за столом с майором у второго красного телефона; оба аппарата были подключены к Лондону и Вашингтону. Двое коммандос стояли с генералом за спиной оператора радара, замершего перед экраном.

Вдруг Лэтем отвернулся от окна и громко спросил:

— Лейтенант,что вы говорили о крыльях Дедала?

— Они были из перьев...

— Да, знаю, а после этого, что-то о перьях? Что именно?

— Да просто перья, сэр. Некоторые — в основном поэты — сравнивают их плотность с воздухом, описывают, как они плывут по воздуху, поднимаются в воздух, поэтому они и на птицах-то.

— А птицы молча устремляются вниз — так хищники ловят добычу.

— О чем ты, Дру? — спросила де Фрис, держа, как и майор, красную трубку возле уха.

Майор взглянул на офицера отдела консульских операций.

— Они планируют,Карин, планируют!

— И что, мсье?

— Планеры, черт возьми! Вот что это может быть! Они используют планеры!

— Но планеры должны быть очень большими, — сказал генерал. — Или их нужны десятки, а то и больше, много больше.

— И их бы засек радар, мсье, — добавил майор, — особенно воздушный радар.

— Они были на снимках! Два самолета для Саудовской Аравии — разве впервые случается обман с конечным потребителем? И ваши реагирующие на теплоизлучение ракеты их не засекли. Двигателей нет, тепланет! И возможно, металла тоже очень мало.

— Mon Dieu! — воскликнул генерал, широко раскрыв глаза и напрягаясь, будто что-то вспоминая. — Планеры!Да немцы были экспертами, главным авторитетом в этой области. В начале сороковых они разработали прототип всех грузовых планеров в мире, намного совершеннее, чем британский «Эрспид-Хорсинг» или американский «ВАКО». Фактически, мы все украли конструкцию у них. Заводы Мессершмитта выпустили тогда «Гигант», огромную адскую птицу, способную бесшумно парить над границей и полем боя, сбрасывая смертельный груз.

— Могли они сохраниться, mon pere? — спросил майор.

— Почему же нет? Мы все с обеих сторон сохранили свои флоты — морской и воздушный — в «нафталине», как говорят американцы.

— А могли их привести в рабочее состояние через столько лет? — спросила Карин.

— Вне зависимости от врага, — ответил старый солдат, — заводы Мессершмитта строили на века. Безусловно, какое-то оборудование потребовалось бы заменить или усовершенствовать, но опять-таки, почему бы и нет?

— И все равно радар бы их уловил, — настаивал оператор радиолокатора.

— Но в какой степени? Какой силы будет изображение на этом вашем экране от летающего объекта почти без металла, без мотора, с распорками из бамбука, может быть, из того, который на Дальнем Востоке используют для эшафотов, — местные жители утверждают, будто он надежнее, чем сталь.

— Я хорошо понимаю по-английски, сэр, но вы говорите так rapidement[134].

— Повторите, что я ему только что сказал, о чем спрашивал. Майор помог, и специалист, не отводя глаз от экрана, ответил:

— Изображение было бы слабее, чем от обычного самолета, это правда.

— Ведь даже облака могут дать изображение, верно?

— Да, но разница заметна.

— И люди, владеющие судами, держат на борту радарные рефлекторы на случай неприятностей и хотят, чтоб их засек радар.

— Опять-таки это обычное дело.

— Так что данные радара можно интерпретировать по-разному, верно?

— Как и в медицине рентген. Один врач видит одно, другой — другое. Но ведь есть эксперты, и я оператор радара, мсье.

— Рад за вас. А вас могло бы что-то отвлечь?

— Чтоотвлечь? Вы оскорбляете меня, если так можно выразиться.

— Можно, и, честно говоря, я не хотел вас оскорбить...

— Подождите! — сказала Карин, лихорадочно роясь в карманах и выудив наконец порванный лист бумаги. — Он был, мне кажется, в коробке из гостиной Ягера. Я его сохранила, потому что не разобралась — здесь лишь часть предложения. Всего два слова по-немецки: «Самолеты из...», остальное оторвано.

— Боже мой, — пробормотал Джеральд Энтони, залезая в нагрудный карман французского военного комбинезона и вытаскивая обрывок смятой бумажки. — Я сделал то же самое. Нашел этот скомканный клочок бумаги в часовне Ягера у алтаря, которому там не место. Потом я время от времени поглядывал на него, пытаясь разобрать почерк. Мне это удалось, и содержание соответствует информации миссис де Фрис. Вот эти слова: «Aus Stoff und Holz», то есть «ткани и дерева».

— Самолеты из ткани и дерева, — произнесла де Фрис.

— Планеры, — тихо добавил Лэтем. — Планеры.

— Arretez! — крикнул оператор радара, прерывая разговор. — Самолеты вновь вошли в наше пространство! Они в сорока километрах от воды!

— Ракету к запуску! — крикнул сын генерала, сорвав трубку с третьего телефонного аппарата на своем столе.

* * *

Лондон. Час атаки минус три минуты десять секунд.

— Неопознанные самолеты вновь на экране. Направление, код недопустимый!

* * *

Вашингтон, округ Колумбия. Час атаки минус две минуты сорок девять секунд.

— Ах, сукины дети! Неизвестные вернулись, направляются к нам!

* * *

Бовэ. Час атаки минус две минуты двадцать восемь секунд.

— Сгоните отовсюду военные самолеты! — заорал Лэтем. — Передайте в Лондон и Вашингтон!

— А ракеты? — воскликнул сын генерала.

— Запускайте!

— Зачем тогда истребители?

— Для того, что ракеты не достанут! Оповестите Лондон и Вашингтон! Исполняйте!

— Уже исполнено.

* * *

В темном небе над Бовэ, Лондоном и Вашингтоном компьютеризированные самолеты неонацистов ринулись вниз к соответствующим полям, выпустив хвостовые крюки для последнего подхода.

— Ракетный двигатель к пуску!

— Ракетный двигатель к пуску!

— Ракетный двигатель к пуску!

Внизу, на трех отдельных площадках выстриженной травы, мгновенно раздались взрывы баллистического огня под крыльями всех шести грузовых планеров «мессершмитт». Каждый получил наземный толчок в четыреста миль в час, а самолеты, пролетев над ними, крюками захватили тросы. Через несколько секунд планеры взмыли в воздух и в сотне футов от земли ракетные двигатели под крыльями были сброшены в поля. Освободившиеся от них планеры над Лондоном, Бовэ и Джорджтауном были доставлены на предписанную, рассчитанную компьютером высоту в 2700 футов. Наконец и тросы были сброшены, и планеры начали круговой спуск к целям.

Вдруг на больших высотах небо будто бы озарилось вспышкой молнии. Это сбили самолеты и они взорвались, разлетаясь беспорядочными брызгами огня. И все же внизу каждый пилот планера с помощью своего компьютера хорошо знал свою задачу. Ein Volk, eir Reich, ein Fuhrer!

* * *

Бовэ. Час атаки.

— Сбиты! — закричал полковник, когда на экране радара появились белые пятна. — Полностью уничтожены. Мы победили «Водяную молнию»!

— Лондон и Вашингтон тоже! — крикнул майор. — Результаты те же. Мы победили!

— Нет, не победили! -заорал Дру. — Посмотрите на радарную сетку. Эти взрывы были в тысяче футов над начальным уровнем. Смотрите!Передайте в Лондон и Вашингтон, пусть тоже посмотрят... Видите внизу эти едва заметные скелетообразные изображения? Это планеры!

— О Господи! — выдохнул капитан Диец.

— О Боже! — воскликнул лейтенант Энтони.

— Ваша оценка высоты, господин Радар?

— Вполне точная, мсье. Эти «изображения» между 1800 и 1900 футами. Они медленно снижаются широкими кругами где-то в 300 — 400 футов.

— Зачем это, господин Радар?

— Надо думать, точности ради.

— Как насчет времени приземления? Можете дать цифру?

— Ветры переменчивы, так что только приблизительно. От четырех до шести минут.

— Майор,предупредите Лондон и Вашингтон, пусть их истребители окружат периметры резервуаров начиная с 1500! Ваши тоже. Немедленно!

— Если они там, мы их собьем к чертовой матери, — сказал сын генерала, хватаясь за красный телефон.

— Вы с ума сошли? -завопил Лэтем. — Они полны яда, возможно жидкого, и оболочки наверняка уничтожаются, как только упадут на землю или воду. Пусть истребители своими соплами сдуют планеры с курса в незаселенные районы, поля или леса, но, Бога ради, не туда, где люди.То же указание передайте в Вашингтон и Лондон.

— Да, конечно. Понятно, мсье. Оба у меня на одной линии. Следующие несколько минут походили на ожидание массового убийства, и все присутствующие относились к числу потенциальных жертв. Все глаза были прикованы к экрану, когда вдруг скелетообразные изображения разлетелись в разных направлениях, резко влево и вправо, в сторону от цели — резервуара Бовэ.

— Проверьте Лондон, — сказал Дру. — Проверьте Вашингтон.

— Они на линии, — ответил майор. — Там происходит в точности то же, что и у нас. Планеры сдули от резервуаров и вынуждают сесть в безлюдных местах.

— У них все было рассчитано на компьютере до минуты, — сказал, тяжело дыша, побледневший Лэтем. — Слава высокой технологии, она разогревает сандвич из солонины в микроволновой печи и растворяет пластиковые контейнеры. Теперь, возможно, мы действительно выиграли, но лишь битву, а не войну.

— Тывыиграл, Дру. — Карин подошла и положила руки ему на плечи. — Гарри гордился бы тобой.

— Мы еще не закончили, Карин. Гарри убили внутри системы, Моро тоже. Каждого из них предали. Меня тоже, но мне повезло. У кого-то есть телескоп, через который видно ядро наших операций. И этот кто-то знает о нацистском движении и о наследии сумасшедшего генерала в долине Луары больше, чем все мы вместе взятые. Странно, мне кажется, я вдруг понял, кто это.

Глава 41

Бовэ. Час атаки плюс двадцать минут.

Сын генерала договорился, чтобы армейская машина отвезла Лэтема, Карин и двоих коммандос в Париж. И, как это бывает с малозначительными событиями во время катаклизмов, из гостиницы «Кенигсхоф» в Бонне прибыл их багаж. Он дожидался хозяев в хвосте фургона, на котором им предстояло отправиться в Город Огней — город, который двадцатью одной минутой раньше мог быть охвачен паникой.

— Остановимся в том же отеле, — сказал Дру, когда все они попрощались с французскими коллегами на станции Бовэ и направились к древнему лифту. — А вы, друзья мои, — продолжил он, обращаясь к капитану Диецу и лейтенанту Энтони, — можете загулять в Париже, все затраты буду покрыты.

— На какие деньги? — спросил капитан. — У нас, наверно, не больше двухсот франков на двоих, а кредитные карточки, помимо всех остальных документов, в Брюсселе.

— Через четыре часа благодарное правительство Франции выдаст вам звонкой монетой, скажем, тысяч по пятьдесят франков каждому. Как, хватит для начала? Потом, естественно, дадут еще.

— Вы спятили, — сказал Энтони.

— Нет, я от злости с ума схожу.

— Мсье, мсье Лэтtм! — воскликнул один из многочисленных военных помощников, выбегая из офиса станции в темный каменный коридор. — Вас к telefhone. Срочно, мсье!

— Ждите здесь, — сказал Дру, — Если это тот, кто я думаю, разговор будет учтивым, но коротким.

Лэтем вернулся с помощником и подошел к телефону у двери.

— Это Лэтем.

Грубоватый голос в трубке принадлежал не тому, кого он ожидал услышать.

— Молодец, хлопчик! — почти что кричал из Лондона полковник Витковски. — Гарри бы гордился тобой.

— Второй раз уже это слышу — перебор, Стэнли, но спасибо. Это заслуга всей команды, как в хоккее.

— Да что ты мне заливаешь?

— Не заливаю, Стош. И началось все с Гарри, когда он сказал этому трибуналу в Лондоне: «Я привез информацию, ваше дело ее оценить». А мы ее неправильно оценили.

— Ладно, это не телефонный разговор.

— Неплохая идея. Там была ниточка, а мы за нее не уцепились.

— Потом обсудим, — прервал его Витковски. — Что ты думаешь о Бонне?

— Что ты имеешь в виду? Что Бонн?

— Тебе не сказали?

— О чем не сказали?

— Да весь чёртов бундестаг в огне! Туда согнали больше ста пожарных машин, пожар тушат. Разве Моро не звонил?

— Моро мертв, Стэнли.

— Что?

— Убит на своей собственной охраняемой подземной стоянке.

— Боже мой, я не знал!

— Откуда? Вы же в Лондоне и засекречены, надо думать.

— Когда это случилось?

— Несколько часов назад.

— И все же Второе бюро — твое запасное начальство. Тебе должны были сообщить о Бонне.

— Надо думать, кто-то забыл. Ночь была сумасшедшая.

— В чем дело,Дру? Ты сам не свой.

— А что ты хочешь после такой ночи... Ты спросил, что я думаю о пожаре в бундестаге, так я скажу. Этот сукин сын Ягер писал мемуары. Мне надо идти, Стош, мне надо кое с кем увидеться, пока пожар не потушили. Поговорим в Париже.

* * *

Отважной четверке достались смежные номера в гостинице «Плаза-Атенз», и в них сквозь легкие шторы на высоких окнах светило раннее солнце. Было 6.37 утра. Карин де Фрис спала глубоким сном, а Лэтем тихо выбрался из постели. Перед сном он приготовил гражданскую одежду, теперь надел ее и вышел в громадную общую гостиную, где его ждали двое коммандос в безобидных пиджаках и брюках.

— Одному из вас надо остаться здесь, я же говорил, — сказал Дру. — Помните?

— Мы сыграли в орлянку, — ответил Диец, — и вам выпал Худышка, хотя я думаю, это не лучший вариант. Я же, в конце концов, старший по званию.

— А ваша работа, между прочим, может оказаться потруднее, чем у нас. Отряд пехотинцев из посольства на улице, но они не могут войти в отель, не встревожив нацистов, если они здесь есть. Еслиони тут, в вашем распоряжении лишь личное оружие и радио, чтоб быстро вызвать наших людей на третий этаж.

— Вы действительно полагаете, что нацисты так глубоко внедрились? — спросил лейтенант.

— Моего брата убили, когда его охраняли на высшем уровне, Клода Моро — на его собственной тайной территории. А что вы думаете?

— Думаю, нам надо двигаться, — сказал Энтони. — Присмотрите за этой леди, капитан. Она необыкновенная женщина — в интеллектуальном смысле, разумеется.

— Не разбивайте мне сердце, — пошутил Дру, когда они с лейтенантом взяли оружие. — Машина во дворе, идемте через подвал.

* * *

— Мсье Лэтем! — Охранник на подземной стоянке Второго бюро, отыскавший фамилию Дру в журнале допуска, чуть не плакал. — Какая ужасная tragedie! И прямо здесь, где такое и произойти-то не могло.

— Что говорит полиция? — спросил Дру, внимательно глядя на охранника.

— Они так же озадачены, как и мы! Нашего замечательного директора, да упокой Господь его душу, застрелили перед воротами вчера утром, тело обнаружили в дальнем углу. Сюртэ опросило всех в здании, выясняют, где каждый из них был; это продолжалось несколько часов, новый директор как взбешенный тигр, мсье!

— А ваш журнал отбывших проверяли?

— Конечно, всех сотрудников, кто раньше ушел, взяли под стражу, я так понимаю. Говорят, никакой зацепки.

— Большинство людей сейчас здесь? Я знаю, еще рано.

— Почти все, мсье. Говорят, на каждом этаже идут совещания. Видите, позади вас еще три машины ждут, когда их пустят. Сплошной раздрай!

— Что?

— Хаос, — тихо пояснил лейтенант Энтони. — Смятение, сэр.

Лэтем поблагодарил охранника, нажал на газ арендованной машины и пронесся через открытые ворота в пещерную тьму подземной стоянки.

— Держите руку на пистолете, лейтенант, — сказал он, сворачивая на свободное место.

— Уже держу, босс.

— Знаете, меня раздражает такое обращение.

— Не знаю почему, но вы его заслужили... Думаете, тут где-то затерялась еще парочка нацистов?

— Если в я мог позвонить в гостиницу и поговорить с вашим приятелем, я в ответил точнее.

— Так позвоните. У вас же сотовый телефон.

— Не хочу будить Карин. Она примчится сюда, а этого нам не надо.

— Тогда, наверно, мне стоит признаться, — сказал Энтони.

— В чем?

— Несколько часов назад, когда мы зарегистрировались в этом роскошном отеле и вы сообщили во Второе бюро, где мы, Диец проверил все телефоны таким маленьким устройством, оно всегда с нами и определяет перехват. Все оказалось в норме, и он выдернул шнур из розетки в вашей спальне.

— Он что?..

— Мы сошлись в том, что вам обоим надо выспаться. Согласитесь, это же факт, что мы вас помоложе и явно в лучшей форме.

— Слушайте, вы, бойскауты,хватит переводить нас через дорогу! — воскликнул Дру, вытаскивая сотовый телефон из внутреннего кармана и набирая номер. — Пока еще я руковожу операцией, не забывайте.

— Случись важный звонок, мы в вас разбудили. Неужели так трудно понять?

— Номер 2-10-11, — сказал Лэтем оператору в отеле.

Трубку тут же подняли.

— Да?

— Диец, это Лэтем. Как там у вас?

— Думаю, вы угадали, К.О., — приглушенным голосом ответил капитан. — Пару минут назад мне с улицы позвонили пехотинцы из посольства. С восточной стороны подъехал бронированный автомобиль, из него вышли два здоровяка и по одному пошли ко входу. Они только что вошли.

— Нацисты?

— Пока не ясно, но мы на связи — подождите!

Табло зажглось. Секунды показались Дру минутами, пока Диец снова не взял трубку.

— Если расчет верен, вы угадали.Они нажали на кнопку третьего этажа.

— Вызывайте пехотинцев!

— А как же!

Вдруг позади Лэтема раздался громкий гудок.

— Вы, наверно, заняли чью-то стоянку, — сказал лейтенант.

— Пусть втискиваются!

— А почему б нам не посторониться?

— Тогда держите телефон. Боже, нацисты только что вошли в отель! На третий этаж!

Дру освободил стоянку.

— Никто не отвечает. Капитан — опытный боец. Если они подойдут к двери, то пожалеют об этом.

— Не отвечает? — спросил Лэтем, заезжая на другую парковку.

— Повесил трубку, если вы это имеете в виду.

— Звоните ему!

— Лучше не надо, сэр. Ему надо дело делать.

— Черт! -взорвался Дру. — Теперь я знаю,что прав.

В лифте к ним присоединились пятеро мужчин и две женщины, все истерично говорили по-французски. Лэтем вглядывался в их лица: поджатые губы, прищур, выпученные глаза, повышенный тон, напряженные мышцы шеи — ни дать ни взять мультипликационный монтаж визжащих животных, пытающихся перекричать друг друга. Дру автоматически потянулся через чье-то плечо к панели и нажал кнопку этажа, смутно припоминая, что раньше нажимал ее по указанию Моро. На двух остановках их попутчики вышли, и они с лейтенантом одни поднялись на верхний этаж.

— О чем они говорили? — спросил Дру. — Я уловил, но не все.

— Не понимают, что вообще творится, но если хотите знать главное, беспокоятся из-за своих рабочих мест.

— Естественно, когда такое происходит, все под подозрением, и тогда приходят лесорубы.

— Вы имеете в виду, что с водой выплескивают младенцев?

— Именно это я и хотел сказать.

Лифт остановился, дверь открылась, и они вышли в фойе службы секретных операций. Лэтем подошел к секретарше средних лет и сказал:

— Je m'appelle Dreu...[135]

— Я вас знаю, сэр, — мило ответила женщина по-английски. — Вы несколько дней назад приходили к Monsieur le Directeur. Мы до сих пор в шоке.

— Я тоже. Он был моим другом.

— Я сообщу новому директору, что вы здесь. Он только что вернулся из Бовэ...

— Лучше не надо, — прервал ее Лэтем.

— Простите?

— Принимая в расчет случившееся, готов предположить, что он очень занят, не хочу ему мешать. Я здесь не по делу, просто кое-что оставил в машине Второго бюро. Агент Франсуа тут? Он, кажется, вез директора из Бовэ?

— Да. Позвонить ему?

— Не беспокойтесь. Он, вероятно, позвонит Жаку... простите, вашему новому директору... а я действительно не хочу его отрывать от дел. Из-за каких-то ботинок.

