Роберт Ладлэм

Тривейн

Гейлу и Хенри

И Савой! И Хэмптону! И Пойнт Руайалю. И Бернини! Многому, многому! С благодарностью!

Время от времени в истории человечества, казалось бы случайно, проявляется взаимодействие сил, вызывающих появление людей поразительной мудрости, одаренности, проницательности, и результаты этого поистине удивительны. Искусство и наука говорят сами за себя, поскольку они всегда с нами, наполняют нашу жизнь красотой, долголетием, знаниями и комфортом. Но существует и другая сфера приложения человеческих усилий — это одновременно и искусство и наука. И эта сфера либо обогащает нашу жизнь, либо разрушает ее.

Это управление данным обществом по общепринятым законам. Я не научный работник, но курс Государственного Управления и политических наук, которые я прослушал в колледже, не оставил меня равнодушным. Он увлек меня, потряс до глубины души. И если бы со временем эти впечатления не уступили бы более сильным, и я не охладел бы к политическим наукам градусов на триста по Фаренгейту, западный мир получил бы в моем лице достаточно скверного политика.

Одно из подлинно великих достижений человечества, на мой взгляд, — это открытая представительная демократия, а самая грандиозная попытка реализовать эту систему — замечательный американский эксперимент, нашедший свое отражение в нашей Конституции. Эксперимент этот несовершенен, но, перефразируя Уинстона Черчилля, можно сказать, что он лучший из всех когда-либо предпринимавшихся.

Кое-кто пытается извратить нашу Конституцию. Именно поэтому я и написал два десятка лет назад «Тривейна». Это было время Уотергейта. И мой карандаш с яростью летал по бумаге, с горячим нетерпением, присущим молодости, я писал: «Ложь! Злоупотребление властью! Коррупция».

Правительство, государственные мужи, избранные и назначенные, стоявшие у кормила власти, не только обманывали народ, но еще и собирали миллионы долларов, чтобы увековечить свою ложь и прибрать к рукам средства контроля, который, как они полагали, дано осуществлять только им. Чудовищное заявление, появившееся в результате слушаний по делу Уотергейта, исходило, по существу, от главного лица в государстве, проводившего в жизнь законы страны.

«Нет ничего такого, что бы ни сделал я, чтоб сохранить свое президентство...» Можно не завершать этой фразы. Ее значение совершенно очевидно. Государственные деятели, подобные этому, считают президентство и страну своей собственностью. Ни вашей, ни моей, даже ни соседей по улице, с которыми у нас часто возникают разногласия по политическим вопросам.

Только своей. Остальные как бы в стороне от дела и ничего в нем не смыслят. Они одни знают все, а потому могут лгать и дальше, спекулируя на идеологии и путем подкупов и интриг расправляясь с политическими соперниками. Мне пришлось опубликовать роман «Тривейн» под именем Джонатана Райдера. Джонатаном зовут моего сына, а Райдер — девичья фамилия моей жены. Сделал я это потому, что не принято одному автору выпускать больше одной книги в год. Почему? Будь я проклят, если когда-нибудь пойму, как мог отразиться на «психологии сбыта», если вообще существует такое понятие, выход в свет второй книги. Но не будем забегать вперед. «Plus са change, plus с'est la meme chose», — говорят французы. «Все как будто меняется и в то же время ничего не меняется». Мало того, чем больше меняется, тем больше остается прежним. Или же это история играет до тошноты в свои безумные игры, поскольку люди уже отравлены ядом прошлого и продолжают его принимать. А может быть, это грехи наших предков сказываются на потомках? Кто знает? Все, что запечатлелось в памяти за долгие годы, так это убийство ради убийств, ложь ради собственной выгоды, обогащение за счет народа. И все это возводится в норму, становится законом, навязанным правительству и всему обществу.

А кто сопротивляется, тому нет пощады. Бог ты мой! Об этом можно говорить до бесконечности.

В прошлом году наша страна стала свидетельницей двух самых постыдных, унизительных, нелепых, лицемерных и оскорбительных кампаний по выбору президента, какие только могут припомнить нынешние почитатели нашей системы. Кандидаты были подобраны путем циничного манипулирования общественным мнением. Пустые обещания вместо конкретных программ, эмоции вместо здравого смысла. Президентские дебаты не были дебатами, тем более президентскими, а сводились к малоубедительным ответам на прямо поставленные вопросы. Основополагающие правила для этих упражнений роботов разработали бойкие на язык интеллектуальные мошенники, которые с таким пренебрежением относились к своим клиентам, что не давали говорить более двух минут.

Можно себе представить, как плевались бы ораторы из античных Афин, этой колыбели демократии, в сложившейся ситуации. Возможно, в один прекрасный день мы снова станем проводить выборы цивилизованно, в соответствии с законами, и тогда будет разрешен открытый обмен мнениями, но боюсь, это произойдет не раньше, чем те, кто советуют нам приобретать средство от пота, понюхают у себя под мышками. Они исчерпали свой авторитет при подготовке выборов, поскольку совершили одновременно два греха особо тяжких, если учесть их профессию: сделали свою «продукцию» и вызывающей, и скучной. Но из всякого положения есть выход. Будь я одним из кандидатов в президенты, не заплатил бы им ни гроша. Чем, черт возьми, не предлог? И вряд ли кто-нибудь из создателей имиджа президента рискнул бы подать на меня в суд. Кампании потрясли всю страну.

Это было настоящее поражение, последовавшее всего через 24 месяца после того, как мы, граждане Республики, пережили целую серию событии столь же нелепых, сколь и смешных, но в еще большей степени постыдных. Доизбранный (!) кандидат раздувал пламя терроризма, продавал оружие террористическому государству, а от союзников требовал, чтобы они ничего подобного не делали. Однако виновные не понесли наказания, напротив, должностное преступление принесло им почет. Подобострастные позеры и стяжатели вышли в герои, а гадить на пороге собственного дома стало хорошим тоном. В сравнении со всем этим любая сказка могла показаться реальностью. Но погодите забегать вперед. Всегда находятся любители все выхолостить, извратить наш великий эксперимент, нашу прекрасную систему, основанную на сдержках и противовесах.

Ложь? Злоупотребление властью? Коррупция? Полицейское государство. Все это исчезнет в недалеком будущем, если граждане не утратят права открыто высказывать свое мнение, не стесняясь в обвинениях, какими бы резкими они ни были. Нас непременно услышат. Ни на что особо не претендуя, я все же призываю вас вспомнить другое лучшее время. Надеюсь, мой роман вам не покажется скучным. И вы получите от него удовольствие. Вместе с тем позвольте представить на ваш суд несколько идей.

К своим впечатлениям о событиях и местах, которые вдохновили меня и легли в основу моего романа, я отношусь так же бережно, как плотник к материалу, из которого строит или перестраивает дом. Ради него он готов даже отказаться от первоначального замысла. Именно поэтому я и не пытался ни «обновлять», ни подправлять что-либо в книге.

Спасибо за внимание.

Роберт Ладлэм,

известный также как Джонатан Райдер

Ноябрь 1988

Часть первая

Глава 1

На небольшом полуострове, где кончалась собственность городка и начиналась частная, гладкое, словно отполированное, шоссе вдруг превращалось в грязную, неухоженную дорогу. Она проходила через Южный Гринвич в штате Коннектикут, и на карте Почтового управления Соединенных Штатов значилась как Северо-западная Приморская дорога, хотя водителям почтовых грузовиков была более известна как Хай-Барнгет или просто Барнгет.

Надо сказать, что почтовые грузовики, развозившие заказные письма и письма до востребования, ездили здесь довольно часто, три-четыре раза в неделю: водители получали за каждую доставку по доллару и никогда не отказывались от таких поездок.

Хай-Барнгет...

Он представлял собой восемь акров необработанной, покрытой дикой растительностью земли, тянувшейся на полмили вдоль океанского побережья. И, наверное, поэтому прилепившийся к скалам большой дом современной постройки и особенно окружавшие его ухоженные лужайки и газоны выглядели довольно странно среди этой первозданной красоты. Главной же достопримечательностью воздвигнутого всего в семидесяти ярдах от пляжа здания являлись огромные, чуть ли не во всю стену, отделанные деревом окна, выходившие к заливу. Между газонами с аккуратно подстриженной густой травой виднелись вымощенные каменными плитами дорожки, а над помещением, где хранились лодки, возвышалась большая терраса.

Стоял конец августа, лучшее время лета в Хай-Барнгет. Вода была на редкость теплой. Налетавший порывами ветер не портил общей картины, напротив, прогулки под парусом становились еще привлекательнее, а возможно, даже опасными, в зависимости от того, кто как их воспринимал. Даже сейчас, на исходе лета, деревья все еще сохраняли свою великолепную изумрудную листву. Так что понятно, почему на исходе августа на смену царившему здесь покою пришло какое-то по-летнему бесшабашное веселье, хотя и чувствовался конец лета: мужчины заговорили о пятидневной рабочей неделе и выходных, женщины с особым рвением делали покупки к новому учебному году, да и гости приезжали сюда, в Хай-Барнгет, все реже и реже.

Так вот в один из последних дней августа, в половине пятого пополудни, Филис Тривейн, удобно устроившись в кресле на террасе, нежилась на солнышке. Она с удовольствием отметила, что купальник дочери сидит на ней как ее собственный. Поразмысли она хоть немного, радость наверняка сменилась бы грустью: ведь ей не семнадцать, как дочери, а сорок два. Но, к счастью, мысли Филис заняты были другим. Каждый день мужу звонили из Нью-Йорка, и ей приходилось отвечать на звонки, так как служанка с детьми еще не вернулась из города, а Эндрю неделю назад отправился на яхте в море. Поначалу она хотела вообще не снимать трубки, но ведь сюда, в Хай-Барнгет, обычно звонили только близкие друзья и важные бизнесмены, «нужные люди», как называл их муж, и пришлось отказаться от этой мысли.

Вот почему, когда раздался очередной звонок, Филис сразу же взяла трубку.

— Миссис Тривейн? — услышала она густой, сочный голос на другом конце провода.

— Да, это я...

— Говорит Фрэнк Болдвин. Как дела, Филис?

— Прекрасно, мистер Болдвин! А у вас?

Хотя Филис Тривейн знала Франклина Болдвина уже несколько лет, она никак не могла решиться называть его по имени. Может быть, потому, что старый джентльмен, типичный представитель уходящего поколения, был к тому же одним из самых могущественных банковских воротил.

— Хотелось бы знать, — продолжал Болдвин, — что это ваш супруг не отвечает на звонки? Поверьте, я вовсе не требую почтения к своей особе. Боже упаси! Просто хочется знать, как у него дела. Он случайно не болен?

— Нет, нет! — ответила Филис. — Дело в том, что он уже целую неделю не появляется в офисе. Откуда же ему знать, кто звонит? Это я виновата — уж очень хотелось, чтобы он отдохнул.

— Таким же образом моя жена заботится обо мне и, хотя действует импульсивно, всегда находит нужные слова.

Филис Тривейн, получив завуалированный комплимент, засмеялась, довольная.

— Совершенно верно, мистер Болдвин, — сказала она. — Я, к примеру, лишь тогда верю, что муж не работает, когда вижу его катамаран по крайней мере в миле от берега.

— Боже праведный! — воскликнул Болдвин. — Катамаран! Все время забываю, как вы еще молоды! В мое время мало кому удавалось разбогатеть в ваши годы, да еще без чьей-либо помощи.

— Нам повезло, и мы всегда помним об этом, — призналась Филис.

— Хорошо сказано, юная леди! — так же искренне воскликнул Франклин Болдвин. Ему хотелось, чтобы Филис почувствовала правдивость его слов. — Когда капитан Ахаб снова окажется на берегу, пусть обязательно позвонит мне. Дело срочное...

— Передам непременно!

— Всего хорошего, моя дорогая!

— До свиданья, мистер Болдвин.

Филис обманула Болдвина: муж каждый день звонил в офис, более того, отвечал на десятки звонков людей куда менее важных, нежели Франклин Болдвин. А ведь Эндрю любил старика и не раз говорил об этом жене. Довольно часто он обращался к банкиру за помощью, — когда нужно было, например, найти верный путь в запутанных лабиринтах международных финансовых операций. В чем же дело? Почему Эндрю не звонит Болдвину? Филис не понимала.

* * *

Ресторанчик был небольшим, на сорок мест, и находился между Парк— и Мэдисон-авеню. Он отличался великолепной кухней, высокими ценами и дорогими напитками. Посетители его являли собой средних лет служащих, которые неожиданно получили намного больше денег, чем когда-либо зарабатывали, и которым страшно хотелось оставаться такими же молодыми, какими они некогда были. В баре было пусто, роскошная стойка отражала мягкий, падающий под углом свет. Все здесь навевало воспоминания о ресторанах далеких пятидесятых. Интерьер, несомненно, отражал именно эту идею — во всяком случае, так считал хозяин.

Он слегка удивился, когда в ресторан нерешительно вошел хорошо одетый низкорослый человек лет шестидесяти. Посетитель огляделся по сторонам, привыкая к полумраку. Хозяин поспешил ему навстречу.

— Желаете столик, сэр?

— Нет... — ответил нежданный гость. — Я должен здесь кое-кого встретить... Не беспокойтесь, пожалуйста... У нас есть столик...

И тут же в глубине зала он заметил нужного ему человека. Он быстро направился к нему, неуклюже протискиваясь между стульями.

Хозяин вспомнил, что человек, сидевший в углу, просил предоставить ему отдельный стол.

— Не лучше ли было встретиться в другом месте? — спросил низкорослый, усаживаясь.

— Не беспокойтесь, мистер Ален, — ответил его собеседник, — никто из ваших знакомых сюда не придет.

— Надеюсь...

Подошел официант; они заказали выпивку.

— Я вообще не уверен, что вам следует волноваться, — продолжал тот, кто ждал. — Мне кажется, из нас двоих рискую я, а не вы.

— Но вы же хорошо знаете, что о вас позаботятся, — возразил Ален, — так что не будем терять времени. Как дела?

— Комиссия единодушно одобрила кандидатуру Эндрю Тривейна...

— Он не согласится!

— Похоже, наоборот... Ведь сам Болдвин должен сделать ему это предложение. Кто знает, возможно, уже сделал...

— Если это так, вы опоздали...

Ален поморщился и стал смотреть на скатерть.

— Мы кое-что слышали, — продолжал он, — но думаем, эти слухи — отвлекающий маневр... Мы полагаемся на вас. — Он быстро взглянул на собеседника и снова уставился на скатерть.

— Я не мог держать это дело под контролем, — ответил тот. — В Белом доме этого вообще никто не может. Доступ к комиссии весьма ограничен. Мне еще повезло, что я узнал, как она называется.

— Вернемся к этому позже, мистер Уэбстер. Но скажите, почему они думают, будто Тривейн примет их предложение? Почему именно он? Ведь его Дэнфортский фонд ничуть не меньше, чем у Форда или Рокфеллера. Как он его оставит?

— А зачем оставлять? — возразил Уэбстер. — Он может взять отпуск или что-нибудь в этом роде...

— Ни один фонд такого уровня, как Дэнфортский, не согласится на столь длительное отсутствие руководителя. Особенно если речь идет о такой работе... Они уже все и так беспокоятся.

— Не понимаю...

— Вы что, — перебил собеседника Ален, — серьезно считаете, что все они там неприкосновенны? Поймите же, им нужны в городе друзья, а не враги. Что будет, если Болдвин уже сделал предложение, а Тривейн согласился?

Официант принес спиртное, и собеседники замолчали.

— Обстоятельства сейчас таковы, что президент одобрит любую кандидатуру, предложенную комиссией, — ответил Уэбстер, как только официант удалился. — Именно это станет предметом обсуждения на ближайших слушаниях в двухпартийном комитете сената.

— Хорошо, хорошо, — согласился Ален и сделал несколько больших глотков. — Давайте плясать от печки. Именно на слушаниях мы можем прокатить Тривейна, признав его негодным на эту должность.

— Интересно бы узнать, как? — недоуменно пожал плечами Уэбстер. — Каким образом вы хотите доказать его непригодность? Скажете, кто-то другой желает занять кресло председателя? Насколько мне известно, Тривейн — кандидатура весьма подходящая.

— Насколько вам известно! — воскликнул Ален и допил свое виски. — А что вам, собственно, о нем известно? Что вы можете знать?

— Только то, что читал: я же наводил о нем справки. Он и его шурин — инженер-электронщик — начали в середине пятидесятых с небольшой компании — занимались исследованиями в области воздушного пространства и кое-каким производством в Нью-Хейвене. Успех пришел к ним лет через восемь, и к тридцати пяти годам оба стали миллионерами. Шурин конструировал, а Тривейн продавал. Затем он скупил половину ранних контрактов НАСА и основал множество филиалов своей фирмы по всему Атлантическому побережью. В тридцать семь Тривейн покончил с бизнесом и перешел в государственный департамент. Не знаю, случайно или нет, но он сделал для государства довольно много...

Явно ожидая похвалы, Уэбстер поднес стакан к глазам и посмотрел сквозь него на Алена. Однако тот не придал особого значения рассказу, а вместо комплимента сказал:

— Дерьмо. Об этом писал «Тайм»... Да, Тривейн большой оригинал — вот что для нас важно. Ни с кем не идет на сотрудничество! Мы убедились в этом, когда несколько лет назад пытались к нему подобраться...

— Ах, даже так? — удивленно протянул Уэбстер и поставил стакан на стол. — Не знал... Так, значит, ему все известно?

— Ну, положим, не все, — качнул головой Ален, — но достаточно... Точно не знаю. Как бы там ни было, мистер Уэбстер, вы явно упустили момент, сделав ошибку в самом начале... А мы по-прежнему не хотим, чтобы он председательствовал в этом чертовом подкомитете! Ни он, ни кто-либо другой, ему подобный! Мы никогда не смиримся с таким выбором!

— Но что же вы можете сделать?

— Заставим его уйти, даже если он принял предложение. Добьемся того, чтобы на сенатских слушаниях делу был дан обратный ход, чтобы сняли его кандидатуру!

— Положим, вам это удастся. Что дальше?

— Поставим своего человека. Это и есть наша задача.

Ален подозвал официанта, кивком указал на стаканы.

— Мистер Ален, почему вы до сих пор не остановили его? — спросил Уэбстер, когда официант ушел. — Ведь вы могли это сделать? Вы сказали, что кое-что слышали о Тривейне — всякие слухи, сплетни... Это же был самый подходящий момент, чтобы покончить с ним, а вы ничего не сделали... Почему?

Избегая смотреть на Уэбстера, Ален глотнул воды со льдом. Поставив стакан на стол, он заговорил с таким видом, будто речь шла о спасении его авторитета, а надежды не было.

— Все дело во Фрэнке Болдвине, — сообщил он. — В нем и этой старой перечнице Хилле!

— Вы говорите про посла по особым поручениям?

— Да. Этот чертов посол со своим чертовым посольством в Белом доме! Большой Билли Хилл! Именно эти ископаемые, Болдвин и Хилл, стоят за кулисами. Хилл, как ястреб, уже два или три года кружит вокруг этого дела. Это он уговорил Болдвина войти в Комиссию по обороне. И они потащили за собой Тривейна... Болдвин выдвинул его кандидатуру — никто не посмел выступить против... Но последнее слово оставалось за вами!

Уэбстер внимательно посмотрел на Алена. И когда заговорил, в его голосе звучала твердость, какую вначале ему удавалось скрывать.

— А мне сдается, — произнес он, — что вы лжете. По-моему, к этому приложил руку кто-то еще: или вы сами, или так называемые эксперты. Вы полагали, что расследование закончится само собой, в самом, так сказать, зародыше, на заседаниях комитета... Но ошиблись! Это вы упустили время, и, когда появился Тривейн, вы уже не смогли остановить его. Вы даже не уверены в том, сможете ли остановить его теперь. И только поэтому захотели меня видеть! Так что давайте, мистер Ален, обойдемся без всей этой чепухи о том, что я опоздал и совершил ошибку. Хорошо?

— Я бы вам посоветовал, — холодно сказал Ален, — сменить тон. Не забывайте, кого я представляю.

В голосе его звучала угроза, несмотря на ровный тон.

— А вы не забывайте о том, что беседуете с человеком, лично назначенным президентом Соединенных Штатов, — так же ровно напомнил собеседнику Уэбстер. — Вам, разумеется, это может не нравиться, но ведь именно поэтому вы обратились ко мне? Так чего вы хотите?

Ален глубоко вдохнул, медленно выдохнул, словно пытаясь избавиться от переполнявшего его гнева.

— Некоторые из нас, — сказал он, — встревожены больше других...

— И вы один из них, — спокойно вставил Уэбстер.

— Да... Этот Тривейн — человек сложный. С одной стороны, промышленный гений, хорошо знающий, куда ему двигаться. С другой — скептик, не желающий считаться с реальностью.

— Мне кажется, эти достоинства всегда идут в паре, — усмехнулся Уэбстер.

— Только когда человек рассчитывает на свои силы.

— В таком случае уточните. В чем вы видите силу Тривейна?

— В том, что он не нуждается в помощи.

— А может быть, в том, что отказывается от нее?

— Что ж, пусть будет так.

— Вы сказали, что пытались подобраться к нему...

— Да... Когда я работал... В общем, не важно, с кем я тогда работал. Это было в начале шестидесятых. У нас уже наметилось кое-какое сближение, и мы думали, что он может оказаться полезным нашей организации. Мы даже дали гарантии под контракты НАСА...

— О Господи! И он вас прокатил, — скорее утвердительно, нежели вопросительно закончил повествование Уэбстер.

— Какое-то время он поработал с нами, потом понял, что сможет заключать контракты и без нас. Он тут же послал нас к черту, а сам пошел дальше. Он хотел, чтобы я уговорил, а может быть, и заставил моих людей отказаться от участия в разработке космической программы, прекратить получать субсидии от государства. Он не только уговаривал меня, но угрожал: говорил, если понадобится, пойдет к генеральному прокурору.

Бобби Уэбстер с каким-то отрешенным видом провел вилкой по скатерти.

— Ну, а если все случилось бы по-другому? — спросил он. — Что было бы, если бы вы ему понадобились? Вступил бы он в вашу организацию?

— Как раз этого мы и не знаем. Хотя некоторые считают, что да. Но они предпочли, чтобы я выступил в роли посредника: я был единственным, кто мог предложить что-то реальное... Правда, я не назвал ни одного имени, ни разу не обмолвился о том, кем были мои люди.

— Наверное, ему достаточно самого факта, что такие люди существуют?

— Боюсь, что не смогу ответить на ваш вопрос. Он стал угрожать нам после того, как получил свое. К тому же этот тип считает, что ему никто не нужен, кроме двоюродного брата и этой чертовой компании в Нью-Хейвене. И мы не можем сейчас рисковать, как не можем позволить ему возглавить подкомитет... Ведь, кроме всего прочего, он совершенно непредсказуем...

— А от меня что вы хотите?

— Вы должны с минимальным, конечно, риском сблизиться с Тривейном. Лучше всего, если бы вы стали связующим звеном между ним и Белым домом. Это возможно?

Бобби Уэбстер помолчал и ответил:

— Да. Я ведь участвовал в работе подкомитета: президент попросил меня. Это было секретное заседание, никаких заметок, никаких записок. Из посторонних присутствовал только еще один помощник президента, никаких дебатов не было и в помине.

— Видите ли, возможно, ничего и не потребуется. Мы примем все меры, и, если они окажутся эффективными, с Тривейном будет покончено...

— Я мог бы и в этом помочь вам.

— Как?

— Марио де Спаданте...

— Нет! И еще раз нет! Мы уже вам говорили, что не желаем иметь с ним дела!

— Он уже оказал кое-какие услуги вашим коллегам. И в гораздо большей степени, чем вы полагаете или хотите знать.

— Его сейчас нет...

— Не думаю, что некоторое сближение с ним вам повредит. В конце концов, подумайте о сенате.

При этих словах хмурое выражение исчезло с лица Алена, и он взглянул на помощника президента почти с признательностью.

— Я понимаю, что вы имеете в виду.

— Разумеется, это значительно повысит цену...

— Мне кажется, вы знаете, что делаете.

— Я стараюсь подстраховаться. И лучшая защита — заставить вас платить.

— Вы просто несносны!

— Зато очень талантлив...

Глава 2

Направляя катамаран к берегу, Эндрю Тривейн использовал и ветер, и сильное прибрежное течение. Более того, стараясь ускорить движение, он перегнулся через румпель и опустил руку в воду, полагая, что с добавочным килем дело пойдет быстрее. Однако его старания оказались напрасными: катамаран и не подумал ускорить бег. А вода была такой теплой! Казалось, рука движется сквозь какую-то тугую, тягучую массу.

Вот так же влекло и его, причем влекло неумолимо — к делу, которым он вовсе не желал заниматься. И хотя решение вроде бы оставалось за ним, он уже знал, каким будет выбор. Больше всего раздражало, что ему были хорошо известны те силы, которые им управляли, а он, с какой-то непонятной покорностью наблюдателя, им подчинялся. Но ведь в свое время он успешно противостоял им! Правда, это было давно...

Катамаран находился уже в какой-то сотне ярдов от берега, когда совершенно неожиданно сменилось направление ветра. Так обычно бывает, когда ветер с океана налетает на огромные скалы и, разворачиваясь, как бы от них отражается. Катамаран сразу же дал крен и отклонился от курса вправо. Стараясь удержать направление, Тривейн свесил ноги с расписанного звездами борта и натянул шкот.

Тривейн был значительно крупнее многих мужчин, с мягкими, ловкими движениями, невольно наводившими на мысль о тренировках в теперь уже далекой молодости, о которой он вспоминал с некоторым волнением. Ему вдруг припомнилось, как он прочитал когда-то поразившую его статью в «Ньюсуике» — в ней описывались его подвиги на спортивных площадках, которые были, конечно, преувеличены, как нередко случается в подобных статьях. Он был хорошим спортсменом, и только. К тому же его не оставляло ощущение, что он всегда выглядел лучше, чем был на самом деле: успехи скрывали его недостатки.

А вот моряком Тривейн был прекрасным, это уж точно. Только на соревнованиях он оживал, остальное мало его волновало. Жаль, что теперь придется участвовать в совершенно иных состязаниях — тех, к которым у него никогда не лежала душа. Если, конечно, он все-таки согласится: игра велась без всяких правил, игроки не понимали слова «пощада». Эндрю отлично знал, как велись подобные игры, но, к счастью, не по собственному опыту. Именно это он ценил выше всего.

Он был готов ко всему: к пониманию тактики и стратегии игроков, к маневру, даже к риску, но только не к непосредственному участию. Ах, если бы он мог использовать лишь свои знания! Тогда бы он применял их, не зная слабости, беспощадно.

Выровняв катамаран, Эндрю взял в руки блокнот в непромокаемой обложке и шариковую ручку. Блокнот был прикреплен нержавеющей цепочкой к стальной пластине, рядом с румпелем. По замыслу хозяина, блокнот был предназначен для различных служебных записей: регистрации времени, показателей скорости ветра... На самом же деле Эндрю заносил в него свои мысли, идеи, заметки на память.

Он уже знал по опыту, что многое становилось понятнее именно в таких морских прогулках. И теперь, взглянув на блокнот, Эндрю расстроился, потому что увидел запись, одно слово — «Бостон». Он нервно вырвал из блокнота страничку и, смяв, швырнул в море. «Будьте вы прокляты!» — с ненавистью подумал он.

Эти мысли не помешали ему вовремя сбавить ход и, подойдя к причалу, схватиться за него правой рукой. Левой он потянул опавший шкот, стягивая его с мачты. Притянув катамаран к причалу, Эндрю, как всегда, обмотал парус вокруг горизонтальной мачты. Менее чем за четыре минуты снял румпель, уложил его в чехол, управился с парусом и четырьмя канатами привязал катамаран к причалу.

Покончив с делами, Эндрю взглянул туда, где над каменной стенкой террасы, на гребне холма, возвышалось творение из стекла и дерева, никогда не перестававшее волновать его. И вовсе не потому, что оно было его владением. Важно другое: дом был построен так, как хотели они с Филис. Они и строили его вместе, чего нельзя было сказать о других вещах, менее радостных. А этот дом, построенный вместе, часто помогал ему избавиться от грустных мыслей.

Привязав катамаран, Эндрю пошел по каменной дорожке, ведущей к террасе. По тому, насколько быстро он доходил до середины, Эндрю всегда мог определить, в какой он форме. Если задыхается, и начинают болеть ноги, следует меньше есть и больше двигаться. Но сейчас он даже обрадовался, почувствовав при подъеме небольшую усталость, — возможно, оттого, что голова была забита неприятными мыслями.

И все же Эндрю не мог не отметить, что чувствует себя отлично. Целая неделя отдыха, морской воздух, волнующее ощущение уходящего лета — все это сказывалось. Но вдруг он снова подумал о блокноте на катамаране, о мимолетно сделанной записи: «Бостон». Нет, не надо себя обманывать: все не так уж и хорошо.

Подойдя к террасе, он заметил в шезлонге Филис. Глаза ее были открыты, и все же она не заметила, как вошел муж. Эндрю всегда чувствовал легкую боль, когда заставал ее такой, как сейчас. Эта боль уходила в прошлое, в грустные, терзающие душу воспоминания. И всему виной проклятый Бостон!

Эндрю подумал о том, что звук его шагов может испугать жену, чего он совсем не хотел.

— Филис! — негромко позвал он.

— А, это ты, дорогой! — отозвалась Филис, переводя взгляд на мужа. — Как сплавал? Хорошо?

— Великолепно. — Эндрю наклонился к жене и нежно поцеловал ее в лоб. — Хороший сон?

— Да, — кивнула Филис. — Но, к сожалению, кончился... Мне помешали.

— Кто? Разве ребята не увезли Лилиан в город?

— Дело не в детях и не в Лилиан...

— Что случилось, Филис? Почему такой мрачный тон?

Тривейн достал из холодильника банку пива.

— Вовсе не мрачный. Просто мне интересно, Эндрю...

— О чем ты? — Тривейн открыл банку и сделал несколько глотков.

— Звонил Франклин Болдвин... Почему ты не отвечаешь на его звонки?

Банка с пивом застыла в воздухе: Тривейн так и не сделал очередной глоток, вскинув удивленный взгляд на жену.

— Мне кажется, — сказал он, — что я видел этот купальник на ком-то еще...

— Да, — кивнула Филис, — спасибо за невольный, но все-таки комплимент... Однако мне по-прежнему хочется знать, почему ты не отвечаешь Болдвину?

— Я стараюсь избегать Болдвина...

— А мне казалось, что ты его любишь.

— Так оно и есть, Филис. Он мне очень нравится, но у меня есть причины уклоняться от встречи: у него ко мне дело, в котором я должен ему отказать.

— Но почему?

Тривейн подошел к каменной стенке террасы и рассеянно поставил на нее банку с пивом.

— Болдвин хочет втянуть меня в одну историю. Так, во всяком случае, говорят. Мне, впрочем, кажется, что ничего из этого не выйдет. Болдвин возглавляет комиссию, которая будет заниматься расходами на оборону, и сейчас они задумали создать подкомитет, чтобы изучать связи Пентагона.

— А что это значит?

— Понимаешь, чуть ли не семьдесят процентов бюджета на оборону приходится на четыре или пять компаний — в той или иной степени. А настоящего контроля за ними до сих пор нет. Подкомитету предстоит превратиться в недремлющее око Комиссии по обороне. Сейчас они ищут председателя...

— И председателем будешь ты?

— Как раз этого-то я и не хочу! Мне хорошо на своем месте, я могу быть полезен и тут. Хуже председательского нет ничего на свете. Кто бы ни сел в это кресло, он станет изгоем. Если сделает хотя бы половину того, что от него требуется...

— Почему?

— Потому что в Пентагоне хаос, и это давно не секрет. Об этом каждый день пишут газеты...

— Тогда почему же всякий, кто станет председателем и попытается навести порядок, будет изгоем? Я еще поняла бы, если б из этих людей сделали врагов, но изгоев... Да к тому же национальных... Не понимаю!

Тривейн ласково засмеялся и, прихватив все ту же банку пива, сел в стоявшее рядом с Филис кресло.

— Как я люблю тебя за твою очаровательную новоанглийскую простоту, — сказал он. — Вместе с этим купальником!

— Мне кажется, — заметила Филис, — что ты слишком много двигаешься, дорогой. Эти «мысли на ходу» тебя не утомили?

— Нет... Я не задумывался...

— Тогда ответь: почему председатель подкомитета должен стать изгоем?

— Потому что бардак имеет давнюю природу и весьма широко распространен. И для того, чтобы сделать работу подкомитета хоть сколько-нибудь эффективной, в него намерены пригласить очень многих персон, большинство из которых весьма известны в нашей стране. А вот работать там придется, постоянно испытывая чувство страха. Почему? Объясню. Когда вы начинаете говорить о монополиях, вы не просто имеете в виду влиятельных людей, которые крутятся вокруг акций. Вы грозите безработицей тысячам — тем, которые полностью находятся во власти монополий. И что в результате? В результате происходит подмена вашей деятельности на совершенно противоположную, а она, плюс ко всему, болезненно сказывается на окружающих... Вот и все!

— Боже мой! — Филис встала. — Мне кажется, Энди, ты много над этим думал...

— Да, — согласился Тривейн. — Думал много, но ничего не делал!

Эндрю тоже встал и, подойдя к столику, погасил в пепельнице сигарету.

— Откровенно говоря, — продолжал он, — меня удивляет таинственность вокруг всего этого. Обычно о начале работы комиссий и комитетов по расследованию — называй их как хочешь — трубят на каждом перекрестке, ее комментируют всюду, от туалета в сенате до столовой в Белом доме, а уж потом их деятельность благополучно спускают на тормозах. На этот раз все по-другому. Хотел бы я знать почему...

— Спроси у Фрэнка Болдвина.

— Этого я как раз и не хочу делать!

— Но ведь ты стольким обязан ему, Энди! А как ты думаешь, почему он выбрал именно тебя?

Тривейн подошел к балюстраде и задумчиво посмотрел на залив.

— Все дело в том, Филис, — ответил он, — что Болдвин знает: у меня есть опыт в таких делах. Я уже общался с ребятами, заключающими договоры от имени правительства, я уже выступал в печати с критикой злоупотреблений и соглашений. Фрэнку это хорошо известно. Но главное, видимо, в том, что он прекрасно знает о той ненависти, которую я испытываю ко всякого рода махинаторам. Они погубили много хороших парней, и одного из них мы с тобой помним... Не так ли, Филис?

Тривейн повернулся и посмотрел на жену.

— Сейчас им со мной не справиться. Я боюсь только одного: потерять время...

— Мне кажется, ты уже все решил, Эндрю... Тривейн закурил вторую сигарету и так и остался стоять, прислонившись к стене, скрестив на груди руки.

— Да, это так, — проговорил он, пристально глядя на Филис. — Именно поэтому я избегаю Фрэнка...

* * *

Тривейн вяло ковырял вилкой омлет, совершенно забыв о нем, и слушал сидевшего напротив Франклина Болдвина, с которым он и пришел в эту банковскую столовую.

— Дело скоро будет окончено, — оживленно говорил старый джентльмен Тривейну, — и ты это хорошо знаешь, Эндрю. Ничто уже не может нам помешать! Мне нужен человек, который смог бы заняться этим делом. Лучшей кандидатуры, чем ты, не найти. И комиссия придерживается того же мнения!

— А почему вы так уверены в том, что я справлюсь? — спросил Тривейн. — У меня, например, такой уверенности нет... Сенат только кричит об экономике, и так будет всегда. По крайней мере, до тех пор, пока не отвергнут какой-нибудь блестящий проект или не закроют самолетостроительный завод. Тогда все неожиданно смолкнут!

— На сей раз все будет по-другому, Эндрю! Поверь, если бы я думал иначе, то никогда бы за это не взялся!

— Пока это только ваше мнение, Фрэнк, — ответил Тривейн. — Но ведь должно быть и еще кое-что...

Болдвин снял тяжелые, в стальной оправе очки и положил их рядом с тарелкой. Потом несколько раз моргнул и осторожно помассировал свою патрицианскую переносицу. Невесело усмехнувшись, сказал:

— Конечно, должно, Эндрю... Твои слова лишний раз убеждают меня в твоей проницательности. Что ж, назовем это наследием двух стариков, чья деятельность, как и деятельность их предков, принесла немало полезного той стране, в которой мы живем. Да, смело можно сказать, что мы много сделали, и награда была более чем достаточной...

— Боюсь, что не понимаю вас...

— Конечно, не понимаешь. Видишь ли, с Уильямом Хиллом мы знаем друг друга с детства...

— С послом Хиллом?

— Именно... Не стану утомлять тебя рассказами о всей эксцентричности наших отношений, во всяком случае сегодня. Достаточно сказать, что мы не выносим друг друга многие годы. Думаю также, что не я был тому виной... Комиссия по обороне и подкомитет — наша идея. Мы хотим видеть их работающими, и мы достаточно сильны, чтобы уже сейчас обеспечить такую работу. Более того, это должна быть работа, к которой станут относиться с уважением...

— И чего вы думаете добиться?

— Правды... Той самой правды, в которую верим и которая только одна и должна существовать! Страна имеет право знать правду, и не беда, если она кого-то заденет: ведь чтобы лечить болезнь, нужно поставить верный диагноз. Не какие-то бессвязные ярлыки, которые навешивают все эти самоуверенные фанатики, не репрессивный надзор, которого требуют недовольные, а правда, Эндрю! Только правда... Это будет нашим даром стране — моим и Билли. Возможно, даже последним...

Тривейну захотелось встать: старый джентльмен собирался сделать то, о чем он сам столько думал. И, судя по всему, он уже расставил точки над "и".

— А каким образом комитет сможет сделать то, о чем вы говорите? — спросил он. — Другие ведь тоже пробовали, да только мало что получилось!

— Надеюсь, Эндрю, что с твоей помощью он будет вне политики и коррупции...

Болдвин надел очки и взглянул на Тривейна. Взгляд его старческих глаз гипнотизировал Эндрю.

— Важно, что ты не республиканец и не демократ, не либерал и не консерватор, — продолжал Болдвин. — Обе партии пытались заполучить тебя, но ты отказал обеим. Ты ни в чем не нуждаешься, и тебе нечего терять. Тебе будут верить. А это самое главное... Мы ведь совсем другой тип людей: не признаем компромиссов, идем на конфликт там, где другие отмалчиваются. И нам нужна вера в правду...

— Но ведь Пентагон и те, кто с ним связан, сами будут контролировать деятельность подкомитета, — возразил Тривейн. — Во всяком случае, так было до сих пор. Кто сможет бороться с этим?

— Президент!.. Он обещал. Он хороший парень, Эндрю...

— И надо мною никто не будет стоять?

— Никто, даже я. Ты будешь принадлежать только самому себе.

— И я смогу сам подобрать штат? Никого не будут навязывать?

— Составь мне список тех, кто тебе нужен. Я должен знать этих людей...

— Я назову их, как только подберу... Думаю, что необходимо наше сотрудничество...

Последние два вопроса, беспокоившие Тривейна, он изложил в утвердительной форме, заранее зная, какой получит ответ.

— Это я тебе обещаю, — услышал он то, что надеялся услышать.

— И все-таки я не хочу заниматься этой работой, Фрэнк!

— Но ты должен! — заявил Франклин Болдвин.

— Я уже говорил Филис о том, как вы умеете убеждать, Фрэнк. Именно поэтому я и избегал вас...

— Никто не может избежать того, что ему предназначено. Рано или поздно наступает момент, когда приходится выбирать... Знаешь, чье это выражение?

— Похоже на древнееврейское...

— Нет, но близко. Средиземноморское. Марк Аврелий... Много ты видел банкиров, которые читали Марка Аврелия?

— Сотни! Правда, все они думают, что это название общественного фонда...

Глава 3

Стивен Тривейн стоял у роскошной витрины. Ее мягкий свет подчеркивал царящую в магазине атмосферу спокойного и уверенного в себе богатства, к которому стремились все жители Гринвича. Взглянув на манекены в твидовых пиджаках и серых слаксах, Стивен перевел взгляд на себя: поношенные джинсы фирмы «Левис», грязные туфли, пуговица на вельветовой куртке вот-вот отлетит.

Потом он бросил взгляд на часы и недовольно поморщился. Стрелка приближалась к половине девятого, но сестры с ее подругами все еще не было. Он обещал отвезти их в Барнгет, а в пятнадцать минут десятого уже должен попасть в Кос-Коб, где у него назначено свидание. Придется, видимо, ему опоздать.

Откровенно говоря, Стивену не очень-то хотелось везти сестру с ее подругами на этот девичник, но не мог же он ей отказать: ведь ей всего семнадцать, и по закону, который сам Стивен находил смешным, она не имеет права вести ночью машину. Вполне понятно, что в качестве шофера она выбрала брата: ему-то уже девятнадцать.

Да, ему уже девятнадцать. Через три недели начинаются занятия в колледже, и отец предупредил, что на первом курсе сын будет обходиться без машины. Что ж, улыбнулся молодой Тривейн, в колледже машина ему действительно ни к чему: он вовсе не собирается путешествовать...

Не видя сестры, Стивен пошел к аптеке, чтобы оттуда позвонить девушке, с которой у него было назначено свидание, но тут рядом с ним резко затормозила полицейская машина.

— Ты Стивен Тривейн? — отрывисто спросил через окно полицейский.

— Да, сэр! — довольно испуганно ответил Стивен: полицейский разговаривал грубо.

— Садись в машину!

— Зачем? Что случилось? Я жду...

— У тебя есть сестра Памела?

— Да. Да, есть. Ее-то я и жду...

— Она не придет. Поверь мне на слово и садись в машину!

— А в чем дело?

— Твои старики, парень, сейчас в Нью-Йорке, и мы не смогли с ними связаться. Твоя сестра объяснила нам, где ты ее ждешь, и мы приехали. Мы хотим помочь вам обоим... Садись в машину!

Ничего другого, как только открыть заднюю дверцу и сесть, не оставалось.

— А что, — спросил Стивен, — моя сестра попала в аварию? Надеюсь, с ней все в порядке?

— Можно, конечно, это считать аварией, — ответил сидевший за рулем полицейский.

Вконец перепуганный, Стивен вцепился руками в переднее сиденье.

— Пожалуйста, скажите, что случилось?

— Твоя сестра и ее подружки собрались погулять у Свенсонов в доме для гостей, — стал объяснять патрульный, — в Мэне... Мы узнали об этом час назад, но когда приехали, то обнаружили, что дело гораздо серьезней...

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что наткнулись на очень серьезный случай, парень... Крепкие наркотики!

Стивен был потрясен. Он даже не нашелся, что им ответить. Конечно, он знал, что сестра могла при случае покурить марихуану, да и с кем этого не бывает? Но чтобы она перешла на крепкие наркотики? Невероятно!

— Я вам не верю! — воскликнул он.

— Сам убедишься, — последовал ответ. У ближайшего угла машина повернула налево. Значит, они едут не к управлению полиции?

— Разве они не в полиции? — спросил Стивен.

— Нет, пока их даже не зарегистрировали...

— Ничего не понимаю!

— Видишь ли, парень, мы не хотим устраивать из этого целую историю... А если бы их зарегистрировали, мы бы уже ничего не могли сделать... К тому же они все еще у Свенсонов.

— Мои родители там?

— Я же сказал тебе, что мы не смогли с ними связаться, — повторил водитель. — Свенсоны, как известно, находятся в Мэне, а твои родители — в городе...

— Вы сказали, что там были и другие...

— Да, подруги по школе... Пусть с ними сначала разберутся те, кто за них отвечает, это пойдет на благо каждому. И вообще нужно быть осторожным. Дело в том, парень, что мы нашли два нераспечатанных пакета, стоимостью около двухсот пятидесяти тысяч долларов...

* * *

Эндрю Тривейн, поддерживая жену под локоть, поднялся по бетонной лестнице к запасному входу в полицейское управление Гринвича. Было условлено заранее, что он войдет в здание именно через этот вход.

После короткого, вежливого представления чету Тривейнов проводили в кабинет инспектора Фаулера. Стоявший у окна Стивен кинулся им навстречу.

— Отец! Мама! — воскликнул он. — Тут какая-то чепуха!

— Успокойся, Стив! — строго остановил его отец.

— С Пэм все в порядке? — спросила Филис.

— Да, но их еще держат у Свенсонов. Она ужасно расстроена, они все расстроены из-за этого идиотского недоразумения!

— Я же просил тебя, Стив! — снова сказал отец. — Успокойся!

— Я спокоен, папа! Я просто сердит: они ведь даже не знают, что такое нераспечатанный пак и уж тем более — где и как его продать!

— А ты знаешь? — спокойно поинтересовался инспектор Фаулер.

— Это мое дело, коп!

— Еще раз прошу тебя, Стив, — проговорил Тривейн, — возьми себя в руки или замолчи!

— Нет, папа! Извини, но я не могу! Мальчикам кто-то позвонил и попросил проверить дом для гостей Свенсонов. Звонивший не назвал ни имен, ни причины, ничего! А они...

— Минуточку, молодой человек! — резко перебил Стива инспектор. — Мы вам не «мальчики», советую выбирать выражения!

— Он прав, Стив! — поддержал инспектора Тривейн. — Я уверен, что мистер Фаулер объяснит нам, что случилось на самом деле... Значит, был телефонный звонок, мистер Фаулер? Вы мне ничего не говорили.

— Он ничего и не скажет, отец!

— Да, мистер Тривейн, не скажу, потому что сам не знаю... В десять минут восьмого позвонили в дежурную часть и сказали, что сегодня вечером в доме для гостей у Свенсонов будут баловаться травкой, что нам следовало бы съездить туда, поскольку речь идет о довольно большом количестве марихуаны... Звонил мужчина с высоким голосом. Он назвал только одно имя — вашей дочери. Естественно, мы поехали и обнаружили, что ваша дочь и ее подруги выкурили за последний час одну сигарету... Понятно, мы не придали этому особого значения. Но вскоре нам позвонили снова, и тот же голос предложил проверить молочные ящики в подъезде отеля. И вот там мы обнаружили два нераспечатанных пакета с героином стоимостью приблизительно в двести пятьдесят тысяч долларов. А это уже кое-что...

— Впервые в жизни слышу такое надуманное и совершенно нелепое обвинение. Это совершенно неправдоподобно. — Тривейн взглянул на часы. — Мой адвокат будет здесь через полчаса. Уверен, он скажет вам то же самое. Я останусь здесь, а моя жена хочет поехать к Свенсонам. Вы не против?

— Пожалуйста! — вздохнул полицейский.

— Вам больше не нужен мой сын? Я хочу, чтобы он отвез жену...

— Да, конечно, пусть едет.

— И мы можем забрать домой дочь? — с беспокойством спросила Филис Тривейн. — Они все могут ехать по домам?

— После того, как будут выполнены некоторые формальности...

— Не важно. Фил, — сказал Тривейн. — Поезжай к Свенсонам. Я свяжусь с тобой, как только приедет Уолтер! Пожалуйста, не волнуйся.

— Можно, я тоже останусь, отец? — спросил Стив. — Я могу рассказать Уолтеру...

— А я хочу, чтобы ты ехал с матерью! Ключи в машине. Все. Стив, поезжайте!

Они уехали, а Тривейн достал из кармана пачку сигарет и предложил инспектору закурить.

— Нет, благодарю вас, мистер Тривейн, — отказался инспектор. — В последнее время я перешел на фисташки...

— Это хорошо... А теперь расскажите, что вы думаете по этому делу. Вы же не верите, что девчонки связаны с героином?

— Почему вы так решили? Вполне возможно, что именно они являются важным звеном...

— Если бы вы так думали, то они давно уже были бы здесь. А вы собираетесь контролировать ситуацию весьма странным способом!

— Да, это так, — согласился Фаулер, усаживаясь за стол. — Вы правы. Я не верю в то, что между героином и девчонками существует какая-то связь. Но ведь я не могу оставить такое дело без внимания! Вообще-то, я не должен был говорить вам...

— И что вы намерены предпринять?

— Договориться с вашим адвокатом, хотя, возможно, это вас удивит...

— Ваше решение лишь подтверждает мои слова.

— Да... Не думаю, что мы с вами противники, но у меня возникли некоторые проблемы. Ведь мы видели и девчонок и героин, и я не могу игнорировать эти факты. Хотя здесь много неясного, и повесить героин на девчонок, даже не разобравшись как следует, тоже нельзя.

— Я был бы вынужден подать на вас в суд за ложный арест, а это дорого стоит!

— Ради Бога, мистер Тривейн, поступайте как вам угодно, только не надо меня пугать. В любом случае девчонки, включая вашу дочь, признались, что курили марихуану, а это само по себе противозаконно. Но с такой мелочью мы возиться не будем. Другое дело — четверть миллиона долларов за нераспечатанный героин! В Гринвиче вряд ли захотят сделать эти двести пятьдесят тысяч предметом общественного обсуждения. Мы не желаем второго Дейриена...

Тривейн видел, что полицейский с ним откровенен. Дело и вправду сложное, хотя нелогичное до сумасшествия. Ну для чего, спрашивается, кому-то понадобилось обвинить четырех девчонок в том, что они замешаны в историю с героином, да еще на такую огромную сумму? Странно, очень странно...

Было далеко за полночь, когда Филис Тривейн спустилась к себе в комнату. Ее муж стоял у огромного окна, устремив взгляд на залив, в котором ярко отражалась луна.

— Девочки в комнате для гостей, — сказала она. — Наверное, проговорят до рассвета... Все ужасно испуганы... Можно, я выпью?

— Да, конечно, и я тоже.

Филис подошла к встроенному в стену бару, слева от окна.

— Что же будет, Эндрю?

— Фаулер и Уолтер уже подумали об этом. Фаулер, конечно, не сможет скрыть, что в результате анонимного телефонного звонка был найден героин. Ему придется признать это. Но едва ли он станет упоминать имена и где нашли героин: ведь идет следствие. И если даже на него нажмут, он заявит, что не имеет права обвинять невинных. Едва ли девчонки что-то ему расскажут.

— Ты уже поговорил со Свенсонами?

— Да... Они в панике. Уолтер как мог их успокоил. А я сказал, что Джин побудет у нас до утра, а потом вернется домой — завтра или послезавтра. И другие тоже поедут домой утром...

— И что же ты думаешь обо всей этой истории? — Филис передала мужу стакан с виски.

— Не знаю. Дежурный сержант и Фаулер считают, что тот, кто им позвонил, подкуплен. А дальше можно предполагать что угодно. Похоже, эти люди были хорошо информированы: звонивший совершенно точно указал место...

— Но зачем?

— Не знаю... Может, все это на самом деле подстроено против Свенсонов... Четверть миллиона долларов...

— Но, Энди, — перебила мужа Филис и заговорила, тщательно выбирая слова: — Не забывай, что звонивший в полицию назвал имя Пэм, а не Джин Свенсон!

— Да, но героин-то оказался в доме Свенсонов!

— Знаю... Сама видела.

— А я нет, — задумчиво сказал Тривейн, поднося стакан к губам. — И пока все это догадки. Возможно, прав Уолтер: кто-то погорел при заключении сделки, а тут подвернулись девчонки из богатых семей, — значит, испорченные... Весьма удобные кандидатуры на роль козла отпущения. К тому же великолепная возможность обеспечить алиби...

— Мне так не кажется.

— Мне тоже. Просто повторяю слова Уолтера... Они услышали, как к дому подъехал автомобиль.

— Это должен быть Стив, — сказала Филис. — Я просила его приехать пораньше.

— Что он и сделал, — взглянув на украшенные орнаментом часы, кивнул Тривейн. — Только давай, Филис, обойдемся без нравоучений. Мне понравилось, как он вел себя сегодня вечером. Конечно, речь его была далека от совершенства, но он не выглядел запуганным, хотя основания были...

— Я горжусь им... Настоящий сын своего отца!

— Да нет, просто он называл вещи своими именами... А к нему пока больше всего подходит слово «лодырь»...

Дверь открылась, и в комнату вошел взволнованный Стивен. Филис Тривейн посмотрела на сына.

— Я должен кое-что вам сказать... От Свенсонов я уехал без пятнадцати одиннадцать. Я попросил полицейского подбросить меня к моей машине. Затем взял Джинни, и мы заехали в Кос-Коб — в половине двенадцатого. В ресторане я выпил только три бутылки пива... больше ничего...

— Но для чего ты все это рассказываешь? — спросила Филис.

— Мы уехали оттуда около часа назад, — продолжал Стив, явно чувствуя себя все более неуверенно — он даже стал заикаться. — А когда я сел в машину, то сразу увидел, что кто-то в ней побывал: там был настоящий свинарник! Переднее сиденье залито вином или виски, кожа порезана, окурки из пепельниц вывалены в салон. Какая-то идиотская шутка! По дороге домой, на перекрестке, меня прижала к тротуару полицейская машина, хотя я вовсе не нарушил правила, — она в меня чуть не врезалась! Но я ничего не сделал, я их не задел! Полицейский велел мне показать права и регистрационную карточку. Потом, почувствовав запах спиртного, приказал выйти из машины...

— Он был из Гринвича? — спросил Тривейн.

— Не знаю, папа... Вряд ли. Ведь я все еще находился в Кос-Кобе...

— Продолжай!

— Один из полицейских обыскал меня, а второй осмотрел машину так, будто она принадлежала, по крайней мере, самой «Френч коннекшн»[1].

Вообще, я сразу понял, что меня хотят втянуть в какую-то историю. Но ведь я был совершенно трезв и у меня ничего не нашли! Тогда они заставили меня положить руки на капот, сфотографировали и обыскали мои карманы. Затем спросили, откуда еду. Ну, я им все объяснил, и тогда один из них с кем-то связался по радио, а потом спросил меня, не сбивал ли я старика милях в десяти от того места, где мы находились. Я, конечно, ответил: нет. И тогда полицейский сказал, что старик сейчас в больнице, в очень тяжелом состоянии...

— В какой больнице? Как она называется?

— Он не говорил...

— А ты спросил его?

— Нет, отец! Я так перепугался! Но, клянусь тебе, я никого не сбивал, никто вообще не переходил дорогу... Шоссе было пустым: за все время я встретил только две машины...

— Боже мой! — воскликнула Филис, глядя на мужа. — Что же это такое?

— Что было потом? — задал третий вопрос Тривейн.

— Второй полицейский сделал еще несколько снимков — моей машины и меня. У меня до сих пор в глазах эти вспышки! Боже, как я испугался! Но тут они сказали, что я свободен...

Юноша замолчал. По испуганному выражению глаз и поникшим плечам было видно, что он до сих пор не пришел в себя.

— Ты все мне рассказал? — спросил Тривейн.

— Да, отец... — еле слышно проговорил Стив, и в голосе его звучал страх.

Эндрю подошел к столу, стоявшему рядом с кушеткой, и снял телефонную трубку. Набрав справочную, попросил управление полиции в Кос-Кобе.

— Меня зовут Эндрю Тривейн, — сказал он. — Я только что узнал о том, что одна из ваших патрульных машин остановила моего сына... Где это случилось, Стив?

— На перекрестке Джанкшн-роуд... Четверть мили от железнодорожной станции.

— Его остановили на Джанкшн-роуд, — сказал в трубку Тривейн, — на перекрестке, не более получаса назад... Не могли бы вы сообщить мне, что говорится в рапорте? Хорошо, я подожду...

Эндрю взглянул на сына, усевшегося в кресло, и на застывшую рядом с ним Филис. Стив дрожал и, тяжело дыша, испуганно смотрел на отца.

— Да, — нетерпеливо подтвердил Тривейн в трубку, — Джанкшн-роуд, со стороны Кос-Коба... Конечно, уверен: ведь мой сын находится рядом со мной! Да, да... Нет, не могу сказать... Одну минуту... А ты видел, — обратился он к сыну, — на полицейской машине название «Кос-Коб»?

— Нет, не видел. Машина стояла у обочины...

— Он не видел... — проговорил в трубку Тривейн. — Но ведь это, должно быть, ваша машина, раз его остановили в Кос-Кобе?.. Что? Да, конечно... А вы не могли бы выяснить? В конце концов, его задержали в вашем районе... Что? Хорошо, понял. И хотя мне это не нравится, постараюсь узнать... Благодарю вас!

Тривейн положил трубку на стол, вытащил из кармана сигареты.

— В чем дело, отец? Это были не они?

— Нет. У них всего две патрульные машины, и ни одна из них в последние два часа не находилась на дороге в Джанкшн...

— Тогда объясни, пожалуйста, — попросила Филис, — что ты «понял» и что тебе «не нравится»?

— Они не имеют права проверять машины из других городов без официального запроса, который следует регистрировать... И никогда этого не делают, поскольку между полицейскими существует определенная договоренность. Машина, вторгшаяся во время преследования в чужие владения, тут же возвращается без всяких записей о случившемся...

— Но ты должен был хоть что-то выяснить! Ведь они фотографировали и машину и Стива, обвинили его в том, что он кого-то сбил!

— Я знаю, и я непременно выясню... А ты, Стив, прими ванну, а то пахнет от тебя, как в баре на Восьмой авеню. И успокойся, пожалуйста, ведь ты не сделал ничего дурного...

Тривейн поставил телефон на чайный столик и уселся в кресло.

Уестпорт, Дриен, Уилтон, Нью-Кэнен, Саутспорт... Ничего.

— Отец, — Стив, в банном халате, снова появился в кабинете, — поверь, что мне не приснилось!

— Да я и не сомневаюсь, Стив. Но надо проверить... Сейчас, например, я позвоню в Нью-Йорк...

Порт-Честер, Райя, Хэриссон, Уайт-Плейнз, Мэмаронек... Все напрасно: никто так ничего и не сообщил о таинственной патрульной машине...

И все время перед глазами Тривейна стояла одна и та же картина: ночное шоссе, полицейские, фотовспышки, допрос, сбитый кем-то старик и Стив, сын, — руки на капоте машины, насквозь пропахшей спиртным. Все это чудовищно, нереально, в это невозможно поверить! Это так же нелепо, как то, что его дочь с подругами имеет отношение к героину, найденному в ящиках для молока в подъезде Свенсонов и оцененному в четверть миллиона долларов. Да, это как кошмарный сон, если бы только это не было правдой.

— Девочки наконец уснули, — сообщила Филис, возвращаясь в комнату. Стрелки часов приближались к четырем. — Ничего, Энди?

— Ничего!

Он повернулся к сыну, который сидел в кресле у огромного, во всю стену, окна и смотрел на море. Страх, судя по выражению его лица, уступил место возмущению.

— Постарайся вспомнить, Стив, какого цвета была машина? Может быть, темно-синяя или зеленая?

— Темного... Это все, что я могу сказать. Синяя или зеленая... Но только не белая.

— Может, на ней были какие-нибудь полоски или что-то еще?

— Не знаю... Ведь я ее не рассматривал... Но я никого не сбивал, клянусь!