— Ботинок?..

— Французских, понимаете? Отличные, весьма дорогие, но денег этих стоят.

— Naturellement[136].

Секретарша нажала кнопку на своем столе — на двери справа загудел и щелкнул, открываясь, замок.

— Его кабинет по коридору третий слева.

— Спасибо. Извините, это мой коллега, майор Энтони, спецназ армии США.

Лейтенант удивленно взглянул на Дру, а тот продолжал:

— Он останется здесь, если не возражаете. Он отлично говорит по-французски... и, возможно, на урду, — лично я этому не удивлюсь.

— Bonjour, madame. Mon plaisir[137].

— Je vous en prie, Major[138].

Дру вышел в узкий серый коридор, быстро дойдя до третьей двери слева, постучал и тут же распахнул дверь, застав врасплох Франсуа, который спал, опустив голову на стол. Разбуженный неожиданным визитером, он резко поднял голову и откинулся на спинку стула.

— Qest-ce que ce passe?[139]

— Привет, Колеса, — сказал Лэтем, закрывая дверь. — Задремал? Завидую, я сам чертовски устал.

— Мсье Лэтем, что вы тут делаете?

— Я так думаю, вы, возможно, знаете, Франсуа.

— Mon Dieu, что знаю?

— Вы были близки с Клодом Моро, так ведь? Он знал вашу жену, ее имя Ивонн... двух ваших дочерей.

— Oui, но не слишком близко, мсье. Мы все друг друга знаем, и семьи наши тоже знакомы, но держимся на расстоянии.

— И с Жаком Бержероном, главным помощником Моро, вы тоже крепко связаны.

— Крепко связан?

— Вы и Жак, Жак и вы, главный шофер и главный помощник, всегда вместе с боссом, отважное трио, спаянное годами совместной работы. Настоящие «мушкетеры». Так обычно, так привычно, так приемлемо, потому что видишь их вместе каждый день.

— Вы говорите загадками, мсье.

— Да, черт возьми. Потому что это загадка, загадка, замешанная на самой простоте. Кто бы усомнился, увидев вас втроём или двоих выживших, пребывающих в глубокой печали? Пару часов назад, когда я звонил сюда, чтоб сообщить Жаку, где мы, угадайте, кто ответил?

— Тут и гадать нечего. Вы разговаривали со мной, мсье Лэтем.

— Так, значит, все карабкаются вверх?

— Понятия не имею, о чем вы говорите! — сказал Франсуа, наклоняясь и залезая правой рукой в ящик стола. Он его резко открыл, но Дру, бросившись вперед, захлопнул ящик с такой силой, что водитель заорал от боли в запястье, а кулак Лэтема прервал этот крик, обрушившись на лицо шофера. Француз вместе со стулом рухнул на пол. Дру тут же оказался над ним, схватив за горло, поднял его и бросил об стену. Пистолет из ящика был теперь у него.

— Мы сейчас поговорим, Колеса, и пусть лучше разговор этот кое-что прояснит — или прощайся с жизнью.

* * *

— У меня семья, мсье, жена, дети! Как вы можете?

— А ты хоть знаешь, сколько семей — отцов, матерей, детей и внуков — сгубили в проклятых лагерях, заставили войти обнаженными в бетонные блоки, на выходе из которых они уже были трупами, а, сукин ты сын?!

— Меня тогда не было на свете!

— А ты никогда не слышал об этом? Тысячи из них были французами, их согнали и отправили на смерть! Тебя это никогда не волновало?

— Вы не понимаете, мсье. У них есть способы заставить сотрудничать.

— Например? И если соврешь, мне даже пистолет твой не понадобится — я просто разорву артерии у тебя на шее, и все, конец. Я — как тот оператор радара в Бовэ, когда смотрит на экран, — определяю по глазам. Надеюсь, не ошибаюсь... Жак Бержерон — нацист, правильно?

— Да... Как же вы догадались?

— Когда устанешь, запутаешься — прокручиваешь все заново. Это должен быть некто, имеющий доступ ко всей информации: где игроки находятся каждую минуту. Сначала мы думали, это Моро: он был в списке, из-за чего мы и боялись с ним работать. Черт, я ничего не мог ему рассказать. Потом его оправдал единственный человек, который могоправдать — мой босс. Так кто же тогда? Кто знал, где я, будь то, скажем, моя встреча в ресторане в Вильжюиф с братом или в какой новый отель перебрался? Кто знал, что я и Карин однажды вечером встречаемся в уличном кафе с Клодом? А нас всех там чуть не убили, хорошо, помог хозяин кафе! Кто разыграл инцидент в метро с доктором Крёгером и выстрелами, кто утверждал, что видел «Гарри Лэтема» в уносящемся поезде? Гарри Лэтема не было,потому что Ябыл Гарри, а меня там не было. Ответом на все эти вопросы стал человек по имени Жак.

— Я обо всем этом не знаю, клянусь распятым Христом, я не знаю!

— Но ты знаешь, что он нацист, верно? Законспирированный — возможно, самый законспирированный нацист во Франции. Я прав?

— Да, — резко выдохнул Франсуа. — Мне ничего не оставалось, лишь молчать и подчиняться.

— Почему?

— Я убил человека, а Жак это видел.

— Как убил?

— Задушил. Попытайтесь понять, мсье, я допоздна задерживаюсь на работе, иногда меня нет несколько дней кряду, семья без внимания — что тут скажешь?

— Хорошо бы побольше, — сказал Лэтем.

— Жена завела себе любовника. Я сообразил, как каждый муж, когда в спальне темно. Воспользовался средствами Второго бюро, чтоб выяснить, кто он.

— Дело не совсем официальное, так?

— Конечно. Чего я не знал, так это того, что Жак следил за каждым моим запросом, каждым звонком. Я назначил встречу с этим типом, неудачливым парикмахером, он был весь в долгах, салоны прогорали. Мы встретились на аллее на Монпарнасе. Он начал непристойно шутить о моей жене, смеялся. У меня кровь закипела, я бросился на него и убил, злодейски. А когда выходил из аллеи, меня окликнул Бержерон.

— Так ты стал его человеком.

— Альтернативой было провести остаток жизни в тюрьме. Он сделал снимки на инфракрасной пленке.

— И все же вы с женой опять вместе, так ведь?

— Мы французы, мсье. Я тоже не святой. Мы помирились, и наш брак надежен. У нас дети.

— Но ты работал с Бержероном, с нацистом.Чем ты можешь это объяснить?

— Остаток жизни в тюрьме — это для васне объяснение? Жена, дети, семья. И, мсье, я никогда из-за него не убивал, никогда!У него были другие для этого, я отказался.

Лэтем отпустил его от стены и указал на стол.

— О'кей, Колеса, или мы договоримся, или нет. Если я не заблуждаюсь, а я так не думаю, вы с Жаком здесь единственные нацисты, и ты невольный пособник. Иначе было бы уже опасно. Хозяин и раб, прекрасное сочетание. Свое вынужденное пособничество ты можешь доказать, сделав, что я скажу: если нет — тебе конец, я сам с тобой расправлюсь. Понял?

— Что вы хотите от меня? И если я соглашусь, какая гарантия, что из-за этих фотографий не попаду в тюрьму?

— Никаких вообще-то, но шанс есть. Я так думаю, Бержерон больше будет заинтересован в том, чтоб спасти свою шкуру от расстрельной команды, нежели поставить тебя перед ней.

— У нас во Франции так не казнят, мсье.

— Ты что, так наивен? Неофициально, Франсуа, это очень просто делают.

— Так что надо? — спросил, сглатывая, водитель.

— Жак в другом крыле на этом этаже, если не ошибаюсь.

— Да. Тут лишь подчиненные.

— Но доступ у тебя есть? Я хочу сказать, ведь ты знаешь расклад?

— Если хотите узнать, могу ли я отвести вас в его кабинет, то да, могу.

— Не засветив нас обоих?

— Конечно, я к нему приписан. В этом секторе есть особый коридор, куда вход по коду, он ведет к кабинетам начальства. Код у меня есть, естественно.

— Естественно! Пошли.

— Ладно, а что мне потом делать?

— Возвратиться сюда и надеяться на лучшее.

— А вы, мсье Лэтем?

— Я тоже буду надеяться на лучшее.

* * *

Капитан Кристиан Диец положил портативное радио подальше на книжную полку и встал слева от двери в гостиничный номер. Его тонкий слух уловил приглушенные шаги в коридоре, потом наступила тишина. Держа оружие наготове, он подумал, разжились ли непрошенные гости ключом или попытаются вломиться в дверь.

Через мгновение он понял, что они предпочли последнее. Тишину нарушил страшный грохот, сорванная с петель дверь отлетела на спецназовца. В комнату ворвались двое с оружием в руках, вертя головой слева направо, справа налево, не зная, что предпринять. Диец разрешил их дилемму, крикнув:

— Бросайте оружие, иначе смерть!

Первый из ворвавшихся резко повернулся, и из дула пистолета раздался приглушенный щелчок. Спецназовец бросился на пол, выстрелил и попал бандиту в живот — тот согнулся и рухнул. Его напарник опустил оружие, и тут в открытую дверь вбежали три пехотинца.

Вдруг из спальни выбежала Карин де Фрис в ночной рубашке.

— Назад! -заорал Диец.

Карин бросилась к двери в спальню, однако второй убийца поднял пистолет и выстрелил. Из левого плеча у нее хлынула кровь, а пехотинцы прицелились.

— Стойте! -заорал Диец. — Что толку от него мертвого?

— От нас тоже, приятель! — крикнул пехотинец, целясь из кольта 45-го калибра в голову нацисту. — Бросай оружие, гадина, иначе конец!

Нацист бросил оружие, а Диец вскочил на ноги и подбежал к распростертой на полу, истекающей кровью Карин де Фрис, по пути отшвырнув в сторону пистолет убийцы.

— Не шевелитесь, — приказал он, поддерживая Карин и разрывая на ее плече ночную рубашку. — Не опасно, — заключил капитан, осмотрев рану. — Пуля задела мякоть, вот и все. Не двигайтесь, я возьму полотенца.

— Я принесу, — вызвался пехотинец, стоявший поближе. — Где они?

— Ванная вон там. Возьмите три чистых маленьких и свяжите их.

— В жгут?

— Не совсем, но почти. Потом достаньте лед из бара.

— Иду.

— Только не говорите мне, что вы еще и врач, — слабо улыбнулась Карин, придерживая на груди ночную рубашку.

— Это не нейрохирургия, миссис де Фрис, всего лишь поверхностная рана. Вам повезло: еще пара секунд, и у вас были бы проблемы посерьезней. Больно?

— Скорее все онемело, капитан.

— Мы отвезем вас к врачу в посольство.

— Где Дру?Это главное. А Джерри, где он?

— Пожалуйста, не подвергайте меня допросу, миссис де Фрис. Мистер Лэтем дал нам указания, он руководит операцией. Они с Энтони отправились во Второе бюро — я проиграл Джерри в орлянку.

— Во Второе бюро? Почему?

— К.О. сказал нам, будто понял, кто эта крыса на чердаке.

— Крыса на чердаке?

— Ну, агент нацистов, опутавший всех нас.

— Во Втором бюро?

— Так он сказал.

— Он вскользь упоминал об этом в Бовэ, но когда я стала расспрашивать его в машине, лишь отмахнулся, сказал, что это только догадки. Но вызнали?

— Мне кажется, он не хотел вас впутывать.

— Вот полотенца, сэр! — сказал пехотинец, выбегая из двери спальни, потом быстро повернулся, чтобы помочь коллегам разобраться с двумя нацистами, один из которых был мертв или без сознания, а второй повел себя агрессивно, его пришлось утихомирить несколькими ударами в грудь.

— Будем поддерживать связь, капитан, вы ведь капитан?

— Здесь звание не очень-то важно, капрал. До встречи.

— Нам нужно срочно отсюда убираться, вы же понимаете. Простите за лед...

— Так убирайтесь! -приказал Диец, и отряд пехотинцев понесся по коридору к пожарной лестнице с двумя пленниками.

— Зазвонил телефон.

— Простите, я опущу вас на пол. — Спецназовец закрепил на плече Карин полотенце и аккуратно положил ее на ковер. — Надо подойти к телефону.

— Если это Дру, скажите ему, я просто взбешена.

— Это оказался не Лэтем, а регистратор отеля.

— Вы должны выехать из отеля! — кричал он по-французски. На большее ради Второго бюро мы пойти не можем. Коммутатор разрывается от звонков с жалобами на грохот или выстрелы!

— La passion du coeur[140]. — решительно ответил Диец. — Опечатайте номер, мы вас прикроем. Дайте мне пять минут и вызывайте полицию, но мне нужныэти пять минут.

— Постараемся, — прозвучало в ответ.

— Давайте, — сказал капитан, положив трубку и возвращаясь к Карин. — Я вас вынесу отсюда...

— Я вообще-то могу идти, — прервала его де Фрис.

— Рад слышать. Тогда спустимся по лестнице, всего один марш.

— А наша одежда, багаж? Вы же не хотите, чтоб их нашла полиция?

— Вот дерьмо!..Простите, мадам, но вы еще как правы. Капитан подбежал к телефону и позвонил консьержу.

— Если хотите, чтоб мы убрались, пришлите самого расторопного носильщика, пусть упакует чемоданы и отнесет их к выходу. И скажите ему, если много не украдет, то получит пятьсот франков!

— Конечно.

— Согласен.

— Пошли! — сказал коммандос, бросая трубку и подбегая к Карин. Вдруг он остановился, огляделся и схватил со стула мужской плащ. — Вот, надевайте, я помогу. Вставайте медленно, обнимите меня за плечо... Хорошо, идти можете?

— Да, конечно. Болит только рука.

— Будет болеть, пока не доберемся до врача. Он вами займется. Аккуратней.

— А Дру и Джерри? Что происходит?

— Не знаю, миссис де Фрис, но кое-что скажу. Этот ваш друг, К.О., о котором я, честно говоря, был не очень высокого мнения, высший класс. Он видит в тумане — понятно, что я хочу сказать?

— Не совсем, капитан, — сказала Карин. Опираясь на спецназовца, она шла по коридору к лестнице. — В каком тумане?

— Том, что скрывает истину. Он стреляет сквозь него, потому что ему подсказывает чутье.

— Основательно работает.

— Дело не в основательности, миссис де Фрис, это талант. Я бы стал тайным агентом для него в любое время. Мой тип начальника.

— Мой тоже, капитан, хотя я бы предпочла другой титул.

* * *

Дру подошел к необозначенной двери новоиспеченного директора Второго бюро. Быстро открыл ее без стука, зашел и плотно прикрыл. Жак Бержерон стоял у окна и смотрел на улицу; он резко обернулся, удивленный появлением Лэтема.

— Дру! — ошеломленно воскликнул он. — Мне никто не сказал, что вы здесь.

— Я не хотел, чтоб вы знали.

— Но почему?

— Потому что вы могли бы найти какой-нибудь предлог со мной не встречаться, как это было пару часов назад, когда я позвонил и сообщил вам, где мы находимся. Меня соединили с Франсуа.

— Бога ради, у меня тут тысяча проблем. К тому же я временно сделал Франсуа своим главным помощником; завтра он перебирается в административный кабинет.

— Как вам будет угодно.

— Простите?.. Ecoutez[141], извините, если вас обидел, но я думаю, вы должны постараться понять. Я был вынужден переадресовать свои звонки, кроме президента и нескольких членов парламента, потому что не в состоянии ответить на все. Есть слишком много вопросов, на которые нет ответов, пока не начнут работать наши следственные группы. Мне нужно время, чтобы подумать!

— Все это хорошо, Жак, но, сдается мне, вы много думали, и уже долгое время — не один год. Кстати, Франсуа это подтвердил. Вы же, наверно, и свели этого Ромео-парикмахера с его женой — подумаешь, еще один человек по расходной статье.

Приятное живое лицо шефа Второго бюро вдруг превратилось в крапчатый гранит, а кроткие глаза засверкали от ненависти.

— Что вы сделали? — так тихо спросил он, что его было едва слышно.

— Не буду утомлять вас рассказом, какими окольными путями я на вас вышел, скажу лишь, все было хитро придумано. Санчо Панса при Дон-Кихоте Моро, лакей, боготворящий своего хозяина, втершийся к нему в доверие, помогавший ему планировать рабочий день — каждый день и каждый вечер. Никто кроме вас не мог знать, где я был в определенное время, где был мой брат, где Карин и бедная секретарша Моро. Вы преуспели наполовину: убили Гарри и секретаря Моро, но проворонили нас с Карин.

— Считайте себя трупом, Дру, — почти приятным тоном сказал директор Второго бюро. — Вы на моей территории, и значит, вы — труп.

— На вашем месте я бы не спешил с выводами. Там, за дверью в приемной вашего секретаря, находится лейтенант Энтони — вы его знаете. К этому моменту, я уверен, он позвонил послу Кортленду, а тот попросил о срочной встрече с президентом Франции и его кабинетом министров. Своего рода силовой завтрак, я б его так назвал.

— На каком основании?

— Потому что после встречи с Франсуа я не вышел и не дал отбой Энтони. Мы условились о восьми минутах, хорошее число. Знаете, вы действительно прокололись, послав этих громил в гостиницу, амбалов, как из назвали пехотинцы. Ни единая живая душа в Париже не знала, где мы, кроме вас и, соответственно, Франсуа.

— Пехотинцы?..

— Я не поклонник геройской смерти, Жак. Если поразмыслить, то глупо не довести все до конца.

— Это лишь слова, и ваше слово — ничтопо сравнению с моим! Меня назначил сам президент!

— Ты — зонненкинд, негодяй.

— Это возмутительно! Какие у вас могут быть основания для такой нелепой лжи?

— Улики косвенные, это так, но вкупе с другими фактами выглядят весьма убедительно. Видите ли, взяв вас на мушку, я немного сомневался. Вчера вечером, из того военного фургона, который вез нас из Бовэ, я связался с умником по имени Джоэл, служащим в комплексе суперкомпьютеров, и попросил его составить на вас справку. Пятьдесят один год назад вас официально усыновила бездетная пара, мсье и мадам Бержерон из Лаутербурга, что рядом с германской границей. Вы были потрясающим студентом, все стипендии плыли вам в руки и в парижском университете, и в аспирантуре. Вы могли бы выбрать десяток профессий, которые сделали бы вас богатым, но вы предпочли государственную службу, разведку. Нельзя сказать, что это победа на финансовом тотализаторе.

— Я этим интересовался, по-настоящему!

— Еще бы. С годами вы оказались в нужном месте в нужноевремя. Но вы ничего не смогли сделать, потому что уехали прежде, чем до нас дошло, что это планеры. Ну, как вы восприняли провал «Водяной молнии»? Ein Volk, ein Reich, ein говнюк!

— Сумасшедший! Все, что вы говорите, ложь!

— Нет, не ложь! Это прозвучало в ваших словах, в смиренной исповеди в Бовэ. Вы знали так или иначе, что вам надо выбираться; рано или поздно веревка вокруг шеи затянется. Вы действительно не ожидали, что вас назначат директором Второго бюро, и единственные честные слова, которые вы сказали, были о том, что в других разведслужбах есть люди получше. И вы заявили нам: «Я не лидер, я лишь исполнитель, подчиняющийся приказам». Вы повторили те до тошноты ужасные слова, которые мы слишком часто слышали среди нацистов. Они-то и заставили меня на всякий случай обратиться к нашему эксперту по суперкомпьютерам.

— Повторяю, — холодно произнес Жак Бержерон, — я осиротел в войну, родители мои — французы, убиты при налете, а научные труды все могут посмотреть. Вы всего лишь параноик, смутьян из Америки, и я выдворю вас из Франции.

— Не получится, Жак. Вы убили моего брата или, точнее, приказали его убить. Я вас не отпущу. Я посажу вашу отрубленную голову на самую высокую пику Понт-Неф, как это любили делать поклонники гильотины. При всех своих научных достижениях вы кое-что упустили. Лаутербург никогда не бомбили ни немцы, ни союзники. Вас перебросили через Рейн, чтобы вы начали новую жизнь — в качестве зонненкинда.

Бержерон неподвижно стоял, разглядывая Дру, его приятное лицо прорезала тонкая холодная усмешка.

— А вы действительно талантливы, Дру, — спокойно сказал он. — Но отсюда вы, разумеется, живьем не выберетесь, так что талант ваш пропал даром, n'est-ce pas? Американец-параноик, известный своим буйством, приходит убить директора Второго бюро... который зонненкинд? В конце концов, мой предшественник Моро вам никогда не доверял. Он говорил мне, что вы ему постоянно врете; это есть в его записях, которые я должным образом внес в его компьютер.

— Вывнесли?

— Они там, остальное не важно. Только у меня есть код его секретной информации.

— Почему вы его убили? Почему приказали убить Клода?

— Потому что, как и вы, он принялся снимать слой за слоем, докапываясь до истины. Все началось с убийства Моник, его секретаря, и с этого нелепого вечера в кафе, когда идиот фанатик убил водителя американского автомобиля. Это была огромная ошибка, непростительная, так как Моро стал понимать, что я один знал, где вы... Моник могла бы дать и далабы ложную информацию.

— Забавно, — сказал Лэтем, — для меня это тоже именно тогда началось. И еще тот факт, что мой брат, прилетев из Лондона, по идее, находился под охраной Второго бюро.

— Элементарная подмена, — сказал Бержерон, расплываясь в улыбке.

— Один вопрос, — сердито прервал его Дру. — Когда Моро, а следом и вы узнали, что я выступаю в роли Гарри, почему не предупредили Берлин или Бонн?

— Совершить такую глупость? — ответил Бержерон. — Круг посвященных был слишком узок, особенно во Втором бюро — только мы с Клодом, и неизвестно, насколько он ограничен где-то еще. Если в выяснили, что утечка информации произошла из Второго бюро, это меня бы скомпрометировало.

— Не очень-то убедительно, Жак, — сказал Дру, пристально глядя на зонненкинда.

— Опять проявляется ваш талант, мсье. Пусть другие делают ошибки, и кто-то сквозь их туман сталкивается с реальностью, провозглашая себя настоящей валькирией... Очень просто: я выжидал. Ваши американские политики как нельзя лучше об этом знают.

— Хорошо, Жак. А если я скажу, что все ваши слова записаны, и частота настроена на радио лейтенанта Энтони в фойе? Высокая технология — просто чудо, правда?

Глава 42

Жак Бержерон, зонненкинд, дико заорал, кинулся к столу и, схватив тяжелое пресс-папье, швырнул его в оконное стекло. Затем с силой, невероятной для его среднего телосложения, поднял свой стул и запустил им в Дру, который доставал из-за пояса пистолет Франсуа.

— Не надо! -крикнул Дру. — Я не хочу вас убивать!Нам нужны ваши записи! Бога ради, послушайте меня!

Слишком поздно. Жак Бержерон выхватил из кобуры маленький пистолет и принялся беспорядочно палить вокруг себя. Лэтем бросился на пол, а Бержерон подскочил к двери, рванул ее на себя и выбежал.

— Остановитеего! — заорал Лэтем, бросаясь в коридор. — Нет, подождите! Не надо!У него оружие!Отойдите в сторону!

В коридоре воцарился хаос. Когда из кабинетов высыпал народ, раздалось еще два выстрела. Мужчина и женщина упали, то ли раненые, то ли убитые. Лэтем поднялся и побежал за нацистом, петляя по пересекающимся коридорам и крича:

— Джерри, он там у вас должен появиться! Стреляйте ему по ногам, он нам нужен живым!

Приказ запоздал. Бержерон ворвался в дверь приемной секретаря, и тут раздался громкий звон — из лифта появился лейтенант Энтони. Нацист выстрелил; это был последний патрон в магазине, судя по следующим щелчкам, но пуля попала в правую руку лейтенанта. Энтони схватился за локоть, отпустил стрелявшего и, неловко морщась от боли, стал нащупывать свое оружие, а женщина за стойкой в истерике упала на пол.

— Вы никуда не уедете, — крикнул лейтенант, пытаясь, превозмогая боль, правой рукой достать оружие, — лифты не поедут. Я их поставил на сигнализацию.

— Ошибаетесь! — завопил нацист, бросаясь к ближайшей кабине, через секунду створки закрылись, и оглушительный звон прекратился, Это выникуда не уедете, мсье! — были последние слова нациста.

Дру, взбешенный, ворвался в дверь приемной.

— Где он?

— Уехал в том лифте, — ответил, морщась, лейтенант. — Я думал, отключил оба, а оказывается, нет.

— Господи, вы ранены!

— Пустяки, посмотрите, что с женщиной.

— С вами все в порядке? — спросил Дру, бросаясь к секретарю, которая медленно поднималась с пола.

— Мне станет еще лучше, когда я уволюсь, мсье, — ответила она, дрожа и тяжело дыша, когда Лэтем помогал ей подняться.

— Лифт можно остановить?

— Non les directeurs, извините, у директоров и их заместителей есть запасные коды, которые ставят лифты в режим экспресса, и те идут без остановок до их этажей.

— Можно помешать ему покинуть здание?

— На каком основании? Он директор Второго бюро.

— U est en Nazi d'Allemand! — закричал лейтенант.

Секретарь уставилась на Энтони.

— Попробую, майор. — Она взяла телефон и нажала три кнопки. Экстренная ситуация, вы видели директора? — спросила она по-французски. — Merci. — Женщина нажала на рычаг, набрала номер снова и задала тот же вопрос. — Merci. — Секретарь повесила трубку и посмотрела на Дру и спецназовца. — Я сначала позвонила на стоянку, где у мсье Бержерона спортивная машина. Он из ворот не выезжал. Потом позвонила на первый этаж. Новый директор, как сказал охранник, только что спешно покинул здание. Извините.

— Спасибо за попытку, — сказал Джеральд Энтони, поддерживая окровавленную правую руку.

— Можно спросить, — обратился к ней Лэтем, — а почему вы все же попробовали? Мы американцы, не французы.

— Директор Моро вас очень высоко ценил, мсье. Он так мне и сказал, когда вы к нему приходили.

— И этого оказалось достаточно?

— Нет... Жак Бержерон был сама любезность в присутствии мсье Моро, а без него стал отпетым наглецом. Я больше верю вашему объяснению, и в конце концов, он ранил вашего очаровательного майора.

* * *

Они опять сидели в апартаментах посла Кортленда в посольстве:

Дру, Карин с перевязанным раненым плечом и Стэнли Витковски, прилетевший из Лондона. Двое коммандос находились в отеле, у лейтенанта рука была на перевязи, они то отдыхали, то делали щедрые заказы в номер.

— Он скрылся, — сказал Дэниел Кортленд, сидящий на стуле рядом с полковником напротив Дру и Карин, расположившихся на диване. — Вся полиция и все разведслужбы Франции ищут Жака Бержерона, но безрезультатно. Во всех общественных и частных аэропортах и таможнях Европы есть его фотография с десятком компьютеризованных версий того, как он может преобразиться, — и ничего. Он явно уже в Германии, среди своих.

— Надо выяснить, где именно, господин посол, — сказал Лэтем. — «Водяная молния» провалилась, а что последует за ней? Вдруг им другое удастся? Может, их долгосрочные планы и приостановлены, но нацистскому движению не конец. Где-то есть досье, и нам надо их найти.Эти мерзавцы по всему миру, и они от своего не откажутся. Не далее как вчера сожгли дотла синагогу в Лос-Анджелесе и церковь чернокожих в Миссисипи. А нескольких сенаторов и конгрессменов, публично осудивших эти акции, обвинили в лицемерии, будто они скрывают свои собственные симпатии. Все так запуталось!

— Знаю, Дру, мы все знаем. Здесь, в Париже, в еврейских кварталах разбили витрины магазинов и написали на стенах слово «Kristallnacht»[142]. Мир становится безобразным. Просто безобразным.

— Когда я сегодня улетал из Лондона, — тихо сказал Витковски, — все газеты сообщали об убийстве нескольких вест-индских детей, им штыками искромсали лица — лица!А вокруг тел цветными мелками написали по-немецки «Neger».

— Господи, когда же это кончится? — воскликнула Карин.

— Когда выясним, кто они и где они, — ответил Дру.

На старинном столе посла зазвонил телефон.

— Подойти, сэр? — спросил полковник.

— Нет, спасибо, я сам, — сказал Кортленд, вставая со стула и подходя к столу. — Да?.. Это вас, Лэтем, некто Франсуа.

— Вот уж кого не ждал, — сказал Дру, поднимаясь и быстро подойдя к столу. Он взял у посла трубку. — Франсуа?..

— Мсье Лэтем, нам надо встретиться где-нибудь в безопасном месте.

— Ничего нет безопасней этого телефона, поверьте. Вы только что говорили с американским послом. Стерильней его телефона нет.

— Я вам верю, вы сдержали слово. Меня допрашивают, но лишь по поводу того, что я знаю, а не из-за того, кем был.

— Да, вы оказались в отвратительном, неприглядном положении, но если будете в полной мере сотрудничать с нами, можете спокойно отправляться к своей семье.

— Я так вам благодарен, мсье, слов нет, и жена тоже. Мы все обсудили — я от нее ничего не утаил — и решили, что я должен позвонить вам, может, эта информация вам пригодится.

— В чем дело?

— Помните тот вечер, когда старый Жодель покончил с собой в театре, где играл Жан-Пьер Виллье?

— Такое на забывается, — решительно сказал Дру. — А что еще произошло в тот вечер?

— Скорее рано утром. Sous-directeur[143]Бержерон приказал мне срочно явиться к нему во Второе бюро. Я пришел, на месте его не оказалось. Однако я знал, что он в здании — охранники у ворот с сарказмом говорили, как он был с ними груб и что прервал мой сон явно затем, чтоб я помог ему дойти до туалета. Уходить я боялся. Подождал, пока Он придет; он вернулся с очень старым досье из архивов, настолько старым, что его даже не ввели в компьютеры. Сама папка пожелтела от времени.

— Весьма необычно, — отметил Лэтем.

— В архивах тысячи и тысячи таких досье, мсье. Уже многие из них обработали, но на все уйдут годы.

— Почему?

— Нужно вызывать экспертов, в том числе историков, чтобы подтвердить их ценность, а финансы у всех правительств ограничены.

— Продолжайте. Что произошло?

— Жак приказал мне взять папку и лично доставить ее в один замок в долине Луары на машине Второго бюро, снабдив такими документами — он сам их подписал, — что полиция не имела права остановить меня за превышение скорости, а он меня торопил. Я поинтересовался, так ли уж необходимо ехать в такой час и нельзя ли подождать до утра. Он взбесился, наорал на меня, что мы — он и я — всем обязаны этому дому, тому человеку. Что там наше пристанище, наше убежище.

— Какому дому? Какому человеку?

— "Le Nid de 1'Aigle". А человек — генерал Андрэ Монлюк.

— Как называется? Что-то с «орлом»?..

— "Орлиное гнездо", мсье. А Монлюк, говорят, был знаменитым генералом Франции, его ценил сам де Голль.

— Так вы думаете, Бержерон мог скрыться там? — спросил Дру.

— Я помню слова «пристанище» и «убежище». К тому же Жак опытный разведчик и знает, сколько барьеров надо преодолеть, чтоб покинуть страну. Ему понадобится помощь могущественных соратников, а combinaison[144]знаменитого генерала и замка у Луары вроде бы подходит. Надеюсь, это вам поможет.

— Поможет, и надеюсь, нам не придется снова увидеться или разговаривать. Спасибо, Франсуа.

Лэтем повесил трубку и повернулся к остальным.

— У нас есть имя генерала, за которым охотился Жодель, предателя, который, по его словам, обманул де Голля. И мы знаем, где он, если еще жив.

— Довольно странный у тебя был разговор. Не просветишь нас?

— Не надо, Стэнли, у меня уговор. Этот человек жил в аду гораздо дольше, чем того заслужил, и никогда никого не убивал ради нацистов. Он был посыльным, разносчиком, а его семья — в заложниках, на мушке. Главное: у меня с ним уговор.

— У меня их столько было, — сказал посол. — Расскажите нам то, что мы должны знать, Дру.

— Имя генерала — Монлюк, Андрэ Монлюк...

— Андрэ, -перебила его Карин. — Так вот откуда появилось кодовое имя.

— Правильно. Замок называется «Орлиное гнездо», расположен в долине Луары. Франсуа считает, Бержерон мог там скрыться, потому что когда-то в гневе или, может, от страха, назвал его убежищем.

— Когда? -вмешался Витковски. — Когда он еготак назвал?

— Ты очень проницателен, Стэнли, — ответил Дру. — Когда приказал доставить туда старое забытое досье на Монлюка — в тот вечер, когда Жодель покончил с собой в театре.

— Устраняя таким образом любую возможную связь между Жоделем и генералом, — сказал посол. — Кто-нибудь знает что-либо об этом Монлюке?

— По имени нет, — ответил Лэтем, — потому что секретные досье на него из Вашингтона тоже изъяли. Но предварительная документация на Жоделя содержит предъявленное им обвинение, в котором нет подтверждений, не говоря уже о доказательствах. Поэтому разведка округа Колумбия и сочла его сумасшедшим. Он утверждал, что французский генерал, вождь Сопротивления, на самом деле предатель, работавший на нацистов. Это, конечно, был Монлюк, тот человек, который приказал казнить жену и детей Жоделя, а его послал в концлагерь.

— А младший сын, который выжил, и есть Жан-Пьер Виллье, — добавила Карин.

— Именно так. По словам отца Виллье, — единственного, которого он знал, — этот неизвестный генерал проведал о подозрениях Жоделя, он скрывался и богател на золоте нацистов и экспроприированных ценностях.

— Думаю, мне надо пойти на эту мифическую встречу с французским президентом, — сказал Кортленд. — Напишите полное донесение, Дру. Продиктуйте паре секретарей все, что нужно, только сделайте это быстро, скажем, примерно через час, пусть будет у меня на столе внизу.

— Лэтем с Витковски переглянулись. Полковник кивнул Дру.

— Это не сработает, сэр, — сказал Лэтем.

— Что?

— Начнем с того, что у нас нет времени и мы понятия не имеем, с кем будет президент советоваться, но зато знаем, что на Кэ-д'Орсей есть нацисты, возможно, в ближайшем окружении президента. Мы даже не знаем, кого можем позвать на помощь или кого он мог бы позвать.

— Не хотите ли вы сказать, что мы проводим операцию сами -персонал американского посольства за рубежом? Если это так, то вы не в своем уме, Дру.

— Господин посол, если в этом замке есть то, что мы должны знать — записи, бумаги, номера телефонов, имена, — нельзя рисковать, их могут уничтожить. Забудьте пока Бержерона, если этот дом — убежище или пристанище, там наверняка не только пиво с колбасой и песни «Хорст Вессель». Мы ведь говорим не только о Франции, а обо всей Европе и Соединенных Штатах.

— Я понимаю, но нам нельзя предпринимать односторонние американскиедействия в другой стране!

— Будь Клод Моро жив, все пошло б по-другому, — прервал его Витковски. — Он бы в интересах Франции пошел на секретную операцию под видом французской. Наше ФБР все время так делает.

— Но Моро мертв,полковник.

— Понимаю, сэр, но, возможно, есть способ. — Витковски повернулся к Лэтему. — Этот Франсуа, с которым ты разговаривал, он ведь тебе обязан, не так ли?

— Брось, Стош, я его вовлекать не буду.

— Но почему? Ты только что дал достаточное основание для серьезного дипломатического вмешательства, достаточно серьезного, чтобы сменили посла.

— К чему ты клонишь? — спросил Дру, уставившись на полковника.

— Второе бюро работает с Сервис этранже — с французским министерством иностранных дел, господин посол, — и их власть часто перекрещивается, где-то схоже с нашими ЦРУ, ФБР и Разведуправлением министерства обороны. Это понятно, да?

— Продолжайте, полковник.

— И благо, и бич всех разведслужб — это путаница из-за таких конфликтов...

— К чему ты ведешь, Стэнли?

— Все просто, хлопчик. Пусть твой Франсуа позвонит тому, кого хорошо знает в этранже, и повторит, скажем, половину того, что рассказал тебе.

— Какую половину?

— Мол, вдруг вспомнил, что Бержерон, которого все ищут, послал как-то его с каким-то старым досье в этот замок у Луары. Вот и все, что ему надо сказать.

— А почему бы ему не дать эту информацию своим людям во Втором бюро?

— Потому что нет начальства. Вчера убили Моро, несколько часов назад скрылся Бержерон, и он не знает, кому можно доверять.

— А потом что?

— Об остальном я позабочусь, — тихо ответил Витковски.

— То есть как? — спросил Кортленд.

— Знаете, сэр, всегда есть нечто такое, что человек на таком посту, как ваш, может законно отрицать, поскольку понятия об этом не имел.

— Расскажите, — прервал его посол. — Я, похоже, слишком много времени трачу, чтоб узнать то, о чем знать не должен. Так что же именно даст мне возможность все отрицать?

— Все весьма безобидно, сэр. У меня есть друзья, скажем, коллеги на высоком уровне в Сервис этранже. В прошлом случалось, что американские преступники, члены организованной преступности или наркодельцы, действовали во Франции, и мы лучше за ними следили, чем они... Я щедро делюсь информацией.

— Ну что ж, вы весьма уклончивы, полковник.

— Спасибо, господин посол.

— Будет вам, — не выдержал Лэтем, — к чему вы ведете?

— Если информация исходит из источника французской разведки, я могу вмешаться. Французы ухватятся за это, и у нас будет столько групп поддержки, сколько нужно в экстренных ситуациях. А главное, сохранится полная секретность, которая так нам важна, поскольку действовать придется быстро.

— Как вы можете быть в этом уверены, полковник?

— Потому что, сэр, мы в секретных службах любим поддерживать миф о нашей неуязвимости. Нам особенно нравится, если выдаем поразительные результаты, когда никто не подозревает о нашей причастности к делу. Такая уж особенность, господин посол, и в этом случае она нам на пользу. Видите ли, информация в наших руках, мы дирижируем, а французам достанутся лавры. И славу Богу!

— Едва ли я что-либо понял из ваших слов.

— А вам и не надо, сэр, — ответил ветеран Г-2.

— А я? — спросила де Фрис. — Я буду с вами, разумеется.

— Да, будете, дорогая, — нежно улыбнулся Витковски, взглянув на Дру. — Изучим карты района — у Сервис этранже каждый квадратный метр Франции нанесен на карту — и найдем какую-нибудь возвышенность с видом на замок. Вы будете на радио.

— Ерунда. Я заслужила, чтоб бытьс вами.

— Ты несправедлива, Карин, — сказал Лэтем. — Ты пострадала, и никакие болеутоляющие средства не помогут тебе на сто процентов. Проще говоря, там, на месте, ты скорее будешь обузой, чем помощницей. Во всяком случае мне.

— Ты же знаешь, — тихо сказала де Фрис, глядя в глаза Дру, — я все понимаю и согласна.

— Спасибо. Кроме того, и от нашего лейтенанта толку будет мало, он останется в запасе. У него дело похуже, чем у тебя, — он способен стрелять, только если оружие к его руке прикрепить цементом.

— Он может быть на радиосвязи с Карин, — добавил полковник. — Координаторы, чтоб нам не надо было постоянно выходить на связь и ограничиться наушниками.

— Звучит очень снисходительно, Стэнли.

— Может быть, Карин, но кто знает.

* * *

Старшему представителю министерства иностранных дел, профессионально честолюбивому сорокалетнему аналитику, посчастливилось водить знакомство с Франсуа, Колесами. Он был поклонником жены Франсуа, Ивонн, до ее замужества, и хотя быстрее и выше Франсуа продвинулся по служебной лестнице, они остались друзьями, и Франсуа знал почему. Не упускавший ни одной возможности аналитик не переставал прощупывать Франсуа на предмет таинственного Второго бюро.

— Я знаю, кому позвонить, — ответил Франсуа на просьбу Лэтема. — Это самое малое, что я могу сделать для вас и, надо думать, для него после всех этих дорогих обедов и ужинов, за которыми он так ничего и не узнал. Ему хорошо платят; он закончил университет и весьма умен. Я думаю, он откликнется с энтузиазмом.

Все они знали, что аналитики — не офицеры полевой службы и не изображают из себя таковых. Но все равно при определенной операции и гипотетических обстоятельствах они могли предоставить прецеденты и стратегию, которые часто оказывались весьма ценными. Directeur Adjoint Клеман Клош — таково было его имя и оно ему как нельзя лучше подходило — встретился с группой Н-2 в «Плаза-Атенз».

— А, Стэнли! — воскликнул он, входя в номер с «дипломатом» в руках. — Когда вы позвонили вскоре после довольно истеричного звонка Франсуа, мне стало легче. Все так трагично, так catastrophique, но, узнав, что всем руководите вы, я почувствовал облегчение.