— Конечно, конечно! — поспешила успокоить сына Филис и прижалась к нему щекой. — Ужасное недоразумение, мы знаем!

— Какая-то идиотская шутка, — с недоумением добавил Тривейн.

И тут зазвонил телефон. Это было так неожиданно, что все трое вздрогнули. Тривейн поспешно взял трубку.

— Да, да, — ответил он кому-то, — он живет здесь. Вы говорите с его отцом...

Стив резко вскочил и подошел к отцу. Испуганная Филис замерла у окна.

— Бог мой! Я обзвонил все полицейские управления в Коннектикуте и Нью-Йорке! Да, мой сын еще несовершеннолетний, а машина зарегистрирована на мое имя! И конечно, я хотел бы получить объяснения немедленно!

Несколько минут Тривейн молча слушал, затем сказал несколько слов:

— Благодарю вас! Я буду на них рассчитывать. Положив телефонную трубку, он повернулся к жене и сыну.

— Все в порядке, Энди?

— Да... Все разъяснилось... Это из полицейского управления Хайпорта, небольшого городка в пятнадцати милях к северу от Кос-Коба. Они преследовали подозреваемых в грабеже, но упустили машину и повернули на запад, на Брайяр-Клифф-авеню. Там-то они и увидели, как кто-то сбил старика. Дождавшись «скорой помощи» и доложив о случившемся в кос-кобскую полицию, полицейские поехали к Хайпорту. Потом заметили на Джанкшн-роуд тебя, свернули на параллельную улицу и ехали по ней целую милю, пока не вышли на перекресток. Конечно, им нужно было отпустить тебя сразу, как только они связались с кос-кобской полицией и узнали, что машина, сбившая старика, найдена. Но их насторожил запах виски, и они решили тебя на всякий случай проверить... Вот и все, Стив! А фотографии они нам вышлют...

* * *

Стивен Тривейн лежал в постели и смотрел в потолок. По радио звучал бесконечный треп, в котором каждый участник старается перекричать другого. Может быть, именно эта какофония поможет ему уснуть? Однако сон не шел...

Конечно, следовало рассказать о случившемся — молчать было бы глупо, — но он не смог подобрать нужных слов. Теперь же покой был таким полным, таким желанным, что ему меньше всего хотелось придумывать объяснения или мучиться сомнениями.

Отец первым, сам того не зная, нашел нужные слова: «Постарайся вспомнить, Стив, какого цвета была машина...»

Возможно, темно-синяя, а может быть, и зеленая.

Да, конечно, она была темной. Стив вспомнил, когда отец сказал «Хайпорт».

На дорожном указателе этот небольшой, даже крошечный городок значился как Хайпорт-на-Океане. Там было два или три частных пляжа, недалеко друг от друга. Жаркими летними ночами они с друзьями часто пробирались на эти пляжи, оставив машину в двух сотнях ярдов от Коуст-роуд.

И всякий раз им приходилось быть начеку, а потому они не спускали глаз с «Желтой птицы». Да, они именно так и называли ее: «Желтая птица». Потому что в Хайпорте была только одна полицейская машина — ярко-желтого цвета.

Глава 4

Мощный «Боинг-707», совершавший свой обычный часовой перелет из аэропорта Джона Кеннеди в Вашингтон, набрал высоту. Надпись «Пристегните ремни» погасла, и Эндрю Тривейн отстегнул ремень. Пятнадцать минут четвертого... Он опаздывает на встречу с Робертом Уэбстером, помощником президента. Конечно, говоря откровенно, он предпочел бы остаться у себя в Дэнфорте, вместо того чтобы мчаться по вызову Уэбстера в Белый дом. Правда, он предупредил, что задержится, и Уэбстер поменял место встречи, оставив инструкции в аэропорту Даллеса. Впрочем, это мало волновало Тривейна: он уже смирился с мыслью о том, что ему придется ночевать в Вашингтоне.

Взяв у юного стюарда стакан водки с мартини, Тривейн сделал большой глоток. Затем, поставив стакан на поднос, откинул сиденье и разложил на коленях «Нью-Йорк мэгэзин».

Просматривая журнал, он вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд пассажира, сидевшего рядом. Где-то он видел это лицо... Конечно, видел. Разве можно забыть эту мощную фигуру с огромной головой, смуглую — больше от рождения, нежели от солнца — кожу? На первый взгляд этому могучему парню в очках с роговой оправой было чуть больше пятидесяти. Но кто же он? Сосед первым прервал молчание.

— Имею честь говорить с мистером Тривейном? — спросил он чуть дребезжащим, но тем не менее весьма приятным мягким голосом.

— Совершенно верно. Похоже, мы с вами встречались. Простите, но я не помню...

— Де Спаданте. Марио де Спаданте.

— Ах да, конечно!

Тривейн тут же все вспомнил. Он знал Марио по Нью-Хейвену, куда тот приехал лет девять назад. Он представлял в те годы некую строительную фирму, с которой сотрудничали Тривейн и его двоюродный брат. Потом Тривейн от сотрудничества отказался, полагая, что оно не принесет ему реальной выгоды, а де Спаданте, если, конечно, верить газетам, продолжал в ней работать. Поговаривали, что он стал одним из воротил преступного мира, и называли его обычно Марио де Спаде — из-за смуглой кожи и числившихся за ним жестоких расправ. Но если против первого у Марио не было никаких возражений, то со вторым он не соглашался.

— А ведь с того самого дня, как вы отвергли меня с этими строительными работами, — любезно улыбаясь, проговорил де Спаданте, — прошло уже девять... нет, целых десять лет! Помните? Надо сказать, что вы были абсолютно правы, мистер Тривейн! Ведь у нашей компании, в общем-то, не было опыта в таких делах...

— Что же, возможно, это стало для вас хорошим уроком, — ответил Тривейн. — Рад, что вы на меня не сердитесь...

— Ни в коей мере, мистер Тривейн! — Подмигнув, де Спаданте добродушно рассмеялся. — К тому же та компания принадлежала не мне, а моему кузену, я только его представлял. А он перекладывал на меня всю работу! Но все рано или поздно образуется, со временем я стал разбираться в его бизнесе лучше, чем он сам. И теперь это моя компания... Прошу прощения, мистер Тривейн, что прервал ваше чтение, но дело в том, что мне нужна ваша помощь. Следует просмотреть несколько контрактов, а в них вереницы скучнейших параграфов, заполненных совершенно непонятными цифрами. Вы не поможете мне разобраться? Таким образом, вы компенсируете нанесенный мне десять лет назад моральный ущерб! Идет? — хмыкнул де Спаданте.

Рассмеявшись, Тривейн взял с миниатюрного подноса стакан и поднял его, как бы приветствуя де Спаданте.

— Ну это-то мне нетрудно сделать!

За пятнадцать минут до посадки в аэропорту Даллеса Марио де Спаданте попросил его разъяснить самый трудный параграф. Текст был действительно сложным, и Тривейн, прочитав его несколько раз, чтобы наконец разобраться, посоветовал де Спаданте изложить параграф своими словами, попроще.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — они хотят, чтобы вы сначала разобрались с крупными делами и только потом взялись за мелкие...

— А что же здесь нового? Я и так делаю огромные панели, а прибыль покрывает расходы...

— Видимо, именно это и имеется в виду, ведь вы субподрядчик?

— Да, конечно!

— Так вот, головная фирма хочет, чтобы все делалось постепенно... Во всяком случае, так я понял.

— Значит, я буду, к примеру, делать створки дверей или только косяки, а остальное они будут покупать у других?

— Возможно, я ошибаюсь... Вам лучше проконсультироваться еще с кем-нибудь, более опытным.

— Да нет, мистер Тривейн, ясно, что речь идет о том, чтобы удвоить цену. Никто не хочет работать за других! Вы прекрасно доказали нам это десять лет назад. Ну что ж, мистер Тривейн, теперь я просто обязан вас угостить!

Де Спаданте сложил бумаги в большой плотный конверт и, подозвав стюарда, заказал виски.

Самолет меж тем пошел на снижение. Тривейн закурил и взглянул на де Спаданте. Тот смотрел в иллюминатор, на коленях у него лежал конверт, а на конверте было написано: «Министерство армии. Инженерная служба».

Ничего удивительного, усмехнулся Тривейн, что документы столь запутанны и сложны. Инженеры Пентагона непревзойденные специалисты в запутывании любых вопросов, связанных с бизнесом...

Следовало бы знать.

* * *

На записке, оставленной для Тривейна в аэропорту, значилось его имя и номер телефона. Было около четырех, когда Тривейн набрал номер, полагая, что звонит на коммутатор. Однако выяснилось, что это прямая линия в Белом доме. Странно: когда он там работал, помощники президента не оставляли номеров своих прямых телефонов.

— Через коммутатор вы бы не дозвонились, — объяснил ему Уэбстер. — Слишком много звонков...

Это объяснение несколько встревожило Тривейна: не стоило говорить о столь незначительной детали. К тому же коммутатор в Белом доме работал без перерывов.

Уэбстер предложил встретиться после обеда в коктейль-холле отеля, где остановился Тривейн.

— Кое-что обсудим перед завтрашней встречей с президентом. У него мало времени, и он хочет встретиться с вами между десятью и половиной одиннадцатого. Точное расписание на завтра будет у меня через час...

Тривейн вышел из кабины и направился к выходу из аэропорта. Он захватил с собою только одну смену белья, и теперь ему предстояло убедиться, быстро ли работает прачечная в отеле: ведь впереди аудиенция в Белом доме.

Почему президент пожелал с ним встретиться? Не преждевременно ли? Ведь формальности, связанные с его назначением, еще не закончены. Может быть, президент в личной беседе хочет подтвердить заявление Болдвина о том, что подкомитет будет стоять над самой высокой в стране инстанцией?

Если так, то завтрашняя встреча — весьма благосклонный жест со стороны президента.

— Здравствуйте, мистер Тривейн! Тривейн повернулся на голос и увидел Марио де Спаданте.

— Вас подвезти? — спросил тот.

— Мне не хотелось бы затруднять вас, мистер Спаданте! — ответил Тривейн. — Я возьму такси.

— О каком затруднении вы говорите? Вот моя машина... — Спаданте указал на стоящий с ним рядом длинный темно-голубой «кадиллак».

— Благодарю вас, мистер Спаданте. Вы очень любезны... Водитель открыл одну из задних дверей, и Тривейн вместе с Марио уселись в машину.

— Где вы остановились?

— В «Хилтоне»...

— Прекрасно! Как раз по дороге... А я буду жить в «Шератоне».

Судя по «кадиллаку» — телефон, бар, телевизор и стереоустановка, — Марио де Спаданте прошел после Нью-Хейвена длинный путь.

— Прекрасная машина!

— Если желаете увидеть танцующих девочек, нажмите вон ту кнопку! Мне лично не очень нравится эта машина, слишком уж она пижонская. Впрочем, она принадлежит моему кузену.

— У вас много кузенов...

— Да, семья большая... А я... Я всего лишь человек, преуспевший в строительном бизнесе.

Де Спаданте рассмеялся веселым, заразительным смехом.

— Семья! — продолжал он. — Чего только обо мне не пишут, Бог мой! Того и гляди, состряпают фильм...

Нет, я не настолько глуп, чтобы утверждать, будто мафия — всего лишь выдумки. Но смело могу сказать: встреться мне мафиози, я бы вряд ли догадался, кто он такой...

— Им приходится торговать газетами, — сказал Тривейн то единственное, что удалось в данный момент придумать.

— Да, конечно... Знаете, мистер Тривейн, моему младшему брату приблизительно столько же лет, сколько вам. Так вот, он приходит ко мне и спрашивает: «Что это такое, Марио? Неужели все это правда?» И знаете, что я ему отвечаю? «Ты знаешь меня, Оджи, вот уже сорок два года, — говорю я ему. — Разве мне легко досталось все, что я имею? Разве я не бегал по десять часов в день, стараясь сбить цены, уговорить всякие там союзы и вовремя уплатить долги? Ха... Да будь я тем, за кого меня принимают, нужно было бы всего лишь снять телефонную трубку, и мне тут же принесли бы деньги прямо домой! А я вместо этого мотаюсь по банкам!»

— Однако видно, мистер Спаданте, что вы весьма преуспели!

Марио де Спаданте снова засмеялся и заговорщически, как в самолете, подмигнул своему спутнику.

— Вы правы, мистер Тривейн. Конечно, я преуспеваю! Дело это не легкое, но мне оно удается — с Божьей помощью и тяжелым трудом. Пока справляюсь... А вы приехали в Вашингтон по делам вашего фонда?

— Нет... Я должен здесь кое с кем встретиться...

— Да, Вашингтон... Самое популярное место для встреч во всем западном полушарии... И знаете, что любопытно, мистер Тривейн? Когда кто-то говорит, что ему надо кое с кем встретиться, это значит, что он не хочет сообщать, с кем именно.

Эндрю Тривейн улыбнулся.

— Вы все еще живете в Коннектикуте? — спросил де Спаданте.

— Да, рядом с Гринвичем...

— Прекрасное место... Я строю там сейчас жилые дома, у залива.

— И я живу на берегу залива...

— Возможно, в один прекрасный день мы с вами встретимся, и я предложу вам, ну, скажем, флигель для вашего дома...

— Попробуйте...

* * *

Тривейн вошел в коктейль-холл и окинул взглядом разношерстную публику, удобно расположившуюся в мягких легких креслах и на низких кушетках. Метрдотель в смокинге сразу же двинулся ему навстречу.

— К вашим услугам, сэр!

— Я должен встретиться здесь с мистером Уэбстером, но не знаю, заказан ли столик.

— Конечно! Вы мистер Тривейн?

— Да...

— Мистер Уэбстер позвонил и предупредил, что на несколько минут задержится... Идемте, мистер Тривейн, я провожу вас.

— Спасибо.

Метрдотель отвел Тривейна в дальний, подозрительно пустой угол холла. Казалось, это небольшое пространство существует само по себе, независимо. Именно здесь находился заказанный Уэбстером столик. Тривейн попросил принести ему виски и постарался вспомнить те дни, когда работал в государственном департаменте.

Удивительное это было время! Напряженная работа потребовала от него той особой собранности, которая отличала его в первые годы работы в собственной компании. Своей деятельностью он как бы бросал вызов тем, кто не верил в его способности, а таких, надо признать, оказалось большинство. Тривейну приходилось заниматься координацией торговых договоров с некоторыми восточными странами, гарантируя деловым кругам каждой из них самые благоприятные условия. Причем договоры эти не должны были нарушать политического баланса. Вот так, ни много, ни мало! Впрочем, это оказалось не так уж трудно. Потягивая виски, Эндрю вдруг вспомнил о том, как умело повел себя уже на первой конференции. Он буквально обезоружил обе стороны, предложив устроить международную пресс-конференцию госдепартамента Соединенных Штатов и представителей коммунистических стран, предложив экономистам самим договориться по интересующим их проблемам. Его идея нашла понимание с обеих сторон. Так был заложен фундамент на будущее.

Да, ему нравилось работать в Вашингтоне, приятно было ощущать себя причастным к высшей власти и знать, что к твоему мнению прислушиваются люди, от воли которых зависело практически все. Это были и в самом деле значительные персоны, независимо от их политических амбиций...

— Мистер Тривейн?

— Мистер Уэбстер? — Тривейн встал и пожал руку помощнику президента, заметив, что тот, пожалуй, его ровесник, а может, и младше, и производит приятное впечатление.

— Прошу простить за опоздание. Возникли кое-какие проблемы с расписанием на завтра, и президент попросил нас не покидать свои кабинеты, пока все не утрясется.

— Надеюсь, вам это удалось? — Тривейн сел, то же сделал Уэбстер.

— Хотелось бы так думать! — засмеялся Уэбстер и подозвал официанта. — Но с вами все ясно. Вы будете приняты в одиннадцать пятнадцать, а все остальные — потом, после обеда...

Сделав заказ, он откинулся в кресле и вздохнул.

— Вы не знаете, мистер Тривейн, что это за фермер из Огайо — тот, что не только носит мою фамилию, но идет по моим следам в делах?

— Весьма удачливый парень...

— Понятно... Но боюсь, что уже началась путаница с именами. Жена говорила, что некто, по фамилии Уэбстер постоянно появляется на улицах Акрона. Ей не совсем понятно, с какой стати он тратит столько денег на предвыборную кампанию... Может, ему не дают покоя лавры однофамильца?

— Вполне возможно, — ответил Тривейн, прекрасно зная о том, что Уэбстер был назначен помощником далеко не случайно. Обладая блестящими способностями, он довольно быстро добился политического признания в штате Огайо и пользовался большим доверием в команде президента. Правда, Франклин Болдвин предупредил Тривейна, что с этим молодым человеком надо держать ухо востро.

— Долетели нормально?

— Да, благодарю вас... Полет, я полагаю, прошел намного спокойнее, нежели ваша сегодняшняя работа...

— Еще бы!

Официант принес виски, и они замолчали.

— Вы говорили с кем-нибудь, кроме Болдвина? — спросил Уэбстер.

— Нет... Фрэнк просил меня не делать этого...

— А сотрудники Дэнфортского фонда?

— Они не имеют ни о чем ни малейшего понятия... К тому же вопрос еще не решен...

— За этим дело не станет: ведь президент согласен. Впрочем, он сам вам скажет...

— Но есть еще сенат, а там могут думать иначе!

— На каком основании, позвольте вас спросить? Вы им не по зубам... Единственное, за что они могут зацепиться, так это только за хорошую прессу о вас в Советском Союзе!

— За прессу?

— Да, да, о вас хорошо отзывался ТАСС...

— Но я и понятия не имел...

— Не беспокойтесь, мистер Тривейн, все это чепуха... К тому же Советам нравится, например, даже Форд. Кроме того, всем известно, что вы работали для Америки!

— Но мне не хотелось бы оправдываться!

— Я уже сказал, что это не должно вас тревожить...

— Что ж, будем надеяться. Однако у меня есть еще кое-что, мистер Уэбстер. Мы должны сразу поставить все точки над "и"...

— Что вы имеете в виду?

— В основном это касается двух предметов, о которых я уже говорил Болдвину: сотрудничество и невмешательство... Для меня это весьма важно. Иначе я не смогу работать... Я не очень-то уверен в том, что сработаюсь с ними, — Тривейн сделал особое ударение на последнем слове, — но и без них вряд ли что-нибудь можно сделать...

— Иными словами, вы не хотите никаких осложнений... Думаю, что таких условий вам не может создать никто...

— Создать их можно, — возразил Тривейн, — а вот добиться на них согласия действительно трудно... Не забывайте, мистер Уэбстер, что я уже имел счастье поработать на этой кухне...

— Что-то я не совсем понимаю вас... Кто и каким образом будет вмешиваться в ваши дела?

— Меня смущают все эти категории: «секретность», «ограниченность», «сверхсекретность» и прочие тайны, связанные с работой комиссии...

— Ну, это чепуха! Со временем вы будете знать все.

— Но я хотел бы знать все уже сейчас, перед началом работы! Я настаиваю!

— В таком случае попросите об этом, и, думаю, ваша просьба будет удовлетворена... До тех пор, пока вы будете всех дурачить, к вам будут относиться с должной почтительностью. Более того, вам даже позволят держать в руках этот черный ящичек с тайнами!

— Нет, благодарю вас, пусть он остается на своем месте.

— Хорошо... Теперь давайте поговорим о завтрашней встрече с президентом...

Роберт Уэбстер говорил о процедуре аудиенции в Белом доме, и Тривейн понимал, как мало там все изменилось со времени его пребывания. Как и прежде, он должен был прибыть в Белый дом за тридцать — сорок минут до приема в Овальном кабинете. К президенту его введут через специальный вход — за это отвечал Уэбстер. Он не должен иметь при себе металлических предметов размером более кольца для ключей. Встреча будет ограничена во времени и может завершиться в любой момент: если, например, президент решит, что сказал все, что хотел, и услышал все, что ему требовалось... Тривейн кивал, понимая и соглашаясь. Деловая часть встречи окончилась, и Уэбстер заказал еще виски.

— Я обещал вам по телефону, — сказал он, — что кое-что объясню, и я весьма ценю вашу сдержанность: вы не спешите мне об этом напомнить.

— Не важно, мистер Уэбстер, ведь президент может ответить на любой интересующий меня вопрос...

— И вопрос этот — зачем он хочет вас видеть?

— Да.

— Видите ли, мистер Тривейн, тут все взаимосвязано. Именно поэтому вы знаете мой прямой телефон. Звоните, если понадобится, в любое время дня и ночи.

— Думаете, возникнет такая необходимость?

— Вряд ли. Но так хочет президент, а я предпочитаю с ним не спорить...

— Я тоже...

— Президент и в самом деле намерен поддерживать подкомитет и лично вас. Это главное. Но есть и другой аспект, о котором я хочу рассказать. И поймите меня правильно, мистер Тривейн: если я ошибаюсь, это будет лично моя ошибка — ни в коем случае не президента...

— Но вы ведь уже все обсудили? — внимательно посмотрел на Уэбстера Тривейн. — Отклонение, я думаю, будет минимальным.

— Конечно! Да вы не беспокойтесь: то, что я скажу, пойдет вам только на пользу... Как вы, наверное, и предполагаете, президент причастен к настоящей политической войне. И он весьма искушенный боец, мистер Тривейн. Он хорошо знает, что из себя представляет и сенат, и Белый дом — вся та государственная машина, с которой вам придется столкнуться. У президента много друзей, но, вероятно, столько же и врагов. Понятно, что лично он в этих боях не участвует, у него хватает сил на стороне. И он хотел бы, чтобы вы знали об этих силах, о том, что они станут вашими союзниками...

— Весьма признателен.

— Есть и еще одна тонкость, мистер Тривейн... Вы не должны стараться сами выйти на президента. Вашим посредником, так сказать мостиком, буду я...

— Надеюсь, этого не потребуется!

— Хочу вас предупредить вот еще о чем. Никто не должен догадываться, что за вами стоит вся мощь президентской власти, хотя вы получите ее, как только она вам потребуется...

— Понятно... Спасибо, мистер Уэбстер.

— Надеюсь, вы понимаете, что не должны упоминать имени президента, — на всякий случай добавил Уэбстер, дабы у Тривейна не осталось ни малейших сомнений в отношении сказанного.

— Понятно.

— Ну и прекрасно. И если он завтра коснется этой темы, скажите ему, что мы уже все обговорили. Можете и сами сказать, что знаете о его предложении, что весьма признательны, ну и так далее.

Уэбстер допил виски и поднялся из-за стола.

— Бог мой! Еще нет половины одиннадцатого, а я скоро буду дома! Жена глазам своим не поверит! До завтра, мистер Тривейн!

С этими словами он пожал Тривейну руку и пошел к выходу.

— Всего доброго, мистер Уэбстер!

Сидя в кресле, Тривейн следил за тем, как Уэбстер, обходя столики, шел к выходу, полный какой-то особой энергии. «Эту энергию дает ему работа, именно она его держит», — подумал Тривейн. Он называл эту энергию синдромом приподнятого настроения, возможного только в этом городе. Все здесь — от реклам до умения жить — создавало такое настроение. Хотя, конечно, за ним всегда скрывался тайный страх потерпеть поражение. Правда, если ты в Вашингтоне, значит, на вершине. А если к тому же ты еще и в Белом доме, значит, ты на самой вершине.

Правда, работа на самой вершине забирает слишком много знаний и таланта. В обмен на приподнятое настроение...

Он посмотрел на часы. Спать еще рано, читать не хочется. Он решил поехать к себе и дозвониться до Филис. А уж потом можно будет поваляться с газетой или посмотреть что-нибудь по телевизору.

Он подписал чек и встал. Пощупал карман пальто, чтобы удостовериться, на месте ли ключ, вышел из коктейль-холла и пошел налево, к кабинам лифта.

По дороге, проходя мимо журнального киоска, заметил двоих мужчин в хорошо отутюженных, дорогих костюмах, которые явно за ним наблюдали. У лифта они встретились. Один из них вытащил из кармана маленькую черную карточку — удостоверение. Второй последовал его примеру.

— Мистер Тривейн?

— Да, это я.

— Специальная служба Белого дома, — мягко представился первый. — Не могли бы мы поговорить, ну, скажем, вон там?

Он указал на закуток между лифтами.

— Конечно...

Второй протянул Тривейну удостоверение.

— Взгляните, пожалуйста, мистер Тривейн, — предложил он. — Мне надо отойти на минуту...

Взглянув на фотографию и на лицо агента, Тривейн убедился, что удостоверение истинное, и кивнул, подтверждая это, и агент тут же удалился.

— В чем дело?

— Я хотел бы подождать, пока вернется мой коллега, сэр. Он вам все объяснит... Не хотите ли закурить?

— Нет, благодарю. Но все-таки объясните, что это значит?

— Сегодня вечером вас хочет видеть президент.

Глава 5

Коричневая машина спецслужбы стояла рядом с отелем. Водитель предупредительно открыл заднюю дверцу Тривейну, все сели, и машина, набрав скорость, рванула на юг, к Небраска-авеню.

— Мы едем не в Белый дом, — пояснил агент. — Президент сейчас в Джорджтауне...

Через несколько минут машина уже катила среди жилых кварталов по узкой дороге, вымощенной булыжником. Теперь они ехали на восток, в район, застроенный огромными домами — памятниками давно ушедшему доброму времени. Вскоре остановились у массивного кирпичного здания с множеством окон. Вдоль дома тянулся длинный ряд ухоженных деревьев. Один из агентов вышел из машины и сделал Тривейну знак следовать за ним. У входа в здание стояли двое в штатском. Узнав агента, переглянулись и вынули руки из карманов.

Человек, который первым заговорил с Тривейном в отеле, провел его через коридор к лифту. Войдя в кабину, захлопнул медную решетку и нажал на кнопку с цифрой четыре.

— Тесновато здесь, — удивленно сказал Тривейн.

— Посол говорил, что тут играют его внуки, когда к нему приезжают. Может, это детский лифт.

— Посол?

— Посол Хилл. Уильям Хилл... Это его дом... Уильям Хилл... Богатый промышленник с Восточного побережья, друг президента, посол по особым поручениям, герой войны, разменявший совсем недавно восьмой десяток. Большой Билли Хилл... Именно таким не совсем почтительным прозвищем наградил в свое время журнал «Тайм» этого рассудительного сдержанного человека с ровным, спокойным голосом.

Лифт остановился. Они вышли и снова двинулись по коридору, в конце которого стоял еще один агент в штатском. Завидев приближавшихся к нему людей, он быстро достал из кармана какой-то предмет, чуть побольше пачки сигарет, и несколько раз как бы перекрестил им Тривейна.

— Похоже на благословение, — сказал агент. — Не так ли? Можете считать, что вы его получили!

— Что это?

— Сканнер. Не обижайтесь, таковы инструкции... Идемте!

Человек с прибором распахнул перед ними двери, и они оказались в огромной библиотеке с высокими, до самого потолка шкафами, толстыми восточными коврами и массивной деревянной мебелью. Комната была освещена мягким, падающим под углом светом из шести ламп. В ней стояли несколько кожаных кресел и огромный стол красного дерева. За столом сидел Уильям Хилл, а справа от него, в кресле, — президент Соединенных Штатов.

— Господин президент, господин Хилл... господин Тривейн! — Агент спецслужбы повернулся и вышел, плотно закрыв за собою дверь.

Тривейн направился к президенту, который при его приближении встал со своего кресла, как, впрочем, и Хилл.

— Добрый вечер, господин президент! — поздоровался Тривейн, пожимая протянутую ему руку.

— Весьма признателен, мистер Тривейн, за то, что вы пришли к нам. Надеюсь, я не очень вас затруднил?

— Вовсе нет, сэр.

— Вы знаете мистера Хилла?

— Рад познакомиться. — Тривейн пожал руку послу.

— Сомневаюсь, чтобы в столь поздний час! — засмеялся тот, подходя к столу. — Позвольте предложить вам виски, Тривейн. Насколько мне известно, в конституции ничего не говорится о том, что необходимо воздерживаться от выпивки при встрече, назначенной после шести вечера!

— Что-то я не припомню параграфов, воспрещающих выпивку и до шести! — сказал президент.

— Уверен, что при желании какие-нибудь фразы в духе восемнадцатого века обнаружить можно! Так что вы будете пить, Тривейн?

Тривейн попросил виски, понимая, что подобным вступлением и президент, и хозяин дома старались дать ему время освоиться. Президент указал ему на кресло, а Хилл подал стакан со спиртным.

— Мы уже встречались с вами, мистер Тривейн. Если вы помните...

— Конечно, помню, господин президент! Это было четыре года назад...

— Да, именно так! Я тогда был сенатором, вы служили стране. Наслышан о вашем нашумевшем выступлении на конференции профсоюзов. Знаете ли вы, что тогдашний госсекретарь был весьма раздражен вашей деятельностью?

— Какие-то слухи до меня доходили, но сам он ничего мне не говорил.

— А как бы он, интересно, мог это сделать? — удивился Хилл. — Ведь вы справлялись с работой, и ему оставалось одно: не высовываться!

— Что было весьма забавным, — добавил президент.

— Мне казалось, что в то время это был единственный путь растопить лед, — сказал Тривейн.

— Это была прекрасная работа, прекрасная! — произнес президент, подаваясь вперед и глядя на Тривейна. — Когда же я говорил о том, что вы оказались в затруднительном положении, неожиданно получив приглашение на сегодня, я имел в виду, что завтра вам все равно придется ко мне приехать. Однако мне показалось крайне важным увидеть вас сегодня. Впрочем, не стоит попусту тратить время. Уверен, что вы жаждете вернуться в отель.

— Мне некуда спешить, сэр...

— Благодарю вас, весьма любезно с вашей стороны, — улыбнулся президент. — Как прошла встреча с Бобби Уэбстером?

— Прекрасно, сэр! По-моему, я все понял. Весьма ценю ваше предложение о помощи.

— Она вам понадобится... Наше сегодняшнее свидание зависело от Уэбстера. Как только вы расстались, он сразу мне позвонил, и мы поняли, что должны встретиться именно сегодня...

— О-о-о... Но почему?

— Вы сказали Уэбстеру, что не говорили о подкомитете ни с кем, кроме Болдвина... Так?

— Да, сэр. Фрэнк меня предупредил... Но поверьте, и без предупреждения я бы ни с кем не стал беседовать на эту тему! К тому же ничего еще не решено...

Президент Соединенных Штатов взглянул на Уильяма Хилла, а тот, в свою очередь, внимательно посмотрел на Тривейна. На мгновение повернувшись к президенту, Хилл снова сконцентрировал свое внимание на Тривейне.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Конечно!

— Может быть, ваша жена? Ведь вы ей сказали?

— Да, но дальше это не пошло, я абсолютно уверен! А почему вы спрашиваете?

— Дело в том, мистер Тривейн, — вступил в беседу президент, — что мы намеренно проговорились о том, что вы подходите для этой работы, как никто другой...

— До меня дошли слухи, господин президент...

— Этого мы и хотели... А известно ли вам, что в Комиссию по обороне входят девять профессионалов, которые являются не только лидерами в своих отраслях, но и самыми уважаемыми людьми в стране?

— Фрэнк Болдвин мне говорил...

— А он сказал о том, что им нужен человек, который не допустит утечки информации, сумеет хранить все решения в тайне?

— Нет, но это я понял сам.

— Хорошо... Далее. Неделю назад мы распространили другие слухи — одобренные, надо заметить, комиссией. Мы постарались, чтобы как можно больше людей знало о том, что вы категорически отказались от предложенного вам поста. Особое ударение делалось на том, что вы резко отвергли всю концепцию, считая ее агрессивной, и обвинили мою администрацию в том, что она применяет методы, свойственные полицейскому государству. Чтобы в это поверили, мы представили все как утечку секретной информации.

— И что же? — не скрывая возмущения, спросил Тривейн. Никто, даже сам президент, не имеет права приписывать ему подобные инсинуации!

— Очень скоро мы узнали о том, что вы не отказались, а, напротив, приняли предложение. Гражданская и военная разведки установили, что именно так считают и в некоторых влиятельных кругах. Наше опровержение просто игнорировали...

Президент замолчал. Молчал и Хилл. Видимо, они полагали, что их откровения должны подействовать на Тривейна. Так и произошло: Тривейн явно растерялся, не зная, как реагировать на то, что услышал.

— Значит, — произнес он наконец, — в мой «отказ» не верят... Впрочем, это неудивительно — для тех, кто меня знает. Во всяком случае, их должна была насторожить форма...

— Даже если об этом говорил сам президент? — спросил Уильям Хилл.

— И не только я, мистер Тривейн, но и все мои сотрудники! Кем бы ни были эти люди, они занимают высокое положение. Так просто их лжецами не назовешь. Особенно здесь.

Тривейн обвел обоих взглядом. Он начинал что-то понимать, хотя до полной ясности было еще далеко.

— Значит, — сказал он, — следовало создать атмосферу замешательства? И не важно, кто возглавит подкомитет?

— Нет, важно, мистер Тривейн! — ответил Хилл. — Мы прекрасно знаем, что за подкомитетом ведется наблюдение, и это понятно. Но нам неизвестно, насколько оно серьезно. Мы использовали ваше имя, а затем стали усиленно отрицать ваше согласие. Казалось бы, этого достаточно, чтобы переключить внимание на других кандидатов. Однако трюк не удался. Заинтересованные лица, серьезно озабоченные услышанным, принялись копать дальше и копали до тех пор, пока не узнали правды...

— Извини, Хилл, что я вмешиваюсь, — прервал посла президент, — но все сказанное означает, что возможность вашего назначения встревожила слишком многих и они сразу стали выяснять, кто вы и откуда. Им хотелось убедиться в вашем отказе, но выяснилось, что это не так, и слухи на сей счет распространились мгновенно. Думаю, они и сейчас готовятся...

— Господин президент, — ответил Тривейн, — я понимаю, что подкомитет заденет много крупных фигур, если станет работать как следует. И я сразу понял, что за мной будет наблюдать множество глаз.

— Наблюдать? — Хилл даже привстал со своего кресла. — Вы думаете, то, что будет происходить вокруг вас, уложится в простое понятие «наблюдать»? В таком случае знайте, что речь пойдет об огромных суммах, старых долгах и целой серии весьма опасных ситуаций, угрожающих самыми непредсказуемыми последствиями! Уверяю вас, так и произойдет!

— И мы хотим, — сказал президент, — чтобы вы знали об этом... Более того, хотим предупредить вас, мистер Тривейн, что слишком многие сейчас напуганы, и этим испугом они обязаны вам!

— Вы предлагаете мне, господин президент, — Тривейн медленно поставил стакан с виски на столик, стоявший рядом с его креслом, — пересмотреть мое отношение к назначению?

— Ни одной минуты! Ведь вас рекомендовал Фрэнк Болдвин, так что вряд ли вы относитесь к людям, которых можно запугать! И еще: ваше назначение ни в коей мере не какая-то дежурная акция, цель которой — остудить слишком горячие головы с помощью известного на всю страну предпринимателя. Отнюдь нет! Мы хотим видеть в первую очередь результаты. И я просто обязан предупредить вас о той грязи, с которой вам придется иметь дело, став председателем.

— Мне кажется, я для этого достаточно подготовлен.

— Так ли, Тривейн? — воскликнул Хилл, снова вставая с кресла. — Вы действительно так считаете?

— Да, мистер Хилл! Я довольно долго думал над всем этим, советовался с женой, а она весьма благоразумная женщина... И я далек от иллюзий, что это популистское назначение...

— Хорошо, — сказал президент. — Необходимо, чтобы вы поняли это.

Хилл встал и взял с бювара коричневую папку с металлическими застежками, необычайно толстую.

— Мы можем поговорить сейчас кое о чем другом? — спросил он.

— Да, конечно, — ответил Тривейн.

Он чувствовал на себе пристальный взгляд президента, но когда к нему повернулся, тот быстро перевел взор на посла. Не очень-то приятно.

— Это ваше досье, мистер Тривейн, — нарушил неловкое молчание Хилл, указывая на папку, которую как бы взвешивал в руке. — Чертовски тяжелая! Вы не находите?

— Толще, чем я думал... Сомневаюсь, чтобы содержимое было особенно интересным...

— Почему же? — улыбнулся президент.

— Потому что моя жизнь не богата событиями, поражающими воображение...

— Мне кажется, история любого человека, который к сорока годам достиг такого богатства, всегда представляет интерес, — сказал Хилл. — Одна из причин толщины этой папки в том, что я запрашивал дополнительную информацию. Замечательный документ! Правда, кое-что в ней неясно... Не могли бы вы, мистер Тривейн, помочь мне разобраться в некоторых деталях?

— Конечно.

— Вы покинули факультет права в Йеле за шесть месяцев до получения степени и более не пытались ни вернуться на факультет, ни заняться юридической практикой. И все же ваше положение не пошатнулось. Руководство университета уговаривало вас остаться, но безуспешно... Все это довольно странно...

— Ни в коей мере, мистер Хилл. К тому времени вместе с мужем сестры мы уже начали работать в нашей первой компании в Меридене, штат Коннектикут. Ни на что другое не хватало времени...

— А вашей семье не было тяжело обучать вас?

— Я получал стипендию... Неужели этого нет в досье?

— Я имею в виду налоги, мистер Тривейн.

— А-а-а... Понимаю, куда вы клоните. Не следует придавать этому такое значение! Да, действительно, в пятьдесят втором году мой отец объявил себя банкротом.

— При неясных обстоятельствах, полагаю. Вас не затруднит просветить нас на сей счет, мистер Тривейн? — спросил президент Соединенных Штатов.

— Конечно, нет. — Тривейн спокойно выдержал их взгляды. — Отец потратил тридцать лет на то, чтобы построить небольшой завод по производству шерстяной ткани в Хэнкоке, маленьком городишке неподалеку от Бостона, штат Массачусетс. Товар его был довольно высокого качества, и компаньоны из Нью-Йорка потребовали, чтобы на нем стоял фирменный знак. Они стали спонсорами фабрики, пообещав отцу сохранить за ним место управляющего до конца его дней. А потом обманули: присвоили его фирменный знак, закрыли фабрику и укатили на Юг, где дешевые рынки. Отец решил снова использовать старый фирменный знак — что было незаконно, — снова открыл фабрику и разорился...

— Грустная история, — спокойно сказал президент. — А ваш отец не пробовал обратиться в суд? Чтобы заставить компанию возместить убытки: ведь она не выполнила свои обязательства.

— Так ведь не было невыполнения каких бы там ни было обязательств. Отец ничего не смог подтвердить документально! С точки зрения права, он был обречен!

— Понятно, — сказал президент. — Тяжелый удар для вашей семьи, должно быть.

— И для города тоже, господин президент, — добавил Хилл. — Статистика...

— Это было тяжелое время, но оно прошло... — сказал Тривейн.

Да, время было тяжелым. Эндрю прекрасно помнил ярость, крушение... Разъяренный и сбитый с толку отец пытался что-то доказать молчаливым людям, а те лишь улыбались и показывали ему какие-то параграфы и подписи.

— Поэтому вы и оставили юридический факультет? — спросил Уильям Хилл. — Эти два события совпадают по времени... К тому же оставалось всего шесть месяцев до окончания университета, и вам предложили финансовую помощь...

Тривейн взглянул на старого посла с невольным уважением. Он начинал постигать жесткую логику его вопросов.

— В какой-то степени вы правы, — ответил он. — Но были и другие соображения. Мне казалось по молодости лет, что существуют более важные приоритеты...

— А может быть, мистер Тривейн, — мягко предположил Хилл, — уже в то время у вас появилась какая-то определенная цель?

— Почему вы не спросите прямо о том, что хотите услышать, мистер Хилл? Вам не кажется, что мы напрасно отнимаем время у президента?

Президент не проронил ни слова, продолжая изучать Тривейна, как врач — пациента.

— Что ж, пусть будет так, — согласился Хилл, закрытая папку и постукивая по ней стариковскими пальцами. — Я прочитал ваше досье раз двадцать, благо оно находится у меня уже около месяца. И все-таки повторю вам то, о чем уже говорил в начале беседы: мне нужны дополнительные сведения. Сначала меня просто разбирало любопытство: побольше узнать о везучем молодом человеке, поскольку Фрэнк Болдвин убежден в том, что этот человек — единственная достойная кандидатура на пост председателя подкомитета. Но потом появились и другие причины. Следует выяснить, почему реакция на возможное назначение Тривейна оказалась такой, я бы сказал, враждебной. Причем, враждебность эта скорее угадывалась, никаких особых высказывании или действий не было...

— Я бы назвал эту враждебность вопиющим безмолвием! — заметил президент.

— Согласен, — кивнул Хилл. — Ответ должен был находиться здесь, — он снова постучал пальцами по досье, — но сначала я не смог найти его. Однако потом, разложив все по временным полочкам, вернувшись к марту пятьдесят второго года, я понял, в чем дело. В тот год вы совершили свой первый, казалось бы, лишенный всякого смысла поступок, вставили, так сказать, капсюль в гранату...

И посол Хилл принялся нудно, пункт за пунктом, излагать свои умозаключения. А Тривейн слушал его и думал о том, действительно ли старику удалось во всем разобраться. Да, у него тогда была только одна цель: делать деньги, чтобы раз и навсегда избавить себя от случайностей. Он не хотел повторить печальный опыт отца, свидетелем чему был во время слушания дела в бостонском суде. Да, конечно, наблюдая за процессом, Эндрю тогда пришел в ярость. Но главное было в другом: в пустой трате ресурсов, не важно каких — финансовых, физических или умственных. Вот что было подлинным злом!

Он видел, как мешали отцу претворить в жизнь задуманное, как искажали все, что он делал. И что в результате? Бедность, а вместе с ней прекращение всякой деятельности. Фантазии стали для отца реальностью, желание защитить себя — своего рода манией. Больное воображение рисовало искаженные образы, некогда энергичный, гордый, полный любви к людям, преуспевающий человек превратился в ничтожество. А дальше... Бессмысленное, исполненное жалости к самому себе существование, движущей силой которого стала ненависть...

Когда-то энергичный, полный любви к людям человек превратился в некоего чудика из-за того, что существование потеряло для него смысл. В марте пятьдесят второго, с последним ударом судейского молотка, отец Тривейна понял, что отныне ему запрещено заниматься бизнесом. Таким образом, суд фактически оправдал жуликов, а все наилучшие стремления и надежды Тривейна-старшего были похоронены навсегда.

Отец превратился в настоящего импотента, растерянного евнуха, который пытался что-то еще доказать. Но срывающийся голос даже отдаленно не напоминал мужской.

А сын его потерял интерес к юриспруденции, а тут как раз некий Дуглас Пейс предложил ему открыть собственное дело. Разочарование и вновь обретенная надежда совпали во времени, и это совпадение оказалось счастливым еще и потому, что младшая сестра Пейса стала впоследствии миссис Тривейн. Однако словам Эндрю мало кто верил. Почему-то предпочитали искать глубже, объясняя его уход из университета неким эмоциональным взрывом, чуть ли не бунтом... Какая чепуха!

Что там говорить, Дуглас Пейс удачно выбрал момент. Это был превосходный, сосредоточенный на себе самом инженер-электронщик, который работал в Хартфорде в «Пратт энд Уитни». Дуглас, крайне стеснительный, чувствовал себя счастливым только в своей лаборатории в Хартфорде. Правда, у этого стеснительного парня была такая особенность: он всегда считал, что он прав, а все другие заблуждаются. В данный момент под другими Дуглас подразумевал своих хозяев, которые наотрез отказались вкладывать деньги в разработку и производство сфероидных дисков. Пейс же был убежден, что именно эти диски — важнейший компонент развивающейся техники. Как выяснилось, он и в самом деле обогнал свое время, правда, лишь на тридцать один месяц.

Их первая «фабрика» разместилась в части заброшенного склада в Меридене. Первый станок, уже сменивший двоих хозяев, они купили у разорившейся фирмы, которая срочно продавала имущество. Ну, а свою деятельность начали с выполнения заказов по производству дисков для реактивных самолетов. Заказчиками выступали фирмы, связанные с Пентагоном, включая, кстати сказать, и «Пратт энд Уитни».

Поскольку их основной заказ был не очень большим, они заключили несколько контрактов с военными организациями, для чего пришлось купить еще два станка и арендовать уже весь склад. Через два года выяснилось, что реактивные самолеты на авиалиниях — это весьма выгодно: будущее за ними! В конце пятидесятых новые грандиозные планы потребовали новых самолетов, и знания, ранее применявшиеся лишь при строительстве военных машин, пригодились и для гражданских нужд. Так что идеи Дугласа, который уже далеко ушел в своих разработках сфероидных дисков, пришлись весьма кстати.

Подъем был крут, и очень скоро Дуглас и Эндрю стали владельцами десяти заводов, которые работали в три смены целых пять лет.

И вот тогда-то Эндрю открыл в себе совершенно новое качество: он, оказывается, умеет продать товар, недаром ему часто говорили об этом. Нет, он вовсе не спекулировал на рынках, где их товары пользовались большим спросом. Его таланты были совсем иного рода: он оказался прирожденным администратором, обладая потрясающей способностью в считанные часы привлечь к работе талантливых специалистов, из-за отсутствия которых другие фирмы так часто несли убытки. Одаренные люди верили в Тривейна, а он, мгновенно оценивая их, выискивая их слабости, умело играл на этом. С его редким талантом создавать в коллективе творческую атмосферу, он умел создать мощные стимулы для хорошей работы, находил, если надо, общий язык с профсоюзами. Контракты Тривейн подписывал лишь после того, как выяснял, что они повлекут за собой рост денежного и торгового оборота в Нью-Хейвене, особенно оговаривая те пункты, в которых шла речь о плате по конечному результату. Его называли «прогрессивным», но он хорошо знал, что этот термин не отражает истины. Он никогда не скрывал, что защищает собственные интересы, проповедуя теорию просвещенного эгоизма.

Что ж, его теория оправдалась, со временем Тривейн доказал это.

Но самой удивительной, необъяснимой способностью, обнаруженной Тривейном в самом себе, оказалось умение помнить пункты и нюансы всех договоров, что позволяло ему обходиться без каких-либо записей. Иногда он заводил разговор о том, что, возможно, обладает абсолютной памятью, но Филис легко опровергала подобные утверждения, приводя в качестве неопровержимого доказательства тот факт, что день своего рождения он не помнил. Жена напомнила ему и о том, что он никогда не шел на переговоры без предварительного, изматывающего, детального анализа дела. Она мягко замечала, что причина тому кроется в подсознании: в страхе повторить судьбу отца.

Со временем росло количество авиалиний и денежные обороты, да и вся производственная сеть, распространившаяся по Атлантическому побережью. Компаньоны понимали, что достигли всего, о чем мечталось. Но в ночь на четвертое октября пятьдесят седьмого года мир был потрясен известием о том, что Москва запустила первый космический спутник. Стало вдруг ясным: старой эре приходит конец, начинается новая...

Страну охватила лихорадка. Коренным образом изменилась вся система индустриальных и политических приоритетов: ведь Соединенные Штаты Америки неожиданно были оттеснены на второе место! Гордость самого изобретательного в мире народа оказалась задетой, а сам он поставлен в тупик. Требовалось восстановить статус-кво, причем любой ценой.

В тот вечер, когда было получено известие о запуске спутника, Дуглас Пейс приехал к Эндрю домой, в Нью-Хейвен, и Филис до четырех утра варила для них кофе. Результатом этого ночного бдения явилось решение о том, что уверенно стоящая на ногах «Пейс — Тривейн компани» должна стать главным подрядчиком для управления по исследованию космического пространства НАСА и поставлять сфероидные диски, способные обеспечить запуск ракет. Речь шла о мощном двигателе с тягой в шестьсот тысяч фунтов. А потом они вообще решили переключиться на работу с космосом. Конечно, они могли бы продолжать выгодное сотрудничество и с авиалиниями, но вместо этого принялись оснащать свои фабрики новой техникой для космической промышленности. Оба понимали, что в конце шестидесятых появятся новые летательные аппараты. И хотя риск был велик, Пейс и Тривейн с их великолепными природными данными пошли на него...

— В конце концов, — снова заговорил Хилл, — я обнаружил в этом в высшей степени замечательном документе, мистер Тривейн, то, что нас с президентом как раз интересовало. Вернемся к пятьдесят второму году...

«Бог ты мой! Они докопались до этого, Филис! Докопались до той самой „игры“, как ты ее называла, которую ненавидела, считая, что она марает меня. А началось все с того грязного маленького ублюдка, с того щеголя флейтиста. Да, все началось с Алена...»

— Ваша компания, — продолжал Большой Билли Хилл, — сделала смелый шаг. Без каких бы то ни было гарантий вы переориентировали семьдесят процентов ваших фабрик и почти все ваши лаборатории на неизведанный рынок. Понятно, что вы понимали, какая складывается обстановка...

— Относительно рынка мы никогда не сомневались, — сказал Тривейн. — Мы лишь оценивали спрос...

— Понятно. Как ясно и то, что это вам удалось. И пока другие еще только раскачивались, вы уже готовились выпускать продукцию!

— Я бы хотел заметить, уважаемый господин посол, — сказал Тривейн, — что все это было не так-то просто! Два года все только и делали, что болтали, а деньги не вкладывали. Если бы так продолжалось еще месяцев шесть, мы бы разорились. Но мы продолжали работать.

— Вам требовались контракты с НАСА, — произнес президент. — Без них вы бы оказались на весьма зыбкой почве: ведь до полной конверсии было еще далеко...

— Это правда. Мы рассчитывали, что у нас останется время на подготовку... К тому же в те дни никто не мог конкурировать с нами, именно мы держали банк.

— Но ваши идеи о конверсии не были тайной для других промышленников, не так ли? — спросил Хилл.

— Это невозможно скрыть...

— Но вы рисковали! — изумился Хилл.

— В какой-то степени... Правда, мы представляли собою частную компанию и старались не распространяться о своем финансовом положении.

— Однако его всегда легко выяснить, — снова воскликнул Хилл.

— Конечно.

Хилл вытащил из досье лежавшую на самом верху бумагу и протянул Тривейну.

— Помните это письмо? Оно написано министру обороны, а копии отправлены в Комитет по ассигнованиям сената и в Комиссию палаты представителей по делам вооруженных сил. Датировано апрелем тысяча девятьсот пятьдесят девятого года...

— Да. Я был тогда так взбешен!

— В письме вы категорически утверждаете, что «Пейс — Тривейн компани» — частное предприятие и не входит ни в какие ассоциации...

— Да, так...

— Но в приватной беседе вы сказали, что с вами ищут контакта те, кто мог бы обеспечить вам контракты с НАСА!

— Да... Я был растерян... И наши возможности были ограничены...

Откинувшись в кресле, посол Хилл улыбнулся.

— Это письмо — всего-навсего стратегический ход, не так ли? И надо сказать, оно подействовало и обеспечило вас работой!

— Мне просто представилась возможность...

— И тем не менее вы, несмотря на свою декларированную независимость, шесть лет, — а «Пейс — Тривейн компани» стала в те годы признанным лидером в этой области промышленности, — активно искали сотрудничества с нужными вам людьми...

«Ты помнишь, Фил, как, вы с Дугом тогда разъярились? Вы ничего не могли понять...»

— Мне необходимо было добиться некоторых преимуществ.

— Конечно! Ведь вы были настроены так серьезно!

— У вас есть основания сомневаться в моих намерениях?

«Бог мой, Фил! Это же было так серьезно! Я был так встревожен, так молод и зол!»

— Я пришел к такому выводу, мистер Тривейн, — продолжал Хилл, — как, думаю, и все остальные: вы нарочно заявили о том, что вас интересуют предложения по слиянию с другими предприятиями. За три года вы провели одну за другой весьма успешные встречи с почти семьюдесятью подрядчиками, связанными с обороной. Отчеты о некоторых из встреч попали в газеты. — Хилл вытащил из папки кучу газетных вырезок. — Надо сказать, что список подрядчиков выглядит весьма внушительно...

— Да, мы многим предлагали... «Мы должны лишь предложить. Фил, и больше ничего... Никогда ничего...»

— Но в своих намерениях, — продолжал Хилл, — вы зашли так далеко, что с некоторыми даже заключили пробные соглашения... А ведь Нью-йоркскую биржу тогда лихорадило!

— Мои счета подтвердят, что я не выходил на рынок...

— По какой же, позвольте вас спросить, причине? — спросил президент.

— Была причина, — ответил Тривейн.

— А почему ни один из договоров о намерениях не был оформлен надлежащим образом? Впрочем, это касается и ваших встреч с представителями фирм...

— Передо мной стояли непреодолимые преграды.

«И в первую очередь люди, те самые манипуляторы...»

— Могу ли я предположить, мистер Тривейн, что на самом деле вы не собирались ни с кем заключать договоры?

— Можете, господин посол.

— Значит, можно также предположить, что подобным образом вы получили исчерпывающую информацию о проводимых этими подрядчиками финансовых операциях и затратах на оборону? Такое предположение не будет, так сказать, несколько вольным?

— Не будет. Но все это было в прошлом, около десяти лет начал...

— Тот самый короткий период времени, когда вы говорили о корпоративной политике, — вступил в разговор президент. — Но ведь большинство из тех подрядчиков остаются на своих местах и по сей день...

— Возможно...

Уильям Хилл встал с кресла, сделал несколько шагов к столу из красного дерева и, добродушно глядя сверху вниз на Тривейна, спросил:

— Похоже, в те дни вы заклинали демонов? Я не ошибаюсь?

Встретившись глазами с Хиллом, Тривейн почувствовал себя совершенно беспомощным и, улыбнувшись вымученной улыбкой, признавая свое поражение, произнес:

— Не ошибаетесь.

— Таким образом, вы отомстили тем, кто разорил вашего отца... В марте пятьдесят второго...

— Я был еще мальчишкой... Бессмысленная, глупая месть...

"Помнишь, Фил, как ты сказала: «Оставайся самим собой. Это не ты, Энди. Остановись!»

— Ну, — Хилл обошел стол и остановился между президентом и Тривейном, — по-моему, достаточно... Вы заставили целую группу влиятельных людей создавать концессии, терять время и защищаться. И все это вы проделали в ваши тридцать с небольшим: держали у них перед носом морковку, а они считали это чем-то серьезным. Что ж, более чем достаточно... Но почему вы вдруг остановились? Если моя информация верна, то вы ведь тогда процветали, нет ничего удивительного в том, что вы оказались среди самых богатых людей в мире. Вам удалось разорить тех, кого вы считали своими врагами, особенно на рынке... Так почему вы остановились?

— Я пришел к вере в Бога, — ответил Тривейн.

— Так бывает, — снова вступил в разговор президент, — мне говорили...

— Это пришло ко мне... с помощью жены... Ну, а то, что случилось в марте пятьдесят второго, было той же пустой тратой времени, о которой я уже говорил. Я находился от этих людей по другую сторону, но пустота была одинакова... Это все, господин президент и господин посол, — все, что я могу сказать... Искренне хотел бы надеяться, что вы меня поняли...

Тривейн улыбнулся самой лучшей своей улыбкой: он говорил искренне. Хилл кивнул и уселся в кресло, а президент поднял стакан с виски.

— Мы получили ответы на все наши вопросы, — сказал он, — которые, как отметил посол, нас интересовали. И я хочу вас заверить в том, что мы не сомневаемся в вашей порядочности, в которой, кстати, не сомневались никогда.

— Того, кто оставляет собственную фирму, чтобы взяться за неблагодарную государственную работу, — рассмеялся Хилл, — да еще при этом взваливает на себя благотворительный фонд, можно назвать Цезарем финансового мира!

— Благодарю вас.

Наклонившись вперед, президент посмотрел Тривейну прямо в глаза.

— Вы даже не представляете себе, мистер Тривейн, какое огромное значение мы придаем этой работе! Но я советую вам все-таки держать дистанцию с теми, кого вы встретите на вашем пути. Столкновение финансов и политики всегда имеет отпечаток нечистоплотности, когда же об этом начинают говорить, ситуация усугубляется... Иными словами, если вы примете наше предложение, мистер Тривейн, обратного пути для вас уже не будет.

Тривейн прекрасно понимал, что президент дает ему последний шанс. Но он уже принял решение — и не сейчас, а лишь только возникли первые слухи о его назначении. Да, он именно тот, кто сделает эту работу. И он хочет ее сделать! Причин более чем достаточно. Одна из них — память о зале суда в Бостоне...

— Я согласен, господин президент, — сказал Тривейн. — Я берусь.

— Верю в вас, мистер Тривейн!

Глава 6

Нельзя сказать, чтобы Филис часто испытывала раздражение по отношению к мужу. Правда, порой он казался слишком уж беззаботным, но Филис объясняла это его огромной занятостью, а вовсе не равнодушием к окружающим. Скептически настроенный ко всякого рода тонкостям, сам он тем не менее являлся довольно тонкой натурой: резким, но в то же время обходительным. Иногда, правда, он бывал резок и с ней, но всегда справедлив. К тому же он всегда приходил ей на помощь, когда она больше всего в нем нуждалась. Особенно в те ужасные годы...

Но сегодня вечером Филис была недовольна: Эндрю опаздывал на встречу, которую сам же назначил ей в половине восьмого в Палм-Корте, в отеле «Плаза». Никаких причин опаздывать у него не было, во всяком случае, он ее об этом не предупреждал.

Пробило уже четверть девятого, и Филис терялась в догадках: что же произошло? Ни звонка, ни предупреждения. Она была голодна как черт, кроме всего прочего, на этот вечер у нее была запланирована масса дел. Дети уже целую неделю ходили в свои респектабельные школы: Памела — к мисс Портер, а Стив — в Хейверфорд. Мужья, конечно, не понимают, что этому предшествует. А ведь отправляя детей из дому на целых три месяца, приходится принимать решения, мало в чем уступающие решениям бизнесменов. Вот и сегодня она собиралась кое-что в этом плане сделать. Кроме того, ей нужно подготовиться к лекции. Вместо этого ей пришлось тащиться в Нью-Йорк!

А теперь она сидит здесь и ждет!

Сто раз она собиралась поговорить с Энди о том, что ему нужен шофер. Она ненавидела этот проклятый «линкольн», хотя идея нанять шофера была не менее ненавистна. Но Энди не позволял ей ездить в Нью-Йорк на маленькой машине, приводя в доказательство неопровержимую статистику дорожных происшествий, из которой явствовало, что маленькие машины попадают в аварию чаще.

О-о-о, к черту, к черту, к черту! Где же он? Двадцать минут девятого. Это уже просто оскорбительно!

Она заказала второй бокал вермута и почти допила его. Этот безобидный, можно сказать, женский напиток было приятно потягивать маленькими глотками, что Филис и делала. Ей льстило, что мужчины, проходившие мимо ее столика, бросали на нее восхищенные взгляды. Не беда, что ей уже сорок два, вот-вот стукнет сорок три и у нее двое детей! Нужно обязательно сказать об этом Энди. Он, наверное, рассмеется и скажет что-нибудь вроде того, что недаром же он на ней женился: она не какая-то там замарашка...

Мысли ее обращены были в прошлое. Она вдруг подумала, что ей повезло и в сексе. Энди был страстным и разборчивым любовником, им было хорошо в постели. Как это сказал Теннесси Уильямс? Это был Уильямс? Да, должно быть... Одна из его ранних пьес об итальянцах... Там один сицилианец сказал: «Если все в порядке в постели, то все в порядке и в браке!» Что-то вроде этого.

Ей нравился Теннесси Уильямс. Он был и поэтом и драматургом. Возможно, больше поэтом.

И вдруг Филис почувствовала страшную слабость. Весь Палм-Корт закружился у нее перед глазами.

Откуда-то сверху доносились чьи-то встревоженные голоса:

— Мадам, мадам! Вам плохо? Мадам! Принесите скорее соли!

Потом раздались совсем другие слова, смысл которых ускользал от нее, потому что Филис утратила всякое чувство реальности. Что-то твердое ударило ее по лицу, и она догадалась, что это мраморный пол, значит, она упала. Вокруг становилось все темнее и темнее.

— Я сам позабочусь о ней! — сказал чей-то голос. — Это моя жена. Наша комната наверху. Дай мне руку! Вот так, хорошо.

Но это не был голос ее мужа.

* * *

Эндрю Тривейн был взбешен. Такси, которое он поймал рядом со своим офисом в Дэнфорте, врезалось в кузов идущего впереди «шевроле», и полиция не отпускала его, пока не были оформлены все бумаги. Ожидание казалось бесконечным. Он говорил полицейскому, что спешит, но в ответ услышал, что если уж пассажир «шевроле» ждет «скорой помощи», то ему-то, как говорится, сам Бог велел.

Тривейн дважды ходил на угол звонить жене в отель «Плаза», но оба раза, когда он называл фамилию Филис, ему отвечали, что ее нет в Палм-Корте. Может, она опоздала, попав в пробку, когда ехала из Коннектикута, может, не нашла его, расстроилась и не стала ждать? Черт бы побрал эту аварию! К черту, к черту!

Наконец без пятнадцати девять полицейские его отпустили, получив от него объяснение, позволили следовать дальше.

Пока он ловил другую машину, он вдруг подумал, что когда вторично звонил в «Плазу», метрдотель узнал его голос. Во всяком случае, его ответ на просьбу подозвать к телефону жену последовал намного быстрее, чем в первый раз. Может быть, ему показалось? В ярости он становился особенно нетерпелив, он знал это.

Но если так, то почему отрезок времени между вопросом и ответом не показался ему слишком длинным? Скорее коротким.

* * *

— Да, сэр, да, сэр, это была она, вон за тем столиком!

— Так где же тогда она?

— Ее забрал муж, они поднялись в свой номер.

— Послушайте, вы, болван, ее муж — это я! Рассказывайте все мне!

Разъяренный Тривейн схватил официанта за воротник.

— Пожалуйста, сэр! — вскрикнул официант, и все сидевшие в Палм-Корте повернулись на громкие голоса: голос Тривейна заглушил даже квартет скрипачей.

Два детектива Плазы оттащили его от перепуганного официанта.

— Он сказал, что они пошли наверх! — Тривейн стряхнул с себя их руки и кинулся к стойке.

Один из полицейских поспешил за ним. И тут совершенно неожиданно для себя Тривейн сделал то, чего, как он думал, никогда бы не смог сделать: дал ему по шее. Полицейский упал, а его напарник выхватил пистолет.

В тот же момент перепуганный портье истерически закричал:

— Это здесь, мистер Тривейн! Миссис Тривейн в номере 5Н и I! Его сняли сегодня после обеда!

Не обращая внимания на окружающих, Тривейн кинулся к двери с надписью «Лестница» и помчался вверх по ступенькам. Он чувствовал, что детективы бежали за ним, он слышал их приказы остановиться, но и не думал им подчиняться. Скорее, скорей найти этот номер в отеле «Плаза»: 5Н и I!

Всем своим весом толкнув дверь, Тривейн вбежал в коридор, покрытый тонким ковром — свидетельство былой роскоши, — и принялся рассматривать таблички на дверях: 5А, потом 5В, затем 5С и D. Повернув за угол, он наконец увидел номер 5Н и I.

Дверь была заперта, и он ударил в нее всем телом. Дверь едва поддалась. Тогда Тривейн принялся молотить по двери ногами. Она трещала, но не поддавалась.

— Проваливай отсюда, сукин сын! — услышал он голос одного из полицейских, средних лет. — Или я пристрелю тебя!

— Не хватит духу! Здесь моя жена!

Ярость Тривейна возымела действие. Детектив посмотрел на оскорбленного мужа и присоединился к его атаке на дверь, наподдав по двери ботинком. Дверь в конце концов поддалась и, слетев с верхней петли, рухнула на камин внутри комнаты. Тривейн вместе с детективом ворвался внутрь.

Представшая их взорам картина не удивила детектива отеля: подобное он видел уже много раз. Прислонившись к двери, он наблюдал за Тривейном, стараясь понять, было ли тут насилие.

Филис Тривейн, совершенно обнаженная, лежала на кровати, на белых простынях, рядом с которой в беспорядке валялась одежда. На ночном столике слева стояла бутылка «Драмбуи» и два наполненных до половины стакана.

На ее груди виднелись следы поцелуев, а сверху вниз от ключиц к соскам были нарисованы два фаллоса.

«Похоже, тут неплохо повеселились», — решил полицейский и возблагодарил Бога за то, что тот, третий, успел покинуть комнату. Ну, и дурак же он был бы, если бы не сделал этого.

* * *

Филис Тривейн, закутанная в махровую простыню, сидела в постели с чашкой кофе. Врач только что закончил осмотр и вместе с Тривейном вышел в другую комнату.

— Мне кажется, вашей жене дали огромную дозу снотворного, мистер Тривейн. Но никаких побочных эффектов не будет. Возможно, заболит голова, расстроится желудок...

— Ее... ее изнасиловали?

— Трудно сказать без более тщательного осмотра... Во всяком случае, следы борьбы налицо. Впрочем, не думаю, что насильник добился своего... А попытка, вернее всего, была, мне бы не хотелось ничего от вас скрывать...

— И она о ней знает? Об этой... попытке?

— Простите, но тут может ответить только она.

— Благодарю вас, доктор!

Проводив врача, Тривейн вернулся к жене и, опустившись на колени рядом с кроватью, взял ее за руку.

— Ну, старушка, ты меня слышишь?

— Энди? — спокойно проговорила Филис, но в глазах ее он увидел страх, которого никогда прежде не видел. — Кто-то пытался меня изнасиловать... Это я хорошо помню...

— Я рад, что ты помнишь... — сказал он. — Ему это не удалось.

— Не думаю... Но почему, Энди, скажи, почему?

— Не знаю. Фил, но я постараюсь выяснить.

— Где ты был?

— Дорожная авария. По крайней мере, я так думал, хотя теперь не уверен.

— Что же нам делать?

— Не нам, Фил, а мне. Я должен кое с кем встретиться в Вашингтоне... Я не желаю иметь с ними никаких дел!

— Не понимаю...

Я тоже еще не все понимаю, Фил, но думаю, что связь здесь все-таки есть...

* * *

— Президент сейчас в Кэмп-Дэвиде, мистер Тривейн. Неудобно беспокоить его, извините. А что случилось?

Тривейн рассказал Роберту Уэбстеру о том, что произошло с женой. От изумления и растерянности помощник президента в первый момент не нашелся, что и сказать.

— Вы меня слышите?

— Да... Слышу... Ужасно...

— И это все, что вы можете сказать? Вы знаете, что на той неделе сказали мне президент и Хилл?

— Да-да, мы с ним говорили...

— Все это связано одно с другим, не так ли? И я имею право знать, почему такое случилось!

— Но мне нечего вам ответить... Думаю, что президенту — тоже. Где вы сейчас — в «Плазе»? Я вам перезвоню через несколько минут!

Он действительно сразу перезвонил. Тривейн, нетерпеливо схватив трубку, высказал не стесняясь все, что считал нужным.

Пусть все катятся к черту! Ему наплевать на то, что завтра в два тридцать сенатские слушания! Он всех их пошлет к чертям собачьим! Филис не является частью сделки! Назначение касается только его, но ни в коей мере не его семьи! Завтра он отделает всех этих сенатских ублюдков так, как еще никто их не отделывал. А затем соберет пресс-конференцию и объявит на всю эту чертову страну, какие свиньи обосновались в Вашингтоне! Именно так он и сделает, не будь он Эндрю Тривейн!

Он швырнул трубку на рычаг и подошел к кровати. Филис спала. Он опустился в стоявшее рядом кресло и погладил ее по волосам. Она слегка шевельнулась во сне, открыла и тут же снова закрыла глаза. Ей немало пришлось натерпеться, а тут еще новые испытания!

Снова зазвонил телефон. Со страхом и яростью Тривейн подошел к аппарату.

— Тривейн? Говорит президент! Мне только что все рассказали. Как чувствует себя ваша жена?

— Она спит, сэр... — ответил Тривейн, удивляясь самому себе: даже сейчас, в полном смятении чувств, он все же добавил «сэр».

— Боже, мой мальчик! — продолжал президент. — У меня просто нет слов! Что я могу сказать вам? Что сделать?

— Освободите меня, господин президент, от данного слова, пожалуйста... Если вы не сделаете этого, я найду, что заявить на завтрашних слушаниях... Да и не только там...

— Конечно, Эндрю, разумеется! — Президент Соединенных Штатов Америки помолчал секунду и добавил: — С ней все в порядке? Ваша жена в порядке?

— Да, сэр... Это было самое настоящее нападение, уверен. — Тривейн с трудом сдерживал дыхание. — Такая грязь... — Он боялся слов, которые могли сорваться у него с языка.

— Выслушайте меня, Тривейн. Послушайте, Эндрю! Возможно, вы никогда не простите мне того, что я вам сейчас собираюсь сказать, и все-таки... Если вы твердо решили уходить, то я не буду препятствовать. Но подумайте, хорошо подумайте! Я бывал в тяжелых ситуациях сотни раз, однако никогда не принимал решения сгоряча! Вся страна знает, что мы выбрали вас. Завтрашние слушания — всего лишь формальность. И если завтра в сенате вы скажете то, что хотите, то причините вашей жене новую боль! Неужели вы в самом деле не понимаете? Ведь они именно этого и хотят!

Тривейн глубоко вздохнул.

— Я вовсе не собираюсь причинять боль своей жене и не допущу, чтобы кто-то из вас лез в наши дела! Я не нуждаюсь в вас, господин президент. Надеюсь, я ясно выразился?

— Да, конечно, и я полностью согласен с вами. Но дело в том, что я нуждаюсь в вас. И я предупреждал вас, что возможна всякая мерзость...

«Всякая мерзость!» Какие ужасные слова!

— Именно мерзость! — свирепо прорычал Тривейн в трубку.

— Вам следует подумать о том, что случилось, — продолжал президент, словно не замечая грубость Тривейна. — Если такое произошло с вами, с одним из самых уважаемых людей в стране, то представьте, что может произойти с другими. Не мы ли должны положить этому конец? Не нам ли именно этим и заниматься?

— Никто меня никуда не выбирал. И я никому ничем не обязан! Вы, черт побери, прекрасно знаете! Не желаю я ни с кем иметь дела!

— Но вы же знаете, что это невозможно, — сказал президент. — Не надо мне сейчас отвечать. Подумайте, посоветуйтесь с женой. Я могу отложить слушания на несколько дней под предлогом вашей болезни.

— Мне уже ничего не нужно, господин президент, я не принесу вам никакой пользы...

— И все-таки прошу вас подумать... Дайте мне несколько часов. Вся моя команда просит вас об этом. И сейчас я обращаюсь к вам не как президент, а просто как человек! Я прошу вас остаться! Курки взведены, и пути назад нет. По-человечески я вполне понимаю ваш отказ... Передайте мои наилучшие пожелания вашей супруге... Спокойной ночи, Эндрю!

Тривейн услышал щелчок разъединения и медленно положил трубку. Достав из кармана рубашки сигареты, он закурил, чиркнув спичкой по фирменному коробку с надписью «Плаза». Не о чем ему думать! Он не изменит своего решения, как бы ни настаивал президент.

Он — Эндрю Тривейн, и всегда должен помнить об этом. Ему никто не нужен. Даже президент Соединенных Штатов Америки...

— Энди?

Тривейн посмотрел на кровать. Голова его жены была повернута к нему, а глаза открыты.

— Да, дорогая? — сказал он, встав с кресла и быстро подойдя к ней. Его жена была еще в полубессознательном состоянии.

— Я слышала. Я слышала, что ты сказал.

— Ни о чем не беспокойся. Утром снова придет доктор, а потом мы поедем в Барнгет. Ты уже в порядке, поспи еще.

— Энди?..

— Что, дорогая?

— Он хочет, чтобы ты остался, да?

— Он не отдает себе отчета в своих желаниях.

— Он прав... Неужели ты не понимаешь? Если ты уйдешь, значит, они тебя победили...

Филис Тривейн медленно закрыла глаза. У Эндрю сжалось сердце, когда он увидел боль на осунувшемся лице. Он понимал, что за ней кроется — гнев и отвращение...

* * *

Уолтер Мэдисон, повернув медную ручку, заперся у себя в кабинете. Тривейн вытащил его из ресторана, и, несмотря на тревогу, вызванную звонком, Мэдисон выполнил его указания: встретился с полицейским из «Плазы» и убедил его не подавать рапорта. Он дал понять полицейскому, что Тривейн хочет уберечь жену, а вместе с нею и всю семью, от комментариев прессы. К тому же, добавил он, жена Тривейна все равно не помнит насильника, все ее показания весьма туманны.

Детектив из «Плазы» знал, что устами влиятельного адвоката говорит сам могущественный Тривейн, и его не особенно интересовали комментарии Мэдисона. Адвокат хотел сначала дать ему денег, но юрист в нем взял верх, и он передумал, хотя в его желании не было ничего предосудительного. Он хорошо знал, что ушедшие в отставку офицеры, подрабатывавшие в модных отелях, прекрасно понимают всю щекотливость подобных ситуаций: человек верит в то, во что он хочет верить. Именно за это им и платят жалованье.

Мэдисон уселся за письменный стол и взглянул на свои трясущиеся руки. Слава Богу, что жена еще спит. Спит или отключилась? Впрочем, какая разница...

Он старался привести свои мысли в порядок.

Все началось три недели назад, когда он получил одно из самых выгодных предложений в своей жизни. Это был некий тайный договор, о котором никто в его фирме не знал. Договор весьма необычный, хотя с чем-то подобным ему уже приходилось сталкиваться. Правда, не слишком часто, поскольку ситуации не стоили той секретности и напряжения, с которыми были сопряжены.

Эта — стоила. Семьдесят пять тысяч долларов в год, никому не известных и не облагаемых налогом. Деньги переводились из Парижа на его счет в Цюрих. Договор был заключен на сорок восемь месяцев и тянул на триста тысяч долларов.

Условия сделки были совершенно очевидны: их интересовал Тривейн, с которым Уолтер Мэдисон работал вот уже десять лет.

Теперь он должен поставлять своим новым клиентам информацию о деятельности патрона во вновь создаваемом подкомитете, которого пока еще не было в природе. Конечно, где гарантия, что Тривейн станет с ним консультироваться? Вот что следует понять. Это был риск — новые клиенты хорошо понимали. Правда, если бы так произошло, Мэдисон мог бы получить информацию из дюжины других источников и в конечном счете отработал бы свои триста тысяч долларов.

Но о случаях, подобных истории в «Плазе», они ведь не договаривались? Совсем нет! Просто глупо втягивать его в такие дела...

Мэдисон открыл верхний ящик стола и вытащил записную книжку в кожаном переплете. Открыв ее на букве "К", записал какой-то номер. Затем поднял трубку.

— Сенатор? Говорит Уолтер Мэдисон...

Через несколько минут руки у адвоката уже не дрожали: случай в «Плазе» не имел к его новым клиентам никакого отношения.

А сенатор был шокирован. И испуган.

Глава 7

В закрытых слушаниях участвовали восемь сенаторов, представлявших различные оппозиционные группы, а также Эндрю Тривейн, кандидатуру которого им следовало утвердить.

Тривейн вошел и сел на свое место рядом с Уолтером Мэдисоном и огляделся... Все как прежде: тот же длинный стол на возвышении, а вокруг строго определенное количество стульев, те же микрофоны напротив каждого кресла, у стены — тот же флаг Соединенных Штатов. И еще столик для стенографиста. Пока не начались слушания, чиновники, разбившись на группки, мирно беседовали. Но вот стрелки часов показали два тридцать, и группки начали рассыпаться. Сенатор от Небраски и Вайоминга по имени Джиллет занял место в центре стола. Подняв молоток, он ударил им по столу.

— Господа, мы начинаем!

Эти слова служили сигналом для тех, кто не принимал участия в слушаниях, покинуть зал. Затем Джиллет объявил повестку дня, и Тривейн сразу почувствовал обращенные на него взгляды присутствующих. Моложавый чиновник в строгом костюме подошел к столу, за которым сидел Тривейн, и поставил на стол пепельницу, кисло улыбнувшись Тривейну, словно собираясь что-то сказать. Но, так ничего и не сказав, удалился. Забавно...

Сенаторы рассаживались, обмениваясь дружескими приветствиями и улыбаясь. Так, видимо, полагалось в той атмосфере деловитости, которая царила в зале. И вдруг Алан Нэпп, сенатор лет сорока, с высоким лбом и прямыми черными, зачесанными назад волосами, включил свой микрофон и дунул в него. Реакция собравшихся оказалась на редкость дружной: все как по команде повернулись в его сторону и серьезно воззрились на Нэппа, что немало удивило Тривейна. В их глазах застыло тревожное ожидание: Нэпп отличался непримиримостью, а порою и грубостью.

Старик Джиллет был из Вайоминга? Нет, из Небраски, подумал Тривейн. Джиллет мгновенно почувствовал возникшее напряжение и постучал молотком. Откашлявшись, еще раз сказал о том, что им предстоит принять ответственное решение.

— Господа, уважаемые коллеги, господин заместитель министра, — сказал он, — шестьсот сорок первая сессия сенатских слушаний объявляется открытой! Стенографиста прошу приступить к своим обязанностям!

Впрочем, стенографист в указаниях не нуждался: с первых же слов Джиллета его пальцы запорхали по клавиатуре. Тривейн понял, что «заместитель министра» — это он, один из многих.

— Прежде чем приступить к изложению той задачи, ради которой мы сегодня собрались, — продолжал Джиллет, — я хотел бы выразить надежду, что настоящие слушания пройдут в обстановке взаимопонимания и согласия и наши политические взгляды ни в коей мере не будут мешать их достижению!

Ответом спикеру послужили кивки, несколько глубоких вздохов и дежурные улыбки. Джиллет открыл папку и принялся монотонно излагать стоявшие перед сенатом задачи.

— Состояние нашей обороны, — говорил он, — весьма плачевно, и это мнение разделяет каждый здравомыслящий гражданин Соединенных Штатов. Наша с вами задача заключается в том, чтобы, используя гарантированные нам конституцией права и оправдывая высказанное всем нам доверие избирателей, сделать все возможное для того, чтобы исправить ситуацию. По-моему, мы можем сделать это. По просьбе Комиссии по ассигнованиям на оборону, мы уже подготовили проект создания Наблюдательного подкомитета, который будет изучать самые крупные контракты — как одобренные, так и представленные на рассмотрение между министерством обороны и корпорациями, занятыми в оборонной промышленности. Мы с вами должны определить точку отсчета деятельности созданного нами подкомитета. И я считаю, что такой точкой должна стать цифра в полтора миллиона долларов. Договоры с министром обороны на большие суммы станут предметом исследования подкомитета. Он сам будет решать, когда и в каком случае назначить расследование...

Джиллет вздохнул и продолжал все так же монотонно:

— Нам с вами, уважаемые господа, надлежит утвердить на пост председателя подкомитета Эндрю Тривейна, бывшего заместителя министра. Все, что прозвучит сегодня в этом зале, должно быть сохранено в строгой тайне. А теперь мне хотелось бы, чтобы вы, уважаемые господа, сказали все, что считаете нужным, по данному поводу. Кроме того...

— Господин председатель, — перебил оратора Тривейн. Его мягкий, слегка смущенный голос прозвучал так неожиданно, что многие вздрогнули, а стенографист, давно потерявший интерес ко всему происходящему в зале, удивленно воззрился на человека, осмелившегося перебить спикера.

Уолтер Мэдисон, не ожидавший от своего патрона подобной выходки, инстинктивно схватил его за руку.

— Мистер Тривейн?.. Господин заместитель министра?.. — произнес сбитый с толку Джиллет.

— Прошу прощения. Может быть, еще не время... Извините...

— В чем дело, сэр?

— Мне надо кое-что выяснить, господин председатель, это не может ждать! Еще раз прошу меня извинить...

— Господин председатель!

Это был голос не знающего компромиссов сенатора Нэппа.

— Меня несколько удивляет бесцеремонность бывшего заместителя министра. Для всяческих выяснений отводится специально предназначенное время!

— Я не знаком с вашими правилами, сенатор. Я просто боялся потерять мысль, но вы, конечно, правы, — согласился с ним Тривейн, делая какие-то пометки в записной книжке.

— Вероятно, господин заместитель министра, эта мысль весьма важная, если вы решились прервать спикера? — проговорил сенатор из Нью-Мехико, человек лет пятидесяти, которому безусловно не понравилось грубое вмешательство Алана Нэппа.

— Да, это так, сэр, — ответил Тривейн, глядя в свои бумаги.

В комнате установилась мертвая тишина.

— Хорошо, мистер Тривейн, — нарушил ее пришедший в себя сенатор Джиллет. — Возможно, вы поступили правильно, хотя и в несколько необычной форме.

Впрочем, я никогда и не считал, что замечания спикера являют собою нечто священное, и всегда старался свести их к минимуму... Пожалуйста, господин заместитель министра, мы слушаем вас!

— Благодарю вас, сэр. Вы сказали, что высказывать свои мнения по поводу предстоящего назначения могут только сенаторы, участвующие в слушаниях. Однако, мне кажется, я тоже имею на это право, и поэтому хочу заявить вам о своих сомнениях, господин председатель.

— У вас есть сомнения, мистер Тривейн? — удивленно спросил Митчелл Армбрастер, сенатор от Калифорнии, маленький и веселый толстяк, за которым прочно укрепилась репутация остряка. — Что ж, понятно, — продолжал он иронически, — мы с ними рождаемся и растем... Чем же вызваны ваши сегодняшние сомнения, мистер Тривейн? Может быть, уместностью наших слушаний?

— Мои сомнения вызваны тем, — ответил Тривейн, — что подкомитету вряд ли будет дан статус некоего независимого органа. И я искренне надеюсь, что на слушаниях этот вопрос будет рассмотрен самым серьезным образом!

— Похоже, — не удержался от реплики Нэпп, — вы ставите нам ультиматум, мистер Тривейн?

— Ни в коем случае, сенатор, ничего даже близкого к ультиматуму я не имел в виду, — ответил Тривейн.

— И все же, — продолжал Нэпп, — ваша просьба кажется мне в высшей степени дерзкой! Вы что, намерены вызвать Сенат Соединенных Штатов на суд и испытать его на прочность?

— Мне не приходило в голову, что это суд, — мягко заметил Тривейн, уклоняясь от прямого ответа.

— Интересный подход! — усмехнулся Армбрастер.

— Хорошо, мистер Тривейн, — снова заговорил Джиллет, — ваша просьба внесена в протокол и обязательно будет рассмотрена. Вы удовлетворены?

— Да, конечно. Весьма признателен вам, господин председатель!

— Еще несколько замечаний, — сказал Джиллет, — и мы приступим к обсуждению.

Несколько минут Джиллет говорил о вопросах, которые будут рассмотрены. Он подчеркнул, что их можно разделить на две группы: к первой относится обсуждение кандидатуры Эндрю Тривейна, ко второй — анализ предполагаемых конфликтов.

— Заканчивая свое выступление, — сказал Джиллет, — я бы хотел услышать от вас, уважаемые господа, предложения или дополнения по нашей повестке дня, если, конечно, они у вас есть.

— Разрешите, господин председатель?

— Сенатор от Вермонта, пожалуйста.

Джеймс Нортон, разменявший недавно седьмой десяток, обладатель сильно тронутой сединой шевелюры, говоривший с заметным восточным акцентом, посмотрел на Тривейна.

— Господин заместитель министра, мистер Тривейн, — глядя на бывшего заместителя министра, сказал тот, — уважаемый председатель, как всегда, весьма четко рассказал нам о том, чем мы будем заниматься. Вполне понятно, что сейчас мы начнем обсуждать вопросы, входящие в компетенцию подкомитета, а также те противоречия, которые возникнут в процессе его деятельности. Но мне хотелось бы, мистер Тривейн, поговорить и о ваших взглядах, о вашей, так сказать, философии... Не могли бы вы сказать, мистер Тривейн, с кем вы?

— Конечно, сенатор! — улыбнулся Тривейн. — Могу заверить вас, что по отношению к подкомитету я занимаю общую с вами позицию.

— А мы пока еще ничего не утвердили, — грубо вмешался в их разговор Алан Нэпп.

— В таком случае мне остается повторить то, что я уже сказал, — мягко ответил Тривейн.

— Господин председатель, — обратился к спикеру Уолтер Мэдисон, слегка коснувшись руки Тривейна, — могу я поговорить с моим клиентом?

— Да, конечно... мистер... э... Мэдисон...

Сенаторы, сидевшие на возвышении, чтобы продемонстрировать свою деликатность, принялись проговариваться между собой и шелестеть бумагами; при этом большинство из них не сводило глаз с Тривейна и его адвоката.

— Энди, что вы делаете? Вы хотите скандала?

— Я делаю только то, что наметил...

— Но зачем?

— Хочу, чтобы все было ясно с самого начала! Хочу знать, что думает каждый из них, и пусть мнение каждого занесут в протокол. Если они ответят на все мои вопросы, значит, они поняли, чего я от них ожидаю.

— Но тем самым вы берете на себя функцию сената!

— Полагаю, что да.

— Чего же вы добиваетесь?

— Я должен подготовить поле битвы... Можете расценивать мои слова как вызов!

— Ваш вызов? Но какой? Почему?

— Потому что между нами огромная разница...

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что все эти люди — мои враги! — улыбнулся Тривейн.

— Вы с ума сошли!

— Если это так, то прошу меня извинить... А теперь продолжим игру.

Тривейн медленно обвел взглядом присутствующих, внимательно вглядываясь в каждого, и заявил:

— Господин председатель, мы обсудили возникшие у нас проблемы... Я к вашим услугам!

— Да, да, конечно... — несколько растерянно ответил тот. — Поскольку сенатор от Вермонта предложил, чтобы господин заместитель министра изложил свою, так сказать, философию, я хочу заявить следующее. Если речь идет о фундаментальных политических воззрениях, то мы принимаем предложение сенатора. Если же он намерен услышать нечто о симпатиях к той или иной партии, то мы рассматриваем это предложение как неуместное...

И Джиллет сквозь очки внимательно посмотрел на Нортона из Вермонта, стараясь понять, насколько тот его понял.

— Полностью согласен с вами, господин председатель.

— Да, да, вы абсолютно правы, — хихикнул сенатор от Калифорнии, которого разделял с Нортоном не только длинный ряд кресел, но и политические воззрения, так же, как их штаты отличались географически.

— Если я не ошибаюсь, — не спросив разрешения спикера, проговорил со своего места Нэпп, — мистер Тривейн пытался противопоставить мнения наших коллег своему собственному. Похоже, господин заместитель министра оставляет за собой право и впредь ставить перед нами подобные вопросы. Непонятно, на что он рассчитывает?

— Ничего подобного я не имел в виду, сенатор, — возразил Тривейн ровным голосом, в котором, однако, слышалась непоколебимая твердость. — Если это было истолковано подобным образом, прошу меня извинить. Естественно, что у меня нет никаких прав и даже повода для того, чтобы выяснять ваши убеждения... Я только хотел убедиться в том, что у нас одинаковые подходы к нашему будущему сотрудничеству...

— Позвольте мне, господин председатель? — попросил слова сенатор Тэлли от Западной Вирджинии, пожилой джентльмен, не очень известный за стенами сената, но высоко ценимый внутри за легкий характер и живой ум.

— Сенатор Тэлли.

— Я бы хотел вас спросить, мистер Тривейн, зачем вы вообще поднимаете этот вопрос? Ведь все мы хотим одного, в противном случае нас здесь просто не было бы! Мне кажется, эти слушания будут самыми короткими за всю их историю. Что же касается меня, то я верю в вас, мистер Тривейн. Хочу надеяться, что и вы отвечаете мне взаимностью. Я имею в виду всех нас...

Тривейн вопросительно взглянул на председателя, испрашивая разрешения на ответ, и незамедлительно получил его.

— Так оно и есть, сенатор Тэлли, — произнес он. — Я испытываю ко всем вам не только доверие, но и огромное уважение. Именно потому я и затронул этот вопрос: чтобы мы полностью смогли понять друг друга. Скажу больше: подкомитет сможет работать только до тех пор, пока за его работу будут отвечать такие беспристрастные и влиятельные люди, как вы!

Тривейн сделал паузу и, обведя всех сидящих за столом долгим взглядом, продолжал:

— И если вы утвердите мою кандидатуру, на что я очень надеюсь, мне понадобится ваша помощь...

— Позвольте спросить вас, господин заместитель министра, — заговорил сенатор от Западной Вирджинии, не замечая того дискомфорта, который вызвали среди присутствующих последние слова Тривейна. — Человек я немолодой и, возможно, наивен. Видимо, поэтому мне трудно поверить в то, что люди, обладающие известной самостоятельностью, с различными точками зрения на целый ряд вопросов, могут объединиться для выполнения общей задачи. Ваша вера в нас, насколько я понимаю, будет зависеть от того, что именно каждый из нас скажет в этой комнате и что, соответственно, будет занесено в протокол. Если вы решите, что кто-то недостаточно лоялен по отношению к вам, это позволит вам выставить его в неприглядном свете... Не так ли?

— Боюсь, сенатор Тэлли, — ответил Тривейн, — что та нервозность, которую я испытывал в начале слушаний, наложила известный отпечаток на мои слова... Впредь постараюсь не поднимать этого вопроса...

Судя по тому, как смотрел на Тривейна поверх очков Джиллет, он волновался.

— Вы можете задавать любые вопросы, — поспешил сказать спикер, как только умолк Тривейн. — Точно так же, как все присутствующие... Сенатор Нортон, вы хотели выяснить, каких взглядов, — продолжал он, сверившись со своим блокнотом, — придерживается мистер Тривейн. Не могли бы вы разъяснить нам, что именно вы имеете в виду? Мне кажется, вас вряд ли удовлетворит его ответ о том, что он одобряет основные законы нашей страны...

— Господин заместитель министра, — произнес Нортон на своем вермонтском диалекте, в упор глядя на кандидата. — Буду краток, дабы не тратить ни ваше, ни наше время... Устраивает ли вас, мистер Тривейн, та политическая система, в рамках которой существует наша страна?

— Конечно, устраивает! — ответил Тривейн, слегка удивленный наивностью вопроса.

Однако его удивление длилось недолго, поскольку сразу же заговорил словно ожидавший этого момента Алан Нэпп.

— Господин председатель... — Настала его очередь. — Господин заместитель министра! Вы известны как независимый в политическом отношении человек, если я, конечно, не ошибаюсь.

— Вы не ошибаетесь, сенатор.

— Это весьма интересно... Мне, конечно, известно, что во многих кругах выражение «политически независимый» пользуется известным уважением. И звучит оно, надо признать, здорово!

— Не я придумал его, сенатор.

— Но есть и оборотная сторона медали, — продолжал Нэпп, не обращая внимания на реплику Тривейна, — и она весьма далека от понятия «независимый»... Мистер Тривейн, правда ли, что ваши компании неплохо заработали на государственных контрактах? Особенно когда расходы на освоение космоса достигли пика?

— Да, правда... Но я могу доказать законность всей полученной нами прибыли.

— Хотелось бы надеяться... Однако, скажите, не стояло ли за вашим сотрудничеством с другими фирмами нечто большее, нежели политические убеждения? Вы ведь не были сторонником ни одной политической группировки, ведь вы устранились от участия в каких бы то ни было политических конфликтах, не так ли?

— Подобная тактика не мое изобретение.

— Но это значит, никто не сможет говорить с вами о политике: ярлык «независимого» служит вам щитом...

— Подождите, сенатор! — перебил Нэппа встревоженный таким поворотом дела Джиллет.

— С вашего разрешения, я мог бы ответить сенатору...

— Вы сможете, мистер Тривейн, но только после моего замечания. Сенатор Нэпп, — повернулся спикер к сенатору, — я полагаю, что выразился достаточно ясно, предупредив присутствующих о том, что у нас двухпартийные слушания. И я нахожу ваши вопросы неуместными и даже не совсем приличными! Теперь предоставляю слово вам, господин заместитель министра.

— Мне хотелось бы заверить сенатора Нэппа, — сказал Тривейн, — что никто и никогда не сможет узнать о моих политических убеждениях, задав мне этот вопрос так вот, как вы. Я не из пугливых! Но я никогда не слышал о том, что правительство заключает контракты с фирмами на основании их политической лояльности...

— Это именно то, мистер Тривейн, о чем я и хотел говорить, — повернулся Нэпп к председателю. — Господин председатель, за семь лет моего пребывания в сенате я неоднократно поддерживал тех, чьи политические взгляды весьма отличаются от моих. Случалось также, что я не оказывал поддержку членам моей партии. В любом случае мои поддержка или неодобрение были обоснованы спецификой вопроса. Впрочем, подобным образом ведут себя все, здесь присутствующие. Но меня тревожит тот факт, что наш кандидат не принадлежит ни к одной партии. Мне не нравится, когда подобные люди приходят к власти, поскольку я не всегда понимаю, что они подразумевают под своей так называемой независимостью. Флюгер этой самой независимости в любой момент может повернуться туда, куда дует ветер!

В комнате воцарилось молчание. Джиллет снял очки и внимательно посмотрел на Нэппа.

— Обвинение в двойной игре, сенатор, — сказал он, — штука серьезная.

— Прошу прощения, господин председатель, но вы ждали от нас искренности... И если я завел подобный разговор, то лишь потому, что считаю: быть честным только ради честности недостаточно... Убежден, что вопрос о нашей интеграции скорее второстепенен. Жена Цезаря должна быть выше подозрений, господин председатель!

— Вы предлагаете мне, сенатор, — скептически хмыкнул Тривейн, — вступить в какую-либо политическую партию?

— Я ничего вам не предлагаю. Я просто высказываю свои сомнения, как того и требуют мои обязанности!

Джон Моррис, сенатор от Иллинойса, нарушил молчание. Это был самый молодой из присутствующих, блестящий тридцатипятилетний адвокат, которого прозвали Подростком. Моррис был черным, негром, который весьма успешно делал карьеру в системе.

— Господин председатель...

— Прошу вас, сенатор!

— Вы, мистер Нэпп, — сказал Моррис, — не поделились с нами вашими сомнениями, а просто выдвинули обвинение. Вы также обвинили значительную часть избирателей в том, что они могут нас обмануть. Правда, сделали это весьма искусно, говоря о них как об избирателях второго сорта. И вот что я хочу вам сказать, мистер Нэпп. Мне понятны ваши ухищрения, я даже готов признать их обоснованность, но только в иной обстановке. Здесь им не место.

Пока говорил Моррис, сенатор от Нью-Мехико, всеобщий любимец, наклонившись вперед, внимательно слушал.

— Сенатор, — произнес он, как только Моррис замолчал, — лишь мы с вами понимаем, что такое избиратели «второго сорта». Мне кажется, вопрос сенатора весьма важен для обсуждения. У всех у нас есть только одна гарантия: сама сущность нашей системы. Но раз уж вопрос поставлен, то наш кандидат должен на него ответить. Господин заместитель министра, можем ли мы быть уверены в том, что вы не измените своих воззрений под влиянием, как здесь уже было сказано, какого-нибудь более сильного течения? Являются ли ваши суждения столь же независимыми, как ваша политика?

— Да, сэр.

— Я так и думал. Больше вопросов нет.

— Сенатор...

— Да, мистер Тривейн?

— А ваши?

— Простите?

— Я имею в виду ваши личные воззрения, сенатор. Как, собственно, и всех находящихся здесь сенаторов. Можно ли назвать их независимыми?

Ответом послужил хор гневных голосов, одновременно загудевших в микрофоны. Армбрастер откровенно расхохотался, сенатор Уикс от Восточного побережья Мэриленда прикрыл улыбку носовым платком, вовремя вытащенным из кармана его великолепно пошитого блейзера, а Джиллет схватился за молоток.

Но ничего необычного не случилось, и, как только порядок был восстановлен, Нортон коснулся рукава Нэппа, сидевшего с ним рядом. Это был сигнал. Нэпп взглянул на соседа, и тот покачал головой. Они не произнесли ни слова, но прекрасно поняли друг друга.

Нэпп достал из-под лежащего перед ним блокнота папку и незаметно вложил ее в свой портфель. На папке было написано только имя: «Марио де Спаданте»...

Глава 8

В пятнадцать минут пятого объявили перерыв. Каждому участнику слушаний было дано ровно сорок пять минут, чтобы позвонить домой, продумать еще раз расписание на вечер, поговорить с помощниками и отпустить по домам тех сотрудников, которые уже не нужны.

И когда ровно в пять все снова собрались в зале, Джиллет, учитывая ту напряженную атмосферу, которая образовалась в сенате после неожиданного и весьма опасного по своим последствиям вопроса Тривейна, повел обсуждение таким образом, что жесткие и нелицеприятные вопросы кандидату носили уже конкретный характер.

Но Эндрю был к ним готов: его ответы были быстрыми, четкими и полными. Своей осведомленностью он поразил даже Уолтера Мэдисона, давно уже, казалось бы, потерявшего способность удивляться поведению своего в высшей степени непредсказуемого клиента. Тривейн, не глядя ни в какие записи, продолжал сыпать фактами, давая блестящие объяснения — как по форме, так и по содержанию. Он говорил с такой легкостью и уверенностью, что те, кто был настроен против него, растерялись. Объяснение по поводу прежних экономических контактов было настолько исчерпывающим, что никто не задал больше ни одного вопроса. В конце концов, Джиллет объявил еще один перерыв, заметив, что, если дело пойдет таким же темпом и дальше, слушания могут закончиться к семи часам.

— Вы выиграли все заезды, Энди! — сказал Мэдисон, вставая с кресла.

— Ну что вы! Всерьез гонки еще и не начинались! Ведь это пока лишь второй акт нашего представления...

— И все же убедительно прошу вас, — сказал Мэдисон, — не уподобляйтесь Чарли Брауну, пожалуйста. Вы прекрасно работаете — думаю, мы уйдем отсюда к шести часам. По-моему, у всех сложилось впечатление, что перед ними какой-то компьютер, в который вложили человеческие мозги... И не надо больше ловить блох...

— Это вы им посоветуйте. Пусть они остановятся!

— Боже мой, Энди! — изумился Мэдисон. — Вы по-прежнему...

— Весьма впечатляющее зрелище! — раздался вдруг рядом чей-то голос. — Очень впечатляющее, молодой человек!

Старик Тэлли, бывший судья из Западной Вирджинии, незаметно подошел к ним и довольно бесцеремонно вмешался в беседу.

— Благодарю вас, сэр! Познакомьтесь, это мой адвокат Уолтер Мэдисон...

Сенатор и адвокат обменялись рукопожатием.

— Мне кажется, мистер Мэдисон, вы чувствуете себя здесь лишним! Такое редко случается со столь превосходными нью-йоркскими адвокатами!

— Мне не привыкать, сенатор. Наш договор, мне кажется, просто уникален: он не оставляет мне никаких шансов показать себя...

— Что на самом деле означает совершенно обратное, мистер Мэдисон. Поверьте мне, я сижу на этой скамье около двадцати лет...

Тут к ним подошел Алан Нэпп, и Тривейну сразу стало как-то не по себе. Ему не нравился Нэпп, и не только из-за его грубости. Нэпп позволял себе посматривать на него взглядом инквизитора, изучающего свою жертву. Как это сказал посол Хилл, «нам не нужен инквизитор...».

Впрочем, сейчас Нэпп вовсе не походил на неприступного, холодного сенатора, только что сидевшего за длинным столом. Широко улыбнувшись, он пожал Тривейну руку.

— Да, это была блестящая работа! Вам позавидовал бы любой ведущий пресс-конференции на телевидении...

Они пожали друг другу руки. Все улыбались, дружески беседовали, и трудно было поверить, что несколько минут назад обстановка, благодаря стараниям этих самых людей, была совершенно иной — напряженной, взрывоопасной. Тривейн чувствовал наигранность ситуации, и она ему явно не нравилась.

— Но вы-то, сенатор, — сказал он, холодно улыбаясь Нэппу, — вовсе не желали облегчить мою работу!

— Да плюньте вы на это, дружище! Я делал свое дело, вы — свое! Верно, Мэдисон? Или вы тоже со мной не согласны?

Однако Тэлли от Вирджинии согласился с Нэппом не так быстро, как Мэдисон.

— Конечно, Алан, вы правы. Ссоры мне не по душе... Хотя... должен заметить, большинство из вас это вообще не волнует...

— Никогда не думал об этом!

— Я вот сейчас скажу, господа, — попыхивая трубкой, проговорил калифорнийский сенатор Армбрастер. — Но прежде всего позвольте поздравить вас, мистер Тривейн, с блестящей работой!

— Здесь вообще-то никто не собирается ссориться. Помнится, тот же Нэпп просто замучил какого-то парня, рекомендованного президентом, своими вопросами. В какой-то момент я даже подумал, что они еще достаточно молоды для того, чтобы пустить в ход кулаки. Но лишь только кончилось заседание, они вместе бросились ловить такси. Оно и понятно, — насмешливо закончил он, — ведь оба спешили на ужин, к женам... Должен заметить, сенатор, что вы большой оригинал!

— А вы не знали, что тот самый парень несколько лет тому назад был тамадой на моей свадьбе? Протеже президента, — засмеялся Нэпп.

— Господин заместитель министра...

Сначала прозвучал титул. Затем чья-то рука легла на плечо Тривейна. Он повернулся и увидел сенатора Нортона.

— Можно вас на минуту?

Тривейн отошел в сторону от группы, в которой Нэпп и Мэдисон тут же принялись спорить по поводу какого-то закона, Армбрастер же — расспрашивать Тэлли о предстоящей осенней охоте в Западной Вирджинии.

— Да, сенатор?

— Вас, наверное, уже информировали о том, — сказал Нортон, — что, несмотря на бурное море, порт уже в пределах видимости. К двенадцати мы будем там.

— Я родился в Бостоне, сенатор, и люблю ходить под парусом, но я отнюдь не морской охотник... Что вы имеете в виду?

— Ладно, оставим комплименты, мистер Тривейн... Я хочу вам сказать вот что. Я переговорил с некоторыми из моих коллег, — впрочем, мы советовались друг с другом в течение всех этих слушаний, — и мы пришли к выводу, что вы, безусловно, лучшая кандидатура на пост председателя. Так что мы согласны с мнением президента.

— Извините меня, сенатор, но я нахожу способ передачи мне вашего одобрения несколько странным...

Нортон улыбнулся так, как обычно улыбаются торговцы-янки. Собственно, он и был торговец!

— Здесь нет ничего странного, мистер Тривейн, — сказал он. — Так здесь положено. Вы, наверное, успели заметить, молодой человек, что попали на довольно горячее место. И если ситуация изменится к худшему, — чего, вообще говоря, никто не хочет, — слушания получат скверную репутацию. Постарайтесь понять, что здесь мало что зависит от отдельного человека...

— Мне уже сказал об этом сенатор Нэпп.

— И он прав! Хотя сомневаюсь, что чудак Тэлли понял, о чем идет речь... Впрочем, что можно ожидать от Западной Вирджинии, если она не смогла выставить кандидатуру посерьезнее этого старика...

— Насколько я понимаю, Тэлли не входит в число тех коллег, с кем вы успели поговорить.

— Откровенно говоря, нет.

— И вы так и не скажете мне того, что хотите?

— Черт побери! Поосторожней на поворотах, молодой человек!.. Ладно, — уже спокойнее продолжал он, — постараюсь объяснить... Так вот, мистер Тривейн, можете считать, что ваше назначение состоялось, но хочу сразу предупредить: вас будут поддерживать, если только вы не вынудите нас уйти в оппозицию. Это мало кому понравится...

Тривейн в упор смотрел на сенатора. Он видел в своей жизни много таких людей: худых, морщинистых, выглядывающих из-за оград своих ферм или подозрительно косившихся на обитателей морского побережья в Марблхеде. Типичный представитель этого племени!

Невозможно понять, что скрывается за их сухими, обветренными лицами.

— Поймите, сенатор, я хочу от вас только одного: подтверждения того, что подкомитет будет самостоятелен. И если я не смогу получить от вас согласия на активное участие в его работе, то хочу, по крайней мере, заручиться гарантией, что вы защитите подкомитет от вмешательства в его дела... Неужели это так много?

— Значит, вы хотите свободы и самостоятельности? — спросил Нортон так, как говорят торговцы, расхваливающие свой товар. — Да-а-а... Дело хорошее, но вот что я хочу вам сказать, молодой человек! Люди начинают нервничать, если кто-то слишком настаивает на особой самостоятельности или заявляет, что не потерпит давления. Но ведь давление бывает разным: желательным и нежелательным. Понятно, последнее никому не нравится, что же касается первого... Как вы считаете, мистер Тривейн, это хорошо или плохо — верить, что человек должен отчитываться еще перед кем-то, кроме Господа Бога?

— Я вовсе так не считаю...

— А вот это уже кое-что, Тривейн, не так ли? Хорошо, если вы понимаете, что подкомитет создается не для удовлетворения амбиций отдельного человека. Да и работы там будет столько, что одному с ней, пожалуй, не справиться. Даже с вашим характером! Мне хочется, Тривейн, чтобы вы ясно представляли себе свое будущее... Нам не нужен Савонарола...

Закончив свою довольно туманную речь, Нортон пристально посмотрел на Тривейна. Что и говорить, этот торговец продавал воздух, как если бы это были говяжьи туши. Достойный продукт взрастившей его почвы!

Тривейн, глядя Нортону прямо в глаза, напрасно пытался разгадать: притворяется он или нет? Так и не разобравшись, ограничился фразой:

— Вам придется принять решение, сенатор.

— Вы не будете возражать, если я перекинусь парой слов с вашим адвокатом? Как, кстати, его имя?

— Мэдисон, Уолтер Мэдисон... Конечно, поговорите, сенатор. Боюсь, он пожалуется вам на то, что у него ужасный клиент. Он убежден, что я не обращаю внимания на серьезные ситуации...

— Может, полезно прислушаться к его совету, молодой человек. Ведь вы упрямы! И тем не менее, вы мне нравитесь!

С этими словами Нортон повернулся и направился к Мэдисону и Нэппу.

Тривейн взглянул на часы. Через двадцать минут возобновятся слушания, будут подведены итоги. Интересно, вернулась Филис в отель после прогулки по магазинам? Ведь сам президент хотел, чтобы к завершению слушаний она приехала в Белый дом. Кроме того, они должны сфотографироваться все вместе, когда его кандидатура будет утверждена президентом. Филис будет стоять рядом.

Тем временем Джеймс Нортон протянул руку Мэдисону, и всякому, кто наблюдал эту сцену со стороны, показалось, что они дружески здороваются друг с другом. Однако это было далеко не так.

— Что за черт, Мэдисон? — вместо приветствия произнес Нортон. — Что это за номера? Он что-то разнюхал? А вы ни слова нам не сказали!

— Я ничего не знаю и только что сказал об этом Нэппу! Более того, мне трудно представить, что будет дальше!

— Было бы куда лучше, — холодно обронил Нэпп, — если бы вы все же выяснили...

* * *

Слушания возобновились только в семь минут шестого. Причиной послужило опоздание трех сенаторов, не успевших вовремя закончить свои дела. Благодаря этим семи минутам Уолтер Мэдисон сумел переговорить со своим клиентом.

— Со мною сейчас беседовал Нортон, — сказал он.

— Я знаю, — улыбнулся Тривейн. — Он просил у меня разрешения.

— Энди, — продолжал адвокат, — мне кажется, какая-то логика в его словах есть... Они не утвердят вас, если почувствуют, что вы собираетесь демонстрировать силу. Будь вы на их месте, вы поступили бы так же. А может, еще резче. Вы это и сами знаете.

— Согласен...

— Тогда в чем дело?

— Я не очень уверен, что мне нужна эта работа, Уолтер. Особенно в ситуации, когда я не смогу делать то, что считаю нужным. Я говорил это и вам, и Болдвину, и Роберту Уэбстеру. — Тривейн повернулся к адвокату. — Они вряд ли поверят тому, кто возьмет на себя роль Савонаролы...

— Что?

— Так меня назвал Нортон: Савонарола. А вы назвали мою позицию «демонстрацией силы». Но это ни то, ни другое, и они это прекрасно знают. Если меня утвердят, я получу возможность свободного входа к любому сенатору. Более того, если мне понадобится, им придется мне помогать, причем без всяких объяснений. У меня должна быть такая возможность! Все эти люди подобраны далеко не случайно, и они вовсе не простаки, Уолтер. Каждый из них связан с Пентагоном серьезнейшими контрактами. Правда, у кого-то эти связи слабее, но таких меньшинство. Они своего рода занавес на окнах. Сенат четко знает, что делается, только тогда, когда собирает всех их вместе. И единственное средство оградить подкомитет от вмешательства сената — заставить всех этих сторожевых псов расписаться в их готовности его защищать.

— И что же вы собираетесь сделать?

— Заставить их официально пообещать мне поддержку! Пусть напишут специальное приложение о деятельности подкомитета. Заключат своего рода договор о партнерстве...

— Они не пойдут на это! Ведь они и собрались-то здесь лишь для того, чтобы утвердить вас, и все! Ничего больше.

— Если я выясню, что подкомитет не сможет полнокровно функционировать без сотрудничества с сенатом, и не добьюсь сегодня от них того, что мне надо, то нет смысла продолжать всю эту болтовню!

— И что вы тогда выиграете? — Мэдисон уставился на своего клиента.

— Они станут частью той инквизиции... Каждый сам по себе, независимо от участия других. Будут делить ответственность и богатство.

— И риск? — вкрадчиво спросил адвокат.

— Вы сами произнесли это слово... Не я.

— А если они вас прокатят?

Тривейн отсутствующим взглядом обвел собравшихся за столом сенатора и холодно сказал:

— Завтра утром я соберу пресс-конференцию, она вывернет этот чертов город наизнанку...

Уолтер Мэдисон не произнес в ответ ни слова. Он понимал: говорить больше не о чем...

* * *

Тривейн хорошо знал, как проходят подобные процедуры: размеренно и спокойно. Интересно, кто начнет первым и задаст тон? Он совсем не удивился, когда таким человеком оказался старый сенатор Тэлли, бывший окружной судья из Западной Вирджинии, член меньшинства, явно не входивший в компанию Нортона.

Это произошло в пять пятьдесят семь. Тэлли наклонился вперед и, внимательно изучив свое кресло и пол вокруг, повернулся к кандидату и заговорил:

— Мистер Тривейн, если я вас правильно понял, — а я на это надеюсь, — прежде всего вы хотите выяснить, кто из нас и в какой степени готов оказывать вам содействие? Согласен с вами, это очень важный пункт... Но вам должно быть известно, что сенат Соединенных Штатов являет собой не только совещательный орган, но также некий конгломерат преданных своему делу людей. Иными словами, мистер Тривейн, мой офис всегда открыт для вас... У нас, в Западной Вирджинии, много правительственных учреждений, и я надеюсь, что вы получите всю информацию, которую мы сможем для вас собрать!

«Боже мой! — подумал Тривейн. — Он ведь действительно говорит то, что думает! Правительственные учреждения!»

Вслух же произнес:

— Благодарю вас, сенатор! И не только за ваше предложение, но и за практическую помощь. Еще раз благодарю вас, сэр... Мне бы хотелось надеяться, что вы выразили общую точку зрения!

Армбрастер из Калифорнии улыбнулся и спросил медленно:

— А у вас есть причины сомневаться?

— Нет, нисколько.

— И вы чувствовали бы себя увереннее, — продолжал Армбрастер, — если бы уже сегодня была принята резолюция об оказании помощи подкомитету?

— Безусловно, сенатор!

Армбрастер повернулся к центру стола.

— Не нахожу в таком желании ничего предосудительного, господин председатель.

— Да будет так! — глядя на Тривейна, резко ударил молотком по столу Джиллет. — Давайте оформим все документально.

Итак, свершилось. Сенаторы один за другим подписывались под своими обязательствами, столь же искренними и щедрыми, как только что сделанное заявление.

Тривейн сидел, откинувшись назад в своем кресле, вслушиваясь в красивые слова, не содержавшие в себе никакого смысла. Да, ему удалось претворить в жизнь задуманное. Он сумел навязать этим людям свою волю. Он не придавал большого значения всем этим восторженным речам. Главное — он победил.

Уэбстер обещал дать ему копию договора, а сделать так, чтобы кое-какая информация о нем просочилась в прессу, будет нетрудно...

* * *

Джиллет сверху вниз, со своего трона, расположенного в святая святых, смотрел на Тривейна. Голос его оставался ровным, а глаза, увеличенные двойными линзами очков, смотрели холодно и даже враждебно.

— Не желает ли кандидат сказать что-нибудь в заключение?

Эндрю взглянул на него тоже.

— Да, сэр, желаю.

— Хотелось бы надеяться, что вы будете кратки, господин заместитель министра, — сказал Джиллет. — Мы должны решить этот вопрос, как просил президент, а время позднее...

— Я буду краток, господин председатель. — Тривейн, глядя на сидящих за столом сенаторов, выбрал какой-то листок из лежавших перед ним бумаг. — Прежде чем вы примете то или иное решение, господа, я хотел бы познакомить вас с результатами моих предварительных исследований. — Голос его был совершенно бесстрастен. — Эти результаты послужат для меня той отправной точкой, с которой я хотел бы начать работу в подкомитете, если, конечно, буду утвержден. Поскольку слушания носят закрытый характер, я уверен в том, что мои слова не выйдут за пределы этого зала... Благодаря любезности аппарата генерального инспектора последние несколько недель я имел возможность изучить оборонные контракты с такими компаниями и корпорациями, как «Локхид», «Ай-Ти-Ти корпорейшн», «Дженерал моторс», «Линг-Темпко», «Литтон» и «Дженис индастриз» и пришел к выводу, что лишь три из них заключены с ведома федерального правительства. Все остальные — результаты должностных преступлений. Должен сказать вам, что основная вина падает на одну из компаний, которая и начала всю эту преступную деятельность. Понимая всю серьезность обвинения, я не стану называть компанию, не выяснив всех обстоятельств дела. Таково мое заявление, господин председатель!

Все молчали. Каждый буквально впился глазами в Тривейна, но никто не говорил и не двинулся с места.

Сенатор Джиллет ударил молотком по столу.

— Вы утверждены, господин заместитель министра, — спокойно сказал он. — Благодарю вас...

Глава 9

Расплатившись с водителем, Тривейн вышел из такси. Было тепло, дул теплый вечерний ветерок. Сентябрь в Вашингтоне... Тривейн взглянул на часы: половина десятого. Хотелось есть. Филис обещала заказать ужин в номер. Она, конечно, устала от магазинов, ужин в номере — как раз то, что ей нужно. Тихий, спокойный ужин под охраной двоих сотрудников безопасности в коридоре, как это требовалось по правилам Белого дома. Этот чертов коридор...

Тривейн подошел к крутящимся дверям, и тут навстречу ему поспешил шофер, стоявший у входа.

— Мистер Тривейн?

— Да.

— Не будете ли вы столь любезны, сэр? — Шофер указал на черный «Форд ЛТД», явно принадлежавший какому-то правительственному чиновнику. Тривейн подошел к машине и увидел на заднем сиденье сенатора Джиллета: съехавшие на кончик носа очки, хмурый взгляд.

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут, мистер Тривейн? — спросил Джиллет, опустив стекло. — Лоренс покатает нас вокруг квартала.

— Конечно, сенатор. — Тривейн сел в машину.

— Большинство считает весну в Вашингтоне лучшим временем года, — заговорил Джиллет, когда машина поехала вниз по улице. — А мне по душе осень... Видимо, из духа противоречия...

— Вовсе нет, сенатор! — усмехнулся Тривейн. — Впрочем, может, дух противоречия присущ и мне. Сентябрь — октябрь лучшие месяцы, особенно в Новой Англии...

— Черт, осень нравится многим, всем вашим поэтам... Из-за ее красок, я думаю...

— Возможно, — согласно кивнул Тривейн и выжидательно посмотрел на старого политика.

— Надеюсь, вы не подумали, что я пригласил вас прокатиться со мной только затем, чтобы сообщить вам о моей любви к осени в Новой Англии?

— Я так не думаю.

— Нет, нет, конечно, не за этим... Итак, вас утвердили. Рады?

— Естественно...

— Понимаю вас, — глядя в окно, совершенно безразличным тоном произнес Джиллет. — Чертовы туристы, — поморщился он, — скоро из-за них невозможно будет проехать по улицам!

Джиллет повернулся к Тривейну.

— За долгие годы, проведенные в Вашингтоне, я еще не видел, чтобы кто-нибудь применял такую тактику — немыслимо самоуверенную, — какую вы, мистер заместитель министра, столь успешно продемонстрировали! Что и говорить, вы, вероятно, намного тоньше, нежели, скажем, ныне покойный и не особенно почитаемый мною Надутый Джо, я имею в виду Маккарти... И тем не менее вы достойны порицания!

— Не согласен с вами...

— Да? Хотите сказать, что это не было тактикой, а был естественный ход, продиктованный вашими убеждениями? В таком случае это еще опасней! И если бы я поверил в это до конца, то снова созвал бы слушания и сделал все, чтобы переиграть ваше назначение!

— Вы и сегодня можете поделиться своими мыслями и чувствами с остальными...

— Что? Если бы я сделал это, вас утвердили бы еще быстрее! Но хочу вам напомнить, господин заместитель министра, что вы все-таки имеете дело не со стариком Тэлли. О нет! Я, знаете ли, пошел за вами! Более того, дал возможность каждому заявить о своем участии в вашем крестовом походе. Только особого смысла я в этом не вижу. Нет, сэр! Здесь нет никакой альтернативы, и вы это знаете!

— Но какая-то все же может появиться? Я имею в виду, добиться отмены моего назначения?