— Спасибо, Клеман, рад вас видеть. Позвольте представить вас моим коллегам.

Присутствующие представились друг другу и уселись вокруг круглого обеденного стола.

— Вам удалось принести, что я просил? — продолжил полковник.

— Все, но должен сказать, я это сделал на основании fichiers confidentiels.

— Что это такое? — спросил Дру тоном, граничащим с невежливостью.

— Копии для мсье Клоша сделали по разряду конфиденциального изъятия, — пояснила Карин.

— Что это такое?

— По-моему, ваши американские агенты называют это «соло», — пояснил старший представитель министерства. — Я не представил причин их изъятия на основании того, что мне сказал мой друг Стэнли. Mon Dieu, неонацисты в самых секретных отделах правительства! В самом Втором бюро! Невероятно!.. Я пошел на большой риск, но если нам удастся найти этого предателя Бержерона, начальству останется только мне аплодировать.

— А если не найдем? — спросил лейтенант Энтони, его лежавшая на столе рука на перевязи напоминала перепончатую клешню.

— Ну, я действовал в интересах растерянного подчиненного из оставшегося без руководства Второго бюро и наших дражайших союзников-американцев.

— Вы когда-нибудь участвовали в секретном внезапном нападении, сэр? — спросил капитан Диец.

— Non, Capitaine[145], я аналитик. Я советую, а не участвую в таких действиях.

— Значит, вы с нами не идете?

— Jamais[146].

— C'est bon, sir.

— Хорошо, -вмешался Витковски, бросая неодобрительный взгляд на Диеца, — перейдем к делу. Карты у вас, Клеман?

— И не просто карты. Возвышенности, о которых вы спрашивали, их по факсу передали из регионального бюро Луары.

Клош открыл «дипломат», вынул несколько свернутых листков и разложил их на столе.

— Это «Le Nid de 1'Aigle», замок «Орлиное гнездо». Занимает триста семьдесят акров, конечно же не самое большое, но и едва ли самое маленькое наследное имение. Первоначально было даровано королевским указом одному герцогу в шестнадцатом веке, семье...

— История нам не нужна, сэр, — прервал его Лэтем. — Что оно сейчас собой представляет? Простите, но мы жутко торопимся.

— Очень хорошо, хотя история уместна с точки зрения укреплений, естественных и других.

— Каких укреплений? — вставая и глядя на карту, спросила Карин.

— Здесь, здесь, здесь и здесь, — сказал Клош, тоже вставая, как и все вдруг, и указывая на секторы развернутой карты. — Эти глубокие с мягким дном каналы окружают три пятых замка и наполняются из реки. В них камыш и водоросли, вроде бы перебраться через траншею легко, но эти древние дворяне, постоянно воевавшие друг с другом, знали способы защиты от нападения. Любая армия лучников и канониров, бросавшаяся в эти, казалось бы, мелкие воды, тонула в грязи вместе с артиллерией.

— Как все стратегически продумано, — отметил Витковски.

— Весьма устрашающе, хотя было столько веков назад, — согласился капитан Диец.

— Сколько раз я говорил тебе: оглядывайся на прошлое? — сказал лейтенант Энтони, толкнув капитана правой рукой и тут же поморщившись от боли. — Они использовали что имели, а история повторяется.

— Думаю, это чрезмерное упрощение, Джерри, — возразила Карин, не отрывая глаз от карты. — Эти канавы давно бы уже высохли, так как не былиестественными — их выкопали и постоянно углубляли. Но вы правы, лейтенант, кто бы ни владел этим замком, он изучил историю и прорыл их снова, подведя прежние источники к Луаре... Правильно, мсье Клош?

— Это я и установил, мадам, но мне не дали возможности объяснить.

— Теперь она у вас есть, — сказал Лэтем, — я извиняюсь. Мы готовы все выслушать.

— Очень хорошо, merci. Попасть туда можно в основном двумя способами — через ворота, разумеется, и с северо-восточной стороны. К сожалению, на земле весь замок окружен каменной стеной высотой в четыре метра с одним проходом помимо ворот. Он сзади, это прогулочная тропа, ведущая к большому открытому внутреннему двору с видом на долину. Одолеть стену вам и будет труднее всего. Кстати, построили ее сорок девять лет назад, вскоре после освобождения Франции.

— А наверху, наверно, колючая проволока, возможно, под током, — рассуждал капитан Диец.

— Несомненно, Capitaine. Надо исходить из предположения, что весь комплекс, территория и все остальное под усиленной охраной.

— Даже старые каналы? — прервал его лейтенант.

— Возможно, в меньшей степени, но если мы о них узнали, то и другие могли бы.

— Как насчет прогулочной тропы? — спросил Дру. — Как до нее можно добраться?

— Согласно рельефу, — ответил Клош, указывая на серо-зеленую часть карты, — здесь есть выступ, край крутого холма точнее. С него до тропы метров триста вниз. Сползти по нему можно, но даже если нет проводов сигнализации, а они, вероятно, есть, остается стена.

— Какой высоты этот выступ? — уточнил Лэтем.

— Я же сказал, триста метров над тропой.

— Я имею в виду, с этой позиции можно заглянуть застену?

Представитель Сервис энтранже наклонился вперед, рассматривая геометрию карты.

— Я бы сказал «да», но суждение основано на точности того, что вижу. Если провести прямую от высоты холма до уровня стены, прямуюлинию вниз, то так вроде бы оно и есть.

— Я все понял, босс, — сказал лейтенант Джеральд Энтони. — Этот выступ мой.

— Правильно, Худышка, — согласился Дру. — Наблюдательный пункт номер один, или как вы, военные, его там называете.

— Я считаю, он должен быть моим, -решительно сказала Карин. — Если что, я могу выстрелить, а Джерри пистолет не удержит.

— Ладно, миссис де Фрис, вас тоже ранили!

— В правое плечо, а я левша.

— Обсудим это между собой, — сделал им замечание Витковски, поворачиваясь к Лэтему. — Моя очередь спросить тебя, к чему тыклонишь.

— Странно, что мне надо объяснять, господин Великий Шпион. — Мы опять на воде, но на сей раз вместо большой реки — в узком канале старого рва, прикрытием будут высокие заросли камыша. Добираемся до берега ниже прогулочной тропы, и наш опытный скаут сверху дает нам знать, когда можно перебираться через стену, поскольку охранники около нее не патрулируют.

— Перебраться с помощью чего?

— Крюков — чего же еще? — ответил капитан Диец. — Толстых пластиковых крюков с твердыми каучуковыми захватами. Они тише, прочнее стальных, и веревки могут быть короче, всего два — два с половиной метра.

— А если крюки заденут колючую проволоку? — сердито спросил Витковски. — Стена-то еще та.

— Это не скалы на Омаха-Бич, Стэнли, всего четыре метра. С поднятыми руками мы будем в метре от верха. Десять — двенадцать секунд, и мы с Диецом перемахнем их и окажемся на земле, а там уж разберемся с проволокой.

— Вы с Диецом?

— Потом обсудим, полковник. — Лэтем спешно повернулся к Клошу. — Что за стеной? — спросил он быстро.

— Смотрите сами, — сказал представитель Сервис этранже, наклоняясь над картой и указательным пальцем отмечая отдельные районы. — Как видите, во всех направлениях стена где-то в восьмидесяти метрах от фундамента замка, учитывая бассейн, несколько двориков, теннисный корт, а вокруг лужайки и сады. Очень культурно, не только безопасно, но и, наверно, с прекрасным видом на холмы, возвышающиеся за стеной.

— А что на территории за воротами на пешеходную тропу?

— По этой схеме там бассейн с рядом кабинок по обеим сторонам, а за ним три входа в главное здание — здесь, здесь и здесь.

— Справа, в центре и слева, — уточнил лейтенант Энтони. — Куда ведут двери?

— Правая на огромную кухню, видимо, левая на закрытую северную веранду, а центральная в очень большую общую комнату.

— Типа большой гостиной?

— Очень большой, лейтенант, согласился Клош.

— А эта схема, как вы ее называете, новая? — спросил Дру.

— Ей два года. Не забывайте, мсье, при социалистическом режиме богатые и особенно очень богатые находятся под постоянным наблюдением Налогового бюро, которое основывает свои обложения на районировании и оценке.

— Молодцы, — похвалил Лэтем.

— Так, кабинки... — вслух размышлял Диец.

— Их надо обыскать в первую очередь с автоматами на скорострельность, — сказал Энтони.

— Тогда, как только переберемся через стену, мы с капитаном направимся к правой и левой дверям, держась в тени после того, как перебросим крюки обратно за стену.

— А я как? — спросил Витковски.

— Я же сказал, полковник, обсудим это позже. Какое у нас прикрытие, мсье Клош?

— Как мы договорились, десять опытных agents du combat спрячутся в сотне метров на дороге и будут готовы напасть на замок по вашему приказу по радио.

— Проследите, чтоб их совершенно не было видно. Знаем мы этих деятелей — при малейшем подозрении на прорыв они сожгут все документы. Самое важное — вынести оттуда все, что есть.

— Я разделяю ваше беспокойство, мсье, но операция, проводимая двумя людьми, кажется мне — как это говорят американцы — прямой противоположностью «избыточной мощности»?

— "Недостаточной мощностью", — сказал Диец. — Он прав, К.О.

— Кто тут говорит о группе из двухчеловек? — вмешался взволнованный Витковски.

— Ради Бога, Стэнли! — Лэтем метнул взгляд на ветерана Г-2. — Я проверял. Тебе за шестьдесят, и я не хочу отвечать, если тебе угодит пуля в лоб, поскольку ты не успел пригнуться.

— Я могу с тобой помериться силами в любоевремя.

— Не надо играть мускулами. Мы подадим тебе сигнал, чтоб ты присоединился, когда в этом будет смысл.

— Позвольте вернуться к своему возражению, — вмешался заместитель директора Сервис этранже. Я планировал такие нападения на Ближнем Востоке — Оман, Абу-Даби, Бахрейн и другие места, — когда мы использовали Иностранный легион. Вам надо как минимум еще двоих, хотя бы для прикрытия с тыла.

— А он, черт возьми, прав, сэр, — сказал лейтенант Энтони.

— Было бы смешно, если в не самоубийственно, — добавила Карин. Дру оторвал взгляд от карты и посмотрел на Клоша.

— Может, я не все рассчитал, — согласился он. — О'кей, еще двое. Кто у вас есть?

— Любой из десяти подошел бы, но есть трое из легиона, работавшие на Силы Безопасности ООН.

— Выберите двоих, пусть прибудут сюда через пару часов... Теперь наше снаряжение, помогите разобраться, Стош.

— Помимо крюков и веревки новые «МАК-10» с автоматическими глушителями, тридцать патронов в обойме, четыре обоймы на человека, — начал Витковски. — Еще черный плот, маленькие голубые фонарики, высокочастотное военное радио, камуфляжная одежда, ночные бинокли, утяжеленные охотничьи ножи, гарроты, четыре автомата «беретта» и на случай серьезной беды по три гранаты на каждого.

— Справитесь с этим, мсье Клош?

— Если повторите медленно, все будет сделано. Теперь осталось уточнить когда?..

— Сегодня вечером, — прервал его Лэтем, — как стемнеет.

Глава 43

Древний замок был готическим, его мрачный силуэт вырисовывался на фоне чистого ночного неба, лунный свет, заливавший долину Луары, скользил по его башням и шпилям. По сути, это была скорее небольшая крепость, чем замок, — проявление эгоцентризма захудалого дворянина, стремившегося к более пышной родословной. Он был из необтесанного камня вперемешку с аккуратной кирпичной кладкой, столетия слоями накладывались друг на друга по мере того, как каждое поколение неизменно вносило свою лепту. Было что-то гипнотическое в соседстве огромных тарелок телевизионных антенн и каменных стен начала шестнадцатого века, нечто даже жуткое, будто цивилизация неумолимо двигалась от земли в небо, от арбалетов и пушек к космическим станциям и ядерным боеголовкам. Что из этого лучше и чем все это закончится?

Время близилось к двум часам ночи, дул легкий ветер, раздавались приглушенные звуки ночных животных, когда группа Н-2 плюс два agents du combat, в прошлом служившие в Иностранном легионе, двинулись на свои позиции. Сверяясь по карте местности при тусклом голубом свете фонарика, лейтенант Джеральд Энтони вел Карин де Фрис к выступу через кустарники крутого холма. Карин прошептала:

— Джерри, стойте!

— Что такое?

— Посмотрите, вон там, внизу.

Она потянулась к веткам кустарника и вытащила грязную старую шапку, скорее тряпку, чем головной убор. Повернула ее, скользя фонариком по разорванной подкладке, и вдруг ахнула.

— Что случилось? -прошептал лейтенант.

— Смотрите! — Карин протянула шапку Энтони.

— О Господи! -в свою очередь ахнул коммандос. Неровными печатными буквами с сильным нажимом, будто желая увековечить имя владельца, было выведено: «Жодель».

— Старик здесь явно побывал, — прошептал лейтенант.

— Кое-что становится на свои места. Давайте я уберу ее в карман... Пошли!

Далеко внизу, в болотистой топи, скрытые камышом и высокой травой на узком пространстве черного резинового плота сгрудились пять человек. Лэтем и капитан Диец были на носу, позади них по одному agent du combat, назвавшиеся просто Первым и Вторым, поскольку такие бойцы предпочитают анонимность. На корме небольшого плота находился рассерженный полковник Стэнли Витковски, и если бы внешним видом можно было взорвать окрестности, их бы снесло с болотистой воды взрывной волной.

Дру раздвинул камыш, вглядываясь в выступ крутого холма. Поступил сигнал. Две вспышки тусклого голубого света.

— Вперед, — прошептал он. — Они на месте.

— Двумя миниатюрными черными веслами агенты Сервис этранже направили плот сквозь заросли на относительно открытое мелководье древнего канала. С каждым взмахом весел они медленно приближались к противоположному берегу, видневшемуся примерно в шестидесяти метрах от них, проплывая мимо круглого кирпичного туннеля, отводившего воду из Луары в топь.

— Вы были правы, К.О., — сказал капитан-спецназовец, понизив голос. — Посмотрите вон туда: два ряда колючей проволоки на столбах через проход. Пять шансов из десяти, что там магнитные поля. Речные отбросы пропустят, а вот на плотность человеческого тела реагируют.

— Так и должно быть, Диец, — прошептал Дру. — Иначе оказался бы незащищенным подход вдоль берега к этому ненормальному то ли средневековому замку, то ли поместью.

— Так я и сказал миссис де Фрис, смекалки вам не занимать.

— Черта с два. У меня был брат, который научил меня изучить проблему, потом изучить ее еще раз и наконец взглянуть на нее снова и сообразить, что упустил.

— Это тот Гарри, о котором мы столько слышали?

— Тот самый, капитан.

— Вы из-за него здесь?

— Наполовину, Диец. Вторая половина — это то, что он обнаружил. Плот подплыл к берегу. Отряд бесшумно разобрал свернутые веревки и крюки и ступил на тонкий берег болотистого канала приблизительно в шести метрах ниже прогулочной тропы. Дру вытащил высокочастотное радио из бокового кармана камуфляжной одежды и нажал на передачу.

— Да? — раздался в крошечном наушнике шепот Карин.

— Какая у вас видимость? — спросил Лэтем.

— Семьдесят — семьдесят пять процентов. В бинокль видна большая часть территории бассейна и южный сектор, а северная сторона лишь отчасти.

— Неплохо.

— Очень хорошо, я бы сказала.

— Кто-нибудь ходит? Огни есть?

— "Да" в обоих случаях, — раздался шепот лейтенанта. — С точностью часового механизма два охранника обходят дом сзади, потом идут навстречу друг другу к середине с северной и южной стороны. У них небольшие полуавтоматы, возможно «узи» или немецкие аналоги, а у пояса радио...

— В чем они? — прервал его Дру.

— В чем же еще? В черных армейских брюках, рубашках и с этими идиотскими красными повязками на рукавах с молнией на свастике. Настоящие придурки, играющие в Soldaten, прически мужланов и все такое прочее. Их ни с кем не спутаешь, босс.

— А огни?

— Четыре окна, два на первом этаже и по одному на втором и третьем.

— Какие еще признаки жизни?

— Кроме двух часовых — только на кухне, это южная сторона, первый этаж.

— Да, я карты помню. Есть идея, как нам туда пробраться?

— Безусловно. Оба часовых скрываются из виду в среднем секторе не меньше, чем на тринадцать секунд, и не больше, чем на девятнадцать. Вы идете вдоль стены, я даю два щелчка по радио, и вы перебираетесь — быстро!Там три открытых кабинки, так что я беру свои слова обратно, разделитесь и скройтесь в них. Подождите, пока вернутся охранники, снимите их и перебросьте через стену или затащите в кабинки, выберете, что легче и быстрее. Как покончите с этим, у вас будет ограниченный свободный доступ, и вы можете подать сигнал полковнику.

— Отлично, лейтенант. Где сейчас эти придурки?

— Разделились и направляются к крыльям здания. Идите к стене!

— Осторожно, Дру! — сказала де Фрис.

— Мы все будем осторожны, Карин... Вперед.

Подобно дисциплинированным муравьям, взбирающимся на кучу, пятеро мужчин вскарабкались на берег к высокой кирпичной стене и еще более высоким железным воротам у пешеходной тропинки. Лэтем прополз вперед и рассмотрел их: ворота были из толстой тяжелой стали, выше стены и без всяких замочных скважин. Их можно было открыть только изнутри. Дру обернулся к остальным и покачал головой в лунном свете. Каждый кивнул, принимая заранее сделанный вывод, что придется взбираться на стену.

Вдруг они услышали звук шагов по камню, а затем над ними раздались два голоса.

— Zigarette?

— Nein, ist schlecht!

Опять раздался грохот ботинок; французские agents du combat встали, отступили назад и подняли с земли крюки и короткие мотки веревки. Обвязались и стали ждать — тихо, не дыша. И вот по радио Лэтема раздались два коротких приглушенных щелчка. Французы метнули за стену пластиковые крюки, дернули за них, затем натянули веревки, а Дру с капитаном Диецем рванули верх, как приматы, с оружием на плечах, упираясь ладонями и отталкиваясь коленями от кирпича, пока не скрылись на той стороне. В ту же секунду вверх ринулись агенты Сервис этранже, поспешая вслед за американцами; через четыре секунды крюки перелетели обратно, упав в жижу на берегу и едва не задев разъяренного Витковски.

По ту сторону стены Лэтем жестом показал американскому спецназовцу и его французскому коллеге, чтобы они забрались в самую дальнюю открытую кабинку, а сам вместе с другим агентом бросился в первую. Кабинки были простыми деревянными сооружениями вроде тента, покрытые ярким полосатым брезентом, на входе болталась тяжелая ткань, которую можно было откинуть для вентиляции. Сам бассейн скрывался во тьме, только издали раздавался приглушенный звук фильтрующего механизма. В первой кабинке Дру повернулся к Первому и спросил:

— Что делать дальше, знаете?

— Oui, monsieur, знаю, — сказал француз, одновременно с Лэтемом вытаскивая из ножен нож с длинным лезвием, — s'il vous plait, non, — добавил агент, взяв Дру за запястье. — Vousetes caerageux[147], но мы с моим товарищем опытнее в таких делах. Мы с le capitoune[148]это обсудили. Вы слишком важны, чтоб рисковать.

— Я бы вас никогда не просил делать то, чего б не делал сам!

— Вы это уже показали, но вы знаете что искать, а мы нет.

— Вы обсуждали?

— Тс-с! — шепнул агент. — Вот они.

Следующие минуты напоминали кукольное шоу, исполненное с тремя разными скоростями: замедленно, с остановкой и ускоренно. Два агента Сервис этранже медленно выползли из своих кабинок, завернули за них и двинулись, прижимаясь к земле, пока каждый не оказался позади своей цели, подобно двум крадущимся животным. Вдруг северный часовой увидел agent du combat с южной стороны и допустил ошибку. Он удивленно прищурился, чтобы убедиться, не обманывает ли его зрение, рванул с плеча полуавтомат и уже собирался крикнуть, когда на него прыгнул Второй, обхватив левой рукой за горло и хирургически точно воткнул ему нож в спину. Изумленный южный часовой повернулся, и тут Первый метнулся вперед, держа нож на уровне головы, и мгновенно оборвал все звуки, полоснув нациста по горлу.

Все замерли — эти секунды были важны для оценки обстановки. Тишина. Результаты положительные. Затем французы потащили мертвых часовых к стене, готовые их за нее перебросить, когда из первой кабинки выбежал Лэтем.