— Да, потому что за последние восемнадцать часов я изучил вашу жизнь, молодой человек, буквально по неделям. Разделил ее, разобрал все ее ингредиенты, а затем сложил вместе снова. А когда закончил, то увидел, что ваше имя следовало бы занести в список генерального прокурора...

Пришла очередь Тривейна смотреть в окно. Да, президент был прав: в этом городе возможно все. Все происходит так просто: обвинения появляются на странице номер один, отвергаются на тридцатой странице, перед вами извиняются на странице сорок восьмой — сандвичи среди дешевой рекламы...

Таков был этот город, таковы были порядки. Но ему этот город не нужен, меньше всего он собирался жить по его законам. Сейчас самое время сказать об этом.

— Почему же вы не спешите к генеральному прокурору, господин председатель? — Это не был вопрос.

— Потому что я звонил Фрэнку Болдвину, молодой человек. Вам следовало бы вести себя менее самоуверенно... Ведь вы же на самом деле совсем другой, сэр.

— И что вам сказал Болдвин? — Тривейн нахмурился, услыхав это имя.

— Только то, что вас спровоцировали, а сами вы не способны на дурной поступок. Он добавил еще, что знает о том, как вы провели те десять дурацких лет, и не может ошибиться...

— Понятно... А что вы сами думаете по этому поводу? — Тривейн достал из кармана сигарету.

— К тому, что говорит Фрэнк Болдвин, я отношусь как к Священному писанию... Но сейчас мне хотелось бы узнать от вас, что случилось?

— Ничего... Ничего не случилось.

— Вы повели себя так, что каждый из сенаторов почувствовал себя виноватым, и в то же время вы не дали никому возможности покаяться в своих грехах... Да, да, именно это вы и сделали! Вы превратили слушания в посмешище, и мне это не нравится, сэр.

— А что, всегда полагается добавлять обращение «сэр», когда вы вот так проповедуете?

— Есть много способов употребления слова «сэр», господин заместитель министра.

— Уверен, что тут вы мастер, господин председатель.

— Так как же? Значит, Болдвин прав, утверждая, что вас спровоцировали? Но кто?

Тривейн тщательно загасил сигарету на краю пепельницы и посмотрел на этого старого человека.

— Предположим, действительно была провокация, сенатор... Что бы вы предприняли в таком случае?

— Ну, сначала я бы выяснил, провокация это или случайность. Если первое, — а это легко установить, — я вызвал бы виновных к себе и заставил убраться из Вашингтона... Подкомитет должен стоять выше всяческих мерзостей!

— Вы говорите об этом как о деле решенном!

— Так оно и есть. Время работать, и я приму самые строгие меры для того, чтобы пресечь любое вмешательство или попытки оказывать влияние на подкомитет!

— Я полагал, что именно этого мы и добились сегодня вечером...

— А теперь ответьте мне, Тривейн, не был ли нарушен этикет на сегодняшних слушаниях?

— Нет...

— Так в чем же дело?

— В том, что была провокация... Не знаю, кто ее инициатор, но если так будет продолжаться и впредь, я окажусь в ситуации, когда мне придется либо использовать ее в своих целях, либо раз и навсегда пресечь все поползновения...

— Но если все-таки этикет был нарушен, вы обязаны сообщить!

— Кому?

— Компетентным инстанциям.

— Возможно, я это и сделал...

— В таком случае вы обязаны были сказать сенаторам.

— Господин председатель, сегодня и без того было много работы... К тому же большинство сенаторов представляют штаты, чья экономика в значительной степени зависит от правительственных контрактов...

— Выходит, вы всех нас считаете виноватыми!

— Ничего подобного. Просто принимаю меры, которые диктуют обстоятельства и которые оградят меня от помех.

Старый Джиллет видел, что машина уже приближалась к отелю. Он наклонился на сиденье.

— Еще немного, Лоренс. Несколько минут. Вы ошибаетесь, Тривейн, вы все видите в искаженном свете. Вы слишком мало знаете, чтобы судить! На основании нескольких поверхностных наблюдений вы поспешили сделать ошибочные выводы. Обвинив всех, вы не пожелали даже выслушать хоть какие-то объяснения. Но хуже всего, что вы скрыли от нас весьма важную информацию и присвоили себе роль этакого надзирателя! По-моему, Фрэнк Болдвин и его комиссия совершили большую ошибку, рекомендовав вас на этот пост, введя тем самым в заблуждение самого президента... Завтра утром я буду настаивать на новых слушаниях и постараюсь добиться отмены назначения! Ваша самонадеянность не имеет ничего общего с интересами страны... и я думаю, что у вас еще будет возможность ответить на все вопросы... Доброй ночи, сэр!

Тривейн открыл дверцу и вышел из машины. Но прежде чем закрыть ее, он нагнулся к окну и сказал:

— Мне кажется, следующие восемнадцать часов вы тоже посвятите... Как это? Изучению моей жизни...

— Не собираюсь впустую тратить время, господин заместитель министра. Ваша жизнь и не стоит того, вы просто болван!

Джиллет нажал кнопку, и стекло поползло вверх. Тривейн захлопнул дверцу автомобиля.

* * *

— Поздравляю, дорогой! — воскликнула Филис, поднявшись с кресла и бросив журнал на столик. — Я все слышала в семичасовых «Новостях»!

Тривейн закрыл дверь и оказался в объятиях жены. Ласково поцеловав ее в губы, сказал:

— Еще ничего не решено, и мы пока остаемся здесь!

— О чем ты говоришь, Энди? — изумилась Филис. — Ведь чтобы прочитать бюллетень об этом, специально прервали какую-то передачу! Я была так горда, когда услышала о назначении! Ты — в бюллетене!

— С того момента я уже успел довольно чувствительно их задеть. Может быть, завтра вечером выйдет новый бюллетень — назначение будет отозвано.

— Что?

— Я только что провел несколько веселеньких минут с почтенным господином председателем, разъезжая в его машине вокруг квартала... Мне надо срочно связаться с Уолтером!

Тривейн подошел к телефону и взял трубку.

— Объясни же мне, Бога ради, что случилось?

Тривейн сделал жене знак подождать. Пока он набили номер, она подошла к окну, вглядываясь в залитый огнями город.

Беседа с женою Мэдисона ничего не дала: Тривейн знал по опыту, что не стоит полагаться на сказанное ею после семи вечера. Дав отбой, он позвонил в аэропорт Ла-Гардиа, куда должен был прилететь адвокат, и попросил клерка срочно связать его с ним.

— Если не позвонит через час, придется снова звонить домой... Его самолет прилетает в Нью-Йорк в десять с чем-то...

— Так что же все-таки случилось? — Филис видела, что муж не просто зол, но расстроен, а он не часто бывал расстроен.

— Джиллет поразил меня своими домыслами. Он, видишь ли, считает, что моя самоуверенность не имеет ничего общего с интересами страны! Он также уверен в том, что я скрываю от них какую-то информацию... Помимо всего прочего, он обозвал меня болваном!

— Кто это сказал?

— Джиллет! — Тривейн снял пиджак и повесил на кресло. — По-своему он, может, и прав, но, с другой стороны, я знаю чертовски точно, что я прав! Вполне возможно, что он самый честный человек в конгрессе, но это вовсе не значит, что все конгрессмены, столь же благородны! Он может этого хотеть, но это вовсе не означает, что так оно и есть на самом деле! В довершение всего Джиллет заявил, что завтра соберет сенат и добьется пересмотра сегодняшнего решения.

— И он может это сделать? Ведь они уже согласились!

— Думаю, да... Скажет, что открылись новые факты или что-нибудь в этом роде... Уверен, он может это сделать.

— Но ведь ты добился их согласия работать с тобой?

— Да, и оно подтверждено документально... Завтра Уэбстер вручит мне копию... Но это все не то!

— Насколько я понимаю, Джиллет что-то подозревает?

— Да они все подозревают! — рассмеялся Тривейн. — Видела бы ты их лица! Они словно бумаги наглотались... Да, уж эти отведут душу, случись все так, как обещал Джиллет! И если Джиллет скажет им, что я утаил какую-то информацию, для них это — бальзам на раны...

— Ну а ты что собираешься делать?

— Во-первых, принять все меры предосторожности в дэнфортском офисе. Правда, может быть, уже поздно... Конечно, я могу справиться и сам, но, думаю, Уолтеру это удастся лучше... И еще мне важно знать, могу ли я завтра уехать и как далеко, чтобы меня потом не разыскивали судом?

— Энди, мне кажется, тебе надо рассказать им о том, что случилось в отеле!

— Нет, никогда.

— Ты воспринимаешь все ближе к сердцу, чем я. Ну, сколько раз говорить: меня это не смущает. Грязь ко мне не прилипнет... Ничего не случилось!

— Это было мерзко...

— Да, мерзко... Так ведь мерзости случаются каждый день. Ты думаешь, что защищаешь меня, а я не желаю подобной защиты!

Филис подошла к столику, на который положила журнал, и, обдумывая каждое слово, сказала:

— Ты не думал о том, что лучшей защитой для меня будет правда, рассказ о том, что случилось, в газетах?

— Думал, но всякий раз отказывался от этого... Ведь можно навести их на мысль... Знаешь, как похищение детей...

— Хорошо, — сказала Филис. Продолжать разговор не имело смысла: Энди не любил бесед на эту тему. — В таком случае пошли их завтра всех к черту!

Она замолчала, и Тривейн не мог не заметить того выражения боли и горечи, которое словно тень пробежало по ее лицу. Он знал, что, несмотря ни на что, она считала себя ответственной за случившееся. Он подошел к жене, обнял ее.

— А ведь мы не любим Вашингтон, — сказал он. — Помнишь, в наш последний приезд сюда мы еле-еле дождались уик-энда? Искали малейший предлог, чтобы поскорее вернуться в Барнгет...

— Ты отличный парень, Эндрю, — улыбнулась Филис. — Напомни, чтобы я купила тебе новый катамаран!

Тривейн усмехнулся в ответ. Это была их старая шутка. Несколько лет назад, когда его компания боролась за выживание, он как-то заметил, что почувствует успех лишь тогда, когда сможет пойти в магазин и купить небольшой катамаран, не задумываясь о цене. В принципе это, конечно, имело отношение и ко всему другому...

— Давай закажем обед, — проговорил он, отпуская Филис, и, подойдя к чайному столику, открыл лежавшее на нем меню.

— О чем ты хотел говорить с Уолтером? — спросила Филис. — Что он может сделать?

— Я хочу, чтобы он объяснил мне, с точки зрения права, какая разница между мнением и фактической оценкой. Первое может разозлить меня, а второе кончится вызовом в министерство юстиции...

— А что, тебе очень важно разозлиться?

Оторвавшись от чтения меню, Тривейн взглянул на жену и кивнул.

— Да, — сказал он, — важно... И не потому, что задели мое самолюбие, вовсе нет! Просто я хочу видеть их испуганными. В конце концов, кто бы ни возглавил подкомитет, этот человек будет нуждаться в помощи! И если я как следует встряхну все это сборище, моему преемнику будет намного легче...

— Ты великодушен, Энди!

— Не совсем. Фил, — усмехнулся он, кладя меню рядом с телефоном. — Мне нравится наблюдать, как все эти надутые болваны извиваются, словно черви, особенно некоторые из них... У меня есть кое-какие цифры по оборонным показателям всех восьми штатов, которые они представляют. И самое страшное для них, если я просто-напросто зачитаю завтра эти цифры...

Филис засмеялась.

— Это и в самом деле ужасно, Энди! Больше того, уничтожающе!

— Да, неплохо. Даже если я, кроме цифр, вообще ничего не скажу, одного этого будет достаточно... О черт, как я устал и проголодался! Не хочу больше ни о чем думать! И не могу ничего делать, пока не поговорю с Уолтером!

— Успокойся. Поешь что-нибудь и поспи. Ты выглядишь таким измученным!

— Как воин, вернувшийся с поля битвы домой...

— Которого у нас в данный момент нет!

— А ты, знаешь, чертовски привлекательна!

— Заказывай ужин, Энди. Попроси бутылку хорошего красного вина, если у тебя, конечно, есть такое желание...

— У меня есть такое желание, — ответил Тривейн, — а ты не забудь, что должна мне катамаран.

Филис ласково улыбнулась в ответ, и Тривейн принялся набирать номер отдела заказов. Пока он объяснялся с клерком, Филис пошла в спальню — переодеться, сменить платье на пеньюар. Она знала, что после ужина они вдвоем прикончат бутылку бургундского, а потом займутся любовью. И очень хотела этого...

* * *

Филис лежала, уткнувшись лицом в грудь мужа, а он нежно ее обнимал. Оба чувствовали приятную усталость, которая всегда наступает после любви и вина.

Тривейн потянулся за сигаретами.

— Я не сплю... — сказала Филис.

— А должна была бы... Судя по фильмам хотя бы. Хочешь сигарету?

— Нет, спасибо... — покачала головой Филис, натягивая на себя рубашку. — Уже пятнадцать минут двенадцатого, — продолжала она, взглянув на часы. — Будешь звонить Уолтеру?

— Через несколько минут... Впрочем, не думаю, что он уже дома, сама знаешь, что значит с нашими пробками добраться домой из аэропорта... Ну а беседовать в этот час с Элен Мэдисон у меня нет никакого желания.

— Она очень несчастна... и мне так жаль ее...

— И все-таки я не хочу разговаривать с ней... А вот Уолтер, похоже, так ничего и не сказал о моем звонке...

Филис коснулась плеча мужа, погладила его по руке, как бы утверждая свое на него право.

— Энди, ты будешь говорить с президентом?

— Нет. Я сдержу свое слово и не уйду. К тому же не думаю, чтобы он приветствовал подобный шаг с моей стороны. Когда все будет кончено, позвоню, как это обычно делается в таких случаях, — обычный служебный звонок... Но давай вернемся ко всему этому завтра...

— По-моему, он оценит это... Во всяком случае, должен. Боже мой, но ведь ты опять начнешь думать о том, что потеряешь работу, которая тебе нравится, об оскорблениях и нападках, о потраченном зря времени!

— Успокойся, Филис! — перебил жену Тривейн. — Речь с самого начала шла не о благотворительной миссии, к тому же я предупрежден...

Телефонный звонок не позволил закончить фразу. Тривейн быстро взял трубку.

— Слушаю!

— Мистер Тривейн? — раздался в трубке голос дежурной.

— Да, это я...

— Извините, сэр, вы просили не беспокоить, но так много звонков...

— Что? — изумился Тривейн. — Не беспокоить меня? Я не давал никаких распоряжений... А ты, Филис?

— Конечно, нет! — покачала та головой.

— И тем не менее это так, сэр!

— Это ошибка! — Тривейн опустил ноги на пол. — Кто же пытался дозвониться?

— Распоряжение не беспокоить вас было передано на коммутатор в девять тридцать пять...

— Но послушайте, мы не отдавали никаких распоряжений! Я спрашиваю, кто мне звонил?

Выждав несколько секунд, чтобы дать успокоиться забывчивым постояльцам, дежурная сообщила:

— На линии мистер Мэдисон, сэр! Он настаивает на том, чтобы вы его выслушали, говорит, у него срочное дело, сэр!

— Соедините меня с ним, пожалуйста! Алло, это вы, Уолтер? Не знаю, в чем дело, но чертов коммутатор...

— Энди, это ужасно! Я знал, что вы хотели поговорить со мной, только поэтому я настаивал!

— Что именно ужасно, Уолтер?

— Настоящая трагедия, Энди!

— Что вам известно? Откуда?

— Как откуда? Да об этом твердят наперебой радио и телевидение!

— Уолтер, — задержав на мгновение дыхание прежде, чем говорить, спросил Тривейн. Его голос был спокоен и сдержан. — Может, вы наконец объясните, в чем дело?

— Сенатор... Старый Джиллет... Он погиб два часа назад. Автомобильная катастрофа на Феарфэкском мосту...

— Что такое ты говоришь?

Глава 10

Катастрофа была очень странной. Лоренс Миллер, шофер, находившийся в госпитале, рассказал, что произошло. Они доехали почти до центра, затем вернулись к сенату, и он поднялся на второй этаж за портфелем Джиллета, который тот забыл. Они переехали Потомак, и сенатор велел ехать в Феарфэкс, где у него был дом по старой дороге. Несмотря на возражения шофера — дорогу как раз ремонтировали, и не горели светильники, — раздраженный старик настоял на своем. Лоренс Миллер не знал почему.

За милю или около того от дома Джиллета они въехали на узкий железный мост, перекинутый через один из притоков Потомака. Правая сторона, у въезда в Феарфэкс, была намного ниже левой — Миллер хорошо это запомнил. Они доехали до середины, и тут с другой стороны прямо на них на огромной скорости помчался какой-то автомобиль с включенными фарами. Пришлось резко свернуть вправо, к перилам, чтобы не столкнуться. Встречную машину занесло в ту же сторону, и тогда Миллер сделал все возможное, чтобы проскочить между перилами и автомобилем. Он резко вывернул влево, и машина скатилась с моста на тормозах. Но старый Джиллет еще при первом вираже с такой силой ударился головой о дверцу, что скончался на месте.

Второй автомобиль благополучно переехал мост и скрылся из виду. Шофер не смог описать машину: свет фар его ослепил. Да и вообще, ему было не до того — он и сам находился в тяжелом состоянии...

Все случилось в девять часов пятьдесят пять минут.

Эндрю прочитал отчет в «Вашингтон пост» за завтраком. Он перечитал его несколько раз, стараясь обнаружить хоть что-нибудь, чего не передавали по радио и телевидению. Ничего нового, кроме информации о забытом портфеле, за которым ездили в здание сената. Однако, перечитывая в который раз заметку, он вдруг обратил внимание на час, когда случилась авария: двадцать один пятьдесят пять...

Значит, катастрофа произошла через двадцать минут после того, как на коммутаторе кто-то повесил на его номер табличку «Не беспокоить»?

Кто это сделал? Зачем? Неужели лишь для того, чтобы ему ничего не сообщили? Нет, ерунда. И он и Филис могли узнать обо всем по радио или посмотрев телевизор.

Так почему же?

Для чего кому-то понадобилось, чтобы он был оторван от мира с девяти тридцати пяти до того момента, когда прорвался Мэдисон, — одиннадцати пятнадцати? Почти два часа! Может быть, просто ошиблись на коммутаторе? Нет, он не поверил в это ни на минуту.

— До сих пор не могу поверить, — вышла из спальни Филис. — Это ужасно! Что ты собираешься делать, Энди?

— Пока не знаю. Нужно, наверное, позвонить Уэбстеру: сказать о вчерашней беседе с Джиллетом... И конечно, о том, что сенатор хотел добиться отмены назначения...

— Нет, Энди! Не надо!

— Но это случилось... К тому же Джиллет мог кому-нибудь намекнуть, что собирается вывести меня на чистую воду. Лучше уж я сам скажу о нашем разговоре — до того, как меня спросят!

— А по-моему, следует подождать... Ты не заслуживаешь того, чтобы тебя поставили у позорного столба, как кто-то на это рассчитывает... Ты же знаешь, что Прав... Ты сам сказал мне об этом сегодня ночью!

Тривейн молча потягивал кофе, выигрывая секунды, прежде чем ответить. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы она не догадалась о его подозрениях. Если она верит, что Джиллет погиб случайно... Что ж, пусть так и думает...

— Уэбстер, наверное, согласился бы с тобой, не исключено, что и президент тоже... И все-таки, Филис, я хочу, чтобы они все знали...

* * *

И в самом деле, мнение президента Соединенных Штатов совпало с мнением Филис. Он попросил через Уэбстера никому не сообщать о беседе с Джиллетом, пока сведения о ней не поступят из других источников. Но даже в этом случае президент просил Тривейна не вдаваться в подробности их разговора до специального разрешения из Белого дома.

Уэбстер также познакомил Тривейна с мнением Хилла, посла по особым поручениям. Тот вообще считал, что старик Джиллет хотел испытать Тривейна на стойкость. Большой Билли много лет знал этого придирчивого вояку, знал его особую тактику, которую тот обычно применял в подобных случаях. Вряд ли Джиллет созвал бы повторные слушания. Скорее всего, старик хотел как следует «прощупать» кандидата и, если бы Тривейн выдержал его натиск, утвердить кандидатуру с чистым сердцем.

На взгляд Тривейна, все это было слишком сложно. Его ни на миг не успокоили умозаключения Большого Билли.

С утра Филис ушла из номера: сказала, что посмотрит выставку НАСА в Смитсоновском центре. Эта выставка была всего лишь предлогом: Филис хорошо понимала, что Эндрю будет отвечать на бесконечные телефонные звонки. А в такие минуты он предпочитал одиночество.

Приняв душ и одевшись, Тривейн выпил четвертую за это утро чашку кофе. Часы показывали половину одиннадцатого, он обещал Мэдисону позвонить до полудня. Правда, он пока не знал, что сказать адвокату. Вообще-то он хотел сообщить адвокату о разговоре с Джиллетом и об их кружении вокруг квартала; в случае, если повторные слушания состоятся, тот должен об этой встрече знать. У Тривейна мелькнула эта мысль одиннадцать часов назад, во время их последнего разговора. Но сложность обстановки и странное возбуждение Мэдисона остановили его. Зачем усложнять и без того запутанную ситуацию? Состояние адвоката можно понять: накаленная обстановка на слушаниях, возвращение к постоянно пьяной жене и, наконец, эта в высшей степени странная трагедия. Тут даже блестящие адвокаты из Манхэттена не выдержат... Хорошо, что он обещал позвонить Мэдисону только к полудню: у обоих к этому времени будут ясные головы.

В дверь постучали. Тривейн взглянул на часы: наверное, кто-нибудь из прислуги.

Он отворил и увидел на пороге незнакомого майора в помятой форме, на которой поблескивали какие-то медные нашивки. Майор вежливо улыбнулся.

— Мистер Тривейн?

— Да, это я...

— Майор Пол Боннер, из министерства обороны... Вас должны были предупредить о моем визите. Рад познакомиться, мистер Тривейн!

Майор протянул руку, Тривейн машинально пожал ее.

— К сожалению, меня никто не предупреждал о вашем приходе, — сказал он.

— Не очень удачное начало! И тем не менее, мистер Тривейн, перед вами, так сказать, верный Пятница. К вашим услугам, сэр, — по крайней мере, до тех пор, пока не начнет функционировать ваш собственный штат!

— Даже так? А я и не знал, что мы уже начали работать!

Боннер уверенно прошел в комнату — сразу видно, что привык командовать. Лет сорока, короткая стрижка, загорелое, обветренное лицо — много бывает на воздухе.

— Что ж, — заметил он, — мы оба с вами в одном деле, мистер Тривейн. Вы по желанию, я по приказу...

Майор положил фуражку на стул, взглянул на Тривейна и улыбнулся.

— Я знаю, — продолжал он, — что вы весьма счастливы в семейной жизни, возможно, даже слишком счастливы... Ваша жена сейчас в Вашингтоне, вместе с вами... Так что один пункт можно вычеркнуть. Дальше, мистер Тривейн. Вы богаты как Крез, следовательно, не имеет смысла предлагать вам прогулку по реке: вдруг вы владеете самой рекой? А поскольку вы уже поработали в столице, вас вряд ли заинтересуют местные сплетни. Ко всему прочему, подозреваю, что вы знаете их лучше меня! Вы любите ходить под парусом — что ж, постараюсь научиться этому тоже. Сам я, к вашему сведению, прекрасно хожу на лыжах. Лучше всего вы чувствуете себя на средних высотах, поэтому нет смысла забираться куда-нибудь к черту на кулички... Короче говоря, мистер Тривейн, мы подыщем для вас прекрасный офис и арендуем его!

— Вы просто задавили меня, майор, — усмехнулся Тривейн, закрывая дверь. Он повернулся к офицеру.

— Прекрасно. Все идет по плану!

— Звучит так, словно вы прочитали мою биографию, которую я не писал...

— Вы — нет. Ее написал «Дядюшка Сэм». А я, естественно, прочитал написанное. Да, вы крепкий орешек!

— Но вы говорите так, будто страшно этим недовольны. Я не прав?

— Может быть, и правы, мистер Тривейн! — прекратил улыбаться Боннер. — Возможно, это не совсем вежливо с моей стороны, но я скажу. Я знаю, правда, лишь часть вашей истории...

— Понятно.

Тривейн подошел к чайному столику и указал майору на стоявшее рядом с ним кресло.

— Благодарю вас, — отказался тот. — Полагаю, для крепких напитков еще слишком рано...

— Я тоже так думаю, — ответил Тривейн. — Кофе?

— С удовольствием!

Тривейн налил кофе, и Боннер, потянувшись через стол, взял свою чашку.

— Что-то вы помрачнели, майор.

— Откровенно говоря, мне не нравится порученное Дело...

— Почему? Мне неизвестно, в чем состоит ваше задание, но, полагаю, где-то происходит схватка, к которой вы опоздали? Так?

— Я всегда успеваю, куда мне надо.

— Я тоже...

— В таком случае еще раз прошу прощения.

— Мне кажется, вы что-то недоговариваете...

— Тогда прошу извинить меня в третий раз, — откидываясь в кресле, проговорил Боннер. — Мистер Тривейн, два дня назад мне дали ваше досье и сказали, что я прикреплен к вам. Мне также сообщили, что вы очень важная персона и все, что я сделаю для вас, — на какой бы то ни было широте или долготе, где бы то ни было, — все будет воспринято с пониманием... Правда, мне нужно удостовериться, что вы в курсе дела... Вчера же стало ясным, что вы постараетесь распять нас, вбив в руки и ноги большие острые шипы. Мое положение отвратительно...

— Но я не собираюсь никого распинать!

— В таком случае мне будет проще... Вы не производите впечатление человека тяжелого...

— Благодарю вас, но не уверен, что полностью разделяю ваше мнение...

Боннер снова улыбнулся, чувствуя себя уже совершенно свободно.

— Я вынужден извиниться уже... в четвертый или пятый раз?..

— Не считал.

— Все время повторяю одно и то же... Но теперь я хотел бы предоставить возможность и вам высказать свои сомнения... Может быть, я помогу вам в них разобраться...

— Что ж, пожалуй... Ответьте, кого это я собирался распять?

— Видите ли, всем известно, что вы ярый антимилитарист и вам не нравятся методы Пентагона. Вы считаете, что на оборону идет намного больше средств, нежели требуется. Более того, вы хотите доказать это в вашем подкомитете. А что это значит? Только то, что полетят наши головы! Надеюсь, теперь вам понятно, мистер Тривейн, кого вы собираетесь пригвоздить?

— Может быть... Если не считать того, что все ваши обвинения весьма спорны...

И вдруг Тривейн замолчал: он вспомнил, что нечто подобное говорил ему погибший Джиллет. И он повторил фразу старого сенатора:

— Думаю, что они недоказуемы...

— Если это так, то я могу считать себя уволенным...

— Мне совершенно все равно, майор, — перебил его Тривейн, — уволят вас или нет, но если вы намерены оставаться со мной, нам лучше все выяснить с самого начала. Идет?

Пол Боннер достал из куртки конверт, вытащил из него три отпечатанных на машинке листка и, не говоря ни слова, протянул их Тривейну. Первый содержал в себе список правительственных офисов; второй представлял ксерокопию с именами, которую Тривейн вручил Фрэнку Болдвину почти две недели назад, накануне того ужасного события в «Плазе». Этих людей Тривейн собирался привлечь к работе в своем подкомитете. В списке было одиннадцать человек: четыре адвоката, три бухгалтера, два инженера — военный и гражданский — и два секретаря. Пять имен оказались помеченными какими-то загадочными знаками. Третий лист тоже содержал в себе имена, правда, Тривейну незнакомые. Рядом с каждым именем стояли квалификация сотрудника и предыдущее место работы. Просмотрев листки, Тривейн взглянул на Боннера.

— Это что такое, черт возьми?

— Вы о чем?

— Об этом. — Тривейн слегка подбросил на ладони последний листок. — Я не знаю из этого списка ни одного человека.

— Эти люди проверены службой безопасности на всех Уровнях...

— Я так и думал... А значки означают... — Тривейн взял вторую страницу списка. — Это означает, что эти люди не проверены?

— И эти люди проверены!

— А шестой не проверен?

— Нет...

Тривейн положил на кофейный столик первые два листка, взял третий, аккуратно сложил его и разорвал пополам. Затем протянул клочки Боннеру. Майор с явной неохотой взял их.

— Первым вашим заданием, майор, — проговорил Тривейн, — будет следующее: вы вернете странички тому, кто их вам вручил. Я сам наберу штат. Проследите, чтобы и против моих сотрудников стояли ваши крючки...

Боннер попытался возразить, но не стал. Тривейн взял первые два листка со стола и пересел на кушетку.

— Дело в том, мистер Тривейн, что нас не волнует, кого вы пригласите к себе на работу. Но все люди должны быть проверены службой безопасности. И третий список лишь упрощал вашу работу...

— Держу пари, что это далеко не так, — пробормотал Тривейн, делая пометки на листке с адресами офисов. — Постараюсь, кстати, не привлекать тех людей, которых оплачивает президиум... Что это за комнаты в «Потомак-Тауэрз», майор? Это жилое здание?

— Да... Договор об аренде с правительством на четырнадцать месяцев. Было снято в прошлом году для разработки какого-то проекта... Потом, правда, исследования прекратились: урезали фонды... Но это все не подходит, мистер Тривейн!

— А что вы предлагаете?

— Где-нибудь рядом с Небраска— или Нью-Йорк-авеню... Ведь вам придется встречаться со многими людьми...

— Что ж, возьму такси.

— Я не об этом... Они захотят прийти к вам...

— Очень хорошо, майор, — поднялся с кушетки Тривейн. — В вашем списке я отметил пять адресов. Взгляните и сообщите мне ваше мнение.

Тривейн протянул офицеру листок.

— Мне нужно кое-куда позвонить, — продолжал он. — Звонить я буду из спальни, затем мы поедем... А пока пейте кофе, майор!

Тривейн вошел в спальню и закрыл за собой дверь. Не было никакого смысла тянуть со звонком Мэдисону: уже десять сорок пять. Скорее всего, адвокат пришел в себя и начал работать.

Однако все оказалось по-другому.

— Энди, — сказал Мэдисон, когда Тривейн до него дозвонился, — я никак не могу успокоиться! Это ужасно!

— Должен вам рассказать еще кое-что, не менее ужасное...

Как Тривейн и предполагал, его рассказ о вчерашнем разговоре с Джиллетом произвел на адвоката сильное впечатление.

— И он намекнул, что уже переговорил с другими? — помолчав, спросил Мэдисон.

— Нет... Наверное, не успел: ведь он собирался объявить о новых слушаниях только утром...

— Вряд ли ему это так бы легко удалось... Скажите, Энди, по-вашему, это действительно был несчастный случай?

— Я все время думаю об этом, — ответил Тривейн, — но ни к какому выводу не пришел. Ведь что получается, Уолтер! Если это была не катастрофа, а обдуманное убийство, и причина его — новые слушания, то, значит, те, кто решился на этот шаг, если они есть, хотят, чтобы председателем подкомитета стал именно я! Какой смысл, скажите, убирать Джиллета тем, кто пытается избавиться от меня? Не понимаю...

— А я не понимаю, Энди, как можно идти на такие крайние меры! Все могу допустить: подкуп, уговоры, даже угрозы, но убийство? Однако, насколько я смог понять из газетных статей, это все-таки не убийство, Энди! Несчастный случай, ужасный, но случай!

— Наверное...

— Вы с кем-нибудь говорили уже на эту тему, Энди? Тривейн хотел рассказать Мэдисону правду: о своем разговоре с Уэбстером в Белом доме, — но передумал. И вовсе не потому, что не доверял адвокату. Просто не хотелось нарушать обещание, данное президенту. Упомянуть Уэбстера значит намекнуть, что сам президент Соединенных Штатов вовлечен в происходящее. Если не лично, то через свой штат.

— Нет. Никому. Только Филис...

— Ну, это можно при желании исправить. Я поговорю кое с кем, а потом позвоню вам!

— С кем же вы собираетесь говорить, Уолтер?

— Пока не знаю, — с некоторой запинкой ответил Мэдисон, и оба почувствовали какую-то неловкость. — Еще не думал над этим... Наверное, с кем-нибудь из тех, кто участвовал в слушаниях. Я спрошу, может ли мой клиент сделать заявление или что-нибудь в этом роде... Придумаю...

— Хорошо... Вы позвоните мне?

— Да, конечно!

— Тогда звоните позже... У меня тут появился собственный майор из министерства обороны. Он поможет мне выбрать помещение для подкомитета.

— Господи! Времени они не теряют... И как его имя?

— Пол Боннер...

Мэдисон засмеялся. Похоже, он знал этого человека или слышал о нем, но слышал не самое лестное.

— Пол Боннер? Да, в тонкости их не заподозришь!

— Не понимаю. Что тут смешного?

— Этот ваш Боннер — один из пентагоновских младотурков, — сказал Мэдисон. — Не очень симпатичный, прибыл из Юго-Восточной Азии... Помните события двухлетней давности? Когда шесть, кажется, офицеров были выдворены из Индокитая за подрывную деятельность?

— Помню... Но расследование было прекращено...

— Так вот, значит, вы знаете. Горячее было дельце. А командовал теми парнями Пол Боннер.

Глава 11

К двум часам дня Тривейн с Боннером объехали три из пяти помещений, предлагаемых под офис. И хотя посланец министерства обороны пытался оставаться нейтральным, ему с трудом удавалось скрывать свое мнение: он был слишком непосредственным для этого. Скоро Тривейн заметил, что по некоторым параметрам этот Боннер похож на него самого.

Нетрудно было заметить, что Боннеру нравилось все, что они видели. Он никак не мог понять, зачем Тривейну осматривать еще два здания, которые к тому же находятся далеко от центра? Вполне можно остановиться на одном из тех, что они уже посмотрели. Боннеру хотелось, чтобы окна будущего офиса действительно выходили на Потомак, и Тривейн в душе был с ним согласен. Про себя он уже решил, что его контора будет расположена именно здесь, у Потомака. Но ему хотелось, чтобы аргументы выглядели б. ice убедительно, чем просто вид на реку. Вовсе ни к чему, чтобы у этого майора Пола Боннера, младотурка из Пентагона, сложилось впечатление, что такая важная персона может при выборе офиса руководствоваться видом из окон. Как-никак у него, Тривейна, репутация человека, чья деятельность несколько лет назад перепугала могущественное министерство обороны...

— Вы ничего не имеете против, если мы отправимся завтракать, майор?

— Видит Бог, нет, мистер Тривейн! Я так голоден, что готов сожрать собственную задницу! Вообще-то, я полагал, вы поручите все это кому-то другому...

— Кому, например?

— Черт... Не знаю... Но есть же у вас люди, которые могут подыскать помещение?

— Конечно. Однако на сей раз речь идет об очень важном деле...

— Да-да, я все забываю, что имею дело с человеком, который сам себя сделал миллионером... Во всяком случае, так утверждают те, кто писал о вас...

— Потому что писать об этом намного легче, майор.

Они пришли в «Чесапик-Хаус», и за завтраком недюжинные способности Боннера поглощать алкоголь сначала позабавили, а затем изумили Тривейна. Не моргнув глазом, тот принял шесть двойных «бурбонов»: три перед завтраком, два во время и один после. И каждый последующий выпивал так, словно это был его первый бокал. А ведь никогда не подумаешь, что у этого человека слабость к возлияниям!

За кофе Тривейн решил, что он постарается быть дружелюбнее, чем он был все это утро.

— Знаете, Боннер, я действительно высоко ценю то, что вы взялись за столь неблагодарную работу, — сказал он. — И прекрасно понимаю причины, по которым вам не нравится это дело.

— Да нет, я вообще-то ничего не имею против, мистер Тривейн... Все понятно, чего уж теперь! А ведь я представлял вас этаким запрограммированным — прошу прощения — хером! Этаким, знаете ли, арифмометром, который только подсчитывает бабки, а до остального ему и дела нет...

— Вы это вычитали в моем досье?

— Если хотите, да. Напомните мне, чтобы я вам показал кое-что оттуда — через месяц-другой, если мы с вами, конечно, еще будем вместе, — засмеялся Боннер и допил остатки «бурбона». — А вы знаете, что самое чудное в вашем досье, мистер Тривейн? В нем нет фотографии! Ведь люди, его составлявшие, за редким исключением никогда не имели дела с гражданскими лицами. Странно, не правда ли? На войне я никогда не заглядывал в досье, если там не было по крайней мере трех-четырех фотографий... А одна? Ну скажите, что можно узнать о человеке по одному снимку?

Тривейн подумал. Майор был прав: по одной фотографии бессмысленно судить о человеке.

— Я читал о вашей... боевой деятельности... Хочу вам сказать, ваша биография впечатляет...

— Боюсь, мистер Тривейн, что эта тема для меня закрыта. Мне бы не хотелось говорить об этом, притворяясь, что я никогда не был в западной части Сан-Диего...

— Ну да, делая из меня дурака...

— И из себя тоже... Не заставляйте меня отделываться дежурными фразами, мистер Тривейн! Они вам ничего не дадут.

Тривейн понимал, что майор искренен. В самом деле, зачем выслушивать какие-то ничего не значащие объяснения? Однако Тривейн чувствовал, что майор далеко не все еще рассказал. Надо попытаться выведать...

— Я бы выпил еще коньяка, — сказал Тривейн. — А вы, майор?

— Двойной «бурбон»!

— Прекрасно.

Тривейн убедился в том, что был прав, едва они опорожнили по полбокала.

— А что это за подкомитет, мистер Тривейн? — спросил Боннер. — И почему все так таинственно?

— Вы же сами сказали утром, что на оборону тратится намного больше денег, чем нужно, — ответил Тривейн.

— Понимаю... С этим никто и не спорит... Но почему в первую очередь обвиняют нас? Ведь в эту работу втянуты тысячи! Почему же именно мы — мишень для критики?

— Только потому, майор, что вы предлагаете контракты.

— Да, но одобряет-то их конгресс!

— Я не стал бы обобщать... Мне вообще кажется, что конгресс одобряет сначала одну сумму, а потом его вынуждают принять другую, намного большую...

— Но мы не отвечаем за экономику!

Тривейн поднял наполовину опорожненный бокал и повертел в руках.

— А вы согласились бы с таким доводом во время войны, майор? — спросил он. — Не сомневаюсь, что у вас хватило бы мудрости признать, что ваши люди могут ошибаться, но стали бы вы терпеть стопроцентный бардак?

— Это не одно и то же, мистер Тривейн!

— А мне кажется, что это две стороны одной медали...

— Нельзя приравнивать человеческую жизнь к деньгам!

— Ваш аргумент представляется мне несколько натянутым, майор... Вряд ли на поле боя вам приходило в голову, что война не стоит столь многих человеческих жизней!

— Дерьмо! Была война, военная ситуация.

— Еще бы не дерьмо! Однако были люди — тысячи людей, которые считали, что война им совершенно ни к чему!

— Почему же тогда они ничего не делали? Почему не кричат сейчас во весь голос?

— Насколько я помню, они старались, — рассматривая свой бокал, проговорил Тривейн.

— И провалились! Потому что не представляли, о чем идет речь... Их взгляд на ситуацию был очень односторонним!

— Интересное замечание, майор... Я бы даже сказал, провокационное...

— Видите ли, в чем дело, мистер Тривейн, по-моему, та война, которую мы вели, была необходима по многим причинам, и те люди — не мне чета — знали, когда ее начинать. Конечно, цена оказалась слишком высокой... Но именно на нее обычно и не обращают внимания.

— Вы восхищаете меня, майор, — допил свой бокал Тривейн, — интересно, а как можно было бы ей воспротивиться?

— Не знаю... Может быть, агитируя? И я даже знаю как!

— Может быть, просветите? — улыбнулся в ответ Тривейн.

— Пожалуйста! Основа: правительственный заказ и полторы тысячи гробов. Разделить их на три группы: по пятьсот штук. Гробы, если купить оптом, обойдутся по двести долларов. Затем устроить манифестации сразу в трех городах: в Нью-Йорке, Чикаго и Лос-Анджелесе. На Пятой авеню, Мичиган-авеню и на бульваре Сансет, понимаете? Каждый сотый гроб должен быть открыт, чтобы все видели покойника, и пусть он будет как можно более страшным... Возле гробов будут идти по два человека, еще по сотне жителей из Нью-Йорка, Чикаго и Лос-Анджелеса должны отвлекать полицию, пресекать все попытки помешать шествию. Думаю, что тридцати грех тысяч для этого дела хватит... Ну и, конечно, потребуется сто пятьдесят трупов... Уверен, что такая процессия на две мили — с мнимыми и настоящими покойниками — остановит движение и будет весьма убедительна...

— Но ведь это все нереально. По-вашему, это сработает?

— А вы никогда не наблюдали за прохожими: как они глазеют на катафалки? Массовые похороны заставят задуматься над поднятыми нами вопросами миллионы людей, мистер Тривейн!

— Но ведь подобное выступление невозможно осуществить. Власти сразу примут меры: в их распоряжении и полиция, и национальная гвардия...

— Все так, мистер Тривейн, но при желании можно организовать отвлекающие маневры... Скажем, проводить марши ранним воскресным утром или в понедельник, когда полиция не столь бдительна. А на подготовку и проведение маршей во всех трех городах потребуется меньше сорока пяти минут... Всего-то надо тридцать тысяч! Да вы в одном Вашингтоне собрали бы более полумиллиона!

— Да, забавно, — проговорил Тривейн серьезно, думая о том, что Боннер впервые сказал «вы», говоря о манифестации. Вероятно, знал точку зрения патрона на войну в Индокитае и хотел, чтобы Тривейн знал, что он ее знает.

— Вот так, мистер Тривейн!

— Да, майор, вижу, вы не только подготовили маневры, но разработали целую стратегию!

— Я профессиональный солдат и обязан думать о стратегии... Более того, должен предусмотреть контрмеры...

— И уж, конечно, разработали их для вашего случая?

— Конечно! Правда, они не очень-то мягкие, но это ведь неизбежно. Сводятся они к подавлению — быстрому и решительному. С помощью, естественно, оружия. Одна идея быстро заменяется другой! Вот и все...

— Но ведь прольется кровь. Много крови!

— Это неизбежно, — хмыкнул Боннер. — Впрочем, это ведь только игра!

— Только не для меня, — заметил Тривейн.

Боннер взглянул на часы и как ни в чем не бывало воскликнул:

— Почти четыре часа, черт побери! Если мы хотим осмотреть оставшиеся помещения, надо спешить, пока они не закрылись!

Тривейн встал с кресла, чувствуя себя слегка оглушенным. За эти несколько минут майор Боннер раскрыл ему глаза на многое. Просто и убедительно доказал: Вашингтон перенаселен такими боннерами. И всем этим людям на самом законном основании позволено действовать в силу их возможностей и способностей. Эти профессионалы вполне способны присвоить себе право думать за других, полагая, что другие думать не могут. До поры до времени они были лояльны по отношению к своим запутавшимся согражданам. Но сейчас, в эпоху всеобщего взаимоуничтожения, абсолютно убеждены, что нерешительным и мятущимся нет места! Эти боннеры полагают, что защита нации — огромные, разрушительные силы. И крайне нежелательно, чтобы между этими силами и ими стоял кто-нибудь. Этого они не потерпят...

Невероятно, что после столь кровавых откровений Боннер как ни в чем не бывало воскликнул: «Почти четыре часа, черт побери!» И при этом никакого испуга в глазах...

* * *

Конечно, у здания на Потомаке было еще одно преимущество помимо того, что его окна выходили на реку, — кроме обычных пяти комнат и зала ожидания, в нем имелись кухня и кабинет, в котором можно проводить совещания и работать. Если нужно, в кабинете можно даже ночевать: на огромной кожаной кушетке. Одним словом, дом показался Тривейну идеальным, и Боннер немедленно подал заявку.

После того как были завершены все формальности, они вернулись в отель.

— Не хотите ли выпить, майор? — спросил Тривейн, выходя из армейской машины, на обеих дверях которой стояли знаки, позволяющие парковку в любом месте.

— Благодарю вас, мистер Тривейн, но мне надо готовить отчет... По меньшей мере дюжина генералов мается сейчас в ожидании!

При этих словах лицо Боннера просветлело, он засмеялся. Похоже, ему самому понравилась нарисованная им картина. И Тривейн прекрасно знал почему: освободившись от навязанных ему обязанностей, младотурок мог в какой-то степени отыграться на своих начальниках. Но почему все-таки обязанности ему так не нравились?

— Что ж, — сказал Тривейн, — развлекайтесь! Значит, завтра в десять?

— Хорошо. Я потороплю службу безопасности с вашим списком... Если возникнут проблемы, позвоню... И договорюсь насчет сотрудников...

Боннер с улыбкой взглянул на Тривейна.

— Я имею в виду ваших сотрудников, хозяин.

— Прекрасно. Благодарю вас!

Тривейн подождал, пока армейская машина тронется с места и вольется в поток машин, заполнивших в этот час вашингтонские улицы, и вошел в гостиницу.

Портье сообщил, что поступившие на его имя сообщения забрала в пять десять его жена. Лифтер, завидя Тривейна, приложил три пальца к козырьку и, назвав вошедшего по имени, пожелал ему доброго вечера. На девятом этаже один из охранников, удобно расположившийся в кресле, улыбнулся Тривейну, а его напарник, стоявший в нескольких ярдах от двери в номер, почтительно поклонился. Казалось, пока Тривейн добирался до своего номера, он прошел через увешанную зеркалами комнату, отразившись в них несчетное множество раз. Но удовольствие от этого испытал не он, а совершенно другие люди...

— Привет, Фил! — Тривейн закрыл за собой дверь. Его жена в спальне говорила с кем-то по телефону.

— Приду через секунду, — крикнула она ему. Сняв пиджак и ослабив галстук, Тривейн подошел к бару, налил бокал воды со льдом. Через несколько секунд вошла Филис, и по ее глазам Тривейн понял, что случилось что-то не совсем приятное.

— С кем ты говорила?

— С Лилиан. — Так звали их экономку в Барнгете. — Там у нее кое-какие сложности с электричеством, но скоро придут монтеры, и все будет в порядке.

Она подошла к мужу, и они привычно поцеловались.

— И какие же у нее там осложнения? — спросил Тривейн.

— Вдруг погасли все лампы в северной части дома... Лилиан только и умеет, что включать радио, которое, кстати, тоже забарахлило...

— И что, так и не заработало?

— Думаю, нет. Но они ждут мастера, так что все будет в порядке.

— Фил, ведь в Барнгете есть запасной генератор. Он начинает работать, как только отключается основная сеть...

— Дорогой, — удивленно взглянула на мужа Филис, — не думаешь ли ты, что я знаю об этом? Запасной генератор... Зачем мне это? Придет мастер и все сделает... Скажи-ка лучше, как у тебя дела? Куда вы ездили?

Слушая жену, Тривейн думал о том, что вряд ли в Барнгете могла случиться авария: ведь вся система сделана братом Филис по последнему слову электронной техники. Нужно пригласить зятя в Барнгет — пусть проверит, в чем дело. Конечно, лучше сделать это как-то небрежно, шутливо.

— Куда я ездил? Мы буквально исколесили весь город с одним прекрасным молодым человеком, который по ночам изучает Клаузевица...

— Кого?

— Был такой деятель военной науки...

— В таком случае молодой человек заслуживает награды.

— Возможно... Вообще просвещенный человек, как правило, аккуратнее в делах... Так вот, Фил, сегодня мы с этим поклонником Клаузевица сняли помещение под офис. И знаешь где? У реки!

— Как тебе это удалось?

— Ну, моей заслуги тут нет. Нам этот дом предложили...

— А что говорят о слушаниях и твоем утверждении?

— Ничего нового. Портье сообщил, что ты забрала все записки... Уолтер звонил?

— Я еще не смотрела. Только вошла, как позвонила Лилиан... Вот они.

Тривейн подошел к чайному столику и взял лежавшие на нем бумажки. Их было около дюжины, и большинство от друзей. От Мэдисона ничего, зато звонил Марио де Спаданте!

— Интересно... Звонок от Спаданте!

— Кто это? Я такого не знаю.

— Мы встретились в самолете... Знакомы по первым годам нашей жизни в Нью-Хейвене. У него там строительная фирма...

— И он, конечно, хочет пригласить тебя на ужин? Ты ведь теперь величина!

— По некоторым соображениям я не буду ему звонить... О, смотри-ка, а это Йенсены. Ведь мы не виделись почти два года!

— Они очень милые, давай пригласим их завтра или в субботу на обед? Если они, конечно, свободны.

— Хорошо... А теперь я приму душ и переоденусь. Если позвонит Уолтер, дай мне знать.

— Да, конечно.

Филис допила воду со льдом, опустилась на кушетку и принялась просматривать записки. Несколько имен она никогда раньше не слышала, видимо, это были партнеры Энди. Остальных, кроме, естественно, Йенсенов, Фергюсонов и Прайоров, знала понаслышке. Хроники старого Вашингтона времен государственного департамента...

Прислушиваясь к шуму воды в ванной, она подумала о том, что ей тоже пора переодеваться. Ведь сегодня они приглашены на ужин в Арлингтон, к атташе французского посольства, который несколько лет назад помог ее мужу на одной из конференций в Чехословакии. «Начинается вашингтонская карусель», — подумала Филис. Господи, как она ее ненавидит!

Когда зазвонил телефон, Филис с надеждой подумала, что это, наверное, Мэдисон, который хочет увидеть Энди. Тогда их визит в Арлингтон будет отложен.

«Нет, — подумала затем Филис, — не надо! Такие срочные встречи ничего хорошего не сулят».

— Слушаю...

— Будьте любезны, пригласите, пожалуйста, мистера Эндрю Тривейна! — произнес дребезжащий, но мягкий, вежливый голос.

— Простите, но он сейчас в ванной. А кто его спрашивает?

— Я говорю с миссис Тривейн?

— Да, это я...

— Не имел чести быть вам представленным. Мое имя де Спаданте... Марио де Спаданте... Я знаком с вашим мужем уже несколько лет, а вчера мы летели с ним в одном самолете...

Но ведь Энди только что сказал ей, что не хочет говорить с этим человеком...

— Прошу прощения, мистер Спаданте. Муж сегодня очень занят, вряд ли он сможет сразу вам позвонить.

— Может быть, я оставлю номер своего телефона? Запишите, пожалуйста, если это не затруднит вас. Возможно, он захочет со мной повидаться. Дело в том, что я тоже должен сегодня быть в Арлингтоне у Деверо, поскольку я кое-что сделал для «Эйр Франс». Вполне вероятно, что ваш супруг захочет, чтобы я нашел благовидный предлог отказаться...

— Почему у него должно появиться столь странное желание?

— Я читал в газетах о его подкомитете, миссис Тривейн... И прошу вас передать вашему мужу, что за мной следили от самого аэропорта Даллеса, а ведь мы ехали в одной машине...

— Что значит: за ним следили? — спросила Филис мужа, когда он вышел из ванной. — И почему он повез тебя в город на своей машине?

— Просто предложил подвезти... А вот следить за ним действительно могли: говорят, что он связан с рэкетом...

— В «Эйр Франс»?

— Нет, — засмеялся Тривейн. — Он строитель... Наверное, у него с ними контракт. Где его номер?

— Я записала в блокнот...

Тривейн, как был в майке и трусах, прошел в гостиную, где на белом столе лежал зеленый гостиничный блокнот. Он снял трубку и стал медленно набирать номер, вглядываясь в торопливо записанные его женой цифры.

— Это девятка или семерка, Филис? — крикнул он жене.

— Семерка, Энди. Девяток в номере вообще не было... Что ты хочешь ему сказать?

— Поставить на место! Впрочем, не удивлюсь, если выяснится, что он занимает соседний номер или намерен фотографировать меня на Первое мая. Но в такие игры я не играю и, черт побери, заставлю его это понять... Мистера де Спаданте, пожалуйста!

Итальянец взял трубку, и Тривейн спокойно, но с некоторым раздражением в голосе высказал де Спаданте все, что о нем думал, выслушав в ответ его горячие извинения. Их разговор длился не более двух минут, но, когда он закончился, у Тривейна осталось ощущение, что его собеседник их диалогом доволен.

Так оно и оказалось.

* * *

Темно-синий «кадиллак» де Спаданте остановился возле старинного, в викторианском стиле, дома, находившегося в Северо-Западном районе Вашингтона, всего в двух милях от отеля, где жил Тривейн. Судя по всему, этот дом, как, впрочем, и вся прилегающая к нему местность, помнили лучшие времена. Правда, дом и по сей день хранил былое величие, хотя и потускневшее. Жители этого района делились на три категории. К первой относились доживавшие свой век старики — не было денег, чтобы переехать в другое место. Вторую составляли молодые пары, только начинавшие карьеру, — их привлекали невысокие цены за жилье. И наконец, третья группа, самая опасная с точки зрения социальных конфликтов, была представлена молодыми бродягами, нуждавшимися в пристанище. Там, где они жили, терялось всякое представление о дне и ночи: непрерывный шум, восточная музыка с утра и до вечера стирали всякие временные границы. Серые сумерки да стоны тех, кто еще пытался выжить, — вот что представлял собой этот старый дом в викторианском стиле... И, конечно, наркотики, поскольку здесь жили и те, кто продавал их, и те, кто покупал.

«Кадиллак» де Спаданте остановился рядом с домом, принадлежавшим одному из его кузенов. Тот пользовался большим влиянием в вашингтонском управлении полиции, приобрел дом совсем недавно, и теперь это был некий центр по распространению наркотиков. Спаданте заехал, чтобы выяснить кое-что о своих вложениях в недвижимость и встретиться с Робертом Уэбстером.

Теперь они сидели в комнате без окон, по стенам которой были развешаны высокие зеркала, прикрывавшие, кстати, и трещины. Кроме них двоих, в комнате никого не было.

— Он раздражен, — сказал де Спаданте, ставя телефон на место и откидываясь назад в кресле, стоявшем рядом с грязным, замызганным столом. — Только что отшил меня... Это хорошо!

— Было бы намного лучше, если бы ты со своими дурацкими выходками не мешал естественному ходу событий! Слушания должны быть возобновлены, а Тривейн должен уйти!

— Ты не умеешь думать. Что ж, это твои проблемы... Ищешь быстрых решений, а это глупо, особенно сейчас...

— Ты не прав, Марио! — Уэбстер буквально выплюнул из себя эти слова, мускулы на его шее вздулись. — Ведь ты же ничего не добился, только осложнил ситуацию... Какое-то недомыслие...

— Не надо говорить мне о недомыслии! Ведь это я выложил двести тысяч в Гринвиче и еще полмиллиона на «Плазу»!

— И тем не менее ты поступил опрометчиво! — настаивал Уэбстер. — Не было в этом никакой необходимости. Пора кончать со старомодной дикой тактикой: она может нам повредить... Надо тщательно обдумывать каждый шаг!

— Не смей так со мной говорить, Уэбстер! — вскочил де Спаданте с кресла. — Придет день, когда вы поцелуете меня в задницу за то, что я сделал!

— Ради Бога, Марио, говори потише и не упоминай моего имени! Пожалуй, Ален был прав, и я сделал большую ошибку, связавшись с тобой...

— Послушай, Бобби, ведь я не искал с тобой встречи, это ты нашел меня — и не по телефонному справочнику. Ты сам пришел ко мне, малыш! Потому что тебе понадобилась помощь. И я ее оказал! Я ведь уже давно помогаю вам, Бобби, так что не надо со мной говорить таким тоном.

Уэбстер выслушал эту гневную тираду и не мог не признать, что мафиози прав. Да, этот мафиози действительно был им полезен, и он сам, Бобби Уэбстер, обращался к нему чаще других. И времена, когда с де Спаданте можно было особо не церемониться, канули в вечность. Теперь Уэбстер уже не мог на него давить, как прежде.

— Неужели ты не понимаешь, Марио? Мы не хотим на это место Тривейна! Новые слушания помогут скинуть его с поста председателя.

— Ты так думаешь? Ошибаешься, мистер Кружевные Штанишки... Вчера вечером я говорил с Мэдисоном. Я просил его позвонить мне из аэропорта перед самым вылетом, поскольку уверен, что кто-то должен знать, что делает Тривейн...

Это известие подействовало на Уэбстера самым неожиданным образом. На смену враждебности пришла досада на самого себя: как же он сам не додумался?

— И что сказал Мэдисон?

— Да, ни одна из ваших задниц не сообразит ничего подобного!

— Что ответил Мэдисон?

— Почтенный адвокат в большом замешательстве. — Де Спаданте сел и откинулся в кресле. — Бормочет что-то невразумительное вроде того, что едет домой, чтобы выпить вместе со своей вечно пьяной женой...

— Так что он сказал?

— Тривейн заявил, что с этими слушаниями, а заодно и со всеми сенаторами ему все ясно. Понятно, что на слушаниях Мэдисон и пальцем не шевельнул, чтобы помочь своему клиенту... По очень простой причине. А тот сообщил, что, если все эти недоделки-сенаторы прокатят его, он просто так из Вашингтона не уедет. Он созовет пресс-конференцию, и, уж будьте уверены: ему есть что сказать журналистам...

— Что именно?

— Мэдисон не знает. Но считает, что дело серьезное:

Тривейн обещает «перевернуть город вверх тормашками». Понимаешь? Вверх тормашками!

Отвернувшись от мафиози, Уэбстер несколько раз глубоко вздохнул, стараясь подавить распиравшую его ярость. Он почему-то особенно остро почувствовал запах пота, которым был пропитан этот старый дом.

— По-моему, — произнес он наконец, — все это абсолютно бессмысленно. Ведь я говорил с ним на этой неделе ежедневно! Нет, все чепуха!

— Мэдисон не лжет...

— Тогда в чем же дело? — повернулся Уэбстер к де Спаданте.

— Выясним, — доверительно проговорил де Спаданте. — Думаю, обойдемся без поротых задниц на какой-нибудь дурацкой пресс-конференции... Но если слушания возобновятся и Тривейна все-таки прокатят, он выпалит из всех стволов. Я знаю этого человека, и он не блефует. А ведь никто из нас не готов к такому повороту событий... А старик... Он должен был умереть...

Уэбстер уставился на грузного человека, развалившегося перед ним в кресле.

— Но ведь мы не знаем, что он собирается сказать! Неужели твои неандертальские мозги не в состоянии уразуметь, что это может оказаться такой же чепухой, как происшествие в «Плазе»? Мы должны сделать все возможное, чтобы остаться от всего такого в стороне!

Не глядя на Уэбстера, де Спаданте сунул руку в карман. Внезапно Уэбстер почувствовал страх, но де Спаданте всего лишь вытащил очки в толстой черепаховой оправе. Нацепил на нос и впился глазами в какие-то бумаги.

— Ты все время пытаешься запугать меня, Бобби... Мы должны, мы могли, мы обязаны... Брось ты все это к чертовой матери! Мы не знаем намерений Тривейна — вот что главное! И в вечерних известиях по радио мы этого не услышим. Лучше всего тебе сейчас вернуться на работу. Может, тебя уже хватились...