— Нет! — прошептал он так громко, что это было похоже на рык. — Притащите их обоих обратно!

Трое мужчин обступили Дру, удивленные и немного раздраженные.

— Что вы делаете, К.О., черт возьми? — сказал американский спецназовец Диец. — Хотите, чтоб их тут обнаружили?

— Мне кажется, вы кое-что упустили, капитан. Их размеры.

— Один здоровенный, другой поменьше. И что?

— Да, мсье... Пожалуйста, не надо...

— Для нас с вами, капитан, их наряды полностью не подойдут, но ручаюсь, мы могли бы втиснуться в эту идиотскую форму — поверхнашей одежды. Даже в рубашки — здесь же темно.

— Черт побери, — медленно сказал Диец. — В этом что-то есть. При этом освещении они будут большим камуфляжем, чем то, что на нас.

— Depeche-toi — быстрее! — сказал Первый, и они со своим коллегой, наклонившись, стали стаскивать с трупов заляпанную кровью нацистскую форму.

— Есть одна проблема, — вмешался капитан, и все посмотрели на него. — Я говорю по-немецки, ониговорят, а вы нет, К.О.

— Я не собираюсь ни с кем играть в бридж или выпивать.

— А если нас, скажем, остановят? Эти клоуны здесь не единственные, уж поверьте, и тогда темнота не поможет.

— Одну минуту, — сказал Второй. — Мсье Лэтем, вы можете произнести слово «Halsweh»?

— Конечно, халзфэй.

— Еще раз, К.О., — сказал Диец, одобрительно кивая французу. — Отлично, ребята... Halsweh, повторите.

— Халзвэй, — пробормотал Лэтем.

— Сойдет, — сказал спецназовец, — Если нас остановят, говорить буду я. Если обратятся прямо к вам, закашляйтесь, схватитесь за горло и выдавите из себя слово «Halsweh», понятно?

— Не понятно, что это.

— "Горло болит" по-немецки, мсье. Кругом пыльца. У многих болит горло и глаза слезятся.

— Спасибо, Второй, потребуется врач — вас вызову.

— Да ладно вам. Одевайтесь.

Через четыре минуты Лэтем и Диец достаточно уподобились нацистским часовым, несмотря на неряшливость их одежды и пятна крови. Они бы никого не обманули при ярком свете, но в тени и полутьме их уловка могла сработать. Отбросив немецкие полуавтоматы, они заменили их своим оружием с глушителем, переключив со скорострельности на режим одиночного выстрела на тот случай, если обстановка потребует убрать одного нациста.

— Позовите кто-нибудь Витковски, — приказал Дру. — Прокаркайте разок, как ворона, но берегитесь, а то крюк попадет на шею. Турист из него неважный.

— Я пойду, — сказал Диец, направляясь к выходу из кабинки.

— Нет, не вы, — возразил Лэтем, останавливая спецназовца. — Увидит на вас эту форму и снесет вам голову. Пойдет Первый. Он с ним много говорил во время нашей встречи сегодня, и полковник его узнает.

— Oui, мсье.

Через девяносто шесть секунд в дверях кабинки появилась представительная фигура Стэнли Витковски.

— Смотрю, вы время зря не теряли, — сказал он, взглянув на два раздетых трупа. — Зачем эти дурацкие костюмы?

— Мы отправляемся на охоту, Стош, а ты остаешься здесь с нашими французскими приятелями. Прикройте нас с тыла, наша жизнь будет зависеть от вас троих.

— Что вы собираетесь делать?

— Начать поиски, что ж еще?

— Я подумал, вы можете это прихватить с собой, — сказал Витковски, вытаскивая из карманов пиджака большую сложенную бумагу, и весьма бесцеремонно раскладывая ее на спине одного из трупов. Он включил фонарик — это был уменьшенный план замка «Орлиное гнездо». — Я попросил Клоша сделать это для меня в Париже. По крайней мере, не будете охотиться вслепую.

— Сукин ты сын, Стэнли! — Дру с благодарностью посмотрел на Витковски. — Опять тебе нужно было меня обставить. Все эти разрозненные страницы собраны воедино. Как тебе удалось?

— Ты хорош, хлопчик, но отстаешь от времени. Тебе просто нужно немного помощи от старых мастодонтов, вот и все.

— Спасибо, Стош. С чего начнем, подскажи?

— Оптимально было бы взять заложника и узнать все, что можно. Тут недостаточно плана двухгодичной давности на листе бумаги.

Лэтем засунул руку под черную нацистскую рубашку и вытащил радио.

— Карин? — прошептал он, нажав на передачу.

— Гдевы? — ответила де Фрис.

— Внутри.

— Знаем, -вмешался лейтенант, — мы наблюдали за небольшими учениями, которые устроили наши новобранцы. Вы еще у бассейна?

— Да.

— Что вам нужно? — спросила Карин.

— Хотим взять пленного и допросить его. Не видно каких-нибудь теплых тел?

— Снаружи нет, — ответил Энтони, — на кухне двое или трое; все время маячат мимо окна. — Что-то многовато суеты в такой час.

— Berchtesgaden[149], — низким и глухим голосом произнес Витковски.

— Что? — спросил Диец, и все посмотрели на полковника.

— Повторение гитлеровского Berchtesgaden, где жеребцы оберфюрера возились день и ночь со своими многочисленными любовницами, не зная, что Гитлер их прослушивает, выискивая изменников.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дру.

— Из показаний на нюрнбергском процессе. Эта кухня не закроется; парням иногда нужна передышка, и они всегда голодные.

— Конец связи, — сказал Лэтем по радио и убрал его под рубашку. — О'кей, ребята, как нам вытащить кого-нибудь оттуда?

— Придется мне, — ответил Диец, включая фонарик и рассматривая план замка. — Кто бы там внутри ни был, они или немцы, или французы. Вы не говорите по-немецки, по-французски вас трудно понять, а другие одеты не так, как надо... Здесь, сбоку, дверь. Я просуну голову и попрошу чашку кофе, пусть мне кто-нибудь вынесет. По-немецки — оба часовых были немцы.

— А что, если они увидят, что вы не тот самый часовой?

— Скажу, он заболел, и я его заменяю. Поэтому-то мне и нужен кофе, я еще полусонный.

Диец покинул кабинку и быстро пошел по южной стороне к кухонной двери, Лэтем и Витковски залегли у брезентового полога, наблюдая. Спецназовец вдруг резко остановился, замер — на замке неожиданно зажглись два ярких прожектора. Диец был полностью освещен, наглядно демонстрируя черную рубашку и брюки с чужого плеча. Из полумрака на яркую дорожку света вышла пара — молодая женщина в мини-юбке и средних лет мужчина. Мужчина сперва среагировал на внешний вид капитана с тревогой, потом с яростью. Он полез в карман пиджака, и у спецназовца не оставалось выбора. Пуля из пистолета с глушителем попала мужчине в голову, Диец бросился к женщине и молниеносно схватил ее за горло, оборвав вопль. Она свалилась, спецназовец поднял оружие и двумя щелчками разбил прожекторы. Потом поднял женщину, перебросил ее через плечо и направился обратно к кабинке.

— Уберите убитого! -резко прошептал полковник, отбрасывая брезент и обращаясь к французу.

— Я пойду, — сказал Дру, бросаясь вперед.

Держась в тени, он разглядел тело убитого, смутно вырисовывающееся в лунном свете, почти не попадавшем за стены замка. Затем подбежал к трупу — и тут резко распахнулась дверь в кухню. Лэтем отпрянул, чтобы его не было видно, и, сжимая оружие, прижался спиной к стене. Выглянула голова в поварском колпаке, человек вглядывался мгновение в темноту, пожал плечами и скрылся на кухне. Обливаясь потом, Дру повесил оружие на плечо и подбежал к мертвецу, наклонился, схватил его за ноги и потащил тело назад к кабинке.

— Que faitez-vous?[150]— раздался в темноте женский голос.

— Халзвэй, — тяжело дыша, прохрипел в ответ Лэтем и добавил сдавленным голосом: — Trop de whisky[151].

— Ah, un allemand! Votre francais est mediocre[152].

В тусклом лунном свете появилась женщина в длинном белом прозрачном платье. Она засмеялась, слегка покачиваясь, и продолжила по-французски:

— Слишком много виски, говорите? Все так. Я думаю, не броситься ли мне в бассейн?

— Gut? — сказал Дру, разобрав лишь половину сказанного.

— Вам помочь?

— Nein, danke[153].

— А, у вас тут Хайнеман. Боров немецкий, настоящий грубиян.

Вдруг женщина ахнула, когда Лэтем вытащил мужчину по имени Хайнеман на открытое место, где лунный свет был ярче, — она увидела окровавленную голову. Дру выпустил ноги мужчины и вытащил из кармана «беретту».

— Повысите голос — придется убить вас, — сказал он по-английски. — Понимаете меня?

— Прекрасно понимаю, — ответила женщина на отличном английском, протрезвев от испуга и перестав покачиваться.

К ним подбежали два агента Сервис этранже. Не говоря ни слова, Второй оттащил тело к стене, опорожнил его карманы, а Первый шел за женщиной, подталкивая ее к кабинке и одновременно сжимая ей горло рукой. Лэтем вошел за ними и поразился, заметив, что тела двух часовых исчезли.

— Что случилось?..

— У наших предыдущих визитеров срочная встреча, — ответил Вит-ковски. — Они улетели.

— Отлично сработали, К.О., — сказал капитан Диец, сидевший рядом с первой пленницей на полосатом пляжном стуле. Пространство освещали устремленные вверх голубые фонарики. — А здесь весьма уютно, правда? — добавил он, когда вернулся Второй.

Две женщины уставились друг на друга.

— Адриен? — удивилась пленница Лэтема.

— Allo, Elyse, — уныло ответила пленница Диеца. — Мы finis, n'est-се pas?[154]

— Нацистские шлюхи! — оборвал их Первый.

— Глупости! — возразила Элиз. — Мы работаем там, где больше платят, политика к нам не имеет никакого отношения.

— Вы знаете, ктоэти люди? — спросил Второй. — Это звери! Мой дед погиб, сражаясь с ними!

— Все это история! — возразила хладнокровная разодетая Элиз. — Это случилось много десятилетий назад, когда нас еще на свете не было.

— А вы не слышали рассказов? -бросил им в лицо Первый. — Это тоже история. Фашисты истребляли целые расы людей. Они б убили меня и всю мою семью, если б могли, лишь потому, что мы евреи!

— А мы всего лишь временные подруги примерно на неделю каждые несколько месяцев и эти вопросы никогда не обсуждаем. К тому же я часто бываю в разных городах Европы, и большинство немцев, которых я встречала, — очаровательные, обходительные джентльмены.

— Разумеется, — прервал ее Витковски, — но не эти... Мы теряем время. Искали того, кто здесь работает, а вместо этого получили двух дам, прибывших с визитом. Это не вдохновляет.

— Я так не думаю, полковник. — Дру схватил за руку свою пленницу. — Элиз тут говорила, что она и, надо полагать, ее подруга приезжают сюда на неделю каждые несколько месяцев, правильно?

— Такова договоренность, да, мсье, — согласилась женщина, стряхивая руку Лэтема.

— А потом что? — не унимался Дру.

— После надлежащего медицинского осмотра едем в другие места. Я ничего не знаю — мыничего на знаем. Наша работа, о которой, я надеюсь, вам достанет такта нас не расспрашивать, состоит в том, чтобы составить компанию.

— Ни на что не надейтесь, леди. Они убили моего брата, так что надежны у меня мало осталось.

Лэтем снова схватил женщину за руку, на сей раз крепче сжал, будто тисками. План замка был разложен на спешно взятом около бассейна столике для напитков. Дру подтащил ее к нему, схватил фонарик и указал им на схему.

— Вы с подругой расскажете нам в точности, кто и что находится в каждой комнате, и я объясню, почему вам лучше не врать и не уклоняться от ответов... В минуте ходьбы, на дороге, находится штурмовой отряд французской разведки, готовый взорвать ворота, вбежать сюда и посадить в тюрьму каждого из обитателей этого дома. И я бы посоветовал помочь нам, тогда вы, возможно, доживете до того момента, когда сможете попытаться договориться с нами, потому что пошли обходным путем. Entendu?

— Ваш французский стал лучше, мсье, — сказал облаченная в белое платье куртизанка, не отрывая холодных испуганных глаз от Лэтема. — Это вопрос выживания, правильно?.. Давай, Адриен, посмотри на план.

Невинного вида девушка в мини-юбке, сидевшая рядом с Диецом, встала со стула и присоединилась к подруге.

— Кстати, мсье, — сказала Элиз, — я легко прочитаю эти чертежи. Mes etudes в Сорбонне была архитектура.

— Черт побери! — тихо воскликнул капитан Диец. Потекли минуты, пока бывшая студентка Сорбонны изучала диаграммы. Наконец она сказала:

— Как видите, первый этаж понятен — северная веранда, большой общий зал в центре, который служит еще и гостиной, кухня — достаточно большая для популярного ресторана на Правом берегу. Второй и третий этажи — номера для заезжих сановников, тут мы с Адриен можем все описать вплоть до матрацев.

— Кто в них сейчас? — спросил Витковски.

— Герр Хайнеман был с тобой, Адриен, правильно?

— Oui, — сказала девушка. — Дрянной человек.

— Две другие команды на этом этаже занимают Колетт и Жанна, их кавалеры — бизнесмены из Мюнхена и Баден-Бадена; а на третьем этаже я и ужасно нервный мужчина — он так расстроен, что напился до остолбенения и ни на что не был способен. Я, естественно, обрадовалась и решила прогуляться, где и встретила вас, мсье. Другие комнаты не заняты.

— Тот мужчина с вами, как он выглядит? — спросил Лэтем.

Элиз его описала, и Дру тихо сказал:

— Это он. Это Бержерон.

— Он сильно напуган.

— Еще бы. Он помеха и знает это... Вы описали три этажа, есть еще четвертый. Что там?

— Туда всем вход воспрещен, кроме нескольких избранных в черных костюмах с красными повязками со свастикой. Они все высокие, как вы, и с военной выправкой. Обслуга, даже охранники, боятся их до ужаса.

— Так что же на четвертом этаже?

— Гробница, мсье, жилая могила великого фараона, которая вместо того, чтоб быть спрятанной в недрах пирамиды, находится на самом верху, ближе к солнцу и небесам.

— Поясните, пожалуйста.

— Я же сказала, вход туда воспрещен, verboten, но я должна добавить — доступ туда закрыт. Эта весьма населенная гробница занимает целиком верхний этаж, там все двери из стали. Туда никто не входит, кроме людей в темных костюмах. Они просовывают руки в панели на стенах и прижимают ладони, чтоб открылась дверь.

— Электронные пропускные устройства, — сказал Витковски. — Эти фотоэлектрические штуки не обманешь.

— Вы там никогда не были, так откуда все знаете? — поинтересовался Дру.

— Потому что две лестницы наверх и коридоры постоянно охраняются. Но даже часовым нужен отдых, мсье, а некоторые из них очень привлекательные.

— Ax, oui, — сообразила молодая мини-юбка. — Белокурый Эрих просит меня его развлечь всегда, когда я свободна, я так и делаю.

— Какая несправедливость, — пробормотал Диец.

— Кто этот фараон на верхнем этаже? — расспрашивал Лэтем.

— Это не секрет, — ответила Элиз. — Какой-то старик, очень дряхлый, которого все боготворят. С ним никому нельзя разговаривать, кроме его помощников в темных костюмах, но каждое утро его спускают на лифте, на лице у него, кстати, плотная вуаль, и везут на «тропу медитации», как они выражаются, за бассейном. Открывают ворота, и он всех отпускает, приказывает уйти. Потом встает с кресла, держится прямо, несмотря на возраст, и буквально марширует к месту, которое никто из нас не видел. Говорят, он называет его своим «орлиным гнездом», где он может размышлять и принимать мудрые решения за утренним кофе с бренди.

— Монлюк, — сказал Дру. — Боже, он еще жив!

— Кто б он ни был, это сокровище, которому они продлевают жизнь.

— Сокровище ли? — спросил Витковски. — Или на самом деле подставное лицо, которым можно манипулировать в своих целях?

— Я не могу делать предположения, чтоб ответить вам, — заявила образованная дорогая девушка по вызову, — но сомневаюсь, чтоб им кто-то манипулировал. Точно так же, как прислуга боится его помощников, они сами, похоже, в ужасе от его гнева. Он постоянно их ругает, а когда грозится уволить, они буквально ежатся от страха.

— А не могут они просто играть роль? — Лэтем внимательно вгляделся в лицо проститутки в тусклом голубом свете.

— Игру мы бы почувствовали, ведь нам постоянно самим приходится играть. Обманщикам редко удается обмануть других обманщиков.

— А вы обманщицы?

— Гораздо более искусные, чем вы думаете, мсье.

— И все равно, должны быть разговоры. Такое поведение не проходит незамеченным.

— Слухи есть. Самый упорный — что старик управляет огромными средствами, неисчислимыми средствами, которые только он может распределять. Еще говорят, что под одеждой у него электронные устройства, постоянно обследующий его, а сигналы от них поступают на медицинское оборудование на четвертом этаже и оттуда в неизвестные места в Европе.

— В его возрасте это понятно. Ему, наверно, за девяносто.

— Говорят, больше ста.

— И все еще сохранил силы?

— Если он играет в шахматы, мсье, я против него много бы не поставил.

— Реле, хлопчик, — вмешался полковник. — Если они запрограммированы на ретрансляцию, их не уничтожишь и не узнаешь, где эти неизвестные места.

— Они хотя бы приведут нас к денежным источникам, пунктам перевода. Поэтому его и обследуют, куда б он ни пошел. Упадет замертво, и сейфы захлопнутся, пока не поступят новые распоряжения.

— И если мы выясним эти пункты, тогда узнаем, откуда идут эти распоряжения, — добавил Витковски. — Нам обязательно надо добраться до верха!

Дру повернулся к уравновешенной, но все еще перепуганной Элиз:

— Если соврали, то проведете остаток жизни в камере.

— Зачем мне врать в такую минуту, мсье? Вы ясно дали понять что я все равно буду просить о свободе.

— Не знаю. Вы умны и, может быть, рассчитали, что мы погибнем, пытаясь добраться дотуда, а вы вернетесь к положению хорошо оплачиваемых шлюх, которым ни черта неизвестно. Это могло бы сработать.

— Тогда она умрет, mon superieur, — сказал Второй. — Я привяжу ее к воротам в стене с plastique между ногами, который взорвется от моего электронного controle[155].

— Господи, я и не знал, что у вас такое есть!

— Я кое-что добавил, хлопчик.

— Предлагаю вам лучшее решение, — сказала проститутка, протянув руку и взяв за плечо свою юную подругу. — Предлагаю вам нас обеих.

— Et moi? — запищала мини-юбка. — Что ты говоришь, Элиз?

— Успокойся, ma petite[156]. Вы хотите попасть в «Орлиное гнездо», n'est-ce pas? Я полагаю, с нами вам будет легче, чем без нас.

— Как это? — спросил Лэтем.

— Мы знакомы — понимайте как хотите — со многими из обслуги и большинством охранников. Мы можем провести вас через кухню и в le grand foyer[157], где основная лестница. А на черную лестницу, как видно на плане, попасть можно через меньшие залы справа. Мы можем сделать и нечто еще более важное. Вам понадобится один из помощников старика, чтоб попасть на верхний этаж, — если, конечно, вы доберетесь до него. Их пятеро, все вооружены, и их комнаты тоже на четвертом этаже, но один из них всегда дежурит. Он сидит в библиотеке, в передней части замка, где с ним может связаться patron или кто-то из персонала. Я покажу вам дверь.

— А мы как? — спросил Первый. — Как вы объясните нашепоявление?

Я это продумала. Охранных мер здесь много, они самые разные. Постоянно приезжают всякие инженеры, чтоб проверить оборудование. Я скажу, что вы часовые снаружи, которых послали проверить местность за стеной. Ваша одежда поможет обмануть.

— Sehr gut, — сказал Диец.

— Вы говорите по-немецки?

— Einigermassen[158].

— Тогда сами скажете тому, кто спросит, это будет авторитетней.

— Я одет не так, как они.

— Как раз так — в той одежде, что вы сняли с часовых.

— Жан-Пьер Вилльё!.. — воскликнул Дру, как будто его вдруг осенило. — «Одежда — это хамелеон» или что-то в этом роде.

— О чем ты, хлопчик?