Кивнув в знак согласия, Уэбстер направился к потертой и поцарапанной двери. Но, взявшись за разбитую стеклянную ручку, вдруг повернулся и сказал:

— Марио, ради твоего же благополучия, не принимай самостоятельных решений! Прошу тебя, посоветуйся с нами! Сейчас очень сложное время...

— Ты хороший парень, Бобби, но у тебя есть один недостаток: ты слишком молод... Когда станешь старше, поймешь, что все на этом свете гораздо проще... Овцы не могут жить в пустыне, а кактус не растет в джунглях. Так и Тривейн. Парень просто в плохом окружении! Все очень просто, Бобби...

Глава 12

Этот скромный белый дом с четырьмя сделанными в ионическом стиле колоннами, которые поддерживали балкон над главным входом, располагался посреди живописно поросшего лесом участка площадью в три акра. К нему вела дорога, которой, впрочем, никто не пользовался. Огибая с правой стороны находившуюся перед домом ухоженную лужайку, эта дорога каким-то немыслимым образом уходила за дом и неожиданно там кончалась. Агент из бюро по торговле недвижимостью в свое время объяснил Филис, что прежний владелец хотел построить в конце дороги гаражи, но не успел, так как вынужден был переехать в Мускатон, в Южную Дакоту.

Конечно, это не Хай-Барнгет, но все же и этот дом имел свое имя, от которого, к великому сожалению Филис, оказалось невозможным отделаться. Прямо под парадным балконом, которым, кстати, тоже никто и никогда не пользовался, красовались выложенные из камня буквы: «Монтичеллино»...

За годы, проведенные в доме, Филис так и не собралась их убрать. В конце концов она решила, что название должно быть сохранено — в честь Бога, прежнего владельца и Томаса Джефферсона.

Таунинг-Спринг в Мэриленде являл собою полную противоположность Гринвичу, хотя, конечно, что-то общее между ними было: такое же богатое здание, почти абсолютно белое, с претензией на элегантность. Дом был заселен людьми, которые очень хорошо знали, что они покупают. Может быть, именно об этом они и мечтали: владеть таким вот уединенным жилищем на юго-востоке страны, где-нибудь в Маклине или Феарфэксе, штат Вирджиния, — райском уголке для охотников.

И все же Филис имела все основания полагать, что люди, владевшие домом, даже не догадывались о проблемах, которые неизбежно встанут перед ними после такой покупки.

Ей же эти проблемы были хорошо знакомы. Эти проблемы! Правда, чтобы узнать их, ей понадобилось почти шесть лет, которые она провела в этом почти аду. Ничьей конкретно вины здесь не было, хотя, с другой стороны, можно сказать — виноваты все. Просто должно быть так, и не иначе, как с сутками, в которых — непонятно почему — двадцать четыре часа, а не тридцать семь или сорок девять. Или, еще лучше, шестнадцать.

Считайте их слишком длинными или очень короткими — все зависит от того, кто и как на это смотрит...

Правда, в первое время таких философских мыслей у нее не было. Первое очарование любви, связанное с ним постоянное волнение, тот невероятный подъем, которые испытывали все они — Энди, Дуглас и она, — все эти чувства были сконцентрированы на скромненьком складе, который они называли своей компанией. И если она над чем-либо и задумывалась в те дни, так это над тем, как идут дела.

Тогда у нее было три основных занятия. Во-первых, она была секретаршей у Энди, во-вторых, вела бухгалтерский учет с его непонятными терминами и целыми горами сложных, весьма запутанных цифр, и, наконец, она была женой.

Их женитьба, как шутил ее брат, совпала с двумя знаменательными для них событиями: контрактом с «Пратт энд Уитни» и грядущей презентацией в «Локхид». Энди и Дуг сошлись тогда в одном: три недели медового месяца, проведенные на Северо-Западе, — это идеально. Молодожены могли бы полюбоваться огнями Сан-Франциско, успеть покататься на лыжах в штате Вашингтон или Ванкувере, а Энди к тому же мог бы еще и заехать в «Дженис индастриз», где делалось все — от поездов до самолетов. Там же уделяли весьма большое внимание исследованиям в области электроники.

Она хорошо помнила, как они начинали работать: это были тяжелые, трудные годы. Запомнила она и тот день, когда впервые поняла, что ждет ее в будущем. Это случилось после их возвращения из Ванкувера, когда она увидела новую служащую, которую нанял брат. Сначала эта женщина весьма ее удивила. Милая и не нуждавшаяся в деньгах, она тем не менее сама искала себе работу, делая намного больше того, что ей было положено в оговоренные восемь часов в день. И только потом спешила домой к мужу и детям. Она не только не выдвигала никаких дополнительных требований, но испытывала глубокую благодарность за то, что ей дали возможность работать.

Филис много думала об этой женщине, но поняла ее намного позже, когда Энди уже твердо стоял на ногах, а у нее появились сначала Стивен, а потом и Памела, которых счастливый отец окружил удивительной заботой и любовью.

Да, это был период, когда он наконец оседлал время. Постепенно в нем стали нуждаться многие. Компания «Пейс — Тривейн» становилась все мощнее и мощнее буквально на глазах, и Филис не могла не чувствовать этого. Иногда ей даже казалось, что Энди не сможет управлять всей этой махиной, но она ошибалась. Он не только справлялся с делами, но и, выражаясь боксерским языком, умело держал удары, которые, надо сказать, сыпались на него со всех сторон. А если он был в чем-нибудь не уверен или даже напуган, то просто отказывался от затеянного, заставляя тем самым и других прекращать всякую деятельность в данном направлении. В таких случаях Энди говорил жене, что его неуверенность или страх — результат непонимания каких-либо аспектов проблемы. Он предпочитал потерять выгодный контракт, чем потом сожалеть, что заключил его.

Эндрю никогда не забывал судилища в Бостоне. Такое не должно с ним случиться! И он, надо отдать ему должное, процветал, наполняя рынок тем, в чем тот отчаянно нуждался. Работал он весьма умело, тщательно взвешивая все «за» или «против», идя на сделку лишь тогда, когда был твердо уверен в том, что она выгодна. Но при этом никогда не переступал той черты, за которой преимущества добивались любой ценой. Главным критерием в работе для него всегда оставалась честность.

Вместе с мужем росли и дети. Они кричали, бегали, съедали огромное количество каши, бананов и молока, им без конца меняли трусишки и маечки. Филис безумно любила их, казалось, жизнь ее наполняется каким-то новым смыслом. Но потом... Потом она вдруг поняла, что все идут вперед — и муж и дети, — только она отстает. Счастье и радость постепенно оставляли ее, как это случалось со многими.

Особенно она это почувствовала в те дни, когда дети пошли в школу. Поначалу ей нравились мир и тишина, когда умолкли в доме пронзительные, постоянно чего-то требующие детские голоса. Но потом Филис поняла, что осталась совсем одна. Служанка, прачка и мастера, приходившие в дом, были не в счет...

Ее немногие подруги уехали вместе с мужьями, окрыленные мечтами о том, что им удастся что-нибудь сделать в окрестностях Нью-Хейвена — Хартфорда. Своих же соседей, представлявших высший и средний классы, она могла выносить час-два, не более. А вообще-то у них сложился свой круг, и Ист-Хейвен был самым подходящим для них местом. К тому же ист-хейвенские жены недолюбливали Филис из-за того, что она не нуждалась в их обществе и совсем его не ценила. Это недружелюбие, как часто бывает в подобных случаях, привело к тому, что Филис оказалась в изоляции. Что делать, она была и оставалась для них чужой.

Постепенно Филис стало казаться, что она сама старая, никому не нужная вещь. Муж ее чаще отсутствовал, чем бывал дома, и, хотя она прекрасно понимала, что так и должно быть, отделаться от мысли, что безвозвратно потеряла свой собственный мир, в котором что-то значила и что-то делала, не могла.

Особенно остро это почувствовала Филис, когда ушли постоянные заботы о детях, и ей уже не нужно было терпеливо объяснять что-то непонятливым няням, следить за тем, как дети едят, отдыхают. Теперь все это было ни к чему: дети отправлялись в частные школы в восемь тридцать утра и возвращались лишь в половине пятого, когда вот-вот должен был начаться час «пик» на дорогах. Этот промежуток времени, когда богатые белые дети находились в богатых частных школах, их богатые белые матери называли «восьмичасовым освобождением».

Чтобы чем-то занять себя, Филис попробовала ходить в различные светские клубы. Надо сказать, Эндрю приветствовал ее начинание, сам, правда, появляясь там довольно редко. Однако и эти клубы, и их члены быстро надоели Филис, в чем она сначала боялась признаться даже себе самой. Потом Филис решила, что во всем виновата сама. Сотни раз она задавала себе один и тот же вопрос: чего же она, в конце концов, хочет, но так и не смогла найти ответа.

И тогда она решила вернуться на работу в компанию. Правда, теперь она работала уже не на каком-то там складе: ее контора находилась в центре города, среди самых что ни на есть современных зданий. Фирма «Пейс — Тривейн», постоянно наращивая и без того высокую скорость, активно участвовала в гонках за прибылью, и Филис быстро поняла, что жене молодого президента неудобно сидеть в одной из контор. Она ушла, и Эндрю вздохнул свободнее, чего Филис, естественно, не могла не заметить.

В конце концов она нашла способ облегчить свою участь: средство от депрессии в огромных количествах подавалось на всех приемах. Все началось с небольшой порции «Харвиз бристол крим». Затем она перешла на простой «Манхэттен», который очень скоро был заменен двойным. А еще через несколько лет Филис уже всему предпочитала водку: именно она давала ей жизненную силу.

Боже, как она понимала Элен Мэдисон! Бедную, растерявшуюся, богатую, нежную и избалованную Элен, которая нашла способ успокаиваться. «Никогда не звоните ей после шести часов вечера...»

Ее память с болезненной ясностью хранила воспоминание о том дождливом дне, когда Энди нашел ее. Она попала в аварию — не очень серьезную, но которая ее тем не менее испугала. Возвращаясь с очередного приема, она не удержала машину на скользком шоссе и врезалась в дерево всего в ста ярдах от ведущей к дому дороги. Выскочив из разбитой машины, в панике бросилась к дому и заперлась в спальне, предварительно закрыв и входную дверь.

Напрасно примчавшийся следом взволнованный сосед пытался выяснить, в чем дело. Служанке пришлось звонить Эндрю в офис. Уговорив Филис открыть дверь, Эндрю произнес всего несколько слов, но они полностью изменили ее жизнь, положив конец этому ужасному марафону.

«Ради Бога, Филис, помоги мне!»

* * *

— Мама! — Голос дочери нарушил тишину новой спальни. Филис почти закончила разбирать вещи. — Тебе пришло письмо из Бриджпорта, из университета... Ты будешь читать этой осенью лекции?

Транзистор Пэм гремел внизу. Филис и Энди расхохотались, когда встретили свою дочь вечером в аэропорте Даллеса: они услышали ее транзистор прежде, чем она появилась у выхода.

— Только двухнедельные семинары... Принеси, пожалуйста, письмо.

Бриджпортский университет... Странное совпадение. Дочь упомянула о нем именно тогда, когда она предалась воспоминаниям. Ведь, по сути, именно письмо из Бриджпорта стало результатом ее «решения», как она сама называла его.

— Конечно, здесь не обошлось без Энди. Хотя он и считал, что тяга Филис к спиртному стала уже чем-то большим, чем просто привычкой, он отказывался видеть в этом проблему. У него и без этого забот выше головы, а пристрастие Филис к выпивке вполне объяснимо: большая домашняя нагрузка, отсутствие своего дела. Ничего сверхъестественного он в этом не находил: в кругу его друзей подобное случалось часто. Причину все видели в одном: жизнь взаперти, выпавшая на долю их жен. Пришлось и ему убедиться в этом. Филис пила только тогда, когда оставалась одна. Стоило им поехать куда-нибудь вместе, ни о каких выпивках не было и речи.

И все-таки именно в тот дождливый вечер они поняли, что проблема существует и решать ее следует вместе. Тогда же родилась идея найти для Филис интересное дело, которое потребует много времени и значительных энергетических затрат. Идея эта пришла в голову Эндрю, но он заговорил о ней так мягко и ненавязчиво, что оба поверили, будто она принадлежит Филис...

Она не долго искала интересное дело, воспылав вдруг любовью к истории средневековья и Ренессанса. Она буквально зачитывалась историческими хрониками Даниеля, Холиншеда, Фруассара и Виллани, погружаясь в неведомый, мистический и прекрасный мир реальности и легенд, замешанных на были и фантазии.

Начав с весьма прохладного слушания специальных курсов в Йеле, она почувствовала, что увлечена, что в этой страсти вполне может соперничать с мужем, который с тем же пылом отдавался делам своей компании. Более того, в один прекрасный день Филис почувствовала, что академический подход к изучению вечно живой истории бесконечно далек от нее. Ужасны были давно устаревшие методы, с помощью которых академики все еще пытались исследовать в высшей степени поэтическое творчество средневековых мудрецов. И Филис поклялась себе в том, что сумеет настежь открыть все двери и проветрить затхлые коридоры старинных архивов. Давно пора по-новому взглянуть на исторические проблемы, ничего при этом не выдумывая и сохраняя верность великим источникам!

Да, теперь Филис смело могла бы сказать, что и у нее" как у Эндрю, есть любимое дело. И чем больше она отдавалась ему, тем быстрее все становилось на свои места. Очень скоро их дом вновь стал таким, каким был раньше, когда каждый занимался собственным делом. Менее двух лет понадобилось Филис для того, чтобы получить ученую степень, а еще через два с лишним года она стала доктором английской литературы. Эндрю отметил это событие огромным званым вечером, и тогда же, исполненный безграничной любви к жене, сказал ей о своем намерении построить Хай-Барнгет. В тот час они оба знали, что заслужили это....

— О, — входя в спальню, произнесла Памела Тривейн, — да ты уже почти закончила разбирать вещи!

Окинув взглядом комнату, Памела протянула матери конверт с красной маркой.

— Знаешь, мама, мне не очень-то нравится та скорость, с которой ты раскладываешь вещи... Хотя получается все просто здорово. Все на своих местах...

«Чем больше я отдавалась своему делу, тем быстрее все становилось на свои места...»

— Я много раз проделала все это, Пэм... — сказала Филис, все еще думая о прошлом. — К тому же не всегда все стояло на своих местах...

— Что?

— Ничего... Я имею в виду, что много переделала подобной работы...

Филис внимательно посмотрела на дочь. Совсем большая, взрослая девушка... Красивые каштановые волосы, падая на плечи, обрамляют юное личико с карими глазами, полными жизненной силы. Женская копия брата. Пэм трудно назвать красавицей в полном смысле этого слова, но в ней есть нечто большее, более глубокое, нежели обычная привлекательность. Что-то притягивало к этой девушке взгляд, и тот, кто посмотрел бы на нее внимательнее, увидел бы за яркой внешностью и тонкий ум, и пытливость нетерпеливой юности, которая так редко бывает удовлетворена ответами, получаемыми на свои многочисленные вопросы.

Глядя, как Пэм раздвигает шторы, чтобы выйти на балкон, Филис подумала, что ее дочь, со всеми ее пристрастиями к дружбе с мальчиками и к транзисторам, наполнявшими дом грустными старинными балладами, с ее любовью к афишам, изображавшим звезд эстрады, стала неотъемлемой частицей ее жизни. Как это прекрасно!..

— Какой все же дурацкий балкон, мама! Тебе не приходило в голову поставить там складной стул?

— Я вовсе не собираюсь устраивать там званые обеды, — рассмеялась Филис, которая успела вытащить из конверта письмо из Бриджпорта и пробежать его глазами. — О Боже, они прислали мне расписание на пятницы, а я просила их совсем о другом!

— Семинары? — спросила Памела, выглядывая из-за штор.

— Ну да. Я просила любое время — с понедельника до четверга, чтобы пятницы остались для уик-эндов...

— Вы не очень-то дорожите своими обязанностями, госпожа профессор!

— Вполне достаточно одного члена семьи, — ответила Филис. — Кстати, твой отец тоже большой любитель отдыха по уик-эндам. Если ему, конечно, удается... Надо, кстати, ему позвонить.

— Но сегодня уже суббота, мама! — напомнила Памела.

— Ах, да, верно... Значит, позвоню в понедельник...

— А когда приедет Стив?

— Твой отец просил его доехать поездом до Гринвича, а уж оттуда сюда — на пикапе. У него есть список того, что нужно привезти. Лилиан уже сказала, что уложила все купленные веши в машину...

— Почему же ты не сказала мне раньше? — разочарованно протянула Памела. — Я бы могла приехать вместе с ним!

— Только потому, что ты нужна мне здесь. Пока я была в Барнгете, отец жил в полуобставленном доме без еды и какой бы то ни было помощи... Именно мы с тобой, Пэм, как женская половина нашего дома, должны привести все в порядок...

С этими словами Филис вложила письмо в конверт и положила на трюмо.

— Я в корне против такого подхода! — засмеялась Памела. — Даже домохозяйки уже эмансипированы.

— Ну и будь против, будь эмансипированной, только распакуй, пожалуйста, тарелки! Потом мы поставим их в шкафчик на кухне...

— Хорошо, через минуту, — ответила Памела, усаживаясь на краешек кровати и расправляя несуществующую складку на своих «Левис». — Но скажи мне, почему ты не привезла сюда Лилиан или не наняла кого-нибудь? Ведь все было бы намного проще...

— Может, я сделаю это позже... Ведь до сих пор у нас нет полной ясности с расписанием. К тому же довольно много времени придется проводить в Коннектикуте, особенно по выходным. Нельзя же полностью оставить тот дом... Вообще-то я вовсе не ожидала, что ты станешь такой привередой, — закончила Филис, глядя на дочь с ироничной улыбкой.

— О, конечно! Ума не приложу, как жить без моей фрейлины!

— Тогда зачем спрашивать? — Филис переставила безделушки на трюмо, поглядывая в зеркало на дочь.

— Недавно я прочитала статью в «Санди таймс», — продолжала Памела. — В ней говорилось о том, что отец взялся за работу, с которой провозится целых десять лет, не занимаясь больше ничем. Особое ударение делалось на том, что он, со всеми его способностями, сможет за этот срок сделать лишь половину того, что ему предстоит... Там написано, что он столкнется с невозможным!

— Не с невозможным... В «Таймс» написано — с «невероятным». «Таймс» склонна к преувеличению...

— Там написано еще о том, что ты признанный авторитет по средним векам...

— Что ж, — рассмеялась Филис, снимая с кресла пустой чемодан, — они не всегда преувеличивают... Ну, в чем дело, дорогая? Ты хочешь, чтобы я подтвердила это их заявление?

Памела откинулась на спинку кровати, и Филис только сейчас заметила, что ее дочь босая.

— Нет, — ответила Памела, — но у меня к тебе другой вопрос.

— Что ж, спрашивай!

— Я читала и другие газеты и журналы и даже слышала новости по телевидению Эрика Севарейда — они называют это комментариями... Все в один голос утверждают, что это мертвое дело! Почему же отец за него берется?

— Именно потому, что оно мертвое! Твой отец очень талантлив, и слишком много людей, зная это, считают, что именно ему удастся что-то сделать, — пояснила Филис, направляясь вместе с чемоданом к двери.

— Он не сможет ничего сделать, мама!

— Что ты сказала? — взглянула на дочь Филис. Она уже почти не слушала ее, занятая тысячей дел, которые предстояло сделать.

— Я сказала, что он ничего не сможет сделать! Медленно подойдя к кровати, Филис присела рядом с дочерью.

— Почему ты так думаешь? — спросила она.

— Он ничего не сможет изменить... Никакой комитет, никакие правительственные слушания и никакое расследование не в силах ничего изменить в этом мире!

— Но почему?

— Да потому, что правительство будет расследовать собственную деятельность! А это похоже на то, как если бы изучение банковских документов доверили тому самому растратчику, который этот банк обокрал! Все бессмысленно, мама...

— Мне кажется, Пэм, ты повторяешь чужие слова!

— Согласна, но ведь именно так говорят! Да и мы сами много спорим по этому поводу!

— Это, конечно, хорошо, но мне кажется, ты упрощаешь... Да, беспорядка много, все это знают, но что же делать? Если ты что-то критикуешь, то предложи свой выход... Ты знаешь его?

Пэм наклонилась вперед, упершись локтями в колени.

— Да, — проговорила она, — так обычно говорят, но на деле все иначе... Предположим, ты знаешь, что кто-то болен, но ведь это вовсе не значит, что ты возьмешься его оперировать, верно?

— Снова чужое, Пэм...

— Нет, мама, на этот раз мое!

— Тогда извини...

— А выход есть, просто надо подождать... Если, конечно, мы к тому времени будем живы, и ничего не случится. Ты спросишь, в чем он? Во всеобщей перестановке сверху донизу! Должно произойти глобальное изменение всего существующего... Может быть, должна прийти к власти какая-то третья партия!

— Ты имеешь в виду революцию?

— Господи, нет! Избави Бог! Это было бы ужасно! Нам не нужны эти насильники, они не лучше тех, кого мы имеем сейчас! К тому же они глупы... Будут разбивать головы и при этом считать, что решают великие задачи...

— Ну, хорошо, хоть в этом ты меня успокоила, — сказала Филис, с некоторым удивлением глядя на дочь.

— Видишь ли, мама, люди, принимающие решения, должны быть заменены другими, которые будут принимать иные решения. Они должны видеть истинные проблемы, пресекать малейшие попытки подтасовки фактов и желание некоторых работать только на собственное благо!

— Но ведь вполне возможно, что именно это и сделает твой отец... Если он обнародует отдельные факты, то его просто обязаны будут выслушать!

— О да! Они выслушают его и даже кивнут головами в знак согласия, признав, что имеют дело с порядочным человеком... Потом создадут еще один комитет, который займется тем, что будет следить за деятельностью его комитета, и еще один — наблюдающий за обоими. Вот что получится, мама. Именно так и случится! И совершенно ничего не изменится, неужели ты этого не понимаешь? Ведь прежде всего должны измениться люди, стоящие наверху!

— Но это цинизм, Пэм, — просто ответила Филис, удивленная страстностью дочери.

— Я тоже так думаю, мама! Но признайся, что и ты и отец согласны со мной.

— В чем?

— В том, что все непостоянно в этом мире... Тебе нужны примеры? Пожалуйста! Лилиан сейчас с нами нет, и этот дом выглядит совсем иначе!

— И тем не менее у нас есть серьезные причины для того, чтобы жить именно в этом доме, Пэм... Отец получил здесь относительное уединение, к тому же, — ты знаешь, — он ненавидит отели...

Филис говорила быстро и даже как-то небрежно. Она вовсе не собиралась объяснять дочери, что домик для гостей, находящийся в глубине, весьма удобное место для двух «приписанных» к их семье агентов спецслужбы. Это называлось, насколько ей было известно из меморандума Роберта Уэбстера, «Патруль-1600».

— Ты же сама говорила, что дом только наполовину обставлен!

— У нас не было времени...

— Тем не менее ты продолжаешь читать лекции в Бриджпорте!

— Но у меня же контракт! К тому же это совсем рядом с домом...

— Однако ты даже не знаешь своего расписания!

— Дорогая моя! Ты хватаешься за отдельные, оторванные от всего остального факты и пытаешься подкрепить их весьма сомнительными аргументами...

— Но ведь и ты, мама, вряд ли смогла бы опровергнуть мнения других!

— Думаю, что смогла бы, Пэм, и довольно успешно, — возразила Филис. — Поверь мне, я видела в жизни много плохого и несправедливого... То, что сейчас делает твой отец, очень важно для него. Он принял несколько мучительных для него решений, и поверь мне, они дались ему не легко... Мне не очень нравится, что ты обвиняешь его в легкомыслии, Пэм! И уж тем более в притворстве.

— Да нет же, мама, — воскликнула Памела, вставая с кровати, смущенная тем, что огорчила мать. — Я неправильно выразилась! Я никогда не скажу ничего подобного ни об отце, ни о тебе! Я слишком высоко вас ценю!

— Значит, это я неправильно поняла тебя, Пэм, — заметила Филис, бесцельно подходя к трюмо. Она была собой недовольна: какой смысл ловить дочь, когда мужчины и женщины, гораздо более осведомленные, говорят об этом по всему Вашингтону. И это не притворство, а просто бессмыслица. Пустая трата времени, чего больше всего на свете не любит Эндрю.

Ничего нельзя изменить. Так они говорят.

— Я просто хотела сказать, что отец не совсем уверен... Вот и все...

— Да, конечно, — поворачиваясь к дочери, понимающе улыбнулась Филис. — Возможно, ты и права, говоря о том, что трудно изменить порядок вещей... И все же мы с тобой должны его поддержать, так?

— Конечно, мама! — обрадовалась Памела улыбке матери и улыбнулась тоже. — Вообще-то отец, с его энергией, смог бы переделать весь существующий флот в парусный!

— Экологи только сказали бы ему за это спасибо... Вынь, пожалуйста, вот эти тарелки, Пэм! Стив наверняка приедет голодным...

— Он всегда голодный, — ответила Памела, направляясь к двери.

— А, кстати, где же наш неуловимый отец? Интересная привычка исчезать, когда в доме масса дел...

— Он осматривает южную часть этого гигантского кукольного дома и прелестную дорогу, которую, как мне кажется, кто-то залил цементом...

— Монтичеллино, дорогая...

— Что это значит?

— Я думаю, что это беременный Монтичелло, Пэм...

— Потрясающе!

* * *

Закрыв дверь домика для гостей, Тривейн в очередной раз, к своему удовольствию, убедился в том, что установленное там оборудование для «Патруля-1600» исправно работает. Два микрофона фиксировали малейший шум в холле и столовой, лишь только кто-нибудь наступал на закрепленный под ковром выключатель. Тривейн услышал, как открылась входная дверь, как его Дочь говорит с почтальоном. Затем Памела крикнула матери, что пришло письмо. Тривейн положил на подоконник открытого окна книгу и снова с удовольствием услышал, что из третьего микрофона — того, что был скрыт под пронумерованной панелью, — донесся легкий шум. У каждой комнаты был собственный номер, и никто не мог пройти мимо окна незапеленгованным.

Он попросил двух агентов секретной службы подежурить на улице, пока дети не вернутся домой на уик-энд. Он догадывался, что и в их машинах установлено оборудование, связанное с находящейся в домике техникой, но спрашивать не стал. Он нашел бы повод сказать этим ребятам о «Патруле-1600», только не хотел лишний раз их тревожить, тем более что обстоятельства этого и не требовали. Оба агента работали по собственному расписанию и были весьма симпатичными парнями.

Его договор с Робертом Уэбстером, а значит и с президентом, был прост. По договору, его жена должна была находиться под наблюдением. Да, так оно и называлось: «наблюдение за безопасностью», но ни в коем случае не «охрана». По каким-то причинам первое казалось для министерства юстиции более приемлемым, поскольку предоставляло широкое поле деятельности. За детьми предполагалось осуществлять «местное наблюдение», что и делали местные власти. Понятно, что дирекции школ были в курсе событий, и им, в свою очередь, предлагалось оказывать всяческое содействие службе безопасности.

В то же время оговаривалось, что наблюдение будет не слишком пристальным. Вероятность покушения на жизнь Тривейна была слишком мала, и он отказался от какого бы то ни было сотрудничества с министерством юстиции. Правда, не обошлось без конфликта. Позже Бобби Уэбстер рассказывал, как смеялся президент, узнав, что Тривейн протестовал именно против «расширенного поля деятельности» — любимого детища министерства. Термин этот ввел в оборот предыдущий генеральный прокурор Митчелл.

Услышав гудок, Тривейн взглянул в окно: Стив пытался подогнать машину к главному входу задом. Она была нагружена до самой крыши, и Тривейн подумал, что сын не в состоянии увидеть в зеркале, что там сзади.

Однако Стив четко подогнал машину к подъезду и поставил так, чтобы можно было ее разгружать. Он выпрыгнул из кабины, и Тривейн с грустным удивлением подумал, что сын с его длинными волосами напоминает какого-то церковного служку.

— Привет, па! — крикнул Стив, улыбаясь, — рубаха под цвет брюк, широченные плечи. — Ну, как наша «десница карающая»?

— Ты это о чем? — удивился Тривейн, пожимая сыну руку.

— Цитирую «Таймс»!

— Они преувеличивают...

* * *

Работа по благоустройству дома закончилась намного позже, нежели предполагал Тривейн. Разгрузив машину, они с сыном приступили к расстановке мебели. При этом Филис, взявшая на себя руководящую роль, двигала ими — и шкафами тоже — так, словно это были шахматные фигурки. Очень скоро Стив заявил, что почасовая оплата новой компании по перевозке и установке мебели «Тривейн и Тривейн» растет с каждым часом; им положена двойная цена за водворение каждой тяжелой вещи на старое место. А затем, свистнув, объявил, что настало время для перерыва; каждый имеет право выпить по банке пива.

Отец, разжалованный в вице-президенты единодушным голосованием единственного избирателя, подумал, что его «мальчик на посылках» — большой хитрец в переговорах. Пиво принесли и поставили между кушеткой и двумя креслами, что было весьма неудобно. Но все же для них, в их положении, банка пива была небольшой дополнительной порцией.

Лишь в половине шестого Филис наконец сообщила, что удовлетворена их работой, все передвижения были сделаны, все было внесено в дом, в кухне прибрано, а спустившаяся к ним Памела сообщила, что кровати для них готовы.

Бывший владелец дома, которого здесь, впрочем, без особого почтения называли просто «он», смастерил в кухне весьма полезную вещь — решетку для приготовления мяса. Так что на семейном совете решили, что Эндрю должен съездить в Таунинг-Спринг и купить там хорошую вырезку. Тривейн с радостью подхватил эту идею: ему хотелось перекинуться парой слов с «Патрулем-1600».

Так он и сделал. Не столько удивившись, сколько обрадовавшись, он обнаружил под приборной доской своего правительственного автомобиля дополнительные приборы, по сложности не уступающие авиационным.

Что ж, прекрасно!..

Когда Тривейн вернулся, и вся семья занялась мясом, выяснилось, что агрегат, созданный для этого прежним владельцем, сильно дымит. Тривейн наступил на выключатель, находившийся под ковром, и неожиданно, громко, к удивлению детей, пожаловался на дым и нерадивость бывшего хозяина. Открыв окна и дверь, он постарался как можно скорее разогнать дым.

— Знаешь, мама, — сказал Стив, наблюдая, как отец открывает и закрывает входную дверь, что, впрочем, ничуть не уменьшало количество дыма в холле, — тебе, наверное, следует посоветовать ему вернуться на яхту. На земле он чувствует себя так неуютно!

— И лучше кормить его, мама, — добавила Памела. — Как ты сказала? Он здесь уже три недели обходится без пищи!

— Если вы не замолчите, — не остался в долгу Тривейн, — я оставлю вас без подписки на «Жизнь детей»!

Огромный кусок мяса, привезенный Тривейном, оказался хорош, но не больше. Покончив с ним, Филис и Памела принялись готовить кофе, а Стив и Эндрю убрали грязную посуду.

— И все-таки, — спросила Памела, — когда приедет Лилиан? Ее так здесь не хватает!

— К тому же, — заметил Стив, наливая сливки в кофе, — она любит эту работу. Да и с рабочими сумеет разобраться. А мама, по ее собственному признанию, слишком уж либеральна.

— Ничего подобного, я не могу быть ни либеральной, ни строгой: я их редко вижу!

— А Лилиан считает, — произнес Стив, — что тебе надо за ними приглядывать... Помнишь, Пэм, — повернулся он к сестре, — что она говорила нам, когда мы отвозили ее в город? Что зря поменяли рабочих: так много времени было потрачено на бессмысленные объяснения, а порядка в саду не прибавилось. Она у нас молодец, настоящий Людовик Четырнадцатый!

Тривейн незаметно взглянул на сына. Было в его словах нечто такое, что привлекло его внимание. И в самом деле, почему вдруг служба охраны заменила персонал? Работу по дому вела одна итальянская семья — многодетная, как все итальянцы, и потому недостатка в рабочей силе не было. К тому же Тривейны хорошо ее знали по Барнгету. Придется, видимо, заглянуть в службу охраны, разобраться с этим Айемо Лэндскейрс. Может быть, лучше от нее вообще избавиться?

— Лилиан всегда заботится о нас, — сказал он. — И мы должны быть ей благодарными!

— А мы и так благодарны! — отозвалась Филис.

— Как дела с твоим комитетом, отец? — спросил Стив и снова добавил в кофе сливок.

— Это подкомитет, а не комитет, — поправил сына Тривейн. — Хотя разница важна только для Вашингтона. Мы набрали штат и получили помещения... Кстати, работаем почти без перерывов и без пива!

— Наверное, из-за плохого руководства?

— Наверное, — кивнул Тривейн.

— А когда вы намерены начать свои подрывные работы? — снова спросил сын.

— Подрывные работы? Где ты откопал это слово?

— В газетных карикатурах! — ответила за брата Памела.

— Но разве это имеет отношение к вашему отцу? — спросила Филис, поймав тревожный взгляд мужа.

— Ладно... Надеюсь, вы не собираетесь действовать, как налетчики Нейдера?

Стив невесело улыбнулся.

— У нас разные обязанности, — ответил Тривейн.

— Какие? — не отставал Стив.

— Ральф Нейдер занимается потребительскими проблемами, а мы изучаем специфику контрактов, имеющих отношение к правительственным соглашениям...

— Но ведь это одни и те же люди! — сказал сын.

— Не обязательно.

— В большинстве, — обронила дочь.

— Вовсе нет! — парировал Тривейн.

— Ты пытаешься что-то скрыть, — сказал Стив, делая глоток кофе и не спуская глаз с отца, — а это значит, что ты не очень уверен в том, что говоришь!

— Не думаю, что отец что-то скрывает, Стив, — сказала Филис, — просто у него еще не было времени досконально во всем разобраться...

— Ты права, Фил, — подхватил Тривейн. — Это разумная скрытность... Мы не уверены, но дело вовсе не в том, люди ли это Нейдера или другие, поскольку мы Имеем дело со специфическими злоупотреблениями...

— В любом случае это лишь часть общей картины, — сказал Стив. — Имущественные права...

— Подожди минуту, Стив, — попросил Тривейн, наливая себе еще кофе. — Я не согласен с этим определением — «имущественные права». Точнее было бы сказать: «хорошо финансированные»!

— Положим...

— Хорошее финансирование позволяет заниматься многими полезными вещами, среди которых на первое место я бы поставил исследования в области медицины. Затем идут совершенствование технологии в сельском хозяйстве, строительство, транспорт... Думаю, что пользу от столь крупных вложений получит каждый. Здравоохранение, питание, жилище... Всего этого можно добиться с помощью закрепленных законом имущественных прав! Это что, не серьезно?

— Серьезно. Но только если речь идет о производстве чего-либо, а не денег!

— Ты говоришь о прибыли?

— В какой-то степени...

— Но прибыль лишь доказывает их жизнеспособность! Особенно если сравнить с другими системами... А заложенная в ней конкуренция делает многое доступным широкому кругу людей!

— Ты неправильно меня понял, — сказал сын. — Никто не собирается спорить о прибыли, отец... Я имел в виду совсем другое.

— Знаю, — сказал Эндрю. И он знал в самом деле.

— Ты уверен, что сможешь что-то сделать, отец?

— А ты не веришь в это?

— Мне хочется тебе верить... Приятно читать статьи тех, кто тоже верит в тебя...

— Так что же тогда мешает? — спросила. Филис.

— Точно не знаю. Лучше бы отец рассердился...

Эндрю и Филис обменялись быстрыми взглядами, и Филис поспешно сказала:

— Гнев, дорогой мой, не решение проблемы, а состояние ума!

— И в нем нет ничего конструктивного, Стив, — добавил Эндрю.

— Но Бог мой! — воскликнул Стив. — Ведь это же только начало, отец! Я считаю, ты сможешь сделать что-то. Да, это тяжело, но это же реальный шанс! Ты надорвешься, если будешь заниматься «специфическими злоупотреблениями»!

— Почему? — возразил Тривейн. — Это и будет началом!

— Да нет же, нет! Ты убьешь себя! К тому времени, когда ты кончишь обсуждать самый мелкий вопрос, ты просто утонешь в канализации! Ты будешь сидеть по горло...

— Можешь не заканчивать столь образное сравнение, — перебила сына Филис.

— ...в тысячах совершенно чуждых тебе дел, которые по воле могущественных адвокатских контор никогда не дойдут до суда!

— Насколько я понял, — сказал Тривейн, — ты сторонник жестких методов управления... Однако подобное лечение может оказаться хуже, чем сама болезнь. Оно весьма опасно.

— Возможно, хотя, думаю, ты несколько преувеличиваешь, — простосердечно улыбнулся Стивен Тривейн и добавил: — Прошу тебя, подумай о том, что я сказал, с позиций завтрашнего дня. Нам надоедает ждать!

* * *

Тривейн в махровом халате стоял перед миниатюрным французским окном, выходившим на балкон. Был уже час ночи, и они с Филис только что закончили смотреть какой-то старый фильм по телевизору. Засиживаться допоздна у телевизора давно уже стало для них привычкой. Плохой привычкой. Но что делать, если старые фильмы действовали так успокаивающе!

— В чем дело, Энди? — окликнула его Филис. Она уже легла.

— Ничего. Смотрел на машину с людьми Уэбстера...

— Они намерены использовать коттедж?

— Я разрешил им... Но они уклончиво ответили, что подождут день-два...

— Наверное, не хотят расстраивать детей... Одно дело сказать детям, что это обычные меры предосторожности по отношению к председателю подкомитета, и совсем другое — постоянно шатающиеся незнакомцы...

— Согласен, Фил... Как по-твоему, Стив был искренен?

— Как тебе сказать? — слегка нахмурилась Филис, взбивая подушку. — Не думаю, что стоит обращать особое внимание на его слова... Он еще слишком молод и, как все его друзья, склонен к преувеличениям. Они не могут, а возможно, и не хотят считаться с тем, что мир слишком сложен. Может, поэтому мечтают о железной руке...

— Чтобы через несколько лет воспользоваться ею!

— Вряд ли они захотят, Энди!

— Не рассчитывай на это. Иногда мне и самому кажется, что именно так решаются вес вопросы... Смотри-ка, еще машина...

Часть вторая

Глава 13

Было почти половина шестого, и большинство сотрудников подкомитета около часа назад разошлись по домам. Тривейн стоял за письменным столом, небрежно поставив ногу на кресло и опершись локтем о колено. Вокруг стола с разбросанными на нем диаграммами собрались те, кто составлял ядро его группы. Именно эти четверо были столь неохотно допущены к работе руководством Пола Боннера из министерства обороны.

Напротив Тривейна стоял Сэм Викарсон, юрист. Впервые Эндрю встретил этого энергичного, молодого парня на слушаниях в Дэнфортском фонде. Тогда он защищал — и как защищал! — интересы некой гарлемской организации, весьма себя скомпрометировавшей и тем не менее искавшей помощи. Конечно, откровенно говоря, ей следовало бы отказать, однако Викарсон с таким блеском находил оправдания ее ошибкам, что Дэнфортский фонд вынужден был уступить. Тривейн немедленно навел справки о Викарсоне и очень скоро выяснил, что Сэм был одним из юристов нового поколения, которые не боялись социальных проблем. Эти парни днем работали в своих кабинетах, а по вечерам консультировали владельцев магазинов в еврейских кварталах — тем и зарабатывали на жизнь. Короче говоря, это был в высшей степени одаренный молодой человек, невероятно находчивый и с великолепной реакцией.

Справа от Викарсона стоял, наклонившись над столом, Алан Мартин, человек средних лет, всего лишь шесть недель назад служивший инспектором на заводах Нью-Хейвена, принадлежащих фирме «Пейс — Тривейн». До недавнего времени он занимался изучением статистических данных и показал себя осторожным и тонким специалистом. Еврей по национальности, он отличался твердостью в убеждениях и неповторимым чувством юмора, который впитывал в себя с детства.

Слева, пуская клубы дыма из огромной чашеобразной трубки, расположился Майкл Райен, который, как и его сосед Джон Ларч, был превосходным инженером. Правда, первый занимался аэронавтикой, а второй — строительством. Райену было уже под сорок. Здоровый, жизнерадостный, всегда готовый повеселиться, он сразу становился серьезным, лишь только речь заходила о работе. В отличие от него Ларч представлял собою тип человека в высшей степени созерцательного, довольно медлительного, с тонкими чертами лица. Трудно сказать почему, но он всегда выглядел крайне усталым, чего нельзя было сказать о его уме. Такими же были и его коллеги: всех их отличали широта взглядов и острая реакция.

Эти-то специалисты и представляли собой мозговой центр подкомитета. Именно такие люди были необходимы для выполнения задач, возлагавшихся на Комиссию по обороне.

— Итак, — произнес Тривейн, — мы уже все проверили и перепроверили... Каждый из вас внес лепту в подготовку этих документов, каждый имел возможность самостоятельно, без чьих-либо комментариев изучить их. И теперь я хотел бы услышать ваше мнение...

— Настал момент истины, Эндрю! — выпрямился Алан Мартин. — Смерть после полудня?

— Какое же это все-таки дерьмо! — вытащив трубку изо рта, ухмыльнулся Майкл Райен. — Валяется всюду...

— Я думаю, — произнес Сэм Викарсон, — следовало бы сгрести его в кучу и предложить тому, кто даст самую высокую цену! Глядишь, осуществилась бы моя мечта о собственном ранчо в Аргентине...

— Ну да, — согласился с ним Джон Ларч, отгоняя от себя дым от трубки Райена, — а закончится все в Тьерра-дель-Фуго.

— Кто хочет начать? — спросил Тривейн. Первыми изъявили желание быть все. Причем голос каждого звучал весьма уверенно, стараясь заглушить остальные. Победил Алан Мартин: он догадался поднять руку.

— По-моему, — начал он, — во всех этих ответах много неточностей. Конечно, здесь нет ничего неожиданного: проверка бухгалтерских книг «Ай-Ти-Ти» проведена — в основном по проектам, имеющим субконтракты. Опрос служащих я нахожу в общем-то удовлетворительным. За одним исключением. В каждом более-менее значительном случае приводятся сомнительные цифры. «Ай-Ти-Ти» откликнулась крайне неохотно... Опять-таки за одним исключением.

— Хорошо, Алан, отложим это, — сказал Тривейн. — Теперь вы, Майкл и Джон! Вы работали вместе?

— Мы перепроверяем друг друга, — сказал Райен.

— Конечно, есть дублирование. Как и у Алана, оно касается субподрядчиков. Заметьте: «Локхид» и «Ай-Ти-Ти» всегда выручали друг друга. «Ай-Ти-Ти» знай себе жмет на клавиши компьютера, а «Локхид» вовсю трясет...

— Так им и надо! — перебил Райена Сэм Викарсон. — Нечего пользоваться моими деньгами!

— Они просили меня поблагодарить вас от их имени, — заметил Алан Мартин.

— У «Дженерал моторс» и «Линг-Темпко», — продолжал Райен, — тоже есть проблема... Но справедливости ради следует заметить, что у них намного меньше путаницы и довольно просто выяснить, кто за что отвечает. Один из наших провел на «Дженерал моторс» целый День. Разговорился с парнем, который пытался выяснить, кто руководит отделом дизайна. Оказалось, он сам и должен руководить.

— Обычная лихорадка, она всегда трясет корпорации в таких случаях, — вступил в разговор Джон Ларч. — Особенно это касается «Дженерал моторс»: строгая субординация редко помогает расследованию.

— Как бы там ни было, — продолжал Майкл, — пока мы получаем то, что хотим. «Литтон» безумно чистый псих. Они вкладывают деньги, и это дает им право держаться подальше от практических проблем. Я бы сам вложил деньги в этих ребят. Но тут есть загадка...

— Мы разгадаем ее, — пообещал Тривейн, убирая ногу со стула и доставая сигарету. — Что у тебя, Сэм?

— Я благодарен богам, — насмешливо поклонился тот, — что судьба свела меня с таким количеством престижных юридических контор! Моя слабая голова просто идет кругом...

— В переводе на нормальный язык, — пояснил Алан Мартин, — это означает, что он стащил их книги...

— Или серебро, — попыхивая трубкой, усмехнулся Райен.

— Ни то, ни другое. Просто мне удалось заглянуть в их документацию о заказах. Не могу согласиться с Май-ком: считаю, что и «Дженерал моторс» идет на многочисленные ухищрения. Согласен с Джоном: та нервная дрожь, о которой он говорил, царит всюду, порой ее можно принять за белую горячку... Но тем не менее при известной настойчивости можно получить ответы... За исключением, естественно, ответов на вопросы об «исключении» Алана и «загадке» Майка. Для меня это юридическая головоломка, решения которой не найти ни в одном справочнике.

— Ну так вот, — сообщил Тривейн. — «Дженис индастриз»...

— Значит, «Дженис», — сказал Сэм.

— Пятна на шкуре леопарда ничем не вытравить. — Эндрю смял в пепельнице почти не начатую сигарету.

— Что все это значит? — спросил Ларч.

— Много лет назад — точнее, двадцать, — начал рассказывать, Тривейн, — «Дженис индастриз» несколько месяцев обхаживала нас с Дугом Пейсом. Как вы понимаете, одно подношение следовало за другим... Я только что женился и вместе с Фил ездил по их просьбе в Пало-Альто. Мы отдали им все, что они хотели, и они тут же к нам охладели, стали самостоятельно гнать продукцию, используя наши разработки...

— Молодцы ребята! — восхитился Сэм Викарсон. — А вы не могли привлечь их к ответу за кражу патента?

— Таких голыми руками не возьмешь! Этот чертов принцип не запатентуешь. Они изменили допуск на выносливость металла.

— Да, тут ничего не докажешь, — сказал Райен, выбивая трубку. — У «Дженис» лаборатории в двенадцати штатах, а исследования она проводит чуть ли не еще в двадцати четырех. В таких условиях «Дженис» может красть любые проекты, доказывая в суде под присягой, что это их собственные! И если бы такой суд состоялся, «Дженис» вышла бы победителем...

— Точно, — согласился Эндрю. — Но это другая история и другое время. У нас много проблем сегодняшних. Где мы сейчас? Что мы делаем?

— Позвольте мне сложить все воедино. — Алан Мартин взял со стола схему, на которой стояла надпись «Дженис индастриз».

Каждая диаграмма была размером двадцать четыре на двадцать четыре дюйма. На диаграммах обозначены всевозможные подразделения компании. Ниже и справа от каждого заголовка напечатаны даты контрактов по каждой сфере: торговля, инженерные работы, строительство, финансовые операции. А также возможные юридические трудности — в основном касающиеся финансовых операций. Были и таблицы индекса, отсылающие читателя к тому или иному файлу.

— Преимущество финансовой картины в том, что она охватывает все сферы деятельности... За последние недели мы разослали в компании анкеты, которые, как вам известно, были закодированы — примерно так же, как кодируются объявления в газетах. Затем мы провели опросы сотрудников. В результате удалось выяснить, что «Дженис» буквально погрязла во всевозможных ухищрениях. А ответы, которые нам надлежало получить из головных организаций, были разосланы ими по дочерним фирмам. Вот почему опрашиваемые держались в рамках, предписанных им головными организациями. Более того, эти организации стали отсылать наших сотрудников в подчиненные им фирмы и компании, расположенные за сотни, а то и тысячи миль или вообще за границей... Тогда мы попытались договориться с руководством профсоюзов. Куда там! Повторилась та же история, только в более грубой форме. По всей стране, от побережья до побережья, прозвучала команда: «Ни в какие объяснения не вдаваться!» Заговорили о вмешательстве государства в дела частных фирм... Короче говоря, «Дженис индастриз» вовлечена в широкую и эффективную деятельность, тщательно скрытую от посторонних глаз...

— Ну, видимо, все-таки не во всем эффективную! — спокойно обронил Тривейн.

— Дорогой мой Эндрю, — ответил Мартин, — вспомни о двухстах тысячах сотрудников «Дженис», о многомиллионных контрактах, которые заключаются каждые четверть часа под тем или иным именем, а также о недвижимости компании — она оценивается выше той, что принадлежит министерству внутренних дел. И пока мы собирали анкеты, «Дженис» продолжала заниматься своими делишками...

— С такими волками, как вы, этот номер не пройдет! — усмехнулся Сэм Викарсон, усаживаясь на подлокотник кресла и забирая у Мартина схему.

— А я и не говорю, что их трюки удались, — ответил Мартин.

— Что меня удивляет, — продолжал Сэм, — и чему, возможно, не придают большого значения все остальные, так это истинные размеры «Дженис»! Ей подчинено невероятное количество фирм и компаний. Конечно, мы годами слышали — «Дженис» то, «Дженис» это, но все это не производило на меня особого впечатления. В самом деле, вы же не удивляетесь рекламе в журналах, наоборот, прочитав перечень услуг, говорите: «Прекрасно! Вот это фирма!» Но здесь... Думаю, список подчиненных фирме организаций побольше, чем телефонная книга!

— И при этом никакого нарушения антитрестовского законодательства, — добавил Тривейн.

— "Теско", «Дженукрафт», «Сикон», «Пал-Ко», «Кал-Джен», «Сикэл»... Черт его знает, кого здесь только нет! — постучал Сэм пальцем по графе с подзаголовком «Филиалы». — Но я начинаю опасаться, что на самом деле их раз в пятнадцать больше!

— Бог с ними, — со скорбным выражением лица заметил Джон Ларч. — С нас пока хватит и этих...

Глава 14

Майор Пол Боннер поставил машину рядом с «Потомак-Тауэрз», отыскав на стоянке свободное место. Теперь он смотрел из окошка на реку, которая осенью, как всегда, текла особенно медленно и величаво, и думал о том, что ровно семь недель назад впервые оставил здесь свою машину и — тоже впервые — встретился с Эндрю Тривейном. В те дни он с нескрываемым отвращением приступил к исполнению своих обязанностей. Впрочем, и к самому Тривейну не испытывал особого расположения. Со временем раздражение от нелюбимой работы только усилилось, хотя с самим Тривейном все было иначе: оказалось, что к нему трудно относиться с неприязнью.

Дело, конечно, не в этом проклятом подкомитете, возглавляемом Тривейном, хотя майор так и не смог смириться с мыслью о его существовании. На его взгляд, затея была дерьмовая. Такой же казалась и вся эта возня вокруг какой-то ответственности, которую кто-то должен был на себя взять, но никто не хотел этого делать. Однако больше всего майора раздражало, что никто в открытую не оспаривал необходимость создания полкомитета, в то же время ни секунды не веря, что он сможет функционировать.

Боннер всегда считал главным врагом человека время, а не других людей. Как они этого не понимают? Разве их ничему не научила программа по освоению космоса? В феврале семьдесят первого, когда был запущен «Аполлон-14», он стоил двадцать миллионов долларов. Но если бы его запустили в семьдесят втором, он стоил бы лишь десять миллионов, а еще через шесть месяцев, возможно, и того меньше: от пяти до семи с половиной миллионов долларов. Время — решающий фактор в безумной гражданской экономике, а раз военные вынуждены с ним считаться, то им приходится считаться и с этим Божьим наказанием — гражданской экономикой...

Все эти семь недель Боннер пытался растолковать Тривейну свою теорию. Однако тот, признавая известную ее справедливость, считал, что время — лишь один из факторов, но не главный. Он прямо заявил майору, что считает его теорию «простоватой», и рассмеялся ему в лицо, когда тот, естественно, вспылил. Впрочем, Боннер и сам не сдержал улыбки, вспомнив, что на языке гражданских «простоватый» нередко означает «идиотский».

Одним словом, Тривейн поставил ему мат в этой партии.

Сам же Тривейн считал, что если отбросить фактор времени, то можно было бы обойтись и без коррупции. Ведь если время не ограничено, значит, можно просто сидеть и ждать, когда установятся нормальные цены. И Боннер не мог с ним в этом не согласиться.

Но это только один аспект проблемы, настаивал он. Коррупция порождена не только желанием выиграть время. Что ж, Тривейн знал рынок, Боннер понимал, что он прав.

Снова мат!

Главное различие между двумя спорящими заключалось именно в их отношении к фактору времени: Боннер считал его важнейшим, а Тривейн — второстепенным. «Шпак» Тривейн придерживался к тому же того мнения, что в мире существует некая интернациональная интеллектуальная сила, которая спасет человечество от полного уничтожения. Боннер же думал иначе. Он видел врага, сражался с ним и знал, что им движет фанатизм. Он знал также, что фанатизм этот уходит корнями в строгие кабинеты многих столиц мира, через штабных офицеров проникает в батальоны, а уж потом охватывает полуодетую и зачастую полуголодную армию. Этот всепроникающий фанатизм представлял собой весьма мощное оружие. И Боннер вовсе не так примитивен: для него враг не просто политический ярлык. Он четко разъяснил Тривейну свою позицию по этому вопросу. Ни коммунисты, ни марксисты, ни маоисты или лумумбисты не были для него врагами. Все это лишь слова. Настоящие враги — это три пятых населения земного шара, увлеченных по своему невежеству идеей революции. Она захватила их целиком, и теперь они пытаются навязать ее человечеству.

Не важно, какие выдвигались причины, доводы, оправдания и объяснения, подкреплявшие всевозможные теории и дипломатические хитросплетения. Врагом был народ; и то меньшинство, что правило миллионами, со всей его новообретенной властью и технологией, тоже подвластно человеческим слабостям и имеет собственные фанатичные устремления. Так что остальная часть человечества должна готовиться к решительным и эффективным действиям против врага. Не важно, как там его, черт возьми, называют! Он существует, и этого достаточно.

А все это означает только одно: время... Время должно продаваться, независимо от того, какую за него запросят цену...

Выйдя из своей армейской машины, Боннер направился к зданию, в котором размещался офис. Он шел медленно, размышляя о том, что, будь его воля, он предпочел бы вообще здесь никогда не появляться. Во всяком случае, сегодня.

Потому что именно сегодня он должен приступить к выполнению того самого задания, ради которого его и включили в игру с Тривейном. С сегодняшнего дня он должен поставлять информацию своим начальникам в министерстве обороны.

Раньше он подобным не занимался и не имел к тому ни малейшей склонности. Но с самого начала прекрасно понял, что на роль посредника его выбрали вовсе не за блестящие знания и способности. Он понимал, что те безобидные инструкции, которые ему дали, на самом деле только введение к последующему. Его начальников вовсе не интересовала светская чепуха и ответы на дежурные вопросы типа: «Как обстоят дела?», «Довольны ли вы своим офисом и персоналом?», «А Тривейн — приятный парень?» и тому подобное. Нет, полковников и бригадных генералов интересовало совсем другое...

Неожиданно Боннер остановился и взглянул на небо. Там, на огромной высоте, летели, оставляя за собой белый след на голубом небе, три «Фантома-40». Ни звука, только чуть заметны линии трех крошечных треугольников, грациозно, как миниатюрные серебряные стрелы, пронзающих воздушные просторы и мчащихся на запад.

«Да, — подумал он, — вот она, истинная сила, способная одним ударом смести с лица земли сразу пять батальонов и мгновенно набрать высоту в семьдесят тысяч футов. В ней-то и есть решение всех вопросов».

Впрочем, он не хотел, чтобы вопросы решались этой силой.

* * *

Он вернулся к событиям сегодняшнего утра. Три часа назад он сидел в своем кабинете, размышляя над тем, как некий подполковник оценил новые должностные перемещения в Форт-Беннинге. Требовалось заменить восемьдесят процентов личного состава, а его, как это ни странно, гораздо более волновали собственные эгоистические устремления, нежели все остальное. Впрочем, ничего удивительного: обычная армейская партия, разыгрываемая второсортными игроками.

Едва Боннер успел вписать в конце доклада свои критические замечания, как по селекторной связи его вызвали на пятый этаж, или, как его еще называли офицеры рангом ниже полковника, «этаж золотых погон», к бригадному генералу Куперу. Генерал Лестер Купер, светловолосый жесткий человек, о котором говорили, что он за словом в карман не лезет, сочетал в себе все те качества, которые Пентагон предъявлял к офицерам. Бывший начальник Вест-Пойнта, он шел по стопам своего отца, занимавшего этот пост ранее. Одним словом, это был человек, созданный для армии.

Генерал все разъяснил Боннеру: не то, что тот должен делать, но — почему выбор пал именно на него. Задача, как и большая часть военных задач, была простой, — если не сказать простоватой, — и точной: Пол Боннер в силу военной необходимости должен стать осведомителем. Если что случится, вся ответственность падает на него, хотя, конечно, армия о нем позаботится, защитит и отблагодарит, как это уже случилось однажды в Юго-Восточной Азии.

А затем бригадный генерал рассказал Боннеру, в чем состоит задание.

— Вы должны понять, майор, — говорил Купер, — что мы поддерживаем все начинания Тривейна. Объединенный комитет начальников штабов потребовал от нас, чтобы мы сотрудничали с ним всеми доступными способами, но в то же время нельзя же позволить ему сократить производство! Вы должны узнавать обо всем в первую очередь: у вас сложились с Тривейном дружеские отношения...

Бригадный генерал говорил еще минут пять, и за это время он чуть было не потерял своего информатора. Он напомнил Боннеру, что тот не упомянул в отчетах о нескольких встречах с Тривейном и никому не сообщил о них в устной форме. Его не убедило возражение майора, который заявил, что не было никакого смысла информировать о встречах, не имевших отношения к министерству обороны. Это были самые обыкновенные Дружеские встречи, одна из которых состоялась в Хай-Барнгете, а другая была устроена Боннером и его приятельницей, когда Тривейн вместе с женой приезжал к ним на обед. Ни этот обед, ни верховая прогулка не имели никакого отношения к деятельности возглавляемого Тривейном подкомитета. В доказательство Боннер раздраженно заметил, что не взял на эти встречи ни единого цента.

— А почему я оказался под наблюдением? — спросил он.

— Не вы, а Тривейн.

— А он знает об этом?

— Возможно... Ведь знает же он о патрульных из министерства финансов, действующих по приказу Белого дома.

— Они заботятся только о его безопасности?

— Не только, если говорить откровенно...

— Но почему, сэр?

— А вот это уж не ваше дело, Боннер!

— Мне не хотелось бы выражать свое недовольство, генерал, но так как именно я приставлен к Тривейну, то считаю, что должен знать о подобных вещах... Люди из «1600» имеют для наблюдения все необходимое, но эта ситуация не используется — нами, по крайней мере. Вы привлекаете своих людей. Зачем? Либо мы дублируем друг друга, либо это какая-то игра.

— Хотя бы затем, майор, чтобы знать о тех встречах, о которых вы нас не информируете!

— Еще раз повторяю, генерал, что эти встречи не имеют никакого отношения к интересующим нас вещам! И если за Тривейном установлено наблюдение, я должен знать об этом. Вы поставили меня в довольно щекотливое положение, генерал...

— У вас достаточно опыта, майор!

— Сомневаюсь, что мне поручили бы это дело, если бы его не было!

Генерал встал с кресла и подошел к стоявшему у стены длинному столу, за которым обычно проводил совещания. Прислонившись к нему, взглянул на майора.

— Хорошо, майор, я разъясню вам, что означает эта «странная игра»! Не могу утверждать, что у нас сложились рабочие отношения с каждым представителем нынешней администрации. Кроме того, в окружении президента есть немало людей, чьи взгляды представляются нам крайне ограниченными. И мы не можем допустить, чтобы «1600» контролировал наши действия или вмешивался в них...

— Это мне понятно, генерал, — сказал Боннер. — Я только думаю, что меня следовало бы поставить в известность.

— Недосмотр, Боннер... Но после того, что я вам сказал, все в порядке, не так ли?

Оба офицера посмотрели друг другу в глаза. Оба прекрасно друг друга поняли, и Боннер почувствовал, что с этого момента допущен в верхние эшелоны министерства обороны.

— Да, генерал, — коротко ответил он, — понято! Седой подтянутый Купер, повернувшись к столу, открыл лежавшую на нем толстую книгу с большими металлическими кольцами.

— Подойдите сюда, майор, — попросил он Боннера. — Взгляните сюда. Вот это книга так книга, солдат!

Боннер прочитал напечатанные на первой странице слова: «Дженис индастриз»...

Боннер отворил стеклянные двери здания «Потомак-Тауэрз» и пошел по толстому голубому ковру к лифтам. Если он все рассчитал правильно, — а информация, полученная им по телефону, безусловно, верна, — то он приехал за полчаса до возвращения хозяина: тот все еще томился на совещании в сенате.

Его здесь уже хорошо знали и приветствовали без каких бы то ни было церемоний. Боннеру было известно, в чем причина его теплых отношений с небольшим штатом сотрудников подкомитета: в его нетрадиционном для военного поведении. Легкий в общении, склонный к юмору, лишенный даже капли заносчивости, он был своим у Тривейна. Боннер давно заметил, что гражданские хорошо относятся в людям в форме, — особенно в парадной, как того требовали правила Пентагона, — если тот, кто ее носит, настроен скептически по отношению к собственной профессии. Дело понятное...

Ему ничего не стоило зайти в офис Тривейна. Он мог снять китель и на пороге перекинуться шуткой с его секретаршей. Мог войти в любую комнату, ослабив узел на галстуке и расстегнув ворот рубашки, и поболтать пару минут с парнями вроде Майка Райена и Джона Ларча, а возможно, и с блестящим молодым юристом Сэмом Викарсоном. Вот и сейчас надо рассказать им парочку анекдотов, высмеивающих чопорно-важных, всем известных генералов. Затем он как бы спохватится, что отвлекает их от работы, и отправится просмотреть утренние газеты в кабинете Тривейна. Парни станут весело протестовать, а он, улыбнувшись, предложит им выпить после работы.

Все это займет каких-нибудь шесть-семь минут.

Итак, он отправится в кабинет Тривейна, отпустив секретарше комплимент относительно ее наряда, прически или еще чего-нибудь в этом роде, и подойдет к стоящему у окна креслу.

Ни отдыхать в этом кресле, ни листать газеты он, конечно, не собирается. Просто рядом, у правой стены, есть шкаф, где хранятся папки. Его-то он и откроет. Останется только выдвинуть ящик, на котором красуется буква «Дж»: «Дженис индастриз» — Пало-Альто, Калифорния. Достав папку, он задвинет ящик и вернется к креслу. У него будет пятнадцать минут для того, чтобы в полкой безопасности сделать выписки из документов и положить их на место.

Вся операция займет менее двадцати пяти минут, и единственный, на его взгляд, элемент риска заключается в том, что кто-то из сотрудников или секретарша могут войти в кабинет. В таком случае он скажет, что кабинет был открыт, и он заглянул из любопытства.

Правда, кабинет Тривейна никогда не оставался открытым. Он всегда был заперт. Всегда.

Майор Пол Боннер должен был открыть его тем самым ключом, который утром вручил ему генерал Лестер Купер...

Все это была проблема приоритетов. Боннера от нее тошнило!

Глава 15

Поднимаясь по ступенькам Капитолия, Тривейн знал, что за ним следят. В этом он убедился по дороге из своей конторы в центр города, когда дважды остановился: сначала у книжной лавки на Род-Айленд-авеню, где в тот час было мало машин, затем когда решил вдруг заехать в резиденцию посла Хилла в Джорджтауне (которого, правда, дома не оказалось).

Еще на Род-Айленд-авеню он заметил серый «понтиак» с закрытым кузовом, который встал в нескольких метрах от его машины. Он даже услышал, как «понтиак» задел колесами бордюр тротуара.

Еще через двадцать минут, когда Тривейн подходил к главному входу резиденции Хилла в Джорджтауне, он услышал звонок точильщика — тот медленно ехал по улице, мощенной булыжником, и зазывал служанок, расхваливая свой инструмент. Увиденное всколыхнуло память о далеком детстве в Бостоне, Тривейн улыбнулся и вдруг снова увидел «понтиак», который ехал вслед за медленно ползущим фургоном. Похоже, водитель нервничал: ему никак не удавалось обогнать фургон на этой узкой улице.

Поднимаясь по лестнице Капитолия, Тривейн мысленно перебирал вопросы, которые нужно обсудить с Уэбстером. Вполне возможно, что как раз Уэбстер и дал указание вести раздельную охрану, хотя, конечно, s этом не было никакой нужды. И дело здесь не в личной храбрости Тривейна, просто теперь он стал лицом весьма известным и редко передвигался один. Сегодняшняя поездка была не в счет, скорее исключение, чем правило.

Поднявшись на последнюю ступеньку, он оглянулся и посмотрел вниз, на улицу. Серого «понтиака» не было. Правда, внизу он увидел несколько машин — любая из них могла получить похожие указания из Джорджтауна.

Войдя в здание, Тривейн сразу направился в справочное бюро. Было уже около четырех, а к концу рабочего дня его ждали в Национальном статистическом управлении. Правда, он не был убежден, что информация окажется полезной, если ему даже удастся что-нибудь выудить. Однако, она могла помочь связать факты, не имеющие на первый взгляд друг к другу никакого отношения.

Национальное статистическое управление представляло собою лабораторию, набитую компьютерами. Вообще-то ей следовало бы находиться в министерстве финансов, но в этом городе контрастов во всем царила неразбериха. Управление занималось регистрацией и учетом бюро по найму служащих, напрямую связанных с правительственными проектами. По сути дела, оно дублировало работу чуть ли не дюжины других организаций, но его информация считалась главной. Проекты же включали в себя все — от частичного финансирования государственных дорог до самолетостроения и федерального участия в строительстве школ. Другими словами, это была всеохватывающая хитроумная организация, в любой момент способная объяснить, куда пошли налоги. К ее помощи постоянно прибегали политики, старавшиеся изо всех сил оправдать таким образом свое существование. Цифры, которыми здесь оперировали, можно было разбить на несколько категорий, однако к подобному прибегали редко: общие суммы выглядели намного внушительнее.

«Есть некая логика в том, что дверь ПСУ расположена именно здесь, рядом с теми, кто больше всего в ней нуждался», — подумал Тривейн. Собственно, он и сам приехал сюда именно по этой причине...

* * *

Оторвавшись от лежащих на столе бумаг, Тривейн взглянул на часы. Начало шестого... Значит, он просидел в этой комнатке около часа. Один из сторожей внимательно смотрел на него через стеклянную дверь. Рабочий день кончился — пора уходить. Пришлось пообещать сторожу десять долларов — за то, что он задержался. Смешно! За информацию, которая, по самым грубым подсчетам, скрывала двести тридцать миллионов, Тривейн заплатит всего десять долларов.

Эти двести тридцать миллионов состояли из двух сумм: сто сорок восемь и восемьдесят два миллиона долларов. И каждая из них являлась следствием контрактов, заключенных министерством обороны, закодированного как «ДФ», причем контракты эти не были предусмотрены, как писали о них в газетах, это было неожиданно свалившееся на головы избирателей каждого округа счастье.

Обе цифры с невероятной точностью предсказали два кандидата на перевыборах в Калифорнии и Мэриленде: низкорослый и плотный Армбрастер и утонченный аристократ Элтон Уикс с Восточного побережья, Мэриленд.

Армбрастер столкнулся с довольно серьезными проблемами.

Безработица в Северной Калифорнии достигла опасного уровня; списки избирателей недвусмысленно говорили о том, что противники Армбрастера могут оказать влияние на голосующих, используя неудачу сенатора в получении правительственных контрактов. Но в самые последние дни перевыборной кампании Армбрастер выкинул довольно ловкую штуку, склонившую чашу весов в его сторону. Он прозрачно намекнул на то, что вот-вот должен получить от министерства обороны около ста пятидесяти миллионов долларов. Этой суммы, по подсчетам экономистов, вполне хватило бы на то, чтобы поправить дела на севере штата.

Сенатор Уикс столкнулся с другой проблемой: нехваткой денег на проведение кампании, поскольку в казне Мэриленда остались весьма скромные суммы. По сообщению газеты «Балтимор сан», Элтон Уикс встретился с восемью предпринимателями штата и сообщил им о том, что Вашингтон готов вложить минимум восемьдесят миллионов долларов в промышленность Мэриленда. Результатом стала кругленькая сумма для проведения избирательной кампании Уикса.

Оба кандидата прошли в Сенат за шесть месяцев до получения ассигнований. Не исключено, что им тайно вручили суммы, предназначенные на оборону. В противном случае, откуда бы им с такой точностью знать цифры? Подрядчик же у них был один: «Дженис индастриз»...

Армбрастер вкладывал деньги в разработки компании по созданию самолета-перехватчика, способного подниматься на большую высоту, хотя проект с самого начала выглядел весьма сомнительным.

Не желая отставать от калифорнийца, Вике взял на себя финансирование не менее сомнительного начинания одного из филиалов «Дженис» в Мэриленде, работавшего над улучшением системы береговых радаров.

Сложив бумаги, Тривейн встал с кресла. Сделав знак стоявшему за стеклянной дверью служащему, он опустил руку в карман...

Выйдя на улицу, он позвонил Уильяму Хиллу: следовало поговорить по делу, касавшемуся морской разведки, которому можно было дать ход уже в ближайшие часы. Для этого-то он и заезжал в Джорджтаун утром, не доверившись телефону.

Дело заключалось в том, что министерству морского флота поручили установить на четырех атомных подводных лодках самое совершенное разведывательное электронное оборудование, и сделать это нужно было за двенадцать месяцев. Указанный срок давно прошел, а четыре подлодки по-прежнему находились в сухих доках. Как выяснил Тривейн, причиной послужило банкротство двух фирм, обязавшихся поставить электронное оборудование.

Командир одной из субмарин во всеуслышание обрушился на повинных в срыве контракта. А весьма агрессивный журналист Родерик Брюс, которому стали известны подробности скандала, угрожал поднять шум в печати. Понятно, что и ЦРУ, и министерство морского флота были в панике: опасно даже упоминать о подводном разведывательном оборудовании. А уж признаться, что четыре лодки находятся в совершенно небоеспособном состоянии, значило пригласить русские и китайские субмарины в моря и океаны.

Ситуация сложилась весьма щекотливая, и подкомитет Тривейна обвиняли в том, что он еще более осложняет ее.

Тривейн прекрасно понимал, что рано или поздно вопрос о его «опасном вторжении» в это дело будет поднят. Готовясь к нападкам, он обосновывал свою позицию тем, что причина срыва контракта в некомпетентности, защищенной грифами «секретно» и «совершенно секретно». Понятно, что работать под таким прикрытием куда как легко! А вообще-то все эти ярлыки скрывали чьи-то позиции и мнения.

Но существовали и другие мнения, от которых он не мог отмахнуться, не проанализировав их самым тщательным образом. Стоило хотя бы раз не сделать этого, и его подкомитет стал бы терять авторитет. А такого Тривейн допустить не мог. Была и другая причина — пока на уровне слухов, заставлявшая держаться настороже. И тут опять возникала «Дженис индастриз».

Упорно поговаривали о том, что «Дженис» собирала деньги, чтобы самой заняться установлением электронного оборудования на подлодках. Злые языки продолжали утверждать, что «Дженис» приложила руку и к банкротству тех самых злополучных фирм, которые так ничего и не сделали.

Зайдя в аптеку, Тривейн закрылся в кабинке и набрал номер Хилла. Тот попросил приехать немедленно...

* * *

— Начнем с того, что заявление ЦРУ о том, что русские и китайцы не имеют представления о положении Дел с подлодками, по крайней мере, смешно. Все четыре лодки стоят в доках Нью-Ланден уже несколько месяцев.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять, в каком они состоянии.

— Значит, я имею полное право сообщить об этом в газеты?

— Конечно! — ответил Хилл из-за своего письменного стола красного дерева. — Но я предложил бы вам любезно предоставить возможность ЦРУ и морской разведке самим побеседовать с этим парнем, Брюсом, если вам, конечно, удастся с ним поладить... А их страхи... В конечном счете, они беспокоятся лишь о собственной шкуре!

— Не возражаю, но мне не хотелось бы, чтобы мои люди были отстранены от дела!

— Не думаю, что это произойдет...

— Благодарю вас.

Уильям Хилл откинулся на спинку кресла.

— Скажите, Тривейн... — Вопрос был решен, и можно было немного поболтать. — Уже два месяца, как вы на службе. Что вы думаете о ситуации?

— Это настоящий сумасшедший дом! Возможно, слово не совсем уместно, но оно отражает происходящее. Самой крупной корпорацией в мире правят лунатики. Может, так и было задумано.

— Вы хотите сказать, что все должно решаться на более высоком уровне?

— Вот именно, посол... Никто ничего не решает...

— Потому что все хотят избежать ответственности, Тривейн, — перебил его Хилл с легкой улыбкой. — Любой ценой! И в этом ваши лунатики не так уж отличаются от прочих смертных. У каждого свой уровень некомпетентности, каждый в меру собственных сил старается уйти от ответственности...

— Такое может быть в частном секторе: своеобразная форма борьбы за выживание. Но и там при желании можно все держать под контролем. Мы сейчас говорим о секторе государственном, где подобным теориям нет места. Тот, кому дано право принимать решения, автоматически получает от государства гарантии защиты. И здесь уже такие игры не нужны, да они и не пройдут...

— Вы упрощаете...

— Знаю... Но это точка отсчета! — Тривейн вдруг подумал о том, что повторяет слова собственного сына. Забавно!

— В этом городе на людей оказывают слишком сильное давление, что неизбежно ведет к остракизму. Он может стать столь же важным для всех, как та безопасность, о которой вы говорите... Не исключаю, что может оказаться даже сильнее! Огромное количество министерств, включая Пентагон, требуют во имя национальных интересов передать законопроекты на комиссию; производители требуют контрактов и посылают в конгресс высокооплачиваемых лоббистов; рабочие, играя на раздирающих общество противоречиях, постоянно угрожают забастовками и перевыборами. В результате сенаторы и конгрессмены от имени своих избирательных округов во всеуслышание заявляют о том, что претендуют на свою долю общественного пирога... Где же вы найдете в этой системе независимого и некоррумпированного человека?

Тривейн заметил, что Большой Билли смотрит не на него, а на стену. И тогда он понял: посол, старый политик и отъявленный циник, человек, проживший долгую жизнь, спрашивает не его, а себя.

— Ответ на ваш вопрос, господин посол, лежит где-то между правовым государством и относительно свободным обществом, в котором можно позволить себе и некоторые махинации.

Хилл рассмеялся. Это был усталый смех старого человека, сохранившего еще кое-какие силы.

— Слова, Тривейн, это все слова... Вы забываете, что в основе закона Мальтуса — заложенное в человеческой природе желание всегда иметь больше, а вовсе не стремление довольствоваться малым. Именно поэтому, кстати, теории Маркса и Энгельса не выдерживают критики. Нельзя изменить природу человека, Тривейн...

— Позволю себе с вами не согласиться, — возразил Тривейн, — дело не в русских, а в человеческой природе вообще. Она постоянно меняется, и особенно в периоды кризисов!

— Ну, конечно, кризисы, — согласился Хилл. — Только ведь это же самый обыкновенный страх. Коллективный страх, и ничего более. В эти периоды люди подчиняют личные желания стадному инстинкту, инстинкту выживания. Почему, как вы думаете, наши социалисты кричат постоянно о «критическом положении»? Потому что они его хорошо изучили. И они также знают, что кризисы не могут длиться до бесконечности. Это тоже идет вразрез с человеческой природой...

— Тогда я снова должен вернуться к тому, что называется системой сдержек и противовесов, вернуться к свободному обществу. Я, знаете ли, верю, что все это работает...

Наклонившись вперед, Хилл уперся локтем в стол. Он смотрел на Тривейна, и смех был в его глазах.

— Теперь я знаю, — сказал он, — почему Франк Болдвин на вашей стороне! Вы во многом похожи.

— Польщен, но, откровенно говоря, никогда не замечал между нами особого сходства!

— И тем не менее это так! Знаете, Тривейн, мы с Болдвином часто беседуем — так вот, как с вами. Иногда наши разговоры длятся часами. Мы, два старика, встречаемся в каком-нибудь клубе или библиотеке, вот как эта, пьем дорогое бренди и разговариваем. Слуги краем глаза следят за тем, не нужно ли нам еще чего-нибудь. Комфорт — главное для наших усталых, богатых, все еще дышащих тел... Мы делим планету на две части и стараемся убедить друг друга, что одна часть должна делать, а чего не должна... Вот и все. И никаких проблем с чужими интересами и побудительными мотивами. Остается сам образ жизни в чистом виде. Нас интересует только «что» и «как», но ни в коем случае — «зачем», «почему».

— Все тот же инстинкт выживания племени.

— Верно... И сам Фрэнк Болдвин, самый жесткий из всех известных мне ростовщиков, одна подпись которого может разорить небольшое государство, точно так же, как вы, Тривейн, говорит мне о том, что решение лежит где-то под тем огромным количеством воинствующей лжи, которая постепенно завоевывает мир. А я отвечаю ему, что никакого решения нет и вообще нет ничего, что могло бы хоть как-то повлиять на ход вещей...

— В мире всегда что-то меняется... И я согласен с Болдвином в том, что обязательно должно быть решение!

— Решение, Тривейн, есть не что иное, как постоянные искания одиночки, чередование надежд и отступлений... Вот что такое решение...

— Но ведь вы сами сказали, что люди не могут постоянно находиться в кризисе: это противоречит их природе!

— А такого и не бывает. После кризисов всегда следует некоторое отступление, периоды передышки...

— Но ведь они, являясь подготовкой к следующему кризису, не менее опасны... Следует найти лучший путь — он обязательно существует!

— Только не в этом мире... Мы уже опоздали...

— Снова не могу с вами согласиться! Мы еще только подошли к точке отсчета!

— Хорошо, тогда давайте поговорим о ваших собственных делах. Вы уже достаточно повидали, и мне хотелось бы узнать, как вы собираетесь претворить в жизнь свою систему сдержек и противовесов? А ведь по существу стоящие перед вами проблемы похожи на проблемы государств-союзников. С чего вы хотите начать?

— С подбора подходящей модели... Причем с широким спектром действия...

— Генеральному инспектору это удалось, именно поэтому мы создали Комиссию по военным ассигнованиям. То же самое, кстати, в свое время задумала и Организация Объединенных Наций, в результате чего мы получили Совет Безопасности. Но кризисы как были, так и остались, ничто не изменилось.

— Мы должны продолжать поиски... — начал было Тривейн, но Хилл перебил его.

— Решения, хотите вы сказать? — с победоносной улыбкой закончил он фразу. — Так его всегда ищут! Улавливаете мою мысль? Я хочу сказать, что пока продолжаются поиски решений, мы можем перевести дух...

Тривейн почувствовал, что тело его в мягком кожаном кресле затекло, и переменил позу. Именно в этом кресле он сидел десять недель назад на встрече с президентом.

— Не могу согласиться с подобным взглядом на вещи, мистер Хилл, — упрямо повторил он. — Это ошибочно и недолговечно... В мире есть более совершенные машины, нежели сработанные наполовину эшафоты. И мы найдем их...

— И все-таки я повторю свой вопрос, Тривейн. С чего вы начнете?

— Да я, собственно, уже начал, мистер Хилл, — ответил Тривейн. — Я имею в виду свои слова о поисках подходящей модели... Это должно быть некое предприятие, весьма крупное для того, чтобы требовать значительных вкладов, и многопрофильное — чтобы привлечь большое количество подрядчиков и субподрядчиков. Проект охватит двенадцать штатов, мистер Хилл! И уже нашел нечто подобное...

Не спуская с Тривейна глаз, Хилл задумчиво потер подбородок своими тонкими пальцами.

— Вы намерены заняться лишь одним предприятием? — с явным разочарованием спросил он. — Показать пример?

— Да. Помощники будут заниматься другими делами, и на работе это не скажется... Но я и четверо моих ведущих сотрудников займемся только одной корпорацией...

— До меня дошли странные слухи, — спокойно заметил Хилл. — Вполне возможно, что вы наживете себе врагов...

Тривейн закурил сигарету, наблюдая за тем, как гас нет пламя его зажигалки, превращаясь в маленький желтый шарик: кончался бутан.

— Господин посол, мы намерены обратиться к вам за помощью.

— Зачем она вам? — спросил Хилл, выводя каракули на лежавшем перед ним блокноте. Штрихи получались резкими и какими-то злыми.

— После того, как мы нашли модель, у нас возникло немало проблем. И чем понятнее становится нам эта модель, тем труднее оказывается получить о ней информацию... Похоже, нас начинают избегать: видимо, мы нащупали основное... Но вместо пояснений мы только и слышим: «справьтесь здесь», «справьтесь там», «справьтесь еще где-нибудь». О деталях вообще не говорят...

— Должно быть, — как бы скучая, проговорил Хилл, — вы имеете дело с весьма разветвленной и разносторонней организацией...

— Там есть филиал. Как выразился один из моих сотрудников, «черт знает каких размеров»... Основные заводы находятся на Западном побережье, но управляются они из Чикаго. Эта организация установила настоящую диктатуру...

— Вы бы еще прочитали мне списки выпускников-отличников военной академии, — насмешливо перебил Хилл.

— Я собирался подключить к нашей работе высокопоставленных резидентов в Вашингтоне: нескольких бывших сенаторов и конгрессменов, а также некоторых из тех, кто вернулся в свои кабинеты...

Уильям Хилл взял в руки исчерканный блокнот и положил на стол карандаш.

— Меня удивляет, Тривейн, — сказал он, — что вы открываете огонь одновременно по Пентагону, обеим палатам конгресса, сотне промышленных отраслей, рабочему классу и по некоторым правительствам штатов, втянутым в эту игру...

Он замолчал и неожиданно повернул блокнот исписанной страницей к Тривейну. Сотни тонких штрихов образовывали всего два слова: «Дженис индастриз»...

Глава 16

Его звали Родерик Брюс, и у всех, кто знал этого человека, создавалось впечатление, что имя специально придумано для него. Несколько театральное и запоминающееся, оно как нельзя более подходило этому журналисту с твердым взглядом и острым пером.

Его колонка перепечатывалась в восьмистах девяноста одной газете, издававшихся по всей стране, он получал гонорары по три тысячи долларов и неизменно тратил их на благотворительность, причем делал это всегда публично. Но что самое удивительное — он был любим своими собратьями.

Впрочем, его популярность среди представителей «четвертой власти» объяснялась довольно просто: Род Брюс был всюду свой — от Вашингтона до Нью-Йорка — он твердо помнил, что его настоящее имя — Роджер Брюстер, а родился он в пенсильванском городке Эри. Журналистской братии льстили также его щедрость и умение с легкой иронией отзываться о своем общественном положении.

Короче говоря, Род был отличным парнем, за исключением тех случаев, когда речь заходила об источниках, откуда он черпал информацию, или о его необузданном любопытстве.

Разузнав довольно подробно о Брюсе, Эндрю Тривейн решил с ним встретиться. Журналист с готовностью принял приглашение и согласился обсудить свою статью о четырех небоеспособных атомных субмаринах. Правда, сразу предупредил Тривейна, что статья не будет напечатана только в том случае, если автору представят веские доказательства ее несостоятельности. Иначе она появится уже через три дня.

Самым удивительным во всей этой ситуации было то, что Брюс сам обещал появиться в «Потомак-Тауэрз» в десять часов утра.

Когда в назначенное время Тривейн увидел входящего в дверь его кабинета журналиста, он едва сумел скрыть изумление. Его удивило не лицо Брюса, оно было ему хорошо знакомо по газетам, поскольку портреты ведущих обозревателей, как правило, печатались вместе с их материалами. Да и не было в лице Брюса ничего необычного: острые черты, глубоко сидящие глаза и длинные, еще до того, как это стало модным, волосы. Что поразило Тривейна, так это его рост. Родерик Брюс оказался настоящим коротышкой, это подчеркивалось и его манерой одеваться: темная, консервативная, не бросающаяся в глаза одежда. Он казался мальчиком, принаряженным для воскресной службы в церкви с обложки «Сатердей ивнинг пост». И только длинные волосы напоминали о его независимости — своеобразной независимости маленького мальчика, хотя журналисту было уже за пятьдесят.

Войдя вместе с секретаршей в кабинет, Брюс приблизился к столу, за которым сидел Тривейн, протянул руку. Эндрю встал гостю навстречу и смутился: вблизи Брюс казался еще меньше. Однако тот сам пришел на помощь. Улыбнувшись и крепко пожав руку Тривейну, журналист сказал:

— Не обращайте внимания на мой рост, на самом деле я еще ниже, поскольку ношу туфли на высоком каблуке... Рад познакомиться с вами, Тривейн!

Во время короткого приветствия Тривейн обратил внимание на две детали. Во-первых, журналист смягчил ту неловкость, которую испытывает человек, находясь, по сути дела, рядом с карликом. И во-вторых, назвал его просто Тривейном, сразу давая понять, что они на равных.

— Благодарю вас. Пожалуйста, садитесь! — И, обращаясь к секретарше, добавил: — Прошу вас, Мардж, пока ни с кем меня не соединяйте и закройте, пожалуйста, дверь.

Подождав, пока Брюс устроится в стоявшем у стола кресле, Тривейн вернулся на свое место.

— Далековато вы забрались от дороги, — проговорил журналист.

— Прошу прощения за причиненные неудобства, — ответил Тривейн. — Потому-то я и предлагал пообедать где-нибудь в городе.

— Ничего страшного. Хотелось своими глазами посмотреть на то, о чем столько слышал. Пока не вижу ни дыбы, ни кнутов, ни гильотины!

— Все это хранится в специальной комнате, в одном месте, — так удобнее...

— Хороший ответ! При случае непременно использую...

С этими словами журналист достал маленький блокнот, очень маленький, под стать его собственному росту.

— Вот уж воистину никогда не знаешь, — заметил он, взглянув на смеющегося Тривейна, — где найдешь хорошую фразу!

— Ну я-то ничего особенного в ней не нахожу...

— Очень человеколюбивая фраза. Вы, конечно, помните, что лучшие остроты Кеннеди звучали так же.

— Какого именно Кеннеди?

— Конечно, Джека... Бобби, тот всегда обдумывал и взвешивал слова. А вот Джек был очень человеколюбив. И насмешлив. Надо сказать, что насмешки его были весьма чувствительны...

— Что ж, хорошая у меня компания...

— Неплохая. Но вы же ничего не боитесь, верно? Так что это не так уж важно.

— Вы уже достали свой блокнот...

— Да, и не собираюсь его убирать, господин Тривейн. Что ж, давайте поговорим о четырех субмаринах, простаивающих в сухих доках, каждая из которых стоит сто восемьдесят миллионов. Подумать только, семьсот двадцать миллионов долларов выброшены на ветер! Мы знаем об этом, так почему же не поделиться этим знанием с другими? С теми, кто оплатил строительство атомных лодок, с налогоплательщиками?

— Возможно, и следует...

Брюс, не ожидавший подобного ответа от Тривейна, сменил позу в кресле и скрестил ноги. «Интересно, — подумал Тривейн, — достанут ли они до пола?»

— Все это, конечно, хорошо, — продолжал Брюс, — не стану даже записывать ваш ответ: и так запомню... Значит, у вас нет возражений против появления статьи?

— Откровенно говоря, нет. У других есть, но не у меня, — ответил Тривейн.

— Для чего же вы тогда хотели видеть меня?

— Для того, чтобы... попросить...

— Меня уже просили, — признался Брюс, — но я отказал... Не вижу причин, чтобы не отказать и вам!

— Такая причина есть, — произнес Тривейн. — Дело в том, что я лицо незаинтересованное... А это, в свою очередь, означает, что могу быть объективным. Думаю, у вас есть причины для того, чтобы нанести им чувствительное поражение, да еще публично. На вашем месте я без малейшего колебания опубликовал бы статью. Правда, у меня нет вашего опыта, и я не знаю границы между материалами о некомпетентности и посягательством на национальную безопасность. Надо бы пролить свет на это...

— Продолжайте, Тривейн, продолжайте! — раздраженно проговорил Брюс. — Я уже слышал подобные аргументы — они не выдерживают никакой критики!

— Вы в этом уверены?

— Да! И по причинам гораздо более серьезным, чем вы подозреваете!

— Если так, мистер Брюс, — Тривейн достал из пачки сигарету, — то вам следовало бы принять мое приглашение отобедать... Мы могли бы провести время в приятной беседе. Вы, конечно, не знаете об этом, но я с удовольствием читаю ваши материалы. Хотите сигарету?

Отвесив нижнюю губу, Брюс внимательно смотрел на Тривейна. Эндрю, так и не получив ответа, вытряхнул из пачки одну сигарету — для себя — и, откинувшись на спинку кресла, закурил.

— Господи! — сказал тихо Брюс. — А ведь вы говорите вполне серьезно!

— Конечно, — подтвердил Тривейн. — Подозреваю, что все ваши мотивы так или иначе связаны с безопасностью. А если так, то мне нечего возразить...

— Ну а если я откажусь от статьи, это будет вам на руку?

— Нет. Сказать по правде, только помешает... Однако это уже не мои проблемы.

Брюс слегка наклонился вперед: его миниатюрная голова выглядела весьма забавно на широкой кожаной спинке кресла.

— Вы не должны иметь проблем. И наплевать, даже если нас просвечивают!

— Что делают? — Тривейн от изумления даже привстал.

— Я хочу сказать, меня мало волнует, записывается ли наш разговор... Впрочем, едва ли. Давайте, Тривейн, заключим сделку... Никаких помех с моей стороны, никаких проблем с бардаком в Нью-Ланден. Обычная сделка. Я только задам вам несколько вопросов и хотел бы получить хоть какие-нибудь ответы...

— О чем вы говорите, черт побери?

Брюс медленно поднял правую полу своего пиджака и медленно спрятал в карман свой блокнот. Он проделал это с таким значительным видом, словно этот жест значил никак не меньше какого-то особенного доверия с его стороны. Затем стал вертеть в руках золотую авторучку.

— Начнем со вчерашнего дня, — произнес он наконец. — Вчера вы провели час двадцать минут в статистическом управлении. Появились там в начале пятого и просидели до закрытия, заказав документы по штатам Калифорния и Мэриленд за период, охватывающий последние восемнадцать месяцев. Мои люди легко смогли найти интересующие вас книги, а возможно, и то, что вы в них искали. Но, с другой стороны, в них несколько сотен страниц и двести тысяч всевозможных вставок! Естественно, меня заинтересовал вопрос: почему вы проделали эту работу сами? Не ваш секретарь и даже не помощник, вы сами!

Тривейн пытался разгадать, что скрывается за словами Брюса.

— Значит, это вы были в сером «понтиаке»? Вы следили за мной в сером «понтиаке»?

— Ошибаетесь, хотя это интересная ошибка...

— Сначала вы были на Род-Айленд-авеню, — продолжал Тривейн, — потом поехали в Джорджтаун, впереди вас тащился фургончик точильщика.

— Прощу прощения, но я же сказал, что вы ошибаетесь, — повторил Брюс. — Если бы я решил следить за вами, вы никогда бы об этом не узнали. И все же что вы искали в НСУ? Если это нечто стоящее, обещаю вам не возвращаться к истории с подлодками!

Тривейн молчал, все еще думая о сером «понтиаке». Следует, пожалуй, позвонить Уэбстеру и Белый дом, как только он отделается от журналиста. Он почти забыл о «понтиаке»...

— Ничего стоящего, Брюс, — сказал Тривейн. — Так, общая информация...

— Хорошо, — согласился с ним журналист, — попрошу моих ребят выяснить, в чем там дело с НСУ. Надеюсь, они справятся... Ну а теперь я задам вам второй вопрос, правда, он будет не очень тактичен. Ходят слухи, что шесть недель назад, сразу после вашего памятного выступления на слушаниях в сенате, вы встречались со старым сенатором из Небраски. Причем встреча эта произошла за несколько часов до трагедии. Как утверждают, ваш разговор носил далеко не дружеский характер. Это правда?

— Единственный человек, который мог слышать нашу беседу, — ответил Тривейн, — это шофер... Кажется, его зовут Лоренс Миллер. Спросите у него. Если информация идет оттуда, пусть он и доказывает.

— Этот человек верен памяти старого сенатора, он ничего не скажет. К тому же за долгие годы шофер приучился не слышать того, что говорится на заднем сиденье...

— Так вот. Никакой ссоры у нас с сенатором не было. Просто весьма корректное несовпадение во взглядах...

— И наконец, последний вопрос, Тривейн... Если мы не договоримся, я стану крупной помехой на вашем пути. Могу, например, рассказать, что вы пытались отговорить меня от публикации материала или дать положительный материал... Что вы думаете по этому поводу?

— Думаю, что вы воинственный коротышка! Теперь я вряд ли захочу читать ваши творения.

— Это ваше дело.

— Скорее следствие нашей беседы...

— Тогда расскажите мне напоследок о Боннере.

— О Поле Боннере? — удивился Тривейн, подумав, что этот последний вопрос — главный. И дело не в том, что первые два были такими уж безобидными, вовсе нет. Однако на сей раз журналиста выдал голос: в нем прозвучала явная заинтересованность, а может быть, и прямая угроза...

— Майор Пол Боннер, — продолжал Брюс, — личный номер 1583288, войска особого назначения, приписанные к министерству обороны, разведывательное управление. Отозван из Индокитая в семидесятом году, после того, как он провел три месяца в военной тюрьме, ожидая суда трибунала. Ему запрещено давать интервью, о нем невозможно получить хоть какую-нибудь информацию. Только раз о майоре обронил одну фразу генерал корпуса: он назвал его «убийцей из. Сайгона». Вот об этом-то Боннере я и спрашиваю вас сейчас, мистер Тривейн! И если вы на самом деле читали мои материалы, как сказали в начале беседы, то должны помнить: я не раз заявлял, что этот сумасшедший майор должен быть заперт в Ливенуорте, а не разгуливать по улицам!

— Должно быть, эту газету я пропустил. — Я сказал «материалы», — напомнил Брюс. — В чем заключаются функции Боннера? Почему его приставили к вам? Вы знали его раньше? Вы просили об этом?

— Слишком много вопросов, Брюс.

— А мне ужасно интересно!

— Что ж, в таком случае удовлетворю ваше любопытство, — проговорил Тривейн, — но по порядку... Майор Боннер — обычное связующее звено между мной и министерством обороны. Если у меня в чем-то возникает нужда, он делает все необходимое. Во всяком случае, так говорит, и как бы то ни было, работает он весьма эффективно. Не знаю, кому принадлежит идея прикомандировать его ко мне, но мне хорошо известно, что он далеко не в восторге от этой работы. Я никогда не знал его раньше, а значит, не мог просить о назначении...

— Отлично, — сказал Брюс. Не спуская с Тривейна глаз, он снова сделал несколько быстрых, раздраженных движений авторучкой — вниз-вверх. — Все это можно проверить... Но вы-то сами верите?

— Во что?

— В то, что убийце из Сайгона отводится роль обыкновенного мальчика на побегушках?

— Да, конечно. Он весьма полезен и помогает мне... Все эти офисы, транспорт, предварительные заказы по всей стране... Каковы бы ни были его убеждения, работать они ему не мешают.

— И он помогал вам подбирать штат?

— Конечно, нет! — Тривейн заметил, что рассердился: Боннер ведь предлагал ему свои услуги. — Должен заметить, что у нас с ним совершенно разные взгляды и убеждения, и мы оба знаем об этом. Тем не менее я ему доверяю. В известных пределах, конечно. В наши дела он не посвящен.

— Я бы сказал обратное. Именно благодаря своей роли и положению он прекрасно осведомлен о том, что вы делаете, с кем встречаетесь, какой компанией интересуетесь...

— Но это только внешняя сторона. Содержательная же хранится в тайне, — перебил журналиста Тривейн. — Никакие могу понять, куда вы клоните?

— Но ведь это же очевидно! Если вы ведете расследование о деятельности шайки жуликов, то как можете доверять одному из последних мерзавцев в городе!

Тривейн вспомнил, как отреагировал на назначение Боннера его адвокат. Мэдисон сказал тогда, что министерство обороны в особой деликатности не упрекнешь.

— Я думаю, Брюс, — проговорил Тривейн, — что могу развеять ваши опасения. Майор Боннер в решении вопросов не участвует. Не обсуждаем мы с ним и сути наших дел и наши успехи. Мы можем обменяться парой фраз, но только на общие темы и в самых общих выражениях. Или перекинуться шутками. Иначе и быть не может: он занят текущими делами, и теперь, кстати, куда меньше, чем в самом начале. Основные хлопоты падают на мою секретаршу, которая обращается к Боннеру только в крайних случаях... Повторяю, он оказался очень полезен.

— Еще немного, и вы скажете, что он вам крайне необходим, — заметил Брюс. — И все же необычность ситуации чувствуете.

— Военные не отличаются особой чувствительностью, — ответил Тривейн, — может, оно и к лучшему... Но ведь мы имеем отношение к оборонной промышленности, следовательно, необходим посредник. Почему военные решили прислать именно Боннера, не знаю. Но его прислали, и он оказался довольно сносным парнем, хотя не думаю, чтобы он так уж был нам нужен... Как бы там ни было, он хороший солдат, способный выполнить любое задание, независимо от того, что он по этому поводу думает...

— Отлично сказано!

— Другого сказать не могу...

— Так вы говорите, он не пытается навязать вам точку зрения Пентагона?

— Иногда я спрашивал майора, что он думает по тому или иному поводу, но всякий раз он высказывался с точки зрения военных. Признаться, будь это иначе, я бы встревожился. Думаю, так же, как вы... По вашей логике получается, что мы знали, о том, кем на самом деле является майор Боннер, или узнали об этом. И это, естественно, нас встревожило. Однако тревоги оказались несостоятельны...

— Вы не ответили на мой вопрос, Тривейн!

— По-моему, вы ищете название для вашей очередной статьи о майоре Боннере, который «торпедирует деятельность подкомитета». Хотите убедиться в том, что он подослан ко мне с целью передачи секретной информации о нашей деятельности? Возможно, все это выглядит весьма логично, но это неправда. Это было бы шито белыми нитками...

— Ну а что он сам-то говорит? В чем заключается его «точка зрения военных»?

Тривейн внимательно взглянул на журналиста. Уж слишком резким и нервным казался тот в эти минуты: словно боялся упустить нечто весьма для себя важное. Он вспомнил, как Боннер представляет себе контрмеры против гипотетических «маршей мира» — ввод войск, быстрое подавление и репрессии, — и понял, что именно это хочет услышать от него журналист.

— Да у вас паранойя! Вы хотите замазать Боннера грязью, не так ли?

— Нет необходимости, Тривейн! Он и без того вымазан по уши! Этого бешеного пса следовало отправить в газовую камеру еще три года назад!

— Серьезный приговор, Брюс! И если вы действительно так считаете, вам следовало бы собрать пресс-конференцию по этому вопросу... Если, конечно, вы сможете что-либо доказать...

— Этого сукина сына тщательно оберегают — все как один! Его поместили на территории, на которую не может ступить нога постороннего! Даже с теми, кто проклинает его подвиги от Меконга до Дананга, невозможно обменяться хотя бы парой слов. Вот что меня тревожит! Думаю, это должно волновать и вас.

— Я не располагаю вашей информацией. К тому же у меня достаточно проблем, чтобы создавать еще дополнительные — из полуправды-полулжи. Меня совершенно не интересует майор Боннер!

— А следовало бы заинтересоваться!

— Подумаю...

— В таком случае, подумайте еще вот над чем — даю вам на это два дня. Вы много говорили с Боннером, он провел с вами уик-энд в Коннектикуте. Позвоните, мне и расскажите о ваших беседах. Вполне возможно, что вам его слова не представляются важными. Но вместе с той информацией, которой располагаю я, они могут дать интересные результаты. А вы тем самым окажете услугу не только себе, но и стране...

Тривейн встал с кресла и сверху вниз посмотрел на журналиста.

— Не стоит прибегать здесь к гестаповским методам, мистер Брюс! Здесь это не пройдет.

Родерик Брюс понимал, что стоит ему подняться, и он потеряет последние преимущества. А потому продолжал сидеть в кресле, по-прежнему нервно поигрывая авторучкой.

— Не делайте из меня врага, Тривейн. Это в высшей степени глупо! Ведь я могу преподнести историю с подлодками таким образом, что люди начнут отворачиваться от вас... Или — что еще хуже — смеяться!

— Убирайтесь вон, пока я вас отсюда не вышвырнул!

— Угрожаете представителю прессы, господин председатель? Грозите физической расправой «маленькому человечку»?

— Пишите все, что вам заблагорассудится, но только убирайтесь отсюда, — спокойно повторил Тривейн.

Брюс медленно поднялся с кресла и спрятал авторучку в нагрудный карман.

— Через два дня жду вашего звонка, Тривейн... Сейчас вы, конечно, расстроены, но через несколько дней все уляжется. Вот увидите...

С этими словами Брюс повернулся и засеменил к двери, так и не удостоив больше Тривейна взглядом. Он захлопнул за собой дверь с такой силой, что она ударила по стоявшему рядом креслу и еще долго вибрировала...

* * *

— Проклятый ублюдок! Чертов лилипут! Что ему нужно? — Генерал Лестер Купер, с красным от гнева лицом и набухшими на шее жилами, изо всех сил ударил кулаком по столу.

— Пока не знаем, — ответил стоявший перед ним Роберт Уэбстер. — Ведь наша основная задача — Боннер, и мы уже рассчитали момент, когда его можно вводить в игру...

— Вы рассчитали! А мы не желаем иметь с этим ничего общего!

— Мы знаем, что делаем...

— Лучше бы вы убедили в этом меня... Мне не нравится, что каждый может быть использован...

— Не будьте смешным! Просто надо сказать Боннеру, что его старый приятель Брюс кое-что против него имеет, так что пусть поостережется... Но не надо запугивать, — продолжал Уэбстер с чуть заметной улыбкой на губах. — Не нужно, чтобы он полностью замкнулся в себе... Он знает, что за Тривейном ведется наблюдение, не стоит, чтобы кто-то еще говорил об этом.

— Понятно... Тем не менее, надеюсь, что ваши люди заставят Брюса выйти из игры. Его нельзя подпускать так близко!

— Всему свое время, генерал!

— Этим следовало бы заняться сейчас... Чем дольше тянуть, тем больше риск! Не забывайте, что Тривейн охотится за «Дженис»!

— Именно поэтому мы и не предпринимаем необдуманных шагов... Особенно теперь. Тривейн ничего не выудит, а вот Роджер Брюстер может...

Глава 17

Эндрю Тривейн смотрел из окна своего кабинета на быстрое течение Потомака. Опавшие почерневшие листья, солоноватая вода в реке, футбольные матчи по субботам и воскресеньям... Одним словом, осень. Разгар осени характерен еще и тем, что газеты больше пишут о спорах в конгрессе, нежели о его достижениях.

Заседание прошло нормально, мозговой центр подкомитета сумел собрать достаточно информации, чтобы противостоять власть имущим из «Дженис индастриз», особенно одному из них — Джеймсу Годдарду, единственному, кто отвечал на вопросы. Следующей остановкой для Тривейна был Сан-Франциско.

Собственно, с задачей они справились, и не в последнюю очередь благодаря особому методу, рекомендованному Тривейном своим сотрудникам. Заключался он в том, что серьезная работа велась не в офисе, а в комнате отдыха в доме на Таунинг-Спринт. Понятно, что в этот своеобразный штаб допускались лишь избранные — Алан Мартин, Майкл Райен, Джон Ларч и неугомонный Сэм Викарсон. У Тривейна были к тому весьма веские основания. Когда пришли последние ответы от «Дженис» и ее заводов, а также от разбросанных по всей стране подрядчиков, Тривейн и его люди столкнулись с огромным объемом информации. Кабинет, где хранились папки, был забит до отказа. Ознакомившись с новыми документами, команда Тривейна поняла, что ответы весьма расплывчаты, и разослали главам компаний повторные запросы. Тривейн понял тактику «Дженис»: завалить его беллетристикой. Трудно было даже просто сопоставить огромное количество ответов, не говоря уже о том, что почти все они отличались уклончивостью.

Тривейн оказался в сложном положении: следовало найти кончик ниточки в этом огромном клубке лжи и, минуя тысячи преград, добираться до истины. Работа предстояла сложнейшая, можно сказать, исполинская, и, чтобы выполнить ее, нужно было найти удобное для всех место, где можно работать допоздна, по субботам и воскресеньям.

Была и еще причина, почему они выбрали Таунинг-Спринг: уединение... И к Райену и к Ларчу уже подкатывались некие типы, пытаясь выяснить, что известно команде Тривейна о «Дженис». Не обошлось, понятно, и без завуалированных намеков на солидное вознаграждение и отдых на Карибских островах. Но эти попытки ничем не кончились: и Райен и Ларч сразу поняли, о чем речь.

Произошли и три инцидента, в которых опять же чувствовался завуалированный, осторожный интерес.

В один прекрасный день сосед по дому пригласил Сэма Викарсона в загородный клуб в Чеви-Чейз. Небольшой коктейль, в котором приняли участие какие-то полузнакомые Сэму люди, очень скоро превратился в настоящую пьянку: едва знакомые друг с другом люди стали вдруг закадычными друзьями, настоящие же друзья перессорились. Веселье тем не менее продолжалось, алкоголь кружил головы, и очень скоро Сэм Викарсон оказался на площадке для гольфа вместе с женой мелкого конгрессмена из Калифорнии.

Потом, как рассказывал Сэм Тривейну, опуская некоторые подробности, — большая доза ликера, очевидно, вызвала и провалы в памяти, — им пришла в голову великолепная мысль прокатиться по площадке на тележке для гольфа. Однако проехать удалось лишь несколько сот ярдов: сел аккумулятор. Жена конгрессмена сначала испугалась, но потом повела себя весьма недвусмысленно, намекая, что ее тянет к Сэму. Они почти тут же направились в клуб и вдруг наткнулись на ее мужа, которого сопровождал незнакомый Сэму человек.

Последовала безобразная сцена: муж и не думал стесняться в выражениях, поскольку был пьян до бесчувствия. Отведя душу, он врезал жене пощечину и кинулся на Сэма. Тот отступил, готовясь защищаться, но тут приятель нападавшего схватил конгрессмена за руки, повалил наземь и велел успокоиться, не выставлять себя за посмешище. Обманутый муж еще более разъярился, принялся вырываться из рук приятеля и, убедившись, что это ему не удастся, прокричал Сэму:

— Убирайся к черту со своим Пало-Альто!

Жена конгрессмена тем временем кинулась к автомобильной стоянке.

Незнакомец зажал конгрессмену рот рукой, поднял его на ноги и потащил к стоянке, вслед за супругой.

Сэм Викарсон, стоя на траве, молча наблюдал за происходящим. Он тоже был пьян, но тем не менее понял, что рухнул какой-то договор, распалась какая-то связь с Пало-Альто... Это и есть «Дженис индастриз»...

Сэм рассказал Тривейну о своих подозрениях, и тот с ним согласился. Что ж, впредь надо быть осторожнее, принимая подобные приглашения...

О втором случае Тривейну рассказала его секретарша. По ее словам, она вот-вот должна была расстаться со своим женихом: их отношения давно изменились, не осталось и намека на чувство. Неожиданно он попросил ее вернуться к нему, хотя бы на несколько дней для видимости. С чего бы вдруг? К тому же он стал задавать ей слишком много вопросов. Затем вдруг уехал из Вашингтона, попросив ее снабдить его рекомендациями, что она и сделала. В день отъезда в Чикаго, к месту новой работы, жених позвонил. «Передай своему шефу, — сказал он, — что многие с Небраска-авеню заинтересованы в „Дженис индастриз“. И все они очень встревожены!»

Секретарша, понятно, все рассказала Тривейну. Так снова выплыла корпорация «Дженис индастриз».

И наконец, о третьем инциденте ему стало известно от Франклина Болдвина, того самого нью-йоркского банкира, которому Тривейн был обязан своим назначением на пост председателя.

Болдвин приехал в Вашингтон на свадьбу внучки, выходившей замуж за родовитого англичанина, атташе английского посольства. По словам Болдвина, «это была самая глупая церемония из всех, которую я когда-либо видел! Времена не меняются: скажите любой американской матери, что ее дочь нашла титулованного жениха, и вместо свадьбы она сразу же возмечтает о нудной коронации».

Итак, банкиру все-таки пришлось принять участие в этом погребальном обряде, и, когда уже Болдвин собирался уйти, один из его старых друзей, отставной дипломат, пригласил его «на лучшие воды Вирджинии», где можно превосходно отдохнуть.

Они поехали, но в доме старого друга Болдвин, к своему великому удивлению, встретил какого-то отставного адмирала.

Поначалу ему даже нравилась та безобидная игра, которую затеяли старики: они вели себя так, будто к ним снова вернулась молодость, избегавшая надоевших разговоров о делах.

Но мало-помалу атмосфера непринужденности и легкости исчезла. Адмирал принялся вдруг всячески поносить статью Родерика Брюса о четырех стоявших на приколе подводных лодках. Затем перешел к тому, как Тривейн трактует проблемы военных, в том числе министерства морского флота. Похоже, иронизировал он, у самого Тривейна никаких проблем нет.

В конце концов Болдвин был втянут в спор: ведь речь зашла о Комиссии по делам вооруженных сил, за деятельность которой он отвечал. Ему снова пришлось повторить, что кандидатура Тривейна была единогласно одобрена не только их комиссией, но сенатом и самим президентом. И военным, включая, естественно, министерство морского флота, лучше бы принять факты такими, каковы они есть...

Однако, как выяснилось, именно этого адмирал и не желал признавать. И когда Болдвин уже собрался уходить, старый моряк вдруг заявил, что вчерашнее одобрение может сегодня обернуться чем-то иным. Особенно если Тривейн будет продолжать беспокоить один из самых великих институтов, — «институтов, имейте в виду!» — от которого в значительной степени зависит положение в стране — «да, черт побери, зависит.». Понятно, что этим «институтом» оказалась «Дженис индастриз».

И теперь, глядя на реку, Эндрю думал о том, что пока знает лишь о пяти попытках выйти на его людей: это ситуации с Райеном, Ларчем, Сэмом Викарсоном, его секретаршей и Франклином Болдвином. Но ведь он практически ничего не знает о других сотрудниках, а их в подкомитете — двадцать один человек. Искали ли уже подходы к ним? Если да, то расскажут о них ему или нет?

Конечно, он мог бы собрать всю команду и спросить напрямую. Но он никогда не сделает этого, и не только потому, что считает такой шаг отвратительным. Главное — подобная тактика все равно не принесет успеха. Ведь если с кем-нибудь уже была проведена работа, а ему ничего не сказали, то маловероятно, что человек «расколется» на общем сборе. В глазах других такое промедление выглядело бы преступным...

К тому же, думал Тривейн, если кого-то из его сотрудников завербуют, — весьма сомнительно, но все может быть, — едва ли этот человек сможет поставлять своим новым хозяевам ценную информацию. Ведь папки с особо важными документами, касающимися «Дженис индастриз», хранятся в Таунинг-Спринг.

Досье на корпорацию были помечены следующими записями: «Статус — Текущие дела. Закончено. Удовлетворительно». Те папки, где содержались сведения о менее важных сделках, имели и другие надписи, например: «Статус — Текущие дела. Возможные решения». Хранившиеся в них документы не представляли особой важности.

Код «Удовлетворительно» был дан вовсе не для того, чтобы получше скрыть что-либо. Просто он подходил более всего. И только пять человек из штата подкомитета — четверо из «мозгового центра» и сам Тривейн — могли работать с этими папками, прекрасно зная, что означает этот термин. Если бы досье попали к непосвященному, он бы ничего не понял.

Отойдя от окна, Эндрю вернулся к столу, на котором один на другом лежали три блокнота. Все они имели отношение к «Дженис» и являли собой те самые концы ниточек, потянув за которые можно было распутать огромный клубок. В этом лабиринте кривых зеркал они были единственными источниками света, хотя и слабого. Что, черт возьми, скрывается в лабиринтах?

Интересно, а что предприняли бы люди типа Родерика Брюса — или Роджера Брюстера, — попади эти блокноты им в руки?

Родерик Брюс — крохотный охотник за драконами... Нет, его он пока не сразил. Несмотря на все свои угрозы, когда дело коснулось председателя подкомитета в деле о субмаринах, он повел себя как джентльмен. Хотя никто его ни о чем не просил, да и причин у него вроде не было.

Более того, можно считать, что Тривейн удостоился некоего подобия комплимента: «Сильный, невозмутимый председатель подкомитета, — писал Родерик Брюс, — по-прежнему недосягаем для высших чинов разведки, забивших тревогу. Контакты со средствами информации он предоставил другим — может быть, и не самый мудрый шаг, но кому на этом посту нужна мудрость; большее, что ему грозит, — это угодить на свалку. Возможно, такая угроза реальна. Но, может, он этого и добивается?»

Интересно, почему Брюс молчит о его просьбе не публиковать статью? Впрочем, ему нет дела ни до Родерика Брюса, ни до его читателей...

Ни при каких условиях не позовет он снова Брюса. Что бы ни отстаивал Пол Боннер — видит Бог, тяжеловесно и старомодно, — человек он настоящий. Его убеждения глубоко искренни, не бездумны, и он ими не бросается. Боннеров этого мира следует переубеждать, а не приносить их в жертву идеологическим стычкам, словно коз.

Прежде всего — переубеждать.

Тривейн взял в руки блокнот, лежавший поверх остальных. В правом углу красовалась римская цифра «один». Именно этот блокнот и был сейчас своеобразным путеводителем. Первая остановка — Сан-Франциско.

Обыкновенная работа, ничего особенного. Председатель подкомитета совершил поездку по расположенным на Западном побережье компаниям. И если заинтересованные лица возьмут на себя труд проверить, — а они обязательно это сделают, — то выяснят, что Эндрю Тривейн посетил около дюжины фирм. Вот и все, что они смогут узнать.

Ну, выяснят еще, что председатель не отказывался от партии в гольф или нескольких сетов в теннис — если, конечно, позволяла погода.

Общий настрой его поездки был вообще-то предопределен. Ходили слухи, что подкомитет скоро обретет нового председателя, что поездка Тривейна по стране — его прощальный визит, символическое завершение бессмысленной деятельности.

Прекрасно. Именно этого Тривейн и хотел.

Все было бы по-другому, если бы Родерик Брюс добрался до документов о «Дженис».

Сам Бог не допустил этого! То, чего следовало избегать любой ценой, выглядело сейчас туманными обвинениями. Основываясь на них, трудно было прийти к каким-либо выводам...

Звонок вывел Тривейна из задумчивости. Эндрю взглянул на часы. Начало шестого, сегодня он отпустил сотрудников пораньше и остался один.

— Слушаю.

— Энди? Это Пол Боннер!

— Вы ясновидящий! — воскликнул Тривейн. — Я только что о вас думал!

— Надеюсь, что-то хорошее?

— Не особенно... Как у вас дела? Мы не виделись почти две недели.

— Меня не было в городе... Каждые шесть месяцев мои начальники посылают меня в Форт-Беннинг на скачки с препятствиями. Хотят, чтобы я находился в форме...

— Ну, тут уж ничего не поделаешь. Видно, надеются таким образом вытрясти из вас враждебность, а заодно дать отдых вашингтонским дамам.

— Лучше так, чем холодные ванны... Что вы собираетесь делать вечером?

— Обедаем с Фил в «Авийоне». Пойдете с нами?

— Конечно, если не помешаю...

— Отлично! Встречаемся минут через сорок пять?

— Договорились! У нас еще будет время поговорить об этой вашей дурацкой поездке.

— Что вы сказали?

— То, что я вернулся, маса! Махните рукой или свистните, — и я к вашим услугам!

— Вот уж не знал, — с некоторым сомнением произнес Тривейн.

— Я получил указания... Думаю, мы переходим к активным действиям... А то вы слишком расслабились, Энди!

— Похоже, что так. До встречи в «Авийоне». Тривейн положил телефонную трубку и посмотрел на блокнот «Дженис», который все еще держал в левой руке.

Ни одного обращения в министерство обороны с просьбой о помощи не было. Практически Пентагон не должен был знать о его поездке. Во всяком случае, через служащих...

Глава 18

Марио де Спаданте поднялся на второй этаж аэропорта Сан-Франциско и направился к комнате отдыха. Для человека его комплекции он двигался довольно легко. На какую-то секунду остановился, ожидая, когда негр-носильщик пройдет мимо со своей тележкой для багажа. Добравшись до комнаты отдыха, Марио широко распахнул стеклянную дверь и, не сбавляя темпа, прошел мимо дежурной, предупредив ее невысказанный вопрос небрежным жестом. Здесь его уже ждали: двое сидели за столиком в самом углу.

— Если позволите высказать мое мнение, мистер де Спаданте, то скажу, что вы возбуждены без всякого на то основания...

— А если вы позволите высказать мое мнение, мистер Годдард, то я скажу, что вы — долбанный идиот!

Несмотря на крепкие выражения, фразы произнесены были вежливым тоном, хотя голос де Спаданте звенел чуть сильнее, нежели обычно.

Марио взглянул на второго господина, сидевшего за столом. Ален... Ему уже под шестьдесят, но одет по-прежнему модно, прекрасно сшитый костюм.

— Что Уэбстер?

— Не видел его и не говорил с ним с самого Нью-Йорка. В последний раз мы беседовали перед тем, как Болдвин выдвинул этого Тривейна. Надо было покончить с этим уже тогда!

— Серьезные люди вас не услышали: предложение глупо и безнадежно. Я принял другие меры, у нас теперь все под контролем, включая всякие там чрезвычайные меры.