— Мы неправильно действуем... Раздевайтесь, капитан, до трусов. Через четыре минуты Лэтем и Диец, уже без камуфляжной формы, надели на себя теперь гораздо лучше сидевшую на них военную форму неонацистских охранников. Черная материя скрадывала пятна крови и единственный разрез на спине спецназовца, а в плетеных ремнях отлично поместились и ножи, и гарроты, и небольшие «беретты».

— Заправьте рубашки, и особенно тщательно сзади, — приказал полковник, — так вид построже.

— Heil Hitler, — сказал Диец, с одобрением оглядывая себя в тусклом свете кабинки.

— Вы хотите сказать Heil Jager, — поправил его Дру, тоже довольный своим внешним видом.

— Все, что вы говорите, это «Halsweh», K.O.

— Помните, французы, я — ваш командир, — сказал Витковски. — Будут задавать вопросы — отвечаю я.

— Tres bien, mon colonel[159], — согласился Второй.

— Готовы, ребята? — спросил Диец, беря два полуавтомата и протягивая один Лэтему.

— Куда уж больше.

Дру повернулся к женщинам, которые поднялись с матерчатых стульев. Юная Адриен дрожала от страха, а старшая, Элиз, была бледна и выглядела безропотной.

— Я не выношу суждений, лишь делаю практические наблюдения, — продолжил Лэтем. — Вы боитесь, и я тоже, ведь то, что делают эти двое молодых ребят, я обычно не делаю — меня вынудили. Поверьте, кому-то надо этим заниматься, вот и все, что я могу вам сказать. Запомните, если мы уцелеем, то выступим на вашей стороне перед властями... Пошли.

Глава 44

Первыми из работавших на кухне увидели входящих Лэтема и Диеца в нацистской форме двое мужчин за разделочным столом. Один из них резал овощи, другой процеживал какую-то жидкость. Они в изумлении переглянулись, потом вновь уставились на Дру и капитана, которые тут же по-военному расступились, пропуская переодетого Витковски, вставшего между ними. С мрачным выражением на лицах они быстро согнули локти в неофициальном нацистском приветствии, будто полковник был очень значительной фигурой, а сам ветеран Г-2 усилил это впечатление, рявкнув:

— Sprechen Sie Deutsch? Falls nicht parlez-vous francais?[160]

— Deutsch, mein Herr[161]! — сказал обомлевший шеф-повар, продолжая и дальше по-немецки: — Это место для пищи, сэр, и только нам доверено... Позвольте, сэр, спросить, кто... кто вы, сэр?

— Это оберст Вахнер «четвёртого рейха»! — объявил Диец, глотая немецкие слова и глядя прямо перед собой. — По приказу из Берлина ему и его коллегам по безопасности поручено осмотреть окрестности без уведомления. Kommen Sie her[162]!

По команде агенты Сервис этранже, схватили за руки двух куртизанок из «Орлиного гнезда» и ввели их на кухню.

— Вы можете опознать этих женщин? — сердито спросил Витковски. — Мы обнаружили их, свободно прогуливающимися вокруг бассейна и теннисного корта. Полная расхлябанность!

— Нам это разрешается, дурак! — закричала Элиз, облаченная в белое платье. — Мне плевать, кто ты, скажи своим гориллам, чтоб убрали свои лапы или пусть платят деньги!

— Ну? -рявкнул «оберст Вахнер», уставившись на работников кухни.

— Да, сэр, — сказал один из них. — Они здесь в качестве гостей.

— В наш контракт не входит обслуживание на стороне, мы только для гостей, которым нас представили должным образом!

Элиз с ненавистью посмотрела на Витковски. Полковник кивнул; agent du combat убрал руку, а Первый отпустил Адриен в мини-юбке.

— Я считаю, вы должны извиниться, — сказала проститутка постарше и поумнее.

— Мадам.

Полковник искусно щелкнул каблуками, немного склонил голову и тут же повернулся к поварам.

— Как вы догадываетесь, наша задача в том, чтобы проверить меры безопасности без вмешательства заинтересованных лиц, способных скрыть недостатки, узнав, что мы здесь. Хотите — позвоните в Берлин, там подтвердят.

— Ach, nein, mein Herr![163]Так случалось и раньше, несколько лет назад, и мы все, конечно, понимаем. Мы всего лишь повара и не подумаем вмешиваться.

— Sehr gut! Сегодня дежурите только вы?

— В данный момент да, сэр. Наш коллега Штольц поднялся в свою комнату час назад. Ему вставать в шесть утра и накрывать стол для завтрака — доделывать нашу работу.

— Очень хорошо, мы продолжим осмотр. Если кто спросит о нас, вы не знаете, о чем речь. Запомните,иначе вас запомнит Берлин.

— Wir haben verstanden[164], — испуганно сказал шеф-повар, непрестанно кивая. — Но позвольте, майн герр, заметить, поскольку я хочу оказать всяческое содействие, — охране внутри приказано стрелять в каждого постороннего, кто там появится. Мне бы не хотелось, чтобы ваши смерти лежали на моей совести — или в моем личном деле. Verstanden?

— Пусть вас это не волнует, — ответил Стэнли Витковски, выхватив из кармана американское удостоверение личности и заявляя с щегольством, достойным королевской особы: — Если другое не поможет, этозаставит их спрятать оружие.

Он быстро убрал в карман свои документы, выданные посольством США.

— Да, еще мы заберем с собой этих дам. У этой большой сучки слишком громкий голос. С нами будет все в порядке!

Во главе с Лэтемом и Диецом процессия франко-американских боевиков вышла через двойные двери в большой зал замка. В середине огромного фойе из полированного дерева была круговая лестница, освещаемая приглушенным светом бра. Прямо впереди проход под аркой вел в другие темные комнаты с высокими потолками, а справа, по левой стороне от больших двойных дверей, виднелась дверь поменьше, из-под которой струился свет.

— Это библиотека, мсье, — шепнула Элиз Дру. — Какой бы помощник ни дежурил, он обязательно будет там, но вам надо действовать быстро и осторожно. Кругом сигнализация. Я знаю, потому что мне самой нередко хотелось ею воспользоваться.

— Halt! — раздался окрик, и на первой площадке возник силуэт охранника.

— Мы спецподразделение из Берлина! — откликнулся Диец по-немецки, взбегая по лестнице.

— Was ist los?

Охранник уже поднял оружие, когда спецназовец дал две приглушенные короткие очереди и, не сбавляя хода, добрался до упавшего патрульного, подтащил его к лестнице и столкнул вниз со ступенек.

Дверь в библиотеку открылась, и на пороге появился высокий мужчина в темном костюме с длинным мундштуком в левой руке.

— Что за шум? — спросил он по-немецки.

Лэтем рванул из-за пояса гарроту, в одно мгновение изогнул над головой помощника Монлюка, скрутил ее и развернул тело мужчины так, чтобы оказаться позади нациста. Затем ослабил кожаный ремешок и сказал:

— Или ты будешь делать то, что я тебе скажу, или я закручу ремешки и тебе конец!

— Американец! — сдавленно воскликнул нацист, роняя мундштук. — Ты же умер!

— Оберст Клаус Вахнер, — сказал Витковски, подходя к помощнику и глядя прямо в его искаженное от боли лицо. — Слухи о вашей непотребной охранной системе оказались верными, — грубо продолжал он по-немецки. — Берлин — даже Бонн — знает о ваших мерах безопасности! Нам они не помешали здесь оказаться, а значит, и врагам не помешают!

— Вы не в своем уме. Вы — предатель. Человек, который меня душит, — американец!

— Это отличившийся солдат «четвертого рейха», майн герр. Дитя Солнца!

— Ach! Nein!

— Doch. Вы исполните его приказы, или я разрешу ему действовать на его усмотрение. Он ненавидит некомпетентность.

Витковски кивнул Лэтему, чтобы тот еще ослабил ремешки гарроты.

— Danke, — закашлялся помощник Монлюка, хватаясь за горло.

— Второй! — сказал Дру, кивая агенту Сервис этранже. — Займитесь этим клоуном! Поднимайтесь по черной лестнице. Она там, за всеми этими комнатами...

— Я знаю где она, мсье, — прервал его француз. — Я лишь не знаю, ктотам.

— Я пойду с ним, — сказал Диец. — Я знаю язык, и впереди нас будет мой полуавтомат.

— Поставьте его на скорострельность, — приказал Лэтем.

— Уже поставил.

— На плане дома, — продолжал Дру, — указан коридор вокруг всего этажа. Как только доберетесь, проведите его по кругу до центра.

— Если только все мы не окажемся в беде, — возражал спецназовец.

— Что вы имеете в виду, капитан?

— Вы знаете о том, что там, наверху, не больше меня. Если, скажем, мы подвергаемся тотальному обстрелу, одному из нас нужно взорвать эту крепость. Я суну руку этого мерзавца в панель у двери, открою ее и брошу туда гранаты.

— Этого делать нельзя, это приказ!

— Обычное дело, командир. Мы рискуем жизнью не для того, чтобы результат был нулевой.

— Что бы там наверху ни оказалось, мы должны это получить, потому взрывать нельзя! Прежде чем это сделать, я вызову по радио штурмовой отряд с дороги.

— Господи, да у вас не будет времени! Нацисты сделают это сами!

— Прекратите! — крикнула Элиз. — Я вам предложила помощь, и предложение остается в силе. Адриен пойдет перед капитаном и нацистом по черной лестнице, а я впереди вас, мсье. Охранники не решатся стрелять в дам, ведь здесь постоянно происходят тайные встречи между мужчинами и женщинами.

— Berchtesgaden, — тихо сказал Витковски. — Альпийский бордель, где хозяин — фюрер, который утверждал, что он невиннее младенца... Она права, хлопчик. Девушки дадут нам преимущество на долю секунды спереди и сзади. Воспользуйтесь им.

— О'кей! Пошли, и я надеюсь, что отдаю верный приказ.

— У тебя нет выбора, парень, — тихо сказал полковник. — Ты лидер и, как все лидеры, выслушиваешь подчиненных, оцениваешь информацию и принимаешь собственное решение. Это нелегко.

— Кончай со своими военными штучками, Стэнли. Лучше бы я в хоккей играл.

Элиз в белом прозрачном платье царственно начала восхождение по лестнице. Дру, полковник и Первый из Сервис этранже следовали за ней десятью ступеньками ниже, держась в тени.

— Liebling[165], — прошептал охранник в коридоре за лестничной площадкой, голос его дрожал. — Ты избавилась от этого пьянчуги из Парижа, да?

— Ja, Liebste[166], я пришла к тебе. Мне так скучно.

— Кругом все тихо, пошли со мной... А кто это там за тобой?

Первый из Сервис этранже сделал один короткий приглушенный выстрел. Охранник осел на перила, перевалился через них и тяжело рухнул на мраморный пол внизу.

~~

На черной лестнице было темно. Единственный свет, падавший откуда-то сверху, давал тени внутри других, более темных теней. Испуганная Адриен тихо, ступенька за ступенькой, поднималась по крутой лестнице. Она дрожала всем телом, а в широко раскрытых глазах стояли слезы. Они дошли до второго этажа.

— Was ist? — раздался резкий оклик сверху, и лестницу неожиданно залил свет мощного фонаря. — Liebchen?.. Nein!

Второй из Сервис этранже выстрелил. Нацист упал, голова его застряла в прутьях перил.

— Вперед! — приказал капитан Диец. — Осталось два этажа.

Они тихо продвигались вперед, юная проститутка Адриен плакала, вытирая нос о блузку.

— Это не так уж далеко, ma cherie[167], — тихо шептал Второй девушке. — Ты очень храбрая, и мы всем это расскажем.

— Расскажите, пожалуйста, моему отцу, — захныкала она. — Он меня так ненавидит!

— Я сам ему расскажу. Ты ведь настоящая героиня Франции.

— Правда?

— Иди-иди, детка.

~~

Лэтем, Первый и полковник резко остановились на лестнице, увидев, что Элиз предостерегающе машет им рукой позади себя. Они шагнули вниз, встав в тень устены, и стали ждать. Светловолосый охранник быстро вышел на площадку третьего этажа. Он был зол и взволнован.

— Фрейлейн, вы не видели Адриен? — спросил он по-немецки. — В комнате с этой свиньей Хейнеманом ее нет. Его там тоже нет, а дверь открыта.

— Они, наверно, пошли погулять, Эрих.

— Этот Хейнеман урод, Элиз!

— Неужели вы ревнуете, дорогой мой? Вы же знаете, кто мы и чем занимаемся. Мы отдаем свое тело, а не сердце, не чувства.

— Господи, она же совсем юная!

— Даже я ей говорила...

— Знаете, Хейнеман — извращенец. Он такого может потребовать...

— Не думайте об этом.

— Я ненавижу это место!

— Почему вы не уйдете?

— У меня нет выбора. Отец привел меня к ним еще школьником, и я был поражен: мундиры, дух товарищества... Меня выделяли из всех, сделали знаменосцем. Фотографировали.

— Вы еще можете уйти, дружок.

— Нет, не могу. Они заплатили за обучение в университете. И потом, я слишком много знаю — на меня устроят охоту и убьют.

— Эрих! — раздался мужской голос из коридора за лестничной площадкой. — Kommen Sie her![168]

— Ach, этот только и знает, что орёт. Сделай то, сделай это! Он меня не любит из-за моей учебы в университете. Я просто уверен — сам он и читать-то не умеет.

— Когда увижу Адриен, скажу, что вы... беспокоитесь. Запомни, парень, — только тело, не сердца!

— Вы хороший друг, фрейлейн.

— Надеюсь стать когда-нибудь еще лучшим.

Охранник по имени Эрих убежал с площадки, а Элиз спустилась на несколько ступенек и шепнула трем бойцам, прижавшимся к стене:

— Этого не убивайте. Он может пригодиться.

— О чем она говорит? — спросил Дру. Полковник объяснил, а Элиз снова стала подниматься по лестнице.

— Не надо пускать его в расход, она права.

— Почему?

— Парень хочет отсюда вырваться, и ему многое известно. Пошли!

Площадка четвертого этажа, по словам Витковски, не очень-то вдохновляла. Огромный, в двадцать футов, проход под аркой представлял собой открытое пространство между стеной, окаймлявшей весь верхний этаж. По всей видимости, то же было и со стороны черной лестницы. Двое охранников стояли в арке, еще один виднелся позади, — он сидел на скамейке. И опять Лэтем, Первый и полковник отступили, чтобы их не заметили, а Элиз вышла вперед.

— Halt! — заорал нацист справа, выхватывая пистолет из кобуры и целясь ей в голову. — Что ты здесь делаешь? Сюда нельзя!

— Тогда вам лучше спросить у герра... как его там... ну, у того, что в библиотеке. Он вызвал меня от этого гостя из Парижа и приказал прийти сюда, как только освобожусь. Я-то тут при чем?

— Was ist los? — заорал охранник с дальней скамейки, бросаясь вперед. — Кто ты?

— У нас есть только имена, вы же знаете, — сердито ответила проститутка. — Я Элиз и грубости не потерплю. Этот страшила из библиотеки сказал, чтоб я пришла сюда. А я, как и вы, подчиняюсь приказу!

Вдруг Элиз резко бросилась в сторону от линии огня и крикнула:

— Давайте!

В верхней части замка прозвучало несколько приглушенных очередей, и трое охранников рухнули. Штурмовой отряд во главе с Дру взлетел вверх по ступенькам. Проверив, не подает ли кто-нибудь из упавших признаков жизни, они стали ждать, прислонившись к стене.

— Выбирайтесь отсюда! — приказал Лэтем, обращаясь к Элиз, которая медленно прокралась по ступенькам к сводчатому проходу. — Я вам гарантирую свободу, леди, даже если мне для этого понадобится взорвать Кэ-д'Орсей.

— Merci, мсье. Ваш французский становится лучше с каждым часом.

— Возвращайтесь на кухню, — сказал Витковски. — Займите поваров разговорами, чтобы вели себя тихо.

— Это не проблема, mon colonel. Я сяду на стол и задеру юбку. Внешне они будут спокойны, а вот внутри... Au revoir.

— Как сказал capitaine, в этом мире полно несправедливости, — прошептал Второй, когда Элиз исчезла.

— Где же они? — сказал Дру. — Уже должны быть здесь.

* * *

Второй, заломив руки помощнику генерала Монлюка с гарротой на шее, толкал его вверх по узкой черной лестнице вслед за Диецем и малолетней проституткой. Они остановились.

— Bist Dues[169], Адриен? — тихо спросили на третьем этаже. — Что ты здесь делаешь?

— Я тебя хотела видеть, Манфрид, — захныкала девочка. — Со мной все так плохо обращаются, а я знала, что ты здесь.

— Откуда ты могла знать, Liebste? Назначение на посты держится в тайне.

— Помощники болтливы, если переберут шнапса.

— Они понесут за это наказание, малышка. Поднимайся, сюда, здесь мягкий ковер, и мы этим воспользуемся. Я говорил тебе, что твоя грудь становится все красивее с каждым разом?

— Убейтеего! — завопила Адриен, прижимаясь к стене у лестницы.

Два приглушенных выстрела — и охранник Манфрид упал. Гаррота натянулась, и они двинулись на последний этаж. На первый взгляд, пробраться туда казалось невозможным. За углом лестницы был сводчатый проход длиной метра три, один охранник находился в центре, другой дремал позади него на скамейке.

— Ты его знаешь? — прошептал Диец на ухо Адриен.

— Non, мсье. Он новенький. Я однажды видела его, вот и все.

— Как ты думаешь, он немец или француз?

— Скорее всего немец, сэр; Почти все охранники — немцы, но многие говорят по-французски — те, кто пообразованней.

— Я сейчас кое-что сделаю, ты только не пугайся, веди себя тихо, поняла?

— А что вы сделаете?

— Будет большая яркая вспышка, но недолго. Это идея полковника.

— Le colonel?

— Ну, тот здоровяк, что говорит по-немецки.

— О, oui. А что это такое?

— Это называется сигнальной ракетой, — сказал Диец, вынимая короткую, покрытую картоном трубку из правого кармана и зажигая запал спичкой. Он выглянул за угловую балясину, помедлил, глядя на запал, а потом бросил ее вверх над узкими ступеньками мимо охранника. Застигнутый врасплох неонацист резко обернулся на звук ракеты, пролетевшей мимо него и упавшей на пол: прежде чем он успел что-либо сообразить, раздался ослепительный взрыв, и тысячи раскаленных искр обожгли ему глаза и тело. Он закричал, дремавший позади охранник в ужасе вскочил со скамейки, контуры его фигуры вырисовывались за полыхавшим огнем. В панике он начал беспорядочно стрелять из полуавтомата, поливая огнем всю узкую черную лестницу. Адриен закричала от боли — пуля попала ей в ногу. Диец рванул ее на себя, а помощник Монлюка, крепко удерживаемый Вторым, вдруг резко выдохнул, и голова его поникла — ему прострелили череп. Спецназовец повернул свое скорострельное оружие за балясину и обстрелял проход. Второй охранник закружился на одном месте, а затем рухнул на саму ракету. Везде клубился черный дым. Диец подхватил девушку на руки и отнес ее вверх по ступенькам.

— Давайте сюда этого сукина сына! — приказал он по-французски Второму.

— El est mort, capitainel.[170]

— Мне наплевать на его будущее, мне нужна только его рука и не слишком холодная!

В коридоре четвертого этажа, слева по лестнице, шел Диец, перебросив Адриен через плечо, а француз спецназовец тащил за собой нациста. Через шесть секунд они остановились у центрального сводчатого прохода. Лэтем, Витковски и Первый ждали. Диец осторожно опустил девушку на пол, к счастью, она была без сознания.

— Рана глубокая, — сказал полковник, — но кровотечение не сильное.

Он вытащил гарроту, быстро обмотал ее вокруг ноги девушки и затянул ремешки.

— Пока сойдет.

Первый и Второй прислонили мертвого нациста к внутренней стене слева, от тускло освещенного сектора размером с ладонь, по всей видимости электронного пропускного устройства. Если отпечаток соответствовал заранее введенному в компьютер, тогда, вероятно, открывалась громадная стальная дверь. Если же, однако, отпечаток не подошел бы, в помещении за толстыми стенами, напоминающем склеп, сработала бы сигнализация.

— Готовы, мсье? — спросил Второй, хватая правое запястье мертвого нациста.

— Подождите! — сказал Лэтем. — А если он левша?

— И что тогда?

— Тогда среагируют фотоэлектрические ячейки и прозвучит сигнал тревоги. Таков принцип.