Спаданте перевел взгляд на Годдарда, ангелоподобное лицо которого полыхало гневом, вызванным дерзостью итальянца. Средних лет, средней упитанности и среднего ума — вот кто такой Годдард. Типичный представитель какой-нибудь корпорации. Он и был им: Годдард работал в «Дженис индастриз».

Де Спаданте нарочито молчал, затягивая паузу, и просто смотрел на Годдарда. На этот раз была его очередь говорить, и Годдард знал об этом.

— Тривейн приедет завтра утром, — сказал наконец Годдард. — Где-то в половине одиннадцатого... У нас запланирован завтрак...

— Надеюсь, получите удовольствие.

— Нет причин придавать этой встрече большее значение, чем остальным... Самая обычная дружеская встреча. Он планирует провести конференции с шестью компаниями, расположенными в нескольких сотнях миль друг от друга. И все это в течение нескольких дней...

— Вы меня просто убиваете, мистер Одну Минутку! Ну просто по полу катаюсь со смеху! «Нет причин придавать!» Замечательно! Да вы неотразимы со своим детским лепетом!

— Вы оскорбляете меня, мистер де Спаданте, — вспыхнул Годдард, вынимая из кармана носовой платок и вытирая подбородок.

— Не смейте говорить об оскорблении! На этой земле пет оскорбительнее глупости! А еще хуже — самонадеянной глупости!

Де Спаданте помолчал и, обращаясь уже к Алену, спросил, кивая на Годдарда:

— Где вы откопали этого capo-zuccone?[2]

— Он вовсе не глупый, Марио, — мягко ответил Ален. — Он был лучшим бухгалтером, какого когда-либо имела «Дженис индастриз»! Именно он разрабатывал экономическую политику компании в последние пять лет...

— А, счетовод! Вшивый счетовод со слюнявым подбородком! Видал я таких...

— Я не намерен выслушивать ваши оскорбления! — воскликнул Годдард, пытаясь встать.

Марио де Спаданте, протянув руку, схватился за подлокотник кресла. Движение было быстрым и уверенным, как у человека, хорошо знакомого с тяжелой работой и решительными методами. Резким усилием он подтащил кресло вместе с Годдардом назад к столу.

— Сидеть! Ты... Ты никуда не уйдешь! И запомни: наши проблемы гораздо важнее твоих намерений. И моих, кстати, тоже, мистер Счетовод!

— Почему вы так уверены? — спросил Ален.

— Сейчас скажу. Может, вы и поймете кое-что из того, что так меня взволновало... Или вывело из себя. Долгое время мы только и слышали, как все прекрасно. Никаких серьезных проблем, за исключением некоторых пунктов, но и они контролируются. А потом вдруг узнаем, что все основные вопросы помечены грифом «Удовлетворительно». Все, конец. Тихое плавание... Даже я купился на это!

Де Спаданте отпустил ручку кресла, продолжая удерживать Годдарда на месте одним лишь взглядом своих выразительных глаз.

— Но, к счастью, — продолжал он, — нашлась пара любопытных ребят из Нью-Йорка, решивших проверить всю бухгалтерию. Конечно, они слегка понервничали: ведь им платят за решение проблем, так что если даже проблем нет, ребята их начинают выискивать, справедливо полагая, что лучше перестараться, чем что-либо упустить... Они взяли пять, всего лишь пять самых важных опросов, которые вернулись в подкомитет, и выяснили, что на всех пяти стоит пометка: «Удовлетворительно». Они послали дополнительную информацию Тривейну. Не было ничего такого, что нуждалось бы в объяснениях, и тем не менее информацию затребовали! Нужно объяснять, что произошло?

Годдард, по-прежнему сжимавший носовой платок, поднес его к подбородку. В глазах его светился страх. Он четко произнес два слова:

— Двойные входы!

— Если смысл вашей аллегории сводится к тому, что документы имеют дубликаты, то вы правы, мистер Счетовод!

— Вы это имели в виду, Годдард? — подавшись вперед, спросил Ален.

— Естественно! Только, возможно, я поспешил. Надо бы выяснить, нет ли на них пометки: «Требуют дальнейшего изучения»...

— Нет, — ответил де Спаданте.

— Тогда я уверен, что существуют дубликаты документов!

— Скорее всего, — подтвердил де Спаданте.

— Но где? — Ален начал уже терять свое хладнокровие.

— Какая разница? Вы же не собираетесь подменить содержимое...

— Хорошо бы все-таки знать, — проговорил Годдард. — Это бы нам помогло...

От его враждебности не осталось и следа. Её сменил страх.

— Следовало позаботиться об этом в последние два месяца, вместо того чтобы штаны просиживать!.. «Дружеские встречи»!..

— У вас нет никаких оснований...

— Заткнись! И вытри слюни! Масса типов заслуживает виселицы! Но есть и другие, с которыми этого не должно случиться! Можно принять чрезвычайные меры: свою работу мы делаем.

Де Спаданте вдруг сжал руку в кулак, лицо его исказила гримаса.

— Что с вами? — спросил Ален, с тревогой глядя на итальянца.

— Все из-за этого сукина сына Тривейна! — хрипло выдохнул Спаданте. — Уважаемый, ужасно уважаемый бывший заместитель министра! Какой он, к черту, уважаемый? Долбанный председатель! Грязная свинья!..

* * *

Майор Пол Боннер, сидя у окна «Боинга-707», наблюдал за Тривейном через проход. Вместе с Аланом Мартином и Сэмом Викарсоном Тривейн сидел прямо напротив. Все трое были погружены в изучение какого-то документа.

«Бобры! — думал о них Боннер. — Честные, сильные, перегрызают стволы и валят деревья, перекрывая движение водных потоков. Но ведь это нарушает естественный ход вещей, хотя тот же Тривейн назвал бы это экологическим равновесием».

Дерьмо все это...

Куда важнее, чем жизнь таких вот бобров, орошение полей, а ему мешает воздвигнутая ими запруда. Бобры сушат землю и уничтожают урожай, думая только о себе. Но в мире есть и другие заботы — этой мелюзге их не понять. Те заботы под стать только львам, царям природы. Лев идет по джунглям с достоинством, свойственным лишь ему. Только он знает, кто настоящий хищник. Лев, а не бобер.

Пол Боннер знал, что такое джунгли. Истекая кровью, он поползал по той земле, кишащей черт знает чем. Он помнил глаза, полные ненависти, в упор смотревшие на него. И он понимал, что должен убить обладателя этих глаз, вырвать их. В противном случае убьют его.

Это был его враг, это были их враги. А что, черт побери, могли знать такие вот бобры?..

Но вот Тривейн и его помощники принялись складывать документы в свои портфели. В салоне уже загорелись надписи «Не курить» и «Пристегните ремни» — подлетали к Сан-Франциско.

Ну, а что дальше?

На этот раз он получил задание не очень конкретное. Да и сама атмосфера вокруг отношений министерства обороны с Тривейном весьма осложнилась. После обеда с Энди и Филис генерал Купер учинил майору такой допрос, словно тот побывал в плену у партизан с удавкой на шее. К концу допроса Боннер стал всерьез опасаться, как бы генерала не хватил удар. Вопросы сыпались один за другим, словно из рога изобилия.

«Почему Тривейн не предупредил о поездке министерство обороны?.. Каков на самом деле его маршрут?.. Почему так много конференций и остановок?.. Не маневры ли это, не дымовая ли это завеса?»

В конце концов, майор разозлился. Не знает он, как отвечать на все эти вопросы, не знает! Если генералу нужна какая-то особая информация, пусть скажет! Боннер напомнил Куперу, что уже подготовил для него около пятидесяти сообщений, касавшихся «Потомак-Тауэрз». И если бы Тривейн узнал, что информация украдена из секретных досье, дело могло бы кончиться судом.

Он прекрасно понимает причины, по которым его прикрепили к Тривейну, согласен на риск и привык верить начальству. Но он же не ясновидящий, черт побери! Надо же понимать...

Реакция генерала на эту вспышку крайне удивила майора. Тот вдруг как-то засуетился, разволновался, даже стал заикаться. Вот уж что меньше всего укладывалось в сознании Боннера — генерал-заика! Но потом он понял: Купер столкнулся с совершенно новыми, не оцененными еще данными и испугался.

Интересно, что его так напугало? Боннер знал, что он не единственный информатор; в «Потомак-Тауэрз» работали еще двое. Темноволосая стенографистка, например, числилась заведующей машбюро. Однажды он видел на столе у Купера ее фотографию вместе с отчетами, под которыми лежали расписки о полученных на расходы деньгах. Обычная процедура.

Вторым был блондин лет тридцати, некто Ф.Д. из Корнелла, которого Тривейн взял к себе по просьбе старого приятеля. В один прекрасный вечер Боннер, который сам задержался у Купера, видел, как в здание через черный ход вошел Ф.Д. и направился к грузовому лифту. Как правило, именно этими лифтами пользовались информаторы, каждый из которых являлся сюда строго по расписанию. И когда Боннер, выйдя на улицу, взглянул на окна Купера, он увидел в них свет...

Купер был слишком расстроен, чтобы хитрить с Боннером или уклоняться от прямого ответа. Он просто приказал сообщать по телефону обо всем, что будут говорить Тривейн и оба его помощника. Передавать все абсолютно — важное, неважное, — все! Звонить самому Куперу, по прямому телефону. Боннеру поручалось выяснить истинные цели каждой встречи Тривейна и держать под контролем каждую его связь или контакт с «Дженис индастриз». В распоряжение Боннера передавались любые необходимые суммы, ему предоставлялась полная свобода действий в обмен на информацию.

Причем любую информацию, подчеркнул генерал. Никакой специфики, теперь важно все!

Боннер весьма неохотно признался самому себе, что поведение генерала его встревожило. Он не любил поддаваться чужому гневу или панике, но на сей раз дело обстояло именно так. Конечно, Тривейн не имел никакого права вмешиваться в дела «Дженис индастриз». По крайней мере, до такой степени, чтобы вывести из себя генерала. Ведь компания, — конечно, по-своему, — необходимое звено в системе оборонной промышленности. Может быть, даже более важное, чем любой заокеанский союзник. Во всяком случае, более надежное!

Ее истребителям не было равных: она производила четырнадцать видов вертолетов, от тяжелых — на них перевозились войска, техника и оружие — до быстрых, бесшумных «змей», доставлявших таких же солдат, как Боннер, в глухие джунгли. В ее двенадцати лабораториях разрабатывалось новое оружие, сотни типов защитного снаряжения, спасавшего от крупнокалиберных пуль и напалма. В ведении компании были многочисленные артиллерийские заводы, производившие самое мощное и разрушительное оружие на земле.

Какая сила! Какая власть! К черту, к черту! Как они не могут понять такой простой вещи?

Это же не просто обладание, это защита! Их собственная защита и безопасность. Неужто, черт возьми, бобрам непонятно? Неужели, черт бы его побрал, это непонятно Тривейну?

Глава 19

Обойдя дом, Джеймс Годдард вышел на лужайку. Заходящее солнце мягко освещало холмы Пало-Альто, окрашивая их в желто-оранжевые тона. Закат всегда действовал на Годдарда успокаивающе, особенно здесь, в этом чудном уголке природы. Собственно, поэтому он и решился двенадцать лет назад купить дом в Пало-Альто. Конечно, это влетело ему в копеечку, но к тому времени он занимал в «Дженис» такое положение, что должен был либо купить дом, — хотя бы в будущем, — либо остаться без будущего в «Дженис».

Правда, не так уж глубоко он был втянут в игру. Двенадцать лет назад Годдард начал быстрое восхождение в структуре «Дженис индастриз». Работа обеспечила ему благополучие, собственный дом, а также — при случае — владение одним из филиалов фирмы в Сан-Франциско. Хотя подчас напряжение становилось непереносимым. Как, например, сейчас.

Сегодняшняя беседа с Тривейном была мучительно-нервной. Прежде всего потому, что он так и не понял, зачем, собственно, они встречались? Проговорили о том о сем; покивали друг другу головами — в знак согласия неизвестно с чем; обменялись огромным количеством бессмысленных и насмешливых взглядов. Ко всему этому прибавились совершенно неуместные замечания и пустые вопросы помощников Тривейна. Один из них еврей, это уж точно, а другой — еще совсем юнец. Довольно оскорбительно!

Да и сама встреча прошла так себе, без какой-либо повестки дня. Правда, Годдард, как представитель «Дженис», пытался было навести хотя бы элементарный порядок, однако Тривейн — правда, довольно мягко — свел его попытки на нет. Выступил эдаким патриархальным дядюшкой: дескать, не следует волноваться, все будет в порядке. Этим утром нужно лишь прощупать основные сферы ответственности.

Сферы ответственности... Эта фраза поразила Джеймса Годдарда, словно разряд электричества.

В ответ он только кивнул головой, так же как трое его соперников: улыбаясь и раскланиваясь. Обычная ложь, подумал он тогда.

В половине четвертого, когда встреча закончилась, Годдард вернулся к себе и пожаловался секретарше на страшную головную боль. Необходимо было уехать, чтобы подумать над тем, что случилось за последние два с половиной часа. Несмотря на туманное вступление, главное было сказано. Проблема заключалась в том, что разговор шел не на языке цифр, понятном ему. Цифры для Годдарда были всем. Он мог процитировать, благодаря своим особым способностям, данные многих отчетов прошлых лет. Мог подготовить проекты с точностью до четырех процентов, взяв за основу горстку разрозненных чисел. Он поражал так называемых экономистов, академических теоретиков — тоже по большей части евреев — быстротой и аккуратностью, с которыми анализировал рыночные ситуации и статистику по общей занятости.

Даже сенатор Армбрастер из Калифорнии приглашал его в прошлом году для консультаций. Конечно, от какого бы то ни было вознаграждения Годдард тогда отказался, — он голосовал за Армбрастера, — да и компании не нужны были неприятности. Однако подарок от сенатора, переданный с одним из его друзей, пришлось принять: это был билет на «Транс Пасифик Эйруейз», действительный на десять лет. Его жена без конца мечтала о Гавайях, хотя Годдард не раз говорил ей: «Близок локоть, да не укусишь»...

Покинув офис, Годдард проехал вдоль океанского побережья около пятидесяти миль и через Ревенсвуд попал в Феар-Оукс.

Что было с Тривейном потом?

Когда бы Годдард ни пытался объяснять завышенную или, наоборот, недооцененную стоимость — а разве не эти вопросы составляли суть деятельности подкомитета? — его неизменно обескураживало отношение к этим проблемам помощников Тривейна и самого председателя. Вместо конкретного разговора затевалась общая дискуссия по поводу обоснованности производства продукции, ее качества, вопросов технологии, дизайна, обсуждали тех, кто утверждает планы, их ответственность за выполнение...

В общем, разговор на абстрактные темы, вокруг младшего персонала.

И теперь Годдард терялся в догадках: какой был смысл в этой встрече?

Только добравшись наконец до своего уединенного жилища в живописных, мирных холмах, Джеймс Годдард — главный бухгалтер корпорации «Дженис индастриз» — вдруг с ужасающей ясностью понял весь скрытый до сих пор смысл этой конференции, устроенной Тривейном.

Имена! Им нужны были лишь имена! Вот почему смиренными помощниками Тривейна делались торопливые записи — в самое неподходящее, казалось бы, время, вот в чем смысл их безобидных на первый взгляд вопросов.

Да, сомнений не было. Имена. Только ради этого if была затеяна вся эта канитель.

Его собственный штат преспокойно перекочевал и бумаги Тривейна. Они сами назвали ему имя главного инженера, консультанта по дизайну, посредника по найму рабочей силы, аналитика по статистике. Все это было выведано в совершенно безобидной болтовне!

Конечно, зачем им цифры! Им нужны люди, только люди! Именно за ними охотился Тривейн.

Недаром, значит, Марио де Спаданте говорил, что очень многих следовало бы повесить.

Люди. Анонимные персоны. Неужели он один из них?

Внимание Годдарда привлек ястреб: камнем упав вниз, он в ту же секунду взмыл вверх, из-за верхушек деревьев, и повис в свободном парении в небе. Правда, на этот раз без добычи.

— Джимми! Джимми! — услышал он голос жены. Гортанный, немного в нос, он всегда производил на Годдарда один и тот же эффект, независимо от того, звучал ли из окон или за обеденным столом. Раздражение.

— Да?

— Если ты собираешься разговаривать по телефону, то, ради Бога, возьми его наружу!

— Кто звонит?

— Какой-то де Спад... де Спадетти или что-то в этом роде... Он ждет!

Джеймс Годдард еще раз бросил взгляд на живописные холмы и поспешил к дому.

Ясно одно: он должен убедить Марио де Спаданте, что сделал все как надо. Рассказать подробно, о чем его расспрашивал Тривейн и о своих ответах. Так, чтобы никто не мог обвинить «счетовода» в том, что он проболтался. И вовсе не обязательно посвящать Марио де Спаданте в сделанные им выводы.

«Счетовод» не должен быть повешен...

* * *

Пол Боннер, толкнув дверь, вошел в погребок, один из сотни таких в Сан-Франциско. Его сразу же оглушили резкие звуки оркестра, разместившегося на небольшой эстраде, здесь же извивались в откровенных Движениях танцовщицы с обнаженной грудью. Впрочем, последнее обстоятельство никак майора не взволновало.

В принципе это был самый заурядный бардак. Боннер на секунду задумался, какой эффект произвело бы его появление, явись он сюда в форме, а не в спортивном пиджаке и брюках из грубой бумажной ткани. На всякий случай он снял галстук и сунул его в карман.

Тяжелый табачный запах забивал даже запах марихуаны.

Подойдя к стойке, майор достал из кармана пачку французских сигарет «Голуаз» и заказал «бурбон». Ему пришлось прокричать заказ — так было шумно, а когда он отпил глоток, то был изумлен вкусом пойла — вернее, его отсутствием — кислятина, явно разбавлено.

Майор старался усидеть на стуле, не двигаясь с места, что было не так-то просто: его постоянно толкали всякие бородатые выпивохи и полуобнаженные официантки, многие из которых уже положили глаз на чисто выбритое лицо и коротко остриженные волосы нового клиента.

Теперь он знал, что тот, ради кого он пришел, его видит. В джинсах и какой-то рубахе, смахивавшей на нижнее белье, его информатор стоял в каких-нибудь восьми футах. Почему-то в сандалиях, длинные волосы падали на плечи как-то слишком уж неестественно аккуратно. «Похоже, парик», — подумал Боннер. Хороший парик, правда, абсолютно не вяжется со всем видом незнакомца.

Взмахнув пачкой сигарет, Боннер поднял стакан с «бурбоном», как бы его приветствуя.

В следующее мгновение информатор подошел к Боннеру, остановился с ним рядом и, наклонившись к самому его уху, спросил:

— Прекрасное место, не так ли?

— Несколько утомительно... Впрочем, вы хорошо сюда вписываетесь...

— Это моя гражданская одежда, майор...

— Весьма подходящая... Пошли отсюда!

— Ну нет, поговорим здесь.

— Почему вы хотите остаться?

— Не хочется попадать в досье.

— Вам нечего бояться, обещаю... Идемте, будьте благоразумны. Здесь не место для подобных разговоров. О черт! Здесь как в парной!

Человек в парике внимательно посмотрел на Боннера.

— Вы правы. Об этом я не подумал. Нет, вы на самом деле правы! Но сначала рассчитаемся.

Боннер спрятал сигареты в карман рубашки и достал бумажник. Вынув три стодолларовые купюры, протянул собеседнику.

— Ого, майор! Почему вы не выписали мне чек?

— В чем дело?

— Попросите бармена разменять.

— Он не захочет...

— Попробуйте.

Повернувшись к бару, майор с удивлением и неприязнью увидел, что бармен стоит совсем рядом, не спуская с них глаз. Через минуту в руках у майора была целая кипа пяти-, десяти— и двадцатидолларовых бумажек.

— Прекрасно! Теперь пошли. Пройдемся по улице, словно два ковбоя! Только одно условие, майор: мы пойдем туда, куда скажу я... Идет?

— Идет.

Покинув погребок, они двинулись в южном направлении по старому индейскому району. Продавцы, торговавшие с лотков и в палатках, шумно доказывали готовность племен принять независимую экономику. Здесь, в О'Лири-Лейн, — заявляли они, зарождается большая часть прибыли.

— Судя по вашей обычной предосторожности, — проговорил майор, — вы вряд ли что-нибудь записали?

— Конечно, нет! Но все помню, можете записать сами.

— Встреча длилась около трех часов?

— На то я и приставлен к делу «Дженис», чтобы не жаловаться на память, — усмехнулся информатор и махнул рукой налево. — Сюда...

Они пошли вдоль кирпичной стены, на которой висели разодранные порнографические плакаты, исписанные цветными фломастерами. Света, падавшего с О'Лири-Лейн, было вполне достаточно, чтобы лицезреть друг друга, однако Боннер постарался остаться в тени. Лицо информатора было хорошо видно. Майор любил наблюдать за лицами тех, кого он допрашивал, будь то поле битвы или одна из аллей Сан-Франциско.

— С чего я должен начать, парень?

— Забудьте про чай и коктейли. Начните с самого главного, к остальному мы так или иначе вернемся...

— Хорошо, пойдем по нисходящей... Первое — удорожание производства «Ф-90» из-за изменений в дизайне воздушного винта, которых потребовали в хьюстонских лабораториях. Вообще-то говоря, это связано со скандалом на «Роллс-Ройсе», если вы помните...

— И что?

— Что значит «и что?»? Эти новации стоят сумасшедших денег, вот и все!

— Это ни для кого не секрет.

— А я обратного и не утверждаю... Но команду Тривейна интересовали подробности. Возможно, вашим парням стоит все обдумать... Впрочем, меня это уже не касается... Я даю информацию, вы ее оцениваете... Ведь так?

— Продолжайте! — Боннер достал блокнот и стал что-то записывать.

— Дальше. Идем на юг, в Пасадену... Заводы уже восемь месяцев опаздывают с производством из-за отсутствия специального оборудования. Они настолько в запарке, что вздохнуть некогда. Прибавьте к этому столкновения с рабочими, жалобы на загрязнение окружающей среды, изменения в кадрах... В общем, неурядиц хватает. Армбрастер должен взять эти заводы, так сказать, на поруки и обеспечить их очистительными сооружениями...

— И что Тривейн хочет на этот раз?

— Как ни смешно, он полон сочувствия... Непреднамеренные ошибки, забота об окружающей среде и все такое! И больше, чем деньги, его интересуют люди — те, у которых возникли сложности... Далее наш любимый Северо-Запад. Капиталы понемногу перекачивают в Сиэтл. «Дженис» приобрела компании «Белстар», истратив огромные суммы для того, чтобы заставить их работать.

— Если не ошибаюсь, эти заводы производят ракеты?

— Ракеты, ракетное топливо, оборудование, направляющие приспособления...

— Все это нужно, — пробормотал Боннер. — Заводы должны работать...

— А-а-а, это, мистер Мото! Не заставляйте меня давать оценку. Помните?

— Помню. Это не ваше дело. Что еще?

— В общем, они утратили лидерство. Лидеры они теперь только по убыткам, Чарли. А причина — та, о которой и подозревает Тривейн. «Дженис» не делает бизнес с самой собой... Ну, а теперь моя очередь давать оценки. — Длинноволосый рассмеялся. — Тривейну нужна информация. Как можно больше информации о «Белстар». И здесь, как и в Пасадене и Хьюстоне, он продолжает копаться в личных делах. Откровенно говоря, особо беспокоиться нечего: никто не намерен ничего ему сообщать. Этот номер у него не пройдет...

— Докопался он до чего-нибудь интересного? — спросил Боннер, делая очередную пометку в блокноте.

— Нет, не смог... Этот ваш мистер Тривейн либо тупица, либо большой хитрец!

Неожиданно от стены отделился какой-то пьяный. По всей видимости, это был заблудившийся турист, одет он был в куртку, слаксы и фуражку Американского легиона. Повернувшись спиной к Боннеру и его спутнику, он, расстегнув «молнию», стал мочиться. Информатор взглянул на Боннера.

— Идемте отсюда, — сказал он. — Подобное соседство может привести черт знает куда! И если это хвост, то вы достаточно изобретательны, майор.

— Можете мне не верить, но я ненавижу таких профессиональных героев.

— Верю, верю. Что-что, а ненавидеть вы умеете, сразу видно... Здесь неподалеку есть одно уютное местечко, закончим нашу беседу там.

— Закончим! Да мы еще не начинали! Я вижу, вам не терпится потратить те двести девяноста долларов, что лежат у вас в кармане?

— Так точно, майор!

Через час с небольшим блокнот Боннера был уже полон заметками. За свои три сотни долларов он получил веские подтверждения тому, что информатор действительно обладает прекрасной памятью. Он мог, если, конечно, ему верить, повторить целые фразы и специфические выражения, которые слышал на встрече.

Конечно, информацию следовало бы проверить. Пока же ясно одно: Тривейн и его команда больше копают вширь, нежели в глубину. Тут можно прийти к ошибочным выводам. Может, другим известно что-то еще...

— Ну как, майор, — проговорил сотрудник «Дженис» из-под своих длинных фальшивых волос, — надеюсь, в ваши силки заскочит пара наших «птичек», если вы, конечно, настоящий солдат, а не авантюрист с большой дороги...

— А если авантюрист?

— Тогда вы прижмете «Дженис индастриз» к ногтю.

— Я вижу, что, когда надо, вы можете быть гибким!

— Даже резиновым... Особенно если учесть, что моя цель — избавление человечества от мерзавцев!

— Наверное, с такой целью легко жить?

— Очень удобно! И за это удобство я должен благодарить таких, как вы!

— То есть?

— О да... Несколько лет назад я одевался точно так же, как вот сейчас. И мне это нравилось. Протесты, марши мира, манифестации — все это было мое, близкое мне. Как были близки и все люди, независимо от цвета их кожи: белые, черные, желтые... Все они были мне братьями. Я хотел изменить мир! Но такие, как вы, майор, послали меня во Вьетнам. Веселая история! Там я лишился половины желудка. А ради чего? Ради жалких, искусственных людишек, пережевывающих одно и то же дерьмо?

— Думаю, что полученный вами опыт мог бы снова подвигнуть вас на передел мира!

— Других, возможно, но не меня. Я потерял слишком много мяса, к тому же рассчитался с долгами. И понял только одно: все святые — сводники, а Иисус Христос — никакая не суперзвезда... Все это лишь чей-то скверный спектакль, а я бы хотел сыграть свой...

Боннер поднялся из-за грязного столика.

— Что ж, замолвлю словечко. Возможно, вас сделают президентом «Дженис индастриз»!

— Бросьте, майор... Я сказал то, что сказал. Хочу сыграть собственный спектакль! И если Тривейн останется в силе, пусть назовет мне свою цену. Я хочу, чтобы все это знали.

— Опасный поворот, парень. А если я выбью оставшуюся половину твоего желудка? Дважды меня просить не нужно...

— Не сомневаюсь... Но я люблю играть честно. А потому вы первым узнаете о моем решении. Если Тривейн, конечно, в силе...

Боннер смотрел на странное выражение лица своего собеседника, на его загадочную улыбку. Не чертовская ли ошибка — весь этот вечер? Может, человек «Дженис» с ним просто играет? Опасная игра... Наклонившись вперед и схватившись обеими руками за стол, Боннер спокойно, но твердо сказал:

— На вашем месте я бы трижды подумал, прежде чем закинуть сети на обоих берегах... Аборигены могут этого не понять...

— Успокойтесь, майор. Мне просто хотелось проверить вашу реакцию. Что ж, реакция мне понятна... Не стоит нервничать: я весьма дорожу тем, что у меня осталось от желудка! Чао!

Пол резко встал со своего места. Хорошо бы никогда больше не встречать этого странного, явно больного парня. Наихудший тип информаторов, хотя работают они прекрасно. Как крысы, что ютятся в грязных подвалах, но не боятся яркого света. Они знают одно лишь чувство: презрение, потому что всем обязаны только себе.

Но как бы там ни было, Боннер допускал существование и таких людей.

— Чао! — ответил он.

Глава 20

Молодой адвокат Сэм Викарсон сроду не видел Рыбацкую пристань. Может, это и глупо, но он пообещал себе, что непременно там побывает. И — сегодня, когда до заседания у Тривейна, назначенного на пять тридцать, оставалось целых два часа. Эти два часа Тривейн даровал ему как премию за прекрасно проведенную конференцию с «Дженис». «Лучше бы дал премию Академии», — подумал тогда Викарсон.

Такси остановилось у бара: рядом с ним стояли корзины с морскими водорослями и валялись большущие рыболовные сети.

— Вот здесь и начинается Рыбацкая пристань, мистер. И тянется отсюда вдоль побережья, на север... Может, вас отвезти куда-нибудь? Например, в «Маджио»?

— Нет, благодарю, я выйду здесь...

Викарсон расплатился, вылез из машины, и в нос ему ударил крепкий запах рыбы. Интересно, здесь всегда так пахло? Улыбнувшись самому себе, Сэм двинулся вдоль улицы, с интересом разглядывая окрестности. Тут было на что посмотреть: стилизованные ресторанчики и такие же бары — «с атмосферой», рыболовные шхуны и лодки, качавшиеся на легкой волне у стапелей, развешанные всюду сети. Он словно увидел перед собой огромный каталог о морском рыболовстве, подготовленный весьма компетентной в этом деле торговой палатой.

Два часа обещали быть весьма занимательными.

Он заглянул в несколько магазинов, шутки ради послал кое-кому из друзей почтовые открытки с жуткими сценами, купил Тривейну и Алану Мартину два маленьких, в три дюйма, электрических фонаря, сделанных в виде акул: стоило нажать на спинной плавник, как в пасти зажигалась лампочка.

Затем он прошел на самый конец пирса, чтобы посмотреть на рыбацкие суденышки вблизи. Возвращаясь, несколько раз останавливался взглянуть на живописное зрелище: как команды выгружают улов. Сети были полны рыбы самой различной формы и различной окраски. Поражали рыбьи глаза: широко открытые и пустые, уже познавшие смерть...

Взглянув на часы, Сэм увидел, что уже четверть пятого. Такси должно прийти минут через двадцать, поскольку перед встречей у Тривейна он хотел принять душ. Значит, впереди целых пятнадцать минут, он успеет что-нибудь выпить. Он зайдет в бар у самой воды: это тоже входило в программу.

Все просчитав, Викарсон наконец оторвал взгляд от часов и сразу заметил двух работяг, не сводивших с него глаз. Они, правда, тут же отвернулись, оживленно о чем-то беседуя. Сэм подумал и понял, почему они «засветились»: он повернулся слишком резко, стараясь, чтобы циферблат оказался в тени — яркое сан-францисское солнце мешало...

Тут было над чем призадуматься. Хотя, может, это лишь игра воображения, вызванная постоянными напоминаниями Тривейна?

Группа девочек-скаутов в сопровождении целой толпы взрослых собралась у входа на пирс. Подбадриваемые собственным хохотом и отеческими наставлениями старших, девочки явно собирались взять пирс штурмом. Вот они двинулись вперед, и туристы расступились, пропуская их.

Викарсон буквально нырнул в эту группу и под подозрительными взглядами родителей добрался до выхода. От улицы его отделяли каких-то десять ярдов. Он резко свернул направо и смешался с толпой.

Через два квартала увидел кафе с интригующим названием «Напитки у бухты» и вошел. Бар имел форму лошадиной подковы и открывался в сторону главного входа, повторяя странные очертания самого строения. Да уж, действительно — «Напитки у бухты».

Викарсон сел посередине, чтобы видеть и северную часть доков, и улицу, заказал «Кулак рыболова» и стал размышлять, встретится ли снова со своими двумя преследователями.

Ждать пришлось недолго, правда, на этот раз парней оказалось трое: к тем двум присоединился здоровый толстяк, лет пятидесяти. Викарсон взглянул на него и чуть не выронил из рук стакан с коктейлем «Кулак рыболова»: он несомненно уже видел этого человека! Он прекрасно помнил, как они впервые встретились, — на площадке для гольфа, в трех тысячах миль отсюда, в Чеви-Чейз, штат Мэриленд. Именно этот самый парень той памятной ночью бросился на пьяного калифорнийского сенатора и повалил его наземь. Теперь, собственной персоной, он шел по Рыбацкой пристани к бару.

* * *

Тривейн стоял у окна в гостиничном номере и слушал Викарсона. Сомнений быть не могло: Сэм видел Марио де Спаданте. А раз так, раз де Спаданте находится в Сан-Франциско, значит, в игру с «Дженис индастриз» подключилась третья сторона. Об этом-то он и не подумал.

Надо было заняться этим Марио! Тем самым «парнем из Нью-Хейвена, занимающимся строительством, который тяжким трудом и с Божьей помощью создал себе состояние». Впрочем, Тривейн никогда ничем подобным не занимался. Не было смысла, видимо, и теперь...

— Я не ошибся, мистер Эндрю. Это был тот самый человек! Кто он, черт бы его побрал?

— Отвечу после нескольких телефонных звонков...

— Вы знаете?

— Надеюсь... Ладно, этим займемся позже, а теперь поговорим о делах сегодняшних...

Тривейн подошел к своему креслу. Алан Мартин и Сэм расположились на кушетке, рядом с которой стоял чайный столик с разложенными на нем бумагами.

— У нас еще есть время, чтобы все обдумать и наметить хотя бы небольшую программу... Что вы думаете по этому поводу, Алан? Как все это прошло?

Бросив взгляд на бумаги, бухгалтер потер переносицу и, прикрыв глаза, сообщил:

— Годдард явно испуган, хотя всячески пытается это скрыть.

Алан открыл глаза.

— Он в замешательстве, понимаете? Вы заметили, как у него вздулись вены, когда он положил руки на стол?

Мартин взял со стола бумаги.

— Я сделал кое-какие заметки... Первое, что смутило Годдарда, — урегулирование спорных вопросов с рабочими в Пасадене. Похоже, он этого не ожидал. И не очень-то обрадовался, когда Сэм буквально выдавил из его людей имя посредника от «АФТ-КПП»...

— Как, кстати, его зовут? — спросил Тривейн. Викарсон заглянул в свои бумаги.

— Маноло... Эрнест Маноло... Контракт вообще-то весьма корректен с точки зрения местных условий, но на уровне страны не выдерживает критики...

— Что же будет?

— Договорятся... — предположил Сэм. — Рыбак рыбака видит издалека... Как раз на это рассчитывали Маноло и его люди!

— По-вашему, «АФТ-КПП» отдаст часть своих полномочий этому Маноло?

— Да он всего лишь посредник, хотя быстро идет в гору. Многого ему не дадут, но то, в чем откажут, он возьмет сам! По своей натуре этот человек — зачинщик, завоеватель... Похож на Чавеза, только с образованием:

окончил экономический факультет университета в Нью-Мехико...

— Теперь вы, Алан. — Тривейн достал из кармана пиджака конверт.

— Похоже, вы весьма озадачили этого Годдарда тем, что не набросились на подчиненные «Дженис» фирмы и компании. Ведь у него были подготовлены досье на «Питтсбург цилиндер компани», «Детройт аметьюс ран», «Детройт эллой стил», а также на хьюстонские лаборатории, «Грин эйдженси» в Нью-Йорке и Бог знает на кого еще. Он готов был предоставить нам все эти тома со всевозможными оправданиями... Мне удалось узнать имя управляющего отделом дизайна в Хьюстоне; оно никогда раньше не появлялось в документах. Некто Ральф Джемисон... Годдард и представить не мог, что мы выйдем на этого вроде бы мелкого чиновника, которого и не видно за конверсией в сто пять миллионов долларов... Вены на его руках вздулись как раз тогда, когда мы спросили его о проектах относительно «Белстар». Впрочем, неудивительно, поскольку у «Дженис» возникли осложнения с «Белстар» из-за антитрестовских законов...

— Как лучший юрист из присутствующих, — ухмыльнулся Викарсон, — могу сказать, что если бы «Белстар» послала свое заключение кому угодно, но не судье Студебейкеру, то этому делу был бы дан ход еще несколько месяцев назад!

— Что вы имеете в виду, Сэм? Я в курсе дела...

— О Господи, мистер Энди! Спросите любого знающего юриста, и вам скажут, что документы по совместной деятельности «Дженис» и «Белстар» пестрят провалами... Но заключение попало к старику Джошуа Студебейкеру — он не очень известен как судья. Конечно, он мог бы разобраться, но предпочел спокойно сидеть в своей конторе в Сиэтле. А ведь Джошуа очень толковый юрист! Правда, он негр, мистер Тривейн. Вот когда речь идет о делах, связанных с наказанием кнутом, ссорах из-за картофелины и прочей чепухи — тут старина Джошуа на высоте! И правосудие всегда на его стороне...

— Никогда о нем не слышал! — воскликнул Алан Мартин, явно заинтригованный информацией.

— И я, — подхватил Тривейн.

— Неудивительно! Ведь Студебейкер старается оставаться частным лицом: не дает интервью, не пишет книг, печатается только в самых престижных, специальных журналах. Его статьи всегда посвящены сложнейшим правовым вопросам. Он почти сорок лет потратил на то, чтобы сначала запутать, а потом распутать юридические решения...

— К нему, говорите, невозможно подступиться? — спросил Тривейн.

— Да, и по нескольким причинам! Ну, во-первых, он гений, во-вторых — негр. У него своеобразная, я бы даже сказал, эксцентричная манера поведения и, наконец, — мания беседовать на абстрактные темы, связанные с правом, что, возможно, объясняется цветом его кожи... Надеюсь, я нарисовал довольно яркую картину?

— Еще бы, — смиренно ответил Алан Мартин, — ведь он черный...

— Он забрался на самую вершину горы.

— И тем не менее, — задумался Тривейн, — вы упустили одну важную подробность...

— Почему он принял это решение? — договорил за шефа Викарсон. — Попытаюсь объяснить... Как я уже говорил, его конек — абстрактные размышления по поводу законотворческих и правовых хитросплетений... Он часто говорил о «массовом стремлении» к равновесию в перешедших всякие границы нарушениях со стороны «Дженис». Оправдывал спорные пункты экономических взаимоотношений необходимостью соблюдать двусторонние интересы в крупном финансировании. А потом заявил, что государство ничем не доказало необходимость жизнеспособной конкуренции...

— И что значит вся эта белиберда? — удивился Алан Мартин. По глазам было видно, что он ничего не понял.

— Доходы чиновника...

— Не имеющие ничего общего с законностью, — сказал Тривейн.

— А вывод? — Сэм откинулся на спинку кушетки. — Или, вернее, выводы? Их два. Во-первых, он мог взяться за изучение этого послания из-за своей любви к абстрактным размышлениям на конкретных примерах человеческого несовершенства... И во-вторых, у него мог быть какой-нибудь иной мотив... Правда, последнее утверждать не берусь. Джошуа — настоящая энциклопедия в юрисдикции, он вполне способен залатать те провалы, которые мы с вами обнаружили...

— Что лучше всего для «Белстар», — заметил Тривейн, помечая что-то в блокноте. — Что еще, Алан?

— Годдард просто вышел из себя, когда вы упомянули сенатора Армбрастера, — помните, как он царапал ногтями стол? Сенатор для него — запрещенная тема... По-моему, он не понял, к чему вы клоните, как, кстати, и я, по правде сказать... Я знаю, что Армбрастер — своего рода бельмо на глазу у больших корпораций, таких как «Дженис индастриз». Годдард не понял вашего вопроса о том, консультировались ли с сенатором по вопросу занятости...

— Армбрастер не получал консультаций, он сам давал их!

— Ну и что? Не понимаю...

— Либеральный сенатор на последних выборах позволил себе выпады в духе нового либерализма!

— Вы не шутите? — широко раскрыл глаза Викарсон.

— Боюсь, что нет... — ответил Тривейн.

— И последнее, о чем я хотел бы сказать, — продолжал Алан. — Все данные относительно авиапромышленного лобби — вранье! У них на все готовы ответы. Они старались убедить нас в том, что их доля в фондах лобби — максимум двадцать два процента. Но по данным самого лобби, компании принадлежат двадцать семь процентов, еще процентов двенадцать скрываются. Если бы я провел дополнительную проверку и связался с «Грин эйдженси» в Нью-Йорке, то нашел бы эти двенадцать процентов! Известно, что «Дженис» усиленно предлагала вложить в лобби минимум семь миллионов, но получила отказ... И вообще, доложу вам, лозунгов и ярлыков, которыми они прикрывают свои отношения, у них больше, чем в каталоге «Сирс рабак»!

«Да, ярлыки... Нация ярлыков», — подумал Тривейн.

— А кто руководит «Грин эйдженси» в Нью-Йорке?

— Арон Грин, — ответил Сэм Викарсон. — Филантроп, покровитель искусств, издатель собственных стихов. Превосходный человек!

— Мой единоверец, — добавил Алан Мартин. — Только он из «наших» в Бирмингеме, а не в Новой Англии, Коннектикут, — там, где мы, евреи, ели свою колбасу или получали по шее от поляков... Все это я записал.

Ярлыки, нация ярлыков...

Эндрю Тривейн сделал еще пометку на обороте конверта.

— Ничего себе, ценная информация, раби Мартин.

— И это после того, как вы убедились в моей эрудиции? Жестокий вы человек, господин председатель!

— Мы ценим вашу эрудицию, Сэм... Не так ли, Алан? Как ценим и ваш изысканный вкус при выборе подарков!

С этими словами Тривейн взял фонарик и нажал на спинной плавник акулы. Однако лампочка в пасти акулы почему-то не загорелась.

— Надо было купить батарейку. Так... Что же намерен сообщить наш ученый советник?

— Чепуху... Забавно, терпеть не могу это слово, а пользоваться им приходится часто. В данном случае оно самое подходящее...

Викарсон встал с кушетки, подошел к телевизору и побарабанил по нему пальцами.

— Что значит «чепуха»? — спросил Тривейн.

— Есть такой термин — no volotore. По крайней мере, это мой термин. — Викарсон повернулся и взглянул на Мартина и Тривейна. — Годдард пригласил сегодня юриста, но тот ни черта не понял, no volotore — ни черта не смог предложить... Правда, Годдард и пригласил-то его только для того, чтобы убедиться, что никаких противоречий с законом нет! Вот и все. И тот, конечно, мало что знает об этом деле.

— Господи, — сказал Мартин, — я опять ничего не понимаю!

— Глупый еврей! — Викарсон запустил в Мартина пустой пепельницей, которую тот ловко поймал левой рукой. — Да это просто прикрытие — наблюдатель, который смотрит на происходящее, словно судья! Он ловил нас на слове и задавал вопросы не по существу, потому что его больше всего интересовали формулировки... Понимаете? Он убедился, что у него не будет проблем. И попомните мое слово: сегодня не было сказано ничего такого, что можно было бы использовать в суде...

Закончив эту тираду, Викарсон откинулся на спинку кресла.

— Все это, конечно, очень хорошо, мистер Блэкстоун, — проговорил Тривейн, — но почему это вас беспокоит?

Тривейн специально сделал так, чтобы показать молодому Сэму, что он весь внимание.

— Очень просто, командир! Никто не пригласит юриста, и уж тем более из корпорации, никто не поставит его в столь сложную ситуацию, если только юрист не запуган до смерти. Спросите его о чем-либо — этот человек ничего не знает! Поверьте, мистер Тривейн, он и в самом деле знает меньше, чем мы!

— Вы начинаете применять тактику судьи Студебейкера, — заметил Тривейн, — больше рассуждаете на абстрактные темы...

— Ни в коей мере, мистер Тривейн. — Викарсон перестал расхаживать по кабинету и направился к кушетке.

Усевшись, поднял один из лежавших на чайном столике листков.

— Я сделал несколько заметок, — продолжал он. — Конечно, не аналитических, как Алан. Я ведь имел дело с опытными людьми, мне пришлось изворачиваться, задавать разные вопросы... И все же удалось кое-что выяснить... Но сначала ответьте мне на один вопрос: что бы вы сказали о тайном сговоре между двумя как бы противниками в ущерб третьей стороне?

Тривейн и Мартин переглянулись и снова впились глазами в юриста.

— По-моему, ничего такого, что можно было бы использовать в суде, сегодня сказано не было, — проговорил Тривейн, закуривая сигарету.

— Конечно, вопросы о квалификации сотрудников оспорить в суде невозможно. Но если добавить еще кое-какую информацию и копнуть глубже, такая возможность появляется.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мартин.

— Годдард опустил тот факт, что он — то есть «Дженис индастриз» — не сообщил о квотах для стали, установленных президентом Комиссии по импорту в марте прошлого года, перед тем как были опубликованы статистические данные. То, что «Дженис» получила от «Тамисито» из Японии огромное количество железных болванок, было объяснено благоприятными рыночными условиями и умением заключать сделки.

Тривейн кивнул, а Мартин включил на несколько секунд подаренный ему фонарик.

— И что? — спросил он.

— А то, что в августе «Дженис» пустила в ход долговое обязательство на несколько миллионов долларов... Мы, юристы, всегда следим за подобными сделками: обидно, что нанимают не нас, ведь это всегда хороший гонорар... Простите, я несколько отвлекся. Фирмой, подписавшейся под долговым обязательством, была чикагская «Брэндон энд Смит», очень большая, и я бы даже сказал, аристократичная компания. Но почему именно Чикаго? У них полно своих фирм в Нью-Йорке...

— Продолжайте, Сэм, продолжайте! — сказал Тривейн. — И какой же вы сделали вывод?

— Я бы объяснил это так. Правда, мне пришлось кое-что для этого выяснить... Две недели назад «Брэндон энд Смит» приобрели третьего компаньона. Им оказался некто Йан Гамильтон, безупречный юрист и...

— Тот самый Гамильтон, — наклонившись вперед с конвертом в руке, перебил Сэма Тривейн, — что работал в президентской Комиссии по импорту?..

— Комиссия была распущена после того, как доклад отправили в Белый дом. В феврале, девять месяцев назад... И хотя никто не знал, примет ли президент предложенные ему рекомендации, пять членов комиссии, как и ожидалось, продолжали хранить молчание относительно своих выводов, несмотря на официальные запросы...

Выпрямившись в кресле, Тривейн сделал какую-то пометку на конверте.

— Отлично, Сэм... Это хороший след... Что-нибудь еще?

— Так, мелочь... Хотя, конечно, кое-что вы можете извлечь...

Они говорили еще целых сорок пять минут. Тривейн больше не делал пометок на конверте, он занялся приготовлением мартини из ингредиентов, затребованных из служебной комнаты. Анализ встречи с представителями «Дженис» был почти закончен.

— Вы перетряхнули наши мозги, мистер Тривейн, — сказал Викарсон. — О чем вы, интересно, думали?

Тривейн встал с кресла и показал конверт. Затем подошел к сидевшим на кушетке Викарсону и Мартину и положил конверт на кофейный столик.

— Я думаю, что мы получили то, к чему стремились...

Викарсон подвинул конверт так, чтобы он оказался между ним и Мартином, и оба они стали изучать аккуратно выписанные имена:

"Эрнест Маноло — Пасадена

Ральф Джемисон — Хьюстон

Джошуа Студебейкер — Сиэтл

Митчелл Армбрастер — округ Колумбия

Арон Грин — Нью-Йорк

Йан Гамильтон — Чикаго".

— Внушительный список, Эндрю, — сказал Алан Мартин.

— Весьма. Каждый из здесь упомянутых участвовал в проводимых «Дженис» крупных операциях, совершенных при обстоятельствах весьма необычных. И что самое интересное, все эти люди связаны друг с другом!

Судите сами: Маноло — урегулирование спорных вопросов с рабочими, Джемисон — вопросы дизайна, Студебейкер — в высшей степени подозрительный вердикт с точки зрения федеральных властей. Далее, Армбрастер и его люди, которые не имеют ничего общего с «Дженис индастриз» в Калифорнии, но заступаются за нее в сенате; Арон Грин распределяет большую часть денег национального лобби — интересная, между прочим, любезность со стороны «Дженис индастриз»... И наконец, Йан Гамильтон! Кто знает, что за ним стоит? Особенно меня беспокоят личности, так или иначе связанные с президентом, имеющие отношение к контракту в сто миллионов долларов, где главным подрядчиком выступает министерство обороны!

— И что же вы будете делать? — спросил Мартин, забирая у Сэма конверт. — Мы можем собрать на каждого из этих людей все интересующие нас сведения...

— Не возбуждая ненужного интереса?

— Думаю, что смогу, — сказал Викарсон.

— Я так и думал, что вы сможете, — рассмеялся Тривейн. — Пожалуйста, сделайте это быстро и хорошо... Кроме того, пусть у Маноло, Джемисона и Студебейкера возьмут интервью: по вопросам переговоров «АФТ-КПП» в Пасадене, об изменении планов в хьюстонских лабораториях и по поводу судебного заключения в Сиэтле. Возможно, мы ничего не добьемся, поскольку каждый мог действовать в одиночку, хотя лично я так не думаю... Кто знает, быть может, нам и удастся узнать, как «Дженис» проворачивает свои операции. И даже если эти люди не имеют к компании никакого отношения, мы все равно получим довольно полное представление о методах ее работы...

— Ну а что с тремя остальными? — спросил Мартин. — Я имею в виду сенатора, Грина и Гамильтона...

— Оставим их, пока не получим интервью от других, — сказал Тривейн. — Сейчас самое важное — скорость и конспирация. Никто не должен догадываться, чем мы заняты. Возьмем на вооружение «боннеризм»: неожиданная атака, клещи. Мы должны действовать так, чтобы ни у кого не осталось времени на обдумывание и подготовку объяснений... Сегодня еще можно позволить себе отдохнуть, но завтра начинаем работать на заводах — от Сан-Франциско до Денвера. Да, господа, этого требует история! Мы продолжаем. Правда, тут возможна некоторая уклончивость...

— Уклончивость? А что это? — Казалось, Сэм Викарсон в восторге от быстрых манипуляций Эндрю.

— Алан, я хочу, чтобы вы поехали в Пасадену и встретились с Маноло... У вас есть опыт работы со статистикой по найму: несколько лет назад мы с вами участвовали в переговорах с профсоюзами по всей Новой Англии. Выясните, каким образом Маноло удается обойти профсоюзных боссов. Интересно бы узнать, почему он так спокоен на сей счет, и почему профсоюзы не используют соглашение как свою генеральную линию? Вообще-то за подобные подвиги Маноло достоен вознаграждения и перевода в штаб-квартиру в Вашингтон. Однако почему-то этого не произошло...

— Когда ехать?

— Завтра утром... И если у Сэма есть что сообщить вам относительно Маноло, то, полагаю, он это сделает...

— Да, конечно, — Викарсон записал что-то в блокноте, — хотя это займет много времени!

— На восток я хочу послать Майка Райена... Ведь он специалист по аэронавтике, ему близки проблемы, которыми в Хьюстоне занимается Джемисон. Пусть он проникнет в лаборатории «Дженис индастриз» и выяснит, каким образом Джемисон вышел сухим из воды с этой конверсией в сто пять миллионов долларов и кто несет за это ответственность... Какой человек может взять на себя такую ответственность?.. Сэм, если мы посидим сегодня ночью, вы сможете подготовить что-нибудь по Джемисону?

Викарсон отложил ручку.

— То есть человек его положения в «Дженис» должен иметь соответствующие документы, так?

— Точно! — ответил Алан Мартин.

— У меня есть приятель в ФБР, весьма далекий от каких бы то ни было иллюзий. Когда-то мы вместе ходили в школу. Он не был близок к команде Гувера, и его там никто не знает. Он нам поможет... Другой кандидатуры у меня нет...

— Прекрасно. Теперь вы, Сэм... Постарайтесь получить всю возможную информацию об этом заключении по «Белстар» и все, что связано со Студебейкером. Читайте до тех пор, пока не сможете рассказать все в обратном порядке! Как только Алан вернется, я намерен послать вас в Сиэтл, к Студебейкеру...

— С удовольствием навещу старика! — сказал Викарсон. — Он же настоящий гигант... Вполне возможно, удастся нащупать кого-нибудь из его людей.

— Будем надеяться, это сработает, — ответил Тривейн.

— Послушайте, Эндрю, — слегка озабоченно проговорил Алан Мартин. — Вы сказали, что нужно сделать все незаметно, так чтобы никто не знал. По-моему, это сложно. Как вы объясните наше отсутствие сотрудникам?

— Несколько лет назад Генри Киссинджер ездил на Тайвань. Однако вместо того, чтобы находиться в номере своей гостиницы, оказался в Пекине!

— Прекрасно, — откликнулся Мартин, — но как это будет на практике? Не забывайте, что у Киссинджера были специальные средства передвижения. А если кто-нибудь следит за нами, в чем я не сомневаюсь, то наши перелеты легко вычислить.

— Хорошее замечание, — проговорил Тривейн, обращаясь сразу к обоим. — Так вот. И у нас будут специальные средства передвижения. Я позвоню своему шурину Дугу Пейсу в Нью-Хейвен, он подготовит для нас частные самолеты — и здесь, и в округе Колумбия. Думаю, Райен тоже не останется без внимания...

— Хорошо, что вы не теряете старых друзей, Эндрю, — сказал Мартин. — Даже если Дуга хватит удар, он все равно выполнит обещанное!

— Вы знаете, — сказал Тривейн, — он все никак мне не простит, что я вас умыкнул. Да ты небось в курсе...

— Моя жена продолжает носить ему куриный бульон в офис, — улыбнулся Мартин. — Ужасно боится, что Дуг не возьмет меня назад.

Тривейн засмеялся.

— Мистер Тривейн, — заявил вдруг Викарсон, поглядев ц блокнот, — есть одна проблема.

— Только одна? — поинтересовался Мартин. — Какое облегчение!

— Зато огромная. Вы уверены, что эта троица — я имею в виду Маноло, Джемисона и Студебейкера — не забьет тревогу в тот самый момент, когда мы встретимся? Что они не сообщат об этом руководству корпорации?

— Да, это действительно проблема. И я вижу только один способ ее решения; вы пустите в ход прямые, конкретные угрозы. Объясните, что каждый из них — лишь часть огромного целого. Понятно, что интервью должны быть строго конфиденциальными, иначе нам грозит судебное преследование. Ну а поскольку сюда втянуто министерство обороны, то мы, наверное, смогли бы воспользоваться законом о национальной безопасности.

— Часть три-пять-восемь! — Викарсон был явно доволен собой. — Узнал у Боннера однажды в споре.

— Вот мы и попробуем за него зацепиться... Ладно, на этом все... У вас еще много дел, у меня — звонков. Пол будет с нами обедать?

— Нет, — ответил Сэм. — Он сказал, что собирается пошляться... Вот ведь сукин сын, даже не пригласил с собой!

— Чтобы потом его судили за совращение малолетних? — хихикнул Мартин.

— Благодарю, отец Бен Гурион!..

— Тогда все! — подвел черту Тривейн, снова забирая конверт. — Послезавтра мы должны быть в Бойсе, штат Айдахо, в местном филиале «Ай-Ти-Ти». Алан, постарайтесь скоординировать наши действия и встретить нас, комнату я вам закажу после разговора с Дугом. Из Бойсе вы, Сэм, полетите в Сиэтл...

— Одним словом, приходи работать в подкомитет — и ты увидишь мир! — заключил Викарсон, допивая мартини.

* * *

Откинувшись на подушку, Тривейн удобно устроился на кровати и вытянул ноги: он уже сделал все необходимые звонки. Жаль, что Филис не дождалась его; уехала в Барнгет. Конечно, ей тут довольно скучно: ведь Пэм и Стив живут в своих школах. Пэм вдруг получила приз за успехи по химии... Интересно, откуда у нее вдруг такой талант? На завтра Филис пригласила к обеду Свенсонов — те все никак не могли опомниться после истории с героином. Однако инспектор Фаулер, судя по всему, так и не продвинулся в своем расследовании.

Заботы о перелетах сотрудников Тривейна согласился взять на себя его шурин Пейс. Договор на фрахтовку будет составлен на его имя, Тривейна, и в первый раз им придется лететь скорее всего с маленького частного аэродрома — того, что рядом с Редвуд-Сити. Не с международного в Сан-Франциско. Затем Пейс осторожно прощупает район между Хартфордом и Нью-Хейвеном, чтобы найти Марио де Спаданте. Это не очень трудно: де Спаданте никому не делегирует своих полномочий, и возникновение любых проблем, в том числе и выдуманных, немедленно привлекает его внимание.

Тривейн позвонил и Майклу Райену — тот все еще находился в «Потомак-Тауэрз». Райен радостно сообщил, что знает Ральфа Джемисона. И не просто знает, а очень хорошо! В свое время оба они были приглашены фирмой «Локхид» в качестве консультантов по разработке макета ССТ.

— Он сумасшедший ублюдок, Энди. Но специалист потрясающий, я бы даже сказал, этакий металлургический гений... Я его обработаю!

Они решили, что Райена вызовет в Нью-Хейвен Дуг Пейс. Майкл прекрасно понимал причины такой секретности и обещал сговориться обо всем и с Джемисоном, Затем сказал Тривейну, что постарается закончить работу и встретить их в Бойсе. Ну а если вдруг не уложится к этому времени, тогда увидит их в Денвере...

Последний звонок был Роберту Уэбстеру по его личному номеру в Белом доме. Однако помощника президента на месте не оказалось, и Тривейн нашел его дома. Попросил собрать всю возможную информацию о Марио де Спаданте. Уэбстер обещал.

Теперь, лежа на кровати, Тривейн снова смотрел на конверт, который все еще держал в руке. От постоянного сгибания-перегибания он был уже основательно затаскан, однако надписи по-прежнему были четкими:

"Эрнест Маноло — Пасадена

Ральф Джемисон — Хьюстон

Джошуа Студебейкер — Сиэтл

Митчелл Армбрастер — округ Колумбия

Арон Грин — Нью-Йорк

Йан Гамильтон — Чикаго".

Таков его маршрут. Именно эти шестеро должны помочь ему разобраться, в чем же все-таки состоит истинное могущество «Дженис индастриз»...

Глава 21

Сэм Викарсон вошел в пассажирский зал аэропорта в округе Ада, расположенного в десяти милях от Бойсе. Он прилетел сюда на самолете Дугласа Пейса из Такомы, откуда перед тем успел уже съездить в Сиэтл на свидание с Джошуа Студебейкером.

Да, что там говорить, эту встречу он запомнит на всю жизнь и рассказать о ней сможет лишь одному человеку — Эндрю Тривейну. Только ему. Ни Алану Мартину, ни Майку Райену. Слишком много нюансов — личных, подчас ужасающих, и все они — для единственного слушателя — Тривейна.

Викарсон знал, что Майк приехал в Бойсе из Хьюстона лишь несколько часов назад, Алан же здесь уже два дня, после встречи с Маноло.

Этим вечером все они встретятся у Тривейна, в гостинице. Но хорошо бы увидеться с ним раньше, чтобы представить, как им действовать дальше.