— Но мы же не можем его разбудить и спросить.

— Этот мундштук... он держал его в левой руке... Проверим-ка карманы.

Они принялись обыскивать мертвеца.

— Мелочь и деньги — в левом кармане брюк, — продолжал Дру. — Пачка сигарет — в левом кармане пиджака; две шариковые ручки — в кармане пиджака справа,а костюм сшит на заказ, это не готовая одежда.

— Не понимаю...

— Левши предпочитают доставать карандаши и ручки из правого кармана — точно так же, как я, правша, лезу в левый. Так легче, вот и все.

— Ваше решение, мсье?

— Придется положиться на интуицию, — сказал Лэтем, глубоко дыша. — Передвиньте его на ту сторону, и я приложу к электронному устройству левую руку.

Француз перекатил тело по стене. Дру схватил левое запястье и, словно обезвреживая сложную мину, поместил руку немца внутрь и медленно, осторожно прижал ладонь к внутренней панели. Все затаили дыхание, и тут огромная стальная дверь тихо открылась. Тело нациста свалилось на пол, и четверо мужчин вошли внутрь. Комната, в которой они оказались, больше походила на декорацию из страшного сна, чем на жилое помещение.

Это было обширное пространство восьмиугольной формы со стеклянным куполом, сквозь который струился лунный свет. Проститутка Элиз, назвавшая его гробницей фараона, в чем-то была права. Тишина стояла сверхъестественная, ни один звук не проникал снаружи. Вот только вместо имущества фараона, скрасившего бы ему путешествие через реку смерти, здесь стояло медицинское оборудование, не допускавшее его даже к кромке воды. На каждую огромную сторону восьмиугольника приходилось по двери. Элиз говорила, что у помощников Монлюка в гробнице были свои комнаты. Пять дверей явно принадлежали им, оставалось три, за одной, по всей видимости, находилась ванная, а вот две... это еще вопрос.

Взгляд фиксировал все это со второго-третьего раза, но что в первую очередь оскорбляло взор — так это гротескно увеличенные фотографии на всех стенах, освещенные кроваво-красным светом ламп, спрятанных под плинтусами. На фотографиях были запечатлены зверства нацистов. Эта экспозиция подошла бы музею уничтожения человечества: ужасы, которые принесли евреям и другим «нежелательным элементам» сумасшедшие из гитлеровских мессианских полчищ. Фотографии мертвых тел, сложенных штабелями, соседствовали со снимками белокурых мужчин и женщин — видимо, изменников — с петлей на шее и предсмертной агонией на лицах. Это служило напоминанием, что любое несогласие, пусть даже самое незначительное, воспрещалось. Лишь человек с самой больной психикой мог проснуться ночью, чтобы порадоваться, глядя на столь непристойную картину.

Однако самым завораживающим зрелищем была облаченная в ночную рубашку фигура на кровати, освещенная тусклым белым светом в отличие от алого зарева на стенах. Откинувшись на мягкие подушки, огромные по сравнению с его телом, лежал древний старик, его морщинистое лицо утопало в насборенном шелке, будто он лежал в гробу. А лицо! Чем ближе к нему, тем больше оно завораживало.

Запавшие щеки, ввалившиеся глаза, как у мертвеца! Маленькие усики под носом, теперь белесые, но ровно постриженные; бледное лицо, столь запомнившееся, когда оно пылало от ораторского восторга — все совпадало! Даже знакомый всем тик в правом глазу, появившийся после покушения в Ставке. Все совпадало! То было лицо состарившегося Адольфа Гитлера!

— О Боже! — прошептал Витковски. — Неужели это возможно?

— Не исключено, Стэнли. В этом случае мы бы получили ответы на многие вопросы, которые задают вот уже пятьдесят лет. Особенно на два: чьи же все-таки были обугленные трупы в этом бункере и с чего пошли слухи, будто фюрер добрался до аэропорта, переодевшись в старуху. То есть как и почему?.. Ладно, Стош, времени у нас в обрез, нам надо завладеть этой гробницей фараона, пока она действительно ею не стала.

— Вызови французский взвод.

— Сначала мы должны удостовериться, что здесь ничего не запрограммировано на самоуничтожение. И если нечто подобное существует, то в тех комнатах... Для начала выманим четырех помощников фараона.

— Как ты предлагаешь это сделать, хлопчик?

— По одному за раз, полковник. У дверей есть ручки, и — даю голову на отсечение — они изнутри не заперты. Это же «четвертый рейх», тут никто не считается с частной жизнью высшего эшелона, особенно если учесть, что Монлюк — или кто он там еще — этими высшими чинами и окружен.

— Логично, — признал Витковски. — Ты растешь, парень, и умнеешь прямо на глазах.

— Я польщен.

Лэтем подал знак Диецу и французским агентам, чтобы они присоединились к нему и полковнику у стальной двери. Он шепотом дал им троим указания, и они вместе взялись за работу. Одна за другой открывались и закрывались двери, и лучи бледно-голубого света перекрещивались в тот момент, когда двери закрывались. После визита в восьмую комнату капитан Диец доложил Дру:

— Мы этих педиков часа на два вывели из строя.

— Вы уверены? Хорошо их связали? Нет у них рядом стекла, ножа или бритвы?

— Связали мы их крепко, К.О., но в этом и нужды-то не было.

— Что вы имеете в виду?

Спецназовец вытащил из кармана шприц и пузырек с жидкостью.

— Каждому по четверти дюйма, правильно, полковник?

— Что?

— Ну ты ж не можешь все предусмотреть, хлопчик. Я просто продублировал. В артерию левой руки — так, капитан?

— Да, сэр. Второй сжимал им руки, чтобы я не промахнулся.

— Сплошные сюрпризы, Стэнли. Может быть, я еще чего-нибудь не знаю?

— Надо будет подумать.

— Забудьте об этом, — прошептал Лэтем, поворачиваясь к десантнику. — Что там было в тех трех комнатах?

— В той, что поближе к кровати, — огромная ванна, в жизни такой не видел. Кругом хромированные поручни, чтоб старик мог передвигаться. А две другие — это фактически одна комната. Стену убрали, и теперь там сплошные компьютерные установки.

— Нашли-таки! -сказал Дру. — Теперь нам остается только найти эксперта по этому оборудованию.

— Я думал, у нас есть. Зовут ее Карин, если вы запамятовали.

— Боже мой, конечно! Теперь слушайте меня, Диец. Вы, наш Великий Разведчик полковник. Первый и Второй встаньте по обе стороны от постели старого Монлюка...

— Вы говорите, это Монлюк, — прервал его Диец, — но я сказал бы, что это кое-кто другой, хотя мне даже думатьоб этом не хочется!

— Тогда не думайте. Просто встаньте с флангов, и если он проснется, не давайте ему ни до чегодотрагиваться. Ни до чего — будь то кнопка, выключатель или какой-нибудь провод, который он может оборвать! Нам нужно залезть в эти компьютеры и узнать, что там.

— Почему б нам не воспользоваться волшебной иглой полковника, К.О.?

— Что?..

— Вместо четверти дюйма, может быть, дюйм?

— Не знаю, капитан, — сказал Витковски. — Я не врач. В его возрасте эта штука может оказать далеко не тонизирующее воздействие.

— Ну тогда опять дюйм, какая разница?

— Неплохая идея, — прошептал Дру. — Есливам это удастся.

— Слушайте, этот Второй просто чудеса творит с венами. Мне так кажется, он явно был врачом.

— У всех, кто служил в Иностранном легионе, медицинская подготовка, — объяснил полковник. — А что тысобираешься делать, К.О.?

— То, что ты хотел: закрою стальную дверь и вызову штурмовой отряд. Потом свяжусь с Карин и нашим лейтенантом, чтоб они шли следом.

Лэтем вытащил радио, включил его на военные частоты и приказал отряду французской разведки взорвать ворота и, прежде чем атаковать замок, воспользоваться громкоговорителем. Потом переключился на связь с мысом:

— Слушайте меня внимательно. Сейчас сюда войдут французы. Когда здесь будет безопасно, я свяжусь с вами. И тогда, Карин, поднимайся как можно скорее на верхний этаж, но толькокогда все будет под контролем. Не раньше! Понятно?

— Да, — ответил лейтенант. — Значит, вам, ребята, все-таки удалось?

— Удалось, Джерри, но до конца еще далеко. Тут маньяки фашисты, они могут прятаться по углам — лишь бы убить хоть одного из нас. Не пускайте Карин вперед себя...

— Я вполне способен сам принимать такие решения...

— Да заткнись ты! Все, конец связи!

Дру подбежал к постели Монлюка. Второй и Диец готовились усыпить иссохшего старика.

— Давай! -сказал спецназовец. Второй схватил тонкую левую руку и нажал на мягкую внутреннюю сторону локтя. — Где вена? -прошипел Диец по-французски.

— Он же старик. Увидишь хоть одну голубую жилку, коли в центр!

— Mein Gott! — завизжал древний старик в постели. Глаза у него вдруг вылезли из орбит, рот скривился, тик в правом глазу усилился. То, что проследовало за этим, заставило Витковски побледнеть, он весь задрожал. Гневная речь на визгливом немецком наэлектризовывала, скрипучий голос звучал на пределе возможностей голосовых связок:

— Если они будут бомбить Берлин,мы уничтожим Лондон!Они пошлют сотню самолетов, мы станем посылать тысячи и тысячи, пока город не превратится в груду кровавых камней! Мы дадим англичанам урок смерти! Мы... — Старик снова упал на шелковые подушки.

— Проверьте пульс! — сказал Лэтем. — Он должен выжить.

— Учащенный, но пульс есть, мсье, — сказал Второй.

— Вы знаете, что сейчас декламировал этот сукин сын? — спросил побледневший Стэнли Витковски. — Он повторил ответ Гитлера на первую бомбежку Берлина. Слово в слово!Просто не верится!

Внизу на дороге напротив замка показались бронетранспортеры штурмового отряда и ракетными снарядами разнесли ворота. Голос, звучавший из громкоговорителя, разносился в ночи на тысячи ярдов:

— Всем, кто внутри, бросить вниз оружие, или вы будете убиты! Выходите и покажите, что у вас нет оружия! Это приказ французского правительства, наш отряд уничтожит этот замок и будет стрелять в любого, кто останется внутри. У вас две минуты на размышление!

Десятки мужчин и женщин медленно, со страхом выходили из замка с поднятыми руками. Они построились на круговой подъездной аллее: охранники, повара, официанты и проститутки. А голос из громкоговорителя продолжал:

— Все, кто остался внутри, считайте себя трупами!

Вдруг белокурый мужчина выбил окно на третьем этаже и крикнул:

— Я спущусь, господа, но я должен кое-кого найти. Можете в меня стрелять, но я долженее найти. Даю слово, вот мое оружие.

Послышался звон стекла, затем из окна полетели пистолет и полуавтомат; они упали на аллею, и фигура в окне исчезла.

— Entrez![171]— раздался приказ из громкоговорителя, и восемь человек в боевом снаряжении ринулись в разные входы, подобно паукам, быстро подползающим к насекомым, запутавшимся в их паутине. Прозвучали единичные выстрелы, уничтожая нескольких фанатиков, не пожелавших отказаться от своего мерзостного дела. Наконец из парадной двери вышел офицер разведки, впереди него шел, покачиваясь, пьяный Жак Бержерон.

— Вот наш предатель из Второго бюро! — сказал офицер по-французски. — Пьян как сапожник.

— Хватит.Пропустите этих двоих в замок. Карин и лейтенант Энтони пробежали через разрушенные двойные ворота, направляясь к центральному входу.

— Он сказал — подняться по лестнице! — крикнула де Фрис, бросаясь вперед лейтенанта.

— Бога ради, меняподождите! Мне же поручено вас защищать.

— Если вы отстаете, Джерри, я не виновата.

— Если вас пристрелят, К.О. мне яйца оторвет!

— У меня есть оружие, лейтенант, так что можете не беспокоиться!

— Премного благодарен, амазонка. Господи, как болит рука! Вдруг они оба замерли в изумлении, увидев, что происходит на площадке третьего этажа. Белокурый охранник нес на руках молодую женщину вниз по ступенькам, в глазах у него стояли слезы.

— Она тяжело ранена, — сказал он по-немецки, — но жива.

— Это вы были в окне, да? — спросил Энтони тоже по-немецки.

— Да, сэр. Мы с ней дружили. Ей вообще нечего было делать в этом ужасном месте.

— Отнесите ее вниз и скажите там, чтобы отвезли к врачу, — сказал лейтенант. — Поторопитесь!

— Danke.

— Хорошо, но если вы мне солгали, я лично пристрелю вас.

— Я не лгу, сэр. Я много плохого натворил в жизни, но не лгу вам.

— Я верю ему, — сказала Карин. — Пусть идет.

Они добрались до верхнего этажа, но не знали, как открыть стальную дверь — там не было ни звонка, ни сигнального устройства — вообще ничего.

— Дру был очень категоричен, я нужна ему здесь, но как же мне попасть внутрь?

— Доверьтесь молодому старику лейтенанту, — ответил Энтони, разглядев на стене пропускное устройство. — Мы сейчас заставим сработать сигнализацию... Такие штуки устарели уже пару лет назад.

— О чем вы говорите?

— Смотрите сюда.

Джеральд Энтони сунул руку в отверстие и прижал ладонь к панели. Через пару секунд удивленный Лэтем открыл им дверь, а внутри оглушительно звенела сигнализация.

— Что вы, черт возьми, наделали? — закричал Дру.

— Закройте дверь, босс, и сигнализация отключится. Лэтем послушался, и звон прекратился.

— Откуда вы узнали? — спросил он.

— Бог ты мой, это ж даже не высокая технология. Простые размыкатели цепи без обратной связи.

— С чего вы это взяли?

— Да очень просто: обратная связь в таких системах появилась совсем недавно. Замок допотопный, вот я и рискнул. И потом, что волноваться-то, мы ведь охраняем замок!

— Не спорь с ним, Дру, — сказала Карин, обнимая Лэтема. — Я знаю, знаю,сейчас не до эмоций. Зачем я тебе так срочно понадобилась?

— Здесь комната — точнее две — и там сплошь компьютеры. Нам нужно проникнуть в их память.

* * *

Прошел час, прежде чем в дверях появилась Карин де Фрис с испариной на лбу.

— Ты вовремя успел, мой дорогой, — сказала она, стоя перед Лэтемом. — Все списки хранятся здесь. Нацисты исходили из того, что этот уединенный замок в долине Луары никто и никогда не обнаружит. Тут почти две тысячи распечаток с именами тех, кто является и кто не является членом их движения. И это по всему миру.

— Тогда они у нас в руках!

— Многие из них, согласна, но не все, далеко не все! Лишь лидеры, которые орут и вопят, призывая толпу ненавидеть и презирать всех, кроме самих себя. А многие делают это хитрее, прикидываясь внешне доброжелательными, но внутри пылают ненавистью.

— Это все философия, леди. А я говорю о тех, кого можно предать суду, о проклятых нацистах.

— Они теперь у тебя в руках, Дру. Преследуй их, но помни, что идет следом за ними.

В сверхсекретной лаборатории в горах долины Шенандоу облаченный в комбинезон судмедэксперт взглянул через стол на своего совсем молодого коллегу. Оба пристально смотрели на экраны своих компьютеров.

— Вы приходите к тому же выводу, что и я? — тихо спросил первый патологоанатом.

— Просто не верится, — ответил второй. — Это же поворот,поворот во всей нашей истории!

— Отчеты из Берлина врать не могут, молодой человек, они у вас прямо перед глазами. В сороковых о молекулах ДНК не знали, теперь знают. Они совпадают. Зажигайте огонь, доктор, человечеству ни к чему пережить это еще раз. Мы всего лишь предадим огню легенду, а сам старый мерзавец умер вчера вечером.

— Вот-вот. Мы предаем его огню и тем самым подливаем масла в огонь, порождая другие легенды.

— Хуже, когда их прославляют и увековечивают.

— Правильно, доктор. Гитлер застрелился в своем бункере больше пятидесяти лет назад. Мы и так все запутались, не хватало нам еще поверить в совершенно невероятную находку, за которую тут же зацепятся фанатики и начнут ее окружать ореолом славы. Сукин сын, каких мир не видывал, проглотил цианистый калий и выстрелил себе в голову, когда русские стояли у Берлина. Все этому поверили. Зачем же противоречить принятой истории?

Опровергающая улика была уничтожена двумя горелками Бунзена в долине Шенандоу.

Эпилог

Директора разведывательных управлений Франции, Англии, Германии и Соединенных Штатов по указанию первых лиц государств быстро, тихо и в конечном счете эффективно очистили свои страны, поскольку за ними была правда, а не предположения: свыше двух тысяч компьютерных распечаток с именами ярых приверженцев Братства дозорных. По согласованию между четырьмя нациями правительственные пресс-релизы сообщали по сути одно и то же, как видно на примере парижского издания «Геральд трибюн»: «Сломан хребет неонацистскому движению».

Далее во всех статьях говорилось, что большое число мужчин и женщин как в правительстве, так и вне его, тайно заключены под стражу, а их имена, известные лишь узкому кругу, не будут оглашены до признания этих лиц виновными. Взбешенные средства массовой информации кипели от гнева, но власти не уступили и не назвали имен. В конце концов, потерпев тут неудачу, пресса, радио и телевидение взялись за другие, более продуктивные «публичные разоблачения». За два месяца внимание их читателей, слушателей и зрителей ослабло, и охота на нацистов сошла на нет так же быстро, как раньше параноидальный поиск коммунистов, когда ненавистный всем Маккарти потерял власть. Предприниматели поняли, что им не получить ни рекламодателей, ни рейтинга, когда утомляешь публику. Поэтому они и вернулись к узкопартийной борьбе, и может быть, это и был Элвис Пресли на кукурузном поле!

* * *

— Черт возьми, я — миллионер! -воскликнул Дру Лэтем. Они с Карин шли, держась за руки, по грязной дороге в Грэнби, штат Колорадо. — Никак не могу к этому привыкнуть!

— Гарри тебя очень любил, — сказала де Фрис, глядя вверх с благоговейным страхом перед величественными Скалистыми горами. — Ты разве когда-нибудь в этом сомневался?

— Я никогда этого и не говорил. Помимо нескольких сотен тысяч для матери и отца, которыми они никогда не воспользуются, он все оставил мне.

— Что тебя так удивляет?

— Где он их взял, черт возьми?

— Юристы же все объяснили, дорогой мой. Гарри был холостяком, тратил мало, изучил рынки здесь ив Европе и выгодно поместил свой капитал. Это вполне в его духе.

— Гарри, -задумчиво произнес Дру. — Крёгер ввел ему в мозг эту проклятую штуку. Вскрытие показало — это нечто новое в науке, могли бы появиться аналоги. Потом это устройство разнесло ему голову, уже после смерти. А если бы этого не произошло?

— Врачи и ученые говорят, что усовершенствовать этот механизм не удалось бы за целые десятилетия. А возможно, и никогда.

— Они и раньше ошибались.

— Да, ошибались... Я забыла тебе сказать, пришла телеграмма от Жан-Пьера Виллье. Он возобновляет постановку «Кориолана» приглашает нас обоих в Париж на премьеру.

— Как бы покрасивее выразиться, что французский кошачий концерт не слишком меня волнует, а?

— Я придумаю формулировку.

— Господи, у меня еще осталось столько вопросов!

— Не надо, чтоб они тебя тревожили, дорогой мой. Никогда. Мы свободны. Пусть другие все расчистят, твоя работа закончена.

— Ничего не могу с собой поделать... Гарри сказал, медсестра в долине Братства предупредила антинейцев, что он выходит. Кто она, что с ней произошло?

— Об этом сказано в отчете Меттмаха, ты же на него только взглянул...

— Больно было читать, — перебил ее Лэтем. — Как-нибудь посмотрю, но все эти медицинские рассуждения о моем брате... мне просто не хотелось читать.

— Медсестра была ассистенткой Греты Фриш, жены Крёгера. Ее заставили спать с фон Шнабе, комендантом, по приказу от новых последователей программы «Лебенсборн». Она забеременела и наложила на себя руки в лесу Ваклабрюк.

— Лебенсборн,звучит как пастораль, и при этом какая жестокость, извращенность... Но все же мы нашли Меттмаха в Ваклабрюке. Боже мой, почти готовая военная база в лесной глуши!

— Теперь эти пять тысяч акров превратили в исправительную колонию. Заключенным, и мужчинам и женщинам, выдают только неонацистскую форму, включая красные ленты, только их пришивают спереди на одежду, не на рукав — так, как они заставляли евреев носить звезду Давида во времена «третьего рейха».

— Дикость, просто дикость.

— Это была идея посла Крейтца. Он сказал, что станет напоминать им, почему они там в качестве заключенных, а не привилегированных членов общества.

— Да, знаю, но мне это как-то не по душе. А что, если военнопленные в своей собственной форме объединятся, будут клясться в неизменной преданности своему делу?

— При такой-то загруженности работой, жестком распорядке дня и постоянных лекциях о проклятом нацистском прошлом? Им еще показывают фильмы и слайды о самых отвратительных зверствах. И они должны писать отчеты об увиденном. Говорят, многие выходят после этих фильмов, рыдая, и падают на колени, чтобы помолиться. Помни, Дру, не считая тяжелой работы, грубо с ними никто не обращается. Все очень строго, но обходительно.

— У главных врачей будут продленные психиатрические занятия на местности. Это может положить начало абсолютно новой тюремной системе.

— Тогда из непристойного помешательства, может быть, получится нечто пристойное.

— Может быть, но не рассчитывай на это. Всегда найдутся другие, которые только и ждут своего часа. У них могут быть иные имена, культура иная, но общий знаменатель всегда один и тот же. "Поступай по-нашему,под нашимруководством, никаких отклонений".

— Тогда всем нам повсюду надо быть начеку и не пропустить таких людей, их установок. Будем надеяться, что наши лидеры распознают фанатиков и им хватит смелости действовать быстро, но разумно.

— А ты не устаешь вот так все время подводить итоги? У тебя это здорово получается.

— Мой муж — когда он был мне мужем поначалу — обычно говорил:

«Да перестань же ты, пожалуйста, утомлять меня своей ученостью». Наверно, он был прав. Вся моя прежняя жизнь была жизнью ученого.

— Я никогда тебе ничего подобного не скажу... Между прочим, ты больше меня следила за дальнейшими действиями...

— Естественно, — прервала его Карин, — тебе же надо было слетать к родителям. Ты один у них остался.

— Да. — Лэтем посмотрел на Карин, освещенную ярким полуденным солнцем Колорадо. — Да. — Он отвел от нее взор и продолжил: — Нокс Тэлбот выяснил, кто проник в компьютеры «АА-ноль»?

— Конечно, их имена были на распечатках из «Орлиного гнезда». Мужчина и женщина, шестнадцать лет продвигавшиеся по служебной лестнице в ЦРУ. Бойскауты, герлскауты, церковные служители, один из семьи фермеров — Четыре Н, что бы это ни значило, — а второй — отпрыск супружеской пары из провинции, преподававшей в воскресной школе.

— Зонненкинд, — уверенно сказал Дру.

— Именно. Вплоть до пения в церковном хоре и клубов деловых людей.

— А что с файлами на Монлюка, украденными из БОРа?

— Это сделал один из директоров, выдававший себя за еврея-историка... Кто мог его заподозрить?

— Зонненкинд?

— Естественно.

— А как насчет той финансовой акулы в Париже, который скупал недвижимость в долине Луары на немецкие деньги?

— Его карточный домик рухнул. Вмешался Бонн и предложил какие-то очень продуманные расчетные процедуры за границей, которые спасли немецкие деньги. Это был жулик, игравший на прежних заблуждениях.

Карин взглянула на Лэтема.

— Что ты так вопросительно на меня смотришь?

— Минуту назад ты упомянула мою мать и отца, и я вдруг подумал, что ты мне никогда не рассказывала о своих родителях, о матери и отце, которые дали тебе это академическое образование. Я даже не знаю твоей фамилии, девичьей фамилии. Почему?

— Это так важно?

— Да нет, черт возьми! Но мне же интересно, что в этом необычного? Знаешь, я воображал, что, если когда-нибудь соберусь просить женщину выйти за меня замуж, мне надо будет пойти к ее отцу и сказать что-нибудь вроде: «Да, сэр, я могу о ней позаботиться и люблю ее», — нечто в таком духе. Я могу это сделать, Карин?

— Боюсь, что нет, так что лучше мне сказать тебе правду... Моя бабушка была датчанкой, ее похитили нацисты и принудили к участию в программе «Лебенсборн». Когда у нее родилась дочь, моя мать, она выкрала ее у них и с немыслимым упорством пробралась обратно в Данию и спряталась в маленькой деревушке на окраине Ханстольма у Северного моря. Она нашла себе мужчину, антифашиста, который женился на ней и удочерил ребенка, мою мать.

— То, что ты говоришь...

— Да, Дру Лэтем, если в не безумное упорство ожесточенной женщины, я могла бы стать зонненкиндом, такой же, как Жанин Клунз. К сожалению, нацисты скрупулезно все регистрировали, и моей бабушке вместе с мужем приходилось все время убегать, у них никогда не было ни своего постоянного дома, ни возможности дать ребенку нормальное образование. В конце концов, после войны они перебрались в Бельгию, где эта почти неграмотная девочка выросла, вышла замуж и родила меня в 1962 году. Поскольку матери самой не удалось получить соответствующее образование, она была одержима идеей дать его мне.

— Где твои родители теперь?

— Отец бросил нас, когда мне было девять лет, и, оглядываясь назад, я могу понять почему. Мать унаследовала от моей бабушки настойчивость в достижении цели. Так же, как еемать рисковала всем — ей даже грозила публичная казнь через повешение, — лишь бы выкрасть свое дитя из дома ребенка, моя мать была поглощена мной. На мужа у нее времени не оставалось, она полностью сосредоточилась на дочери. Я должна была постоянно лихорадочно читать, получать наивысшие баллы в школе, учиться, учиться, учиться, пока сама не стала такой же, как она, одержимой и помешанной на своей учебе.

— Неудивительно, что вы поладили с Гарри. А мать твоя жива?

— Она в частной клинике в Антверпене. Она, можно сказать, сожгла себя и теперь едва меня узнает.

— А отец?

— Кто знает? Я никогда не пыталась его найти. Позже мне часто приходила эта мысль в голову, потому что, я уже тебе говорила, мне стала ясна причина его ухода. И знаешь, при первом же удобном случае я сама ушла от матери, пока она совсем не раздавила меня. Потом появился Фредди, и я выскочила замуж...

— Ну ладно, с этим покончено! — сказал Дру, улыбаясь и сжимая ей руку. — Теперь я чувствую, что знаю тебя достаточно хорошо, чтобы продолжить род Лэтемов.

— Как благородно с твоей стороны. Я постараюсь быть достойной.

— Достойной? Это ты снисходишь до меня, но я хочу, чтоб ты знала: первое, что я заказываю для библиотеки, — это несколько энциклопедий.

— Для какой библиотеки?

— В доме.

— В каком доме?

— В нашем.Прямо за поворотом этой старой дороги, которую я, естественно, выровняю, раз могу теперь это себе позволить.

— О чем ты говоришь?

— Это нечто вроде черного хода во владения.

— Какие владения?

— Наши.Ты говорила, что любишь горы.

— Люблю. Посмотри вон туда вверх, какие они величественные, аж дух захватывает.

— Ну тогда пойдем, любительница гор, мы почти у цели.

— У какой цели?

— Понимаешь, — сказал Дру, когда они свернули налево по грязной дороге, — у меня есть друг в Форт-Коллинс, он мне и рассказал об этом месте. Гвоздь по-настоящему богат — мы его прозвали Гвоздем, потому что он мог пригвоздить, прижать к стенке кого угодно — любимую женщину, делового партнера. Так вот он сказал, что остался только один участок, если я, конечно, смогу заплатить. А потом, и это тоже в духе Гвоздя, добавил, что может помочь, если с деньгами проблема.

— Чем он занимается?

— Никому не известно. У него куча компьютеров, он торгует акциями, облигациями, товарами, что-то в этом роде. Но я был так горд, что могу ему сказать: «Это не проблема. Гвоздь. Если мне понравится, куплю».

— А он что?

— "Это на зарплату-то от государства, дружище?" А я говорю: «Нет, дружище, я разместил свои ежедневные заработки на европейских рынках», и он сказал: «Давай позавтракаем или пообедаем, а то поживи у меня сколько захочешь».

— Ни стыда у тебя, ни совести, Дру Лэтем!

Поворот закончился, и то, что открылось их взору, заставило Карин ахнуть от изумления. Перед ними лежало огромное озеро с голубовато-зеленой прозрачной водой, по которой скользили белые паруса, а вдали виднелся ряд домов изысканной архитектуры с выступающими причалами ниже ухоженных лужаек. Над ними, озаренные солнцем, простирались вдаль горы, подобно райским крепостям защищая живописную земную долину. Справа раскинулись обширные поля, вплотную примыкающие к озеру, никем не заселенные, заросшие высокой травой и полевыми цветами.

— Вот, леди, и наш дом. Разве ты его не видишь? В паре миль отсюда юго-западный вход в национальный парк Скалистых гор.

— Милый мой, мне просто не верится!

— Верь, это все наше. А через год и дом будет — после того, разумеется, как ты одобришь план строительства. Гвоздь достал мне лучшего архитектора в Колорадо.

— Но, Дру, — засмеялась Карин, сбегая по заросшему травой холму к кромке воды и ручью у границ их владений. — Это займет столько времени, что мы будем делать?

— У меня была идея разбить большую палатку, как делают те, кто незаконно селится на незанятой земле, но это не пойдет! — кричал Дру, догоняя ее.

— Почему? Мне бы вполне подошло!

— Не подошло бы, — сказал Дру, тяжело дыша, обнимая ее за плечи. — Угадай, кто прилетает, чтобы наблюдать за начальным этапом строительства, потому что хлопчик на это неспособен?

— Полковник!

— Правильно.

— Он тоже тебя очень любит.

— Я думаю, тут у тебя есть преимущество. Ему дали полную пенсию, но старику некуда деться. Дети у него взрослые, у них уже свои дети, и, побыв с ними несколько дней, он полностью теряется. Ему нужно все время быть в движении, Карин. Позволь ему пожить у нас немного, пока его опять не потянет в дорогу, ладно?

— Я никогда не могла бы ему отказать.

— Спасибо. Гвоздь снял для нас дом в десяти милях по Тридцать четвертому шоссе, а я согласился прилетать в Вашингтон на пять дней в месяц, не больше. Только консультации, никакой практической службы.

— Ты уверен? Ты сможешь так жить?

— Да, потому что полностью выложился и больше мне нечего доказывать — ни Гарри, ни кому-либо другому.

— А что мыбудем делать? Ты молод, Дру, а я еще моложе. Чем мы будем заниматься?

— Не знаю. Сначала построим дом, на это уйдет года два, а потом — ну, потом подумаем.

— Ты действительно собираешься уйти из отдела консульских операций?

— Это на усмотрение Соренсона. Кроме пяти дней в неделю, я считаюсь в отпуске до марта следующего года.

— Тогда, значит, ты еще не решил. И решать будет не Соренсон, а Дру Лэтем.

— Уэсли все понимает. Он был там, где я, и он ушел оттуда.

— Где это? — тихо спросила Карин, обнимая Лэтема и пряча лицо у него на груди.

— Я и сам точно не знаю, — ответил Дру, обнимая ее. — Благодаря генам Бет я здоровый парень и вполне способен о себе позаботиться, но тоже кое-что узнал за последние три месяца — это связано с тобой, ты — главное... Я не хочу бояться за нас обоих круглые сутки. Сказать по правде, на самом деле я оружия не люблю, хотя оно и не раз спасало нам жизнь. Меня тошнит от установки «Убей или убьют тебя». Я больше не хочу участвовать в этой игре и абсолютно уверен, что не хочу твоего в ней участия.

— Это была война, мой дорогой, ты сам так говорил и был прав. Но для нас она закончилась, мы заживем как нормальные люди. А еще я очень хочу видеть Стэнли!

И тут, как будто по сценарию, вверху на грязной дороге показалась фигура взволнованного полковника.

— Сукин сын! — закричал Стэнли Витковски, обливаясь потом и тяжело дыша. — Чертов таксист отказался сюда доехать!.. Хорошая территория, совсем неплохо. У меня уже идеи — много стекла и дерева. А еще мне звонил Уэс Соренсон. Мы втроем — хорошая команда, а тут одна ситуация, которая, он думает, может нас заинтересовать в связи с твоей новой договоренностью с отделом консульских операций.

— Ничего не меняется, — сказал Лэтем, все еще обнимая Карин. — Забудь об этом, полковник!

— Он подумал о тебе, молодой человек, мы оба подумали, — продолжал Витковски, спускаясь по заросшему травой холму. — Ты слишком молод, чтоб уходить в отставку, тебе надо работать, а что ты, черт возьми, еще умеешь делать? Хоккейное поле, по-моему, уже можно исключить, ты слишком долго не играл.

— Я сказал, забудь об этом!

— Мы с тобой улетаем на следующей неделе, и Уэсли выложит все карты на стол. Выглядит заманчиво: прекрасная оплата за день и еще в случае непредвиденных ситуаций, к тому же мы сможем по очереди приезжать сюда и смотреть, как идет строительство.

— Я сказал нет, Стэнли!

— Мы еще это обсудим... Дорогая моя Карин, как вы прекрасно выглядите!

— Спасибо, — сказала де Фрис, обнимая полковника. — У вас немного усталый вид.

— После такой-то дороги!

— Нет, нет и нет!

— Мы просто это обсудим, хлопчик. Ну а теперь давайте осмотрим местность.

Примечания

1

Американская (нем.).

2

Да (нем.); здесь: не так ли?

3

Не так ли? (нем.)

4

Невероятное (нем.).

5

Просто фантастическое (нем.).

6

Это хорошо. Конечно же, мы правы (нем.).

7

Более чем правы. Я — сама правда (нем.).

8

Естественно (нем.).

9

Пустошь (нем.).

10

Великолепно (нем.).

11

Благодарю (нем.).

12

Великого (фр.).

13

Дерьмо (фр.).

14

Добрым фронтовым другом (фр.).

15

На Кэ-д'Орсей находится министерство иностранных дел Франции, которое в обиходе так и называют.

16

юртэ — французская тайная полиция.

17

Не так ли? (фр.)

18

Бог мой (фр.).

19

торое бюро — французская разведка.

20

Вернуться с холода — уйти с оперативной работы.

21

Оборванное «сожалею» (нем.).

22

Нет! (нем.)

23

И в Англии, и в Соединенных Штатах, и в Европе!.. (нем.)

24

Да здравствует победа! (нем.) — Приветствие, употребляемое военными и вошедшее в обиход эсэсовцев.

25

Американская, французская, английская (нем.).

26

Не могу (нем.).

27

Ранен! (нем.)

28

По-английски (фр.).

29

Берлиц — учебник французского языка.

30

Общепонятный язык, используемый людьми одной профессии (дат.).

31

Идите сюда (нем.).

32

Быстро! В больницу! (нем.)

33

Библия, Евангелие от Матфея, 6,34.

34

Упрямство француза (фр.).

35

Запрещено. Все в полном порядке! (нем.)

36

Помощь! (нем.)

37

Размах (фр.).

38

Великолепно! (фр.)

39

Совершенно верно! (фр.)

40

Настоящие, подлинные (лат.).

41

Пожалуйте сюда (фр.).

42

Безусловно (фр.).

43

Говорите (фр.).

44

Окончено (фр.).

45

До тошноты (лат.).

46

Террористы! (фр.)

47

В семье (фр.)

48

Мсье, остановите, пожалуйста, такси (фр.)

49

Нет! (фр.)

50

Парижский высший свет (фр.).

51

Чудесно! (нем.)

52

Букв.: в отсутствии (лат.); здесь: скрытно.

53

Это он (фр.).

54

онтролер (фр.).

55

Здесь я закончил. Прошу вас, перейдем за другой стол (фр.).

56

Две девятки (фр.).

57

Улицы Монпарнаса! (фр.)

58

Вор! Хватайте его! (нем.)

59

Молодчик (нем.).

60

Отлично (нем.).

61

Утка с апельсинами (фр.).

62

Фактическим, на деле (лат.).

63

Это вина (лат.).

64

До свидания (фр.).

65

Последняя пуля (фр.).

66

— Жандармы, жандармы! На той стороне!

67

«Хорст Вессель» — нацистский гимн.

68

агазин электротоваров (фр.).

69

Пошли с нами! Да побыстрее! (нем.)

70

Германия превыше всего (нем.).

71

Алло? Квартира полковника! (фр.)

72

Господин американец! (фр.)

73

Это некто из Франции (нем.).

74

Такова жизнь (фр.).

75

Очень хорошо! (нем.)

76

Господин доктор? (фр.)

77

Поражен, задет (фр.).

78

Согласен (фр.).

79

Верно (фр.).

80

Конфиденциально (фр.).

81

Господин посол (фр.).

82

Домашняя хозяйка (нем.).

83

Один народ, одна империя, один фюрер! (нем.)

84

Номер один (ит.).

85

Номер два (ит.).

86

Добрый вечер, господин доктор. Вы говорите по-английски? (нем.)

87

Нет! Предатель! (нем.)

88

Гимназия, университет (нем.).

89

Бургомистр (нем.).

90

По-немецки (нем.).

91

Подобное подобным (лат.).

92

Молодой человек (нем.).

93

Хорошо (нем.).

94

Безусловно (фр.).

95

Сожалею (фр.).

96

В душе романтик (фр.).

97

Директор (фр.).

98

Ваше здоровье (фр.).

99

Согласен (фр.).

100

Конечно (фр.).

101

Услуга за услугу (лат.).

102

«Седло и сапоги» (фр.).

103

Господин Рамбо! Немедленно! (фр.).

104

Добро пожаловать (нем.).

105

Хладнокровие (фр.).

106

Ну и ну! (фр.).

107

Друзья мои (фр.).

108

«Отверженные» (фр.).

109

Хорошо (фр.).

110

Коллеги (ит.).

111

Услуга за услугу (лат.).

112

Хорошо! (ит.)

113

«Божественная комедия» (ит.).

114

Быстрая реакция (фр.).

115

Естественно (фр.).

116

Бог мой, помалкивайте! (фр.)

117

Будьте добры, вы не могли бы сюда подойти... (фр.)

118

По-английски, мсье! (фр.)

119

Вы говорите по-английски? (фр.)

120

Немного (фр.).

121

Собаки! Молчать! (нем.)

122

«Возьмем-ка ту блондинку» (фр.).

123

Заткнись! (нем.)

124

Соединенные Штаты Америки (исп.).

125

Раз, два, три (нем.)

126

«О, елочка, елочка!» — детская рождественская песенка (нем.)

127

Добрый вечер! (нем.)

128

Быстрее! Торопитесь! (нем.)

129

Что случилось? (нем.)

130

Резервуары (фр.).

131

Отбросы! (нем.)

132

Боже мой, нет! Не может быть! (фр.)

133

До свидания, друзья мои (фр.)

134

Быстро (фр.)

135

Меня зовут Дру (фр.)

136

Естественно (фр.)

137

Здравствуйте, мадам. Очень приятно (фр.)

138

Прошу вас, майор (фр.)

139

В чем дело? (фр.)

140

Сердечная привязанность (фр.)

141

Послушайте (фр.)

142

«Хрустальная ночь», или ночь «Длинных ножей». Еврейский погром, устроенный фашистами в Берлине в 1936 году.

143

Заместитель директора (фр.)

144

Сочетание (фр.)

145

Нет, капитан (фр.)

146

Никогда (фр.)

147

Вы храбры (фр.)

148

С капитаном (фр.)

149

Поместье Гитлера в горах Тироля.

150

Что вы делаете? (фр.)

151

Слишком много виски (фр.)

152

А, немец! Ваш французский слабоват (фр.)

153

Нет, спасибо (нем.).

154

Привет, Элиз. Это конец, не так ли? (фр.)

155

Пластиковая бомба, взрыватель (фр.)

156

Малышка (фр.)

157

Главное фойе (фр.)

158

Немного (нем.)

159

Очень хорошо, полковник (фр.)

160

Говорите по-немецки? (нем.) Говорите по-французски? (фр.)

161

По-немецки, мой господин (нем.).

162

Подойдите сюда! (нем.)

163

Ax нет, мой господин (нем.)

164

Мы поняли (нем.)

165

Любимая (нем.)

166

Да, любимейший (нем.)

167

Моя дорогая (фр.)

168

Эрих, идите сюда! (нем.)

169

Это ты? (нем.)

170

Он мертв, капитан (фр.)

171

Вперед! (фр.)

Content

Роберт Ладлэм
Патрульные апокалипсиса

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Эпилог

Примечания