Сэм очень устал, он чувствовал себя опустошенным, даже подавленным. Хорошо бы зайти сейчас в бар и выпить чего-нибудь, только он, пожалуй, не удержится, хватит лишнего, так что не стоит... Ни к чему хорошему это не приведет. Особенно для Джошуа Студебейкера...

* * *

Алан Мартин задумчиво смотрел в окно. Он был один: Эндрю уехал на встречу в филиал «Ай-Ти-Ти», не дав ему никаких указаний. Сэм Викарсон позвонил из аэропорта — судя по всему, ему есть что сказать.

Мелькнул дорожный указатель: «Бойсе, Айдахо, население 73 000 человек, столица колумбийского бассейна».

Мартин никак не мог переключиться на предстоящие переговоры. Мыслями он все еще был в Пасадене, рядом с маленьким человечком по имени Эрнест Маноло. Неправдоподобно юным, неистовым человечком. Эндрю не захотел говорить с ним о Маноло, предложив подождать до вечера, когда все соберутся вместе. Конечно, в этом есть своя логика: в частном разговоре можно упустить детали. Эндрю был прав и в том, что каждый должен сохранить порох сухим до общего обсуждения.

В сущности, этот Маноло не столь важная персона, обычный винтик во вращающемся с пугающей скоростью огромном колесе. И Эндрю был трижды прав, напомнив ему об этом.

Хотя, с другой стороны, Эрнест Маноло, представитель «АФТ-КПП» в Южной Калифорнии, имел здесь особое влияние.

Сколько еще таких Маноло разбросано по стране?

Майкл Райен сидел в кафе, на первом этаже, злясь на самого себя. Какого черта он сюда приперся? Нужно было остаться в номере и ждать звонка Тривейна. Не сообразил, не подумал, и вот на тебе! Первым, на кого он наткнулся в этом кафе, оказался Пол Боннер, собственной персоной!

Понятно, Боннер был изумлен. Майкл, как мог, постарался объяснить причину своего появления здесь, но добился только того, что изумление уступило место подозрению.

Черт бы их всех побрал!

А все из-за этого его дружка, Ральфа Джемисона, редкого тупицы, сумасшедшего! Того самого Джемисона, который фальсифицировал проекты, чтобы «Дженис индастриз» смогла получить сто пять миллионов долларов из фондов на оборону.

Как это ему удалось? И как он решился? Целиком: и полностью продаться «Дженис индастриз»! Старина Джемисон, трижды разведенный, с четырьмя детьми от разных женщин, со всеми его мелкими грешками немолодого уже человека, вроде склонности к дешевым порно...

Правда, «Дженис» его не забыла. Джемисон хвастался, что у них это в порядке вещей. «Мамаша, — заявил он, — бережет свои таланты».

Действительно бережет — счета в швейцарских банках... Бред какой-то!

* * *

Прошло уже три дня после того, как Тривейн с помощниками покинул Сан-Франциско, а Джеймс Годдард все еще никак не мог его забыть. Что-то было не то, и последние встречи только усилили беспокойство.

Ну, во-первых, отсутствовал Алан Мартин, что было странно: Алан — кадр ценный, такой же ценный, как и он сам, Джеймс Годдард. Без него многие детали остались невысвеченными. Уж кто-кто, а Мартин не только знал им цену, но умел их схватить на лету!

Правда, Тривейн отделался шуткой, заявив, что Мартин сидит в «Марк Хопкинс» из-за плохой воды в Сан-Франциско.

После последней встречи Годдард решил проверить его слова и отправился в «Марк Хопкинс», где жили люди Тривейна. Выяснилось, что Алан Мартин уже два дня как покинул отель.

Почему же Тривейн солгал? Почему лгал и его второй помощник, Викарсон? Куда на самом деле уехал Мартин?

Может быть, за новой и важной информацией, поступившей в дни их встреч?

Не исключено, что информацию им поставил сам Годдард, проговорившись о чем-то, но что это за информация? О чем она или о ком? Как бы это выяснить, не вызывая ни у кого тревоги? Ведь это так важно!

Марио де Спаданте сказал, что кое-кого следует повесить. Правда, Годдарда в этом списке пока нет, это уж точно! О Господи! Ведь он — ключевая фигура; именно он составил проекты, назвал цифры, по его данным принимались решения. Кем — Годдард не знал, но без него ничего бы не было. Именно он — тот краеугольный камень... Краеугольный камень.

Впрочем, за вниманием и уважением скрывалось презрение — Годдард знал. Презрение к человеку, который мог только предлагать, ничем не располагая...

«Счетовод»... Именно так назвал его Марио де Спаданте. Пусть!.. Зато «счетоводов» не вешают.

Проголосовав, Годдард остановил машину. Он уже принял решение: сейчас он вернется в контору, отберет самые важные документы, аккуратно уложит в портфель и отвезет домой.

На сей раз ему нужны только цифры. Цифры «Дженис», не имена. Теперь он знал, что с ними делать. Человек должен сам заботиться о себе.

* * *

Выйдя из машины, Тривейн вошел в фойе отеля. Он обещал Сэму Викарсону, что встретится с ним у него в номере. Но сначала нужно поговорить с Боннером. Независимо от того, что он узнает от своей команды сегодня вечером, ему необходимо вернуться самолетом Пейса в Вашингтон. А затем, уже в зависимости от информации о Маноло, Джемисоне и Студебейкере, отправиться из Вашингтона сначала в Нью-Йорк, а потом — в Чикаго.

Митчелл Армбрастер... Арон Грин... Йан Гамильтон...

Как ни крути, пора использовать Пола Боннера.

Майор ждет его в коктейль-холле, и нужно постараться, чтобы встреча была короткой.

Надо довести до конца это дело, убедить Вашингтон — при помощи Боннера — в законности его временного отсутствия в подкомитете. Впрочем, был и другой аспект проблемы.

Как бы там ни было, он сам участвовал в таких же манипуляциях, которые призван был выявлять, — в рассчитанной и намеренной лжи. Тривейн пытался оправдать себя, повторяя, что вступил в игру без какого-либо денежного интереса. Но ведь кроме денежных, были еще и другие «интересы», и весьма значительные. Да, в деньгах он не нуждался... Но вдруг все силы, которые кто-то вкладывал в добывание денег, он тратил на достижение иных, но тоже личных целей? Однако решение было принято, что теперь думать? Ясно одно: это один из самых трудных периодов в его жизни.

Шесть лет назад Филис обследовали в больнице. Маммографии тогда еще не было, а ее беспокоило уплотнение в груди. Эндрю помнил, чего ему стоило тогда выглядеть уверенным, зная, что возможно самое худшее и что дети, видя его страдания, тоже будут страдать.

И вот сейчас, шесть лет спустя, в похожей ситуации окажется Пол Боннер: он получит смутный диагноз, подернутый туманом, полный сомнений и всевозможных предчувствий. А затем последует и просьба: не сможет ли он присутствовать на встречах подкомитета с двумя субподрядчиками «Дженерал моторс» и «Локхид», которые пробудут в Денвере еще несколько дней? Боннеру просто необходимо быть там — для «солидности»: ведь Сэм Викарсон еще слишком молод, а Алану Мартину не хватает уверенности. И, конечно, вместе с майором будут его помощники.

Если он согласится, то Тривейн сможет вернуться к жене — Филис в четверг должна лечь на обследование. Деталей никто не знает, даже Сэм и Алан, даже те двое из «1б00». А в понедельник он вернется в Денвер...

Когда с выпивкой было покончено, Тривейн вдруг обнаружил, что не может смотреть майору в глаза. Весь вечер Боннер был сама любезность, лез вон из кожи, чтобы отвлечь Тривейна от грустных мыслей.

«Боже мой! — подумал Тривейн. — В этой нации ярлыков этот человек — мой враг. Но загляните ему в глаза — в них страх. Страх за меня».

* * *

Пол Боннер медленно шел по коридору к своему номеру. Он отпер дверь и захлопнул ее с такой силой, что висящие на стене две дешевые репродукции — свидетельство полного отсутствия вкуса у владельца отеля — задрожали. Подойдя к бюро, он взял стоявшую на нем бутылку виски и сделал большой глоток. Затем, переведя дыхание, допил все до дна и отбросил пустую бутылку. Может, провести остаток дня в номере, заказав еще бутылку спиртного?

Тогда будет легче разгадать эту шараду? Эх, нужно было схитрить при утренней встрече с Аланом Мартином и Сэмом: выведать у них всю подноготную об этих субподрядчиках в Денвере.

Дерьмо! Все эти бобры — просто дерьмо! А самый главный играет в грязную игру! Никогда бы не подумал, что Тривейн опустится до такого! Можно понять, когда женщин используют в делах по доставке оружия, контрабанды и наркотиков, но так... Играть на самых деликатных, святых чувствах! Нет, здесь нет и намека на порядочность или силу...

Со стаканом в руках Боннер грузно опустился на кровать и попросил телефониста соединить его по личному номеру с бригадным генералом Лестером Купером.

Чтобы сообщить главное, ему хватило меньше минуты:

— На этот раз прикрытие — его жена. Он сказал мне, что летит на восток, чтобы быть рядом с ней. А она вроде бы должна лечь на обследование в частную клинику... Подозрение на рак... Только это ложь!

— Уверены?

— На все сто, — ответил Боннер, допивая содержимое своего стакана.

— Почему? Это уж слишком...

— Потому что потому. — Боннер понимал, что говорит с начальством чересчур резко, но сдержаться не мог: возмущение Тривейном приобрело личный характер. — Алан Мартин исчез полтора дня назад, Сэма Викарсона невозможно найти уже два дня. И никаких объяснений! На все только один ответ: дела подкомитета! А сегодня я наткнулся на Майкла Райена в Бойсе. Что-то затевается, генерал, и это дурно пахнет!

Купер немного помолчал, а когда заговорил вновь, то даже по телефону Боннер почувствовал, что тот испуган:

— Мы не имеем права на ошибку, Боннер...

— Ради Бога, какая там ошибка, генерал! Я слишком опытен в таких делах, повидал на своем веку всякое. Тривейн что-то вынюхивает. И нагло врет нам. Видели бы вы; как он прятал глаза, когда со мной разговаривал!

— Нам нужно знать, где находятся те трое, майор... Попытаюсь разыскать, их через аэропорты.

— Оставьте это мне, генерал, — попросил Боннер, зная, что любителей из Пентагона лучше не подключать. — Здесь сходятся шесть линий, я выясню, по какой они улетели...

— Звоните сразу, как только что-нибудь узнаете, майор. А я установлю наблюдение за его женой. Вдруг он на самом деле покажется у нее...

— Зря потратите время, сэр, — буркнул Боннер. — Она такая же, как ее супруг. Уверен, что люди из «1600» под присягой покажут, что она действительно уехала на обследование... Наверняка этот тип обо всем позаботился. У него под ногами зыбкая почва, он будет осторожен...

Глава 22

Сэм Викарсон склонился над столом. Тривейн сидел в кресле.

— Хороню, адвокат, — сказал Эндрю, глядя на собеседника. — Но почему все-таки частная встреча? В чем дело?

— В том, что Джошуа Студебейкер, по его словам, сорок лет назад совершил роковую ошибку и до сих пор за нее расплачивается. Он считает, что стоит ему заняться делами за последние тридцать лет, как все принятые по ним судебные решения окажутся несостоятельными. Он заявил также, что мотивы его собственных решений показались бы подозрительными любому суду в округе.

— Так что же он совершил? — Тривейн даже присвистнул. — Пристрелил Линкольна?

— Хуже. Он был коммунистом! И не каким-то там радикалом или что-нибудь в этом роде, а ортодоксом, членом партии, последовательным марксистом, с напутствиями из Кремля... Первый к западу от Скалистых гор чернокожий судья провел пять лет, как он опять же выразился, во мраке, подготавливая дела для практикующих коллег и запутывая суды юридической казуистикой.

— Для практикующих коллег, ты сказал?

— Он был дисквалифицирован, выиграл апелляцию в Верховном суде, но уж после этого его, конечно, не жаловали!.. Тогда-то он и ушел в подполье, окопался в Нью-Йорке и примкнул к коммунистическому движению. Он просто заболел красной лихорадкой и целых пять лет верил, что коммунизм — и есть ответ на все вопросы...

— Но какое это имеет отношение к «Дженис индастриз» и к решению по «Белстар»?

Викарсон покачался в кресле и объяснил:

— С ним весьма умело поработали юристы из «Дженис», мистер Тривейн! Ничего нового они, правда, не придумали: все те же угрозы, хорошо завуалированные, но вполне ясные. Грозили разоблачением...

— И он, разумеется, уступил?

— Это все не так просто, мистер Тривейн, поэтому я и хотел поговорить с вами с глазу на глаз... Мне не хочется писать рапорт о Студебейкере...

— Думаю, что тебе все-таки лучше объясниться, Сэм, — холодно сказал Тривейн. — Впрочем, решение принимать не тебе.

И Сэм Викарсон стал рассказывать, стараясь все объяснить.

Талантливый чернокожий парень Джошуа Студебейкер был сыном рабочего, кочевавшего с места на место. В 1907 году, в разгар последних реформ Теодора Рузвельта, парень получил возможность пойти в начальную школу.

Оплачиваемая государством учеба длилась для Студебейкера целых семь лет, на шесть больше, чем предлагали противники реформ. Мальчик, не умевший ни читать, ни писать, за эти годы успел впитать в себя поистине огромные знания. Но как только ему исполнилось шестнадцать, его выставили на улицу, заявив напоследок, что он должен быть благодарен уже за то, что для него сделали. Слишком большая роскошь для негра Соединенных Штатов Америки 1914 года — учиться в школе.

Но Джошуа Студебейкер и не подумал закончить на этом свое образование. Он воровал и побирался, изыскивал всевозможные способы заработать. В те годы его семья без конца кочевала, но Джошуа избрал для себя другой путь: он шел туда, где ему был открыт доступ в школу. Он жил в грязи и нищете, ютился на вокзалах и в притонах с их рифлеными крышами и чадом кухонь. В двадцать два года ему удалось найти какой-то экспериментальный колледж, в котором он изучил право. В двадцать пять Джошуа стал адвокатом, а в двадцать семь поразил коллегию адвокатов в Миссури, выиграв апелляцию в Верховном суде.

Понятно, что после этой победы в Миссури его не жаловали и не поручали вести дела и очень скоро изгнали из коллегии вон. Чтобы прокормиться, он вынужден был преподавать в захолустных школах и даже вкалывать как разнорабочий. Престижный диплом юриста отныне не представлял в его случае никакой ценности. В двадцатые годы неграм-юристам вообще было трудно устроиться, а уж отлученным от своих коллег — тем более.

И тогда Студебейкер направил свои стопы в Чикаго, где сошелся с учениками и последователями Юджина Дебса — тот последние годы читал лекции для интеллигенции, приверженной идеям социализма. Способности новичка были по достоинству оценены в кружках Дебса, и Джошуа отправили в Нью-Йорк, в самый центр экстремизма.

Следующие пять лет Студебейкер был консультантом по правовым вопросам при руководстве компартии и, надо сказать, был доволен жизнью.

Но вот президентом Соединенных Штатов Америки стал Франклин Рузвельт, и марксисты впали в глубокую депрессию: смелые социальные реформы Рузвельта укрепляли систему. Последователям Маркса — Ленина пришлось срочно менять тактику.

Джошуа Студебейкеру приказали создать отборную группу — надлежало тренировать диверсантов для срыва реформ. Они должны были саботировать работу офисов, бюро по трудоустройству, центров по распределению продовольствия, воровать документы — одним словом, делать все, чтобы как можно больнее ударить по начавшимся реформам, усилить депрессию.

«Ужасно, что они выбрали меня! — говорил Джошуа Студебейкер Сэму Викарсону. — Они ошиблись во мне! Как мыслитель, как стратег, я допускал сам принцип насилия. Но как человек не мог в этом участвовать, особенно когда понял, что прежде всего они ударят по слабым!»

После того, как Джошуа Студебейкер прочитал в газетах о пожаре в ку-клукс-клановском лагере, который унес многие человеческие жизни, он направился в министерство обороны.

Надо заметить, что в то время охотно прощали ошибки прошлых лет, охотно награждали тех, кто мог помочь Рузвельту бороться с красной заразой. Джошуа подпадал под обе эти категории. Он был принят на работу, был восстановлен его юридический статус. Впервые в жизни Джошуа Студебейкер перестал скитаться, расстался с кошмарами — реальными и надуманными, — которые последнее время неотступно преследовали его. Эдем был очищен от искусителя.

В конце концов, в награду за усердие Джошуа Студебейкер получил пост судьи — первого черного судьи к западу от Скалистых гор. И не важно, что район этот заселяли кочующие поденщики и племя такомак: судья — везде судья.

По иронии судьбы свое дальнейшее повышение, на сей раз в Сиэтл, Студебейкер получил уже при «бешеном» Маккарти. Шаг отчаянный и опасный — продвинуть радикала! Но кому-то, видимо, так было нужно.

— Тридцать лет он сражался за законность, мистер Тривейн! Он помогал и помогает многим, выступая один против групп, преследующих лишь собственные интересы. Это так, я отвечаю за свои слова, шеф! Но если мы расскажем теперь о том, кто он такой, то подвергнем опасности не только его самого, но и все полезное, что он делает.

— Но почему, Сэм? — раздраженно спросил Тривейн. — Ведь это случилось сорок лет назад! Здесь нет логики...

— Есть, сэр! Он никогда ни от чего не отрекался, не было ни публичного покаяния, ни вымаливания прощения... Его судебные решения считают левыми, но если всплывет прошлое судьи, на них навесят еще какие-нибудь ярлыки!

«Ярлыки... Нация ярлыков», — подумал Тривейн.

— Неужели вы не видите? — продолжал Викарсон. — Он не думает о себе, его волнует работа! Но каковы бы ни были объяснения, его деятельность обязательно будет признана подрывной! В полном смысле этого слова. И всем его прежним решениям припишут иной, потаенный смысл. Тут же придумают какие-нибудь «сомнительные источники» и так далее.

— Так вот почему вы не хотите писать свой доклад?

— Да, сэр! Вам следовало бы встретиться с ним, чтобы по-настоящему понять его. Он старый человек, мистер Тривейн, и, смею думать, великий! Он не боится за себя. Ему важны не оставшиеся ему годы, он болеет за дело.

— А вы ничего не забыли, Сэм? — медленно спросил Тривейн.

— Что именно?

— Решение по «Белстар»! Разве не вы говорили мне, что в нем полно дырок? А теперь, значит, нам придется оставить в покое юристов «Дженис» с их наглой коррупцией?

— Мне кажется, — грустно улыбнулся Викарсон, — они зря тратили время... Студебейкер и без них пришел бы к тому же решению. Конечно, что-то он в деле нашел...

— Что?

— Он цитировал мне Хофстедтера, который сказал, что антитрестовская политика — это увядшая страсть к реформам. А также Гэлбрейтса, утверждавшего, что современная технология привела к появлению «индустриального государства». Конкуренция больше не является его внутренним регулятором! Огромные экономические ресурсы, которых требует технология, концентрируют финансы... А раз так, то роль регулятора и защитника потребителя должно взять на себя правительство. Следовательно, страна нуждается в продукции «Белстар». Компания разоряется и гибнет, и нет никого, кроме «Дженис индастриз», с ее экономическими ресурсами, кто принял бы ответственность на себя...

— Он так сказал?

— Почти дословно... Правда, это не столь ясно выражено в решении, во всяком случае, для меня. Он сказал мне, что я не лучший из студентов, с которыми ему довелось встречаться...

— Но если он так верит в это, почему не сказать пря-1ВД? Для чего он наговорил вам столько всего?

— Боюсь, что я его вынудил, — ответил Викарсон, вставая. — Я сказал, что не понял решения по «Белстар», считаю его подозрительным, а раз так, он обязан дать публичное разъяснение. Может, я и дурак, но образованный. Он наотрез отказался, и тогда я сказал, что тут что-т0 не то и я намерен обратиться в суд...

— Я бы сделал то же самое.

Викарсон подошел к окну, посмотрел на лежавший перед ним город.

— Он не ожидал такого, но не думаю, что поверил, будто у нас есть какие-то особые полномочия.

— Однако, надеюсь, ваше заявление на него подействовало? — сказал Тривейн.

— Оно его потрясло, — повернулся к нему Викарсон. — На него было страшно смотреть, но беспокоился он не за себя, мистер Тривейн, поверьте мне!

Тривейн встал и подошел к молодому человеку. Сказал спокойно, но твердо:

— Пишите рапорт, Сэм!

— Пожалуйста...

— Не кладите его в папку, а дайте мне. Сделайте в одном экземпляре.

С этими словами Эндрю направился к двери.

— Жду вас завтра в восемь... У себя.

Глава 23

Кофейный столик был завален бумагами: перед каждым лежали доклады и меморандумы. Совещание у Тривейна началось с доклада Алана Мартина об Эрнесте Маноло, президенте Братства токарей в Южной Калифорнии и всемогущем посреднике «АФТ-КПП». По его словам, этот самый Маноло походил на двенадцатилетнего тореадора.

— Он путешествует со своими пикадорами, двумя здоровыми парнями, которые постоянно находятся рядом с ним...

— Охранники? — спросил Тривейн. — А если так, то зачем они?

— Охранники, и они нужны... Быстрый Эрни — а его зовут именно так — опасается некоторых обиженных им «братьев»...

— Боже мой, почему?

Эндрю сидел на кушетке рядом с Сэмом Викарсоном.

— Да потому, что наколол их во время сделки! — ответил Викарсон за Мартина.

— Сэм знает, — сказал Мартин, обращаясь к молодому адвокату. — Что значит интуиция! Прекрасная работа!

— Благодарю! — мягко отозвался Сэм. — Но угадать нетрудно: при нем было так много продвижений по службе, что, уж конечно, оказались обиженные!

— Именно поэтому он и ездит теперь с двумя парнями, — продолжал Мартин. — Ему сейчас двадцать шесть, и, чтобы добиться сегодняшнего положения, ему пришлось пройтись по головам. Большинству подобное не нравится...

— А что и как он сделал? — спросил Майкл Райен, сидевший напротив Мартина.

— Большинство «братьев» считают, что он пользовался грязными деньгами. А думают так потому, что у него этих денег слишком уж много. Он привел с собой в профсоюз целую группу новичков — молодых, способных, образованных... Свои позиции они доказывают не с трибун, а на уровне документов: профессиональных, логичных. Старикам, понятно, это не нравится, кажется подозрительным...

— Тем не менее, — проговорил Тривейн, — он обеспечил им приличный контракт... Вот, по-моему, истинный смысл игры, Алан!

— А заодно и суть проблемы быстрого Эрни! Самое сильное его оружие и — одновременно — в высшей степени сомнительный маневр! Самое быстрое соглашение, когда-либо достигнутое «Дженис». Не было ни упорных боев, ни ночных бдений и споров, как, кстати, не было и празднований или танцев на улицах по случаю подписания... И — ни слова одобрения со стороны этой старой боевой лошади Мини с его ребятами из Совета профсоюзов. Но главное — соглашение, достигнутое в Южной Калифорнии, не может быть руководством к Действию. Оно изолировано...

— Я инженер, а не наблюдатель за деятельностью профсоюзных комитетов, — наклонившись вперед, произнес Майк Райен, — и потому позволю себе задать следующий вопрос: а что, собственно, здесь необычного?

— Все дело в том, — ответил Мартин, — что любой серьезный контракт — основа для переговоров. Любой, Майк, но только не тот, о котором идет речь!

— Почему? — спросил Тривейн.

— Потому что я загнал Маноло в угол, Энди. Я сказал, что весьма удивлен, даже поражен тем, что ему не воздали должное, что Калифорнийский Рабочий совет прокатил его. А поскольку я мало знаю этих людей, то решил поднять этот вопрос, чего, надо сказать, Маноло вовсе не хотел. Он был по-настоящему расстроен, заговорил о статистике занятости в условиях округа, сто раз повторил, что эти дубы из старого состава не смогли понять новых юридических веяний в экономических теориях. Ведь то, что подходит Южной Калифорнии, совершенно неприемлемо для Западного Арканзаса... Начинаете понимать, в чем дело?

— Этот человек, видно, ставленник «Дженис»? — предположил Викарсон. — Они купили его одним контрактом!

— Да они по всей стране так действуют, включая и Западный Арканзас, — сказал Мартин. — «Дженис индастриз» успешно контролирует рынок рабочей силы. Сегодня я кое-что проверил — весьма поверхностно — по данным Маноло. Так вот, то же самое происходит во всех принадлежащих «Дженис» компаниях и филиалах, во всех двадцати четырех штатах!

— О Боже! — вздохнул Майкл Райен.

— Не окажется ли Маноло во главе «Дженис»? — нахмурился Тривейн. — Это стало бы для нас проблемой.

— Не думаю. Хотя гарантий дать не могу... Он идет по лезвию бритвы, по крайней мере, сейчас. Я сообщил ему, что всем доволен, думаю, он мне поверил. Я также заметил, что был бы счастлив, если бы о нашей встрече не знал никто: если в игру будут втянуты другие, особенно из руководства «Дженис», мне придется провести куда больше времени в Пасадене... По-моему, он не проговорится!

— Что ж, с Маноло разобрались... Что у нас о Джемисоне и Хьюстоне, Майкл?

Казалось, Райен колеблется. Наконец он взял со столика папку с документами, посмотрел на Тривейна, несколько секунд помолчал, словно спрашивая взглядом о чем-то.

— Я думал, — проговорил он наконец, — как бы лучше рассказать вам о том, что мне удалось узнать... Слушая Алана, я ловил себя на мысли, что киваю и поддакиваю: «Все правильно, точно так же должен говорить и я!» И знаете почему? — Райен обвел взглядом присутствующих. — Да потому, что у меня создалось впечатление, будто он говорил о Хьюстоне! А возможно, заодно, и о Пало-Альто, Детройте, Оук-Ридже, о двадцати других компаниях и лабораториях, принадлежащих «Дженис» по всей стране! Только вместо слов «рынки рабочей силы» нужно говорить «научные общества»...

Майкл Райен прилетел в Хьюстон на самолете Дуга Пейса. Проверив принадлежащие «Дженис» лаборатории, встретился в яхт-клубе на Галвестон-Бей с Ральфом Джемисоном, специалистом по металлургии. Это было в Метан-Пойнте, в гавани нефтяного Техаса, на юго-западе Ривьеры. Райен устроил великолепную вечеринку, в которой Ральф с удовольствием принял участие. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: ведь они подружились еще при совместной работе в фирме «Локхид». Открытые и веселые, оба любили приятно провести время и отведать доброго ликера. Оба отличные были парни!

Вечеринка затянулась до утра. И все это время — Райен не мог не заметить — его приятель всячески избегал вопросов, связанных с проектами для «Дженис». Подобная скрытность вызвала некоторую натянутость. В самом деле, почему бы aaoi специалистам высокого класса, какими оба являлись, не поговорить о том, что их обоих волнует?

— И вот тогда меня осенило, Энди! — сказал Майкл Райен, прерывая свое повествование. — Я решил предложить Ральфу работу!

— Интересно, где и в каком качестве? — улыбнулся Тривейн.

— Да, черт побери, какая разница? Мы достаточно с ним выпили — он, правда, больше, чем я, должен заметить... Я сказал ему, что представляю компанию, которая находится в затруднительном положении, и что мы в нем нуждаемся. Собственно, для этого я к нему и приехал. И три или даже четыре раза повторил, что, надеюсь, он покинет «Дженис»...

— А вас не пугало, — заметил Мартин, — что в своих обещаниях вы зашли слишком далеко? Вдруг бы он принял ваше предложение?

На какое-то мгновенье опустив глаза, Райен снова поднял их на Тривейна, и тот не мог не заметить в них легкой грусти.

— Я прекрасно знал, что он не сделает этого, — поднял взгляд Майкл. — Вернее, не сможет сделать...

Ральф Джемисон, получив четкое, лестное предложение от человека — не важно, трезвого или не очень, — который никогда не осмелился бы на него, не имей он соответствующих полномочий, должен был, конечно, объяснить причины своего нелогичного отказа. Поначалу он довольно легко находил слова: упомянул про верность долгу, текущие проекты в «Дженис», в которых участвовал, про лаборатории, которые не мог просто так оросить, а исчерпав все доводы, снова вернулся к лояльности по отношению к компании.

Райен слушал его со все возрастающим раздражением, пока Джемисон, казалось бы, вне всякой связи с тем, что только что говорил, не заметил: «Ты не можешь попять! „Дженис“ позаботилась о нас! Обо всех нас!»

— Позаботилась? — переспросил Тривейн. — Обо всех? Что он имел в виду, Майкл?

— Вот я и постарался это выяснить... И я выяснил. Энди, хотя Ральф не позволил себе никаких откровений, кроме одного. Так вот, вся интеллектуальная элита, особенно в лабораториях и проектных бюро, оплачивается грязными, подпольными деньгами!

— Под сукном, полагаю, есть другие, более точные описания, — сказал Алан Мартин.

— Да, — ответил Райен. — И не по каким-то мелким счетам, нет. Довольно крупные деньги, выплаченные, как правило, за границей, идут прямо в Цюрих и Берн, на зашифрованные счета!

— Неучтенные доходы... — протянул Мартин.

— Причем такие, за которыми невозможно уследить: ведь никто не кричит об обмане! — добавил Сэм Викарсон. — А Швейцария, как известно, не признает законов о налогах, которые существуют в других странах.

— И все это началось уже давно, насколько я мог понять, — продолжал Райен. — «Дженис» сначала изучает будущего сотрудника, его возможности, и... начинается любовь! Что там говорить, они умеют проверять людей, выискивают их слабости — так, во всяком случае, говорил Ральф. Ну а когда находят, начинают обрабатывать: в ход идут, например, всевозможные премии — естественно, из этих самых неучтенных денег. Через десять — пятнадцать лет сотрудник сколачивает себе кругленькую сумму в сто — сто пятьдесят тысяч где-нибудь в Швейцарии. Все так привлекательно!

— Понятно. Человек попадает в полную зависимость от «Дженис индастриз», — подытожил Тривейн. — Ведь это самый настоящий сговор! Сотрудник делает все, что требует от него компания, иначе судьба его будет печальна. И вот что я думаю: оплата осуществляется, скорее всего, через посредников...

— Именно так!

— Ну, а по самому грубому подсчету, Майкл, сколько может быть в «Дженис» таких Ральфов Джемисонов? — спросил Тривейн.

— У компании сотня организаций — головных и филиалов, как, скажем, те же хьюстонские лаборатории... Так что таких Ральфов может быть от семи сотен до тысячи...

— И все эти люди контролируют проектные решения и производственные линии? — Тривейн что-то записал в блокнот.

— Безусловно. Они ответственны.

— Таким образом, за несколько миллионов в год «Дженис индастриз» покупает себе мощное научное обеспечение? — Тривейн заштриховал цифры, только что записанные в блокноте. — Покупает людей, которые отвечают за сотню проектных установок, а те, в свою очередь, определяют политику для предприятий и филиалов «Дженис». Тут же пахнет миллиардами.

— Вот именно, — подтвердил озабоченно Майкл. — Подозреваю, что число таких сотрудников постоянно растет. Что же касается Ральфа Джемисона, он просто несчастная жертва. У него, кстати, есть очень серьезная проблема...

— Он пьет с ирландскими безумцами, — подсказал Алан Мартин, от которого не укрылось сострадание в глазах Майкла.

Взглянув на Алана, Майкл улыбнулся и, сделав небольшую паузу, мягко заметил:

— Нет, Алан, вы ошибаетесь: он по сравнению с ними любитель... Ральф — гений, который внес огромный вклад в научно-исследовательскую работу. Без него нам никогда бы не видать Луны! Но он буквально сжигает себя работой. Давно известно, что он может работать семьдесят два часа подряд, и вся его жизнь проходит в лаборатории...

— В этом и есть его проблема? — спросил Тривейн.

— Да. У него не остается времени ни на что другое, и он до смерти боится личной жизни: ведь у него уже было три жены, на которых он женился наспех и которые родили ему четверых детей. Дамы буквально терроризируют Ральфа, требуя поддержки и алиментов. Но главное — он волнуется за детей, поскольку прекрасно знает и себя, и своих дам. И вот в чем он признался: каждый февраль он отправляется в Париж, где некто от «Дженис» вручает ему двадцать тысяч долларов наличными, которые Ральф везет в Цюрих. Эти деньги, по его словам, предназначены детям...

— И это один из тех, кому мы обязаны посадкой на Луне... — тихо сказал Викарсон и взглянул на Тривейна.

Все почувствовали, что за этой фразой что-то скрывается: недаром все же Сэм был в Сиэтле и виделся с Джошуа Студебейкером.

Тривейн прекрасно понял скрытый смысл слов молодого юриста.

— Надеюсь, вы не предлагаете нам игнорировать сообщение о Джемисоне, Майкл? — спросил он Райена.

— Господи, нет! — медленно выдохнул тот. — Мне не хочется снимать скальп с Джемисона, но то, что я узнал о «Дженис индастриз», меня по-настоящему разозлило. Я хорошо знаю, на что способны все эти проектные бюро и лаборатории!

— Это скорее физическая сторона, нежели социологическая, — быстро и твердо проговорил Сэм Викарсон.

— Рано или поздно они сольются, если это еще не произошло, — ответил Райен.

— Спасибо, Майкл, — произнес Тривейн таким тоном, что всем стало ясно: обсуждение этих проблем закончено.

Наклонившись вперед, Викарсон взял со стола свою папку.

— Полагаю, теперь моя очередь... Судя по интонации, это обстоятельство не слишком радовало Сэма.

— Простите! — остановил его Тривейн. — Можно мне сказать несколько слов?

— Конечно...

— Сэм уже говорил со мной сегодня по этому поводу. Его доклад о Студебейкере еще не совсем готов. Сомнений в том, что и его запугали люди из «Дженис индастриз», у нас нет... Но нам пока неизвестно, как сильно их вмешательство повлияло на антитрестовское решение по «Белстар», принятое Студебейкером. Судья клянется, что никакого: решение было принято на основе законности и философских воззрений самого судьи с использованием современных дефиниций. Однако нам известно, что министерство юстиции не пожелало дать ход этому делу...

— А вы уверены, что его запугали? — спросил Алан Мартин.

— Да.

— Чем же? — поинтересовался Райен. — Я отвечу на этот вопрос позже...

— Все та же грязь? — спросил Мартин.

— Не знаю, — сказал Тривейн, — имеет ли то, что стало известным, отношение к делу, но если да, то мы занесем факты в досье!

Райен с Мартином переглянулись.

— С моей стороны глупо задавать вам вопросы, Эндрю, — обратился к Тривейну Мартин.

— Есть еще что-нибудь? — небрежно спросил Райен.

— Сегодня я улетаю в Вашингтон, — сообщил Тривейн. — Убедил Пола Боннера, что лечу в Коннектикут. По-моему, «Дженис индастриз» пошла в наступление... Так что настало время сенатора Армбрастера...

Глава 24

Бригадный генерал Лестер Купер по выложенной каменными плитами дорожке направлялся к главному входу в загородный дом, куда приехал на совещание. На лужайке горела лампа, освещая металлическую пластинку с надписью: «Нэпп, 37, Мейпл-Лейн»...

Дом принадлежал сенатору Алану Нэппу. Впрочем, сейчас там должен был находиться как минимум еще один сенатор. Так, во всяком случае, думал Купер, поднимаясь по ступенькам. Он переложил портфель в левую руку и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл сам Нэпп. С видимым раздражением, которое он и не думал скрывать, произнес:

— О Господи. Купер! Уже десять, а мы договаривались на девять!

— Еще двадцать минут тому назад, — резко ответил Купер, который с трудом выносил Нэппа, — у меня ничего не было... К тому же это не светский визит.

Нэпп с трудом изобразил некое подобие улыбки.

— Ладно, генерал, оставим препирательства... Прошу вас, проходите! Извините: мы все несколько расстроены...

— И не без причины, — добавил генерал, входя в дом. Нэпп проводил его в гостиную. Французская мебель, мягкие белые ковры, прекрасные произведения искусства... Интересно, в какую сумму все это обошлось сенатору? Что ж, Нэпп из богатой семьи. Очень богатой.

А вот и сенатор Нортон от Вермонта. Удобно устроившись в изящном кресле, сенатор, с грубым лицом и крутым характером, совершенно не вписывался в интерьер. Еще один гость, в темном английском костюме, — его Купер не знал — свободно раскинулся на кушетке. Четвертым из ожидавших был Роберт Уэбстер.

— Нортона и Уэбстера вы уже знаете, генерал. Хочу представить вам Уолтера Мэдисона... Мэдисон, генерал Купер...

Генерал и юрист обменялись рукопожатием.

— Мистер Мэдисон работает у Тривейна, — сообщил, указывая на кресло, Нэпп.

— Что? — Генерал удивленно взглянул на сенатора.

— Все в порядке, Купер, — кратко сказал со своего места Нортон, не считая нужным что-либо добавить.

Уэбстер — он стоял у рояля со стаканом коктейля в руке — понимал удивление генерала.

— Мистер Мэдисон в курсе наших дел, — сказал он. — Более того, помогает нам в нашей работе...

Купер открыл портфель и вытащил оттуда несколько машинописных страничек. Мэдисон, сидевший в кресле, элегантно закинув ногу на ногу, как ни в чем не бывало спросил:

— Как там Эндрю? Давненько я о нем не слышал.

Купер удивленно взглянул на Мэдисона: вопрос в данной обстановке был неуместен. Тем не менее генерал ответил:

— Он очень занят...

— Ну и что же вы все-таки выяснили, генерал? — нетерпеливо спросил Нортон. Он встал и подошел к кушетке. Сел напротив Мэдисона.

Нэпп, не спуская с Купера глаз, тоже уселся в стоявшее рядом с генералом кресло.

— Майор Боннер провел большую работу, чтобы выяснить маршруты передвижений членов подкомитета. Оказалось, что ни на один рейс они не зарегистрированы. Может, путешествовали под чужими именами? Он собрал сведения обо всех пассажирах аэропорта Бойсе, но ему все равно ничего не удалось выяснить. Тогда он обратился к владельцам частных авиакомпаний, и опять — ничего...

Купер сделал паузу, давая возможность собравшимся оценить исполнительность его людей, и продолжил:

— Он порасспрашивал летчиков, и те сказали ему, что есть еще аэродром для некоммерческих рейсов. Взлетно-посадочная полоса — всего пятьсот футов, для небольших самолетов. Этот аэродром находится в восьми — десяти милях от города и называется «Ада-Каунти».

— Послушайте, генерал! — нетерпеливо перебил его Нэпп: военные всегда многословны, когда речь заходит о проблемах, которые они не в состоянии решить. — Уверен, что майор Боннер превосходный офицер, но для чего нам вся эта лирика?

— Скоро скажу для чего, сенатор. Я пришел сюда, чтобы сообщить всю информацию, которую вам надлежит знать! Это весьма важно для понимания того, что предпринимает подкомитет...

— В таком случае умолкаю. Продолжайте, пожалуйста.

— "Ада-Каунти" сам управляет своими полетами. В полетные листы обычно вносятся только пилоты, компания, а иногда заказчик. Как правило, списка пассажиров нет. Поначалу Боннер решил, что больше ничего выяснить не удастся. Тривейн знаком со многими в частных авиакомпаниях, мог попросить не вписывать имена в листы... И все-таки он нашел эти самолеты! Ими оказались два «леара», зафрахтованные Дугласом Пейсом...

Уолтер Мэдисон напряженно выпрямился в своем кресле.

— И кто же, черт бы его побрал, этот Дуглас Пейс? — спросил Нортон.

— Шурин Тривейна, — ответил Уолтер Мэдисон. Роберт Уэбстер негромко присвистнул, а генерал повернулся к Нэппу.

— Тривейн не только презрел все коммерческие авиалинии, но и частными самолетами воспользовался под чужим именем!

Нэпп вовсе не нуждался в объяснении, но, чтобы угодить генералу, сокрушенно покачал головой.

— Да... Ничего не скажешь, прекрасная работа. И куда, интересно, они летали?

Купер посмотрел в бумаги.

— Как нам сообщили из «Флайт сервис стейшнз», первый «леар» вернулся в Сан-Франциско, где и был зарегистрирован «Эйр трэфик контрол» как направляющийся в Сан-Бернардино... Однако в документах данных о перемене курса нет.

— О чем вы говорите, генерал? — недоуменно взглянул на Купера Нортон. Его раздражали упоминания агентств и компаний, о которых он даже не слышал.

Уэбстер, все еще стоявший у рояля, опять оказался более догадливым. На сей раз он пришел на помощь Нортону.

— Планы полетов могут меняться в течение нескольких минут после того, как самолет покинул аэродром, сенатор. Именно это и регистрирует «Трэфик контрол». Что же касается «Флайт сервис», то она получает информацию слишком поздно, если получает вообще... Подобные игры помогают сбить с толку преследователей, если таковые имеются...

Пока Уэбстер говорил, Нортон смотрел на него через плечо с подозрительным уважением: он и понятия не имел, о чем говорит Уэбстер. Купер тем временем продолжал:

— Пока самолет находился в Сан-Бернардино, его пассажир Тривейн был в Сан-Франциско, а вот Алана Мартина там не было...

— Вы говорите о бывшем инспекторе, работавшем на компанию «Пейс — Тривейн» в Нью-Хейвене? — спросил Нэпп.

— Да, — ответил Купер. — А Сан-Бернардино расположен в двадцати минутах от Пасадены, где находятся заводы «Дженис индастриз», с которыми, как вы знаете, сейчас возникло столько проблем...

Нэпп взглянул на Нортона.

— Продолжайте, генерал!

— Итак, «Леар» улетел во вторник утром; пунктом его назначения значился Бойсе в Айдахо. Простояв на аэродроме всего час, он взял курс на Такому, штат Вашингтон. Боннер утверждает, что именно с этого момента на сцене вновь появился Алан Мартин, а молодой горист Сэм Викарсон исчез...

— Такома! — раздраженно воскликнул Нортон. — А там-то что, черт побери?

И снова ему ответил Роберт Уэбстер, который, потягивая виски, к этому времени уже опьянел. Взглянув сверху вниз на встревоженного сенатора, он спокойно пояснил:

— Такома находится в штате Вашингтон, сенатор Нортон, в часе езды от Сиэтла... Рядом с городом возвышается целый комплекс зданий, обнесенных забором в десять футов высотой. По чистому совпадению этот комплекс также связан с «Дженис индастриз». Называется он «Белстар».

— О Господи! — На этот раз Нортон не смотрел на посланца Белого дома. Он не спускал глаз с Нэппа, который говорил с генералом Купером.

— Ну, а второй «леар»? Есть у вас о нем что-нибудь?

— Все! — ответил Купер. — Он вылетел из международного аэропорта в Хьюстоне. А до этого был в аэропорту Даллеса. Наши информаторы из «Потомак-Тауэрз» сообщили, что специалиста по аэронавтике Майкла Райена и эти дни в офисе не было, а Боннер утверждает, что он находился в Бойсе...

— Значит, Райен смотался в Хьюстон, — спокойно произнес Нэпп. — Можно даже предположить, что наведался в лаборатории «Дженис». У них есть книга регистрации посетителей, надо проверить, к кому он там приходил...

Он встал с кресла, подошел к бюро времен античности, на котором стоял французский телефон, и сказал:

— Я знаю, кому позвонить...

— Не беспокойтесь, сенатор. Мы уже звонили и выяснили, что Райен никогда не показывался в лабораториях!

— Вы уверены, генерал? — застыл на месте Нэпп. — То есть, я хочу спросить, как вы можете быть в этом уверены?

— Но мы тоже знаем, кому надо звонить! Во всяком случае, я знаю!

Некоторое время они пристально смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Это было поражение Нэппа. Генерал более чем убедительно доказал, что военные имеют доступ к таким дверям, о которых прочие официальные лица и не догадываются. И Нэпп понял это.

— Хорошо, генерал. Райен не был в лабораториях... Но где же он тогда был и зачем летал в Хьюстон?

— Час назад я получил ответ на первый вопрос, но не успел разобраться со вторым.

— А сможете?

— Потребуется некоторое время.

— Дело как раз в том, — закричал со своей кушетки Нортон, — что у нас его нет! Черт бы их всех побрал! Вот уж воистину штормяга в девять баллов.

— Ради Бога, — поморщился Нэпп: бывший морской офицер, он терпеть не мог, когда Нортон к месту — не к месту сыпал морскими шуточками, — оставьте свои боцманские штучки при себе.

— Сию минуту! — запальчиво отозвался Нортон. — Только прикажите!

— Хорошо, хорошо, — пошел на попятную Нэпп. — Извините, Джим... Так что вы думаете по этому поводу, генерал?

— Надо обсудить ситуацию. И как можно серьезнее.

Отойдя от рояля, Уэбстер произнес:

— Тривейн посылает высококлассного специалиста по финансам в Пасадену. Сразу возникает два вопроса: с кем он должен увидеться и для чего? В то же время специалист по аэронавтике, тоже один из лучших, летит в Хьюстон. Райен, конечно, мог и не заходить в лаборатории, но он, разу греется, прибыл в Хьюстон, чтобы встретиться с кем-то, так или иначе с лабораториями связанным... А юрист копает вокруг «Белстар». Все это мне очень не нравится... — Сделав глоток из своего вновь наполненного стакана, Уэбстер договорил: — Еще немного, и Тривейн прижмет нам сонную артерию!

— Думаю, — произнес Уолтер Мэдисон, вытягивая руки — модные рукава поползли вверх, — что вам всем нужно помнить: Эндрю не мог и не может прицепиться к чему-нибудь серьезному. Мелкая коррупция... На этом он и успокоится. Удовлетворит свою пуританскую стерильность!

— Легкомысленное заявление, — заметил Нэпп, возвращаясь к своему креслу.

Сенатор прекрасно помнил, как возбужден был юрист на слушаниях, и его удивляло его нынешнее спокойствие.

— Но это сущая правда. Ведь любая сделка «Дженис» может быть оспорена, это больше всего и занимает Три-вейна. Я провел недели в изучении каждого вопроса, обсуждавшегося в конгрессе. Мои лучшие сотрудники тщательно рассматривали эти проблемы. Все, на что способен Тривейн, — так это вынюхать какое-нибудь мелкое воровство, не больше...

— О вас хорошие отзывы, — заметил Нортон. — Надеюсь, вы на самом деле так же хороши, как ваши рекомендации...

— Уверяю, сенатор, что да! Думаю, мои гонорары помогут, вам в это поверить!

— Сейчас меня больше волнует вопрос о том, за чем охотился Тривейн. Когда вы это узнаете, генерал?

— В ближайшие сорок восемь часов...

Глава 25

В Вашингтон он прилетел в пятницу утром, и никто не знал об этом. «Леар» приземлился в аэропорту Даллеса в семь тридцать, а уже в десять минут девятого Тривейн входил в дом на Таунинг-Спринг. Приняв душ и переодевшись, он позволил себе немного посидеть в кресле, стараясь собраться с мыслями. Он постарался расслабиться и отогнать от себя напряжение, связанное с перелетом из Бойсе. В общем-то, Тривейн был доволен: он хорошо поработал, стараясь, чтобы постоянное напряжение не приводило к изнеможению. В ближайшие несколько дней потребуется осторожность. Малейший сбой — и стресс, беспокойство приведут к тому, что он не сможет ясно мыслить.

Он позвонил, вызвал такси и попросил шофера отвезти его в Вашингтон, к зданию сената.

Двадцать минут одиннадцатого... Сенатора Митчелла Армбрастера ожидают в половине одиннадцатого — он должен приехать с минуты на минуту. После какого-то собрания его партии у него нет срочных дел, значит, приедет.

Энди стоял рядом с кабинетом сенатора, прислонившись спиной к стене, просматривая «Вашингтон пост», и ждал. Передовая статья была посвящена работе конгресса: палата представителей обвинялась в нерешительности. Доставалось и сенату, который автор упрекал в весьма туманном представлении о стоящих перед ним задачах.

Что ж, конец ноября в Вашингтоне... Вполне нормальная статья...

Сенатор первым увидел Тривейна и резко остановился, изумленно на него уставясь. Постояв немного, пришел в себя и подошел ближе. Тривейн взглянул на него поверх газеты.

— Приятный сюрприз, мистер Тривейн, — улыбнулся сенатор и протянул руку. — А я-то думал, что вы в отъезде, наслаждаетесь океаном...

— Так оно и было, сенатор. Однако пришлось вернуться, слегка нарушив свой график... Вернуться, чтобы увидеть вас.

Армбрастер вопросительно уставился на Тривейна, улыбка его исчезла.

— Все это так неожиданно... Боюсь, что не смогу уделить вам сегодня ни минуты... Может быть, завтра утром? А можно выпить где-нибудь по стаканчику в половине шестого... Обед у меня, к сожалению, занят...

— Это срочно, сенатор. Мне нужны ваши совет и помощь, поскольку речь идет о данных по найму рабочих в Северной Калифорнии...

Митчелл Армбрастер поперхнулся, помолчал. Глаза его забегали, он не смотрел больше Тривейну в лицо.

— Я не могу говорить с вами здесь, у себя в офисе... — сказал он наконец. — Встретимся через час!

— Где?

— В Рок-Крик-парке... Рядом с павильоном... Знаете, где это?

— Да, конечно. Значит, через час... И еще одно, сенатор... Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о предмете нашего разговора. Вы не знаете, что я собираюсь сказать вам, сэр. Так будет лучше всего.

— Вы слишком прямолинейны, мистер Тривейн. Если я и буду с кем-то советоваться, то только с самим собой. Вы честный человек, Тривейн. Впрочем, я говорил вам об этом на слушаниях.

— До встречи, сенатор...

* * *

Два человека ходили и ходили по одной из аллей Рок-Крик-парка. Тот, что пониже, то и дело чиркал спичками и раскуривал трубку. Тривейн понимал, что трубка для сенатора — способ сохранить душевное равновесие. Он вспомнил, что тот постоянно возился с нею во время тех памятных слушаний в сенате, выбивая и снова набивая трубку табаком. Теперь он с такой силой зажал ее в зубах, что на скулах у него выступили желваки.

— Значит, — спокойно проговорил Армбрастер, глядя прямо перед собой, — вы пришли к выводу, что я использовал свое положение в личных целях...

— Именно так, сэр. И откровенно сказал вам об этом... Вы установили максимальный капитал, необходимый «Дженис индастриз», считая его достаточным для того, чтобы восполнять потребность в рабочей силе. Так вы получили поддержку и рабочих и администрации, обеспечив себе победу на выборах...

— Разве это плохо?

— Это не что иное, как политические манипуляции, они обошлись налогоплательщикам в кругленькую сумму. Разве не так? Да, должен сказать, это плохо.

— Что ж, вы, богатые святоши, любите образные выражения! А известно ли вам, что думают на этот счет те тысячи семей, которые я представляю? Знаете ли вы, что в некоторых областях безработица достигала тринадцати процентов? А они — мои избиратели, мистер Тривейн, и я горжусь тем, что сумел им помочь! По-видимому, стоит напомнить сам, молодой человек, что я старший сенатор от Калифорнии! И если вы так уж хотите знать правду, Тривейн... — Армбрастер сделал паузу и, взглянув на собеседника, рассмеялся приятным гортанным смехом. — Ваши рассуждения просто смешны!

Тривейн повернулся на этот добродушный смех и увидел, что глаза Армбрастера не смеялись. Напротив, в них была настороженность, которая появилась еще в коридоре сената, и сейчас она, казалось, усилилась.

— Другими словами, я смешон, потому что не признаю в ваших действиях ни мудрой политики, ни здоровой экономики. Не вижу особого смысла и с точки зрения обороны.

— Вы чертовски правы, черт знает как правы, молодой человек!

— Это, конечно, проблема приоритетов? Избиратели... Чрезвычайное положение...

— Это уже почти стихи...

— Подобное происходит каждый день, хотите сказать?

— Это делается сотни раз на дню, и вы это знаете так же хорошо, как я. В Белом доме, в сенате, в каждом агентстве Вашингтона! Как по-вашему, для чего мы существуем в этом городе?

— С такими огромными суммами денег?

— Определение весьма смутное...

— А контракты на сотни миллионов долларов — смутное определение?

— К чему вы клоните? Ваши речи — это речи десятилетнего ребенка!

— Только один вопрос, сенатор... Сколько подобных сделок, прикрытых политическим славословием, проводит «Дженис индастриз» по всей стране?

Митчелл Армбрастер резко остановился. Они стояли на небольшом деревянном мостике, перекинутом через один из многочисленных ручьев, протекающих по Рок-Крик-парку. Опершись о дубовые перила, сенатор молча смотрел на бегущую внизу воду. Затем вынул изо рта трубку и постучал ею о дерево.

— Значит, именно из-за этого вы и прилетели сюда... — спокойно констатировал он.

— Да.

— Понятно... Но почему именно я, Тривейн?

— Потому что мне нужны реальные связи. Откровенно говоря, сенатор, мне бы самому хотелось, чтобы на вашем месте был кто-нибудь другой. Но у меня нет времени...

— Время имеет значение?

— Да...

— Но я всего лишь винтик... Стараюсь удержаться в политике, а значит, могу представить точку зрения, которая весьма успешно скрывается...

— Расскажите мне все.

Армбрастер медленно достал из кармана табак и принялся набивать трубку. Он несколько раз взглянул на Тривейна, и взгляд его был изучающим, полным сомнения. Набив трубку, закурил и, облокотившись о перила, сказал:

— О чем рассказывать? Вы вступаете в организацию, прекрасно понимая правила игры... И по мере того, как поднимаетесь по служебной лестнице, все чаще выясняется, что кое-что приходится обходить. В противном случае вы никогда не увидите результатов своей работы. Если вы ею увлечены, я имею в виду увлечены страстно, то буквально заболеваете: сомневаетесь в собственных способностях, в своем гражданском мужестве. Однажды вы начинаете ощущать себя евнухом... Но проходит какое-то время, и вам тонко намекают, что есть иные пути к успеху. При этом, естественно, добавляют, — опять же тонко, — что для этого нужно-то всего-навсего заткнуть ваш толстый либеральный рот! Хватит, мол, уводить людей в сторону вашей риторикой... Потом советуют быть гибче, уметь приспособляться... Усваиваются подобные правила довольно легко; на языке тех, кто втягивает вас в игру, это называется периодом созревания. Для вас же это последний шанс добиться чего-либо. Вы вспоминаете о пользе, которую приносите; крохотная уступка — и огромный результат... Да, черт побери, решаете вы, игра стоит свеч! Законопроектам присваивают ваше имя, а улучшения связывают с вашей деятельностью. Повсюду вы видите только пользу... только добро...

Армбрастер устало замолчал. Похоже, его утомила собственная логика, как видно не дающая покоя его голове. Однако следовало расшевелить этого человека, чтобы он дал ответ на интересующий Тривейна вопрос.

— Ну а что все-таки с «Дженис индастриз»?

— "Дженис индастриз" и есть этот чертов ключ! — Армбрастер поднял голову и посмотрел на Энди. — Своего рода огромная воронка, которая втягивает в себя все, это всем известно... Не знаю, что еще сказать... Представьте себе огромный бассейн, который мы постоянно наполняем, он не пересыхает! Вы спрашиваете, что такое «Дженис индастриз», Тривейн? Хорошо, я вам отвечу. Это, если вам так интересно, отец и мать, родина, либералы, консерваторы, республиканцы, демократы и — Господи помоги! — коммуны — все, что хотите, в одном лице! Но и это еще не все. «Дженис индастриз» — удовлетворение амбиций любого политика... Но самое странное, что она делает доброе дело. Вот ведь что замечательно!

— Едва ли поэтому вы приняли ее предложение, сенатор!

— Конечно нет, молодой человек! Но мне осталось всего два года, а потом я уйду... Мне стукнет шестьдесят девять, с меня достаточно... Буду бездельничать и удивляться...

— Тому, что вытворяет руководство «Дженис»?

— Возможно. Почему бы и нет? Прислонившись спиной к перилам. Тривейн достал из кармана сигарету, и Армбрастер дал ему прикурить.

— Благодарю вас... А что бы вы посоветовали мне, сенатор?

— Оставить «Дженис» в покое... Охотьтесь за спекулянтами, что, собственно, и надлежит делать вашему подкомитету, и не лезьте к «Дженис». Да, там много злоупотреблений, но они работают, Тривейн, и работают хорошо... К тому же за ними и так уже наблюдают и проверяют.

Теперь очередь смеяться была за Тривейном, что он и сделал. Громко и вызывающе.

— А проверить их сложно, потому что «Дженис» представляет собой чертовски большой и сложный механизм, я бы даже сказал, чересчур сложный. И вы так же хорошо знаете это, как я знаю о том, что происходит в каждой конторе Вашингтона! Одним словом, вершины мне не достичь... «Дженис индастриз», этот «водный бассейн», стала пятьдесят первым штатом Америки, и все остальные штаты ей подчиняются!

— Вы преувеличиваете...

— Нисколько, просто четко понимаю, с чем мы имеем дело... У «Дженис» нет ни конституции, ни двухпартийной системы, ни системы сдерживания и противовесов. Хотелось бы мне узнать, сенатор, кто же там правит бал? Кто короли, управляющие столь огромным королевством? Общие структуры меня не интересуют...

— Никого, кроме администрации, я не знаю...

— Какой администрации, сенатор? С некоторыми я встречался — даже с теми, кто имеет отношение к финансам... С Годдардом, к примеру... Но это все не то!

— Есть совет директоров...

— Совет директоров? Бросьте! Они лишь раскладывают на обеденном столе карты.

— Большего я сказать не могу. Заметьте, не «не хочу», а «не могу»...

— Кто выступает от имени «Дженис» в сенате?

— О Господи, очень многие! Ее представители входят з дюжину комитетов, но больше всего их в лобби, которое ведает самолетостроением...

— Арон Грин?

— Конечно, я встречал Грина, но не могу сказать, что хорошо его знаю...

— Может быть, он и есть самая важная персона?

— Ему принадлежит рекламное агентство и еще десять или двадцать компаний, если вы это имеете в виду.

— Я имею в виду то, что стоит за всем этим, сенатор! А все остальное — только часть главного...

— Не понимаю...

— Мы выяснили, что у Арона Грина в распоряжении от семи до двенадцати миллионов долларов в год, а возможно, и больше — для того, чтобы убеждать вашингтонскую бюрократию в том, что «Дженис индастриз» служит национальным интересам...

— Все зарегистрировано.

— Большая часть спрятана... Но любой, наделенный подобной ответственностью, наделен еще и большими возможностями...

— Вам это известно?

— Конечно, известно! Благодаря невероятному количеству мелких статей расхода. Причем из года в год! Всем этим заправляет Грин?

— Бог мой, сынок, да вам всюду видятся злодеи! «Важные персоны», «правители», «королевство», «заправилы»... И наконец, пятьдесят первый штат!

Армбрастер с несколько большей силой, чем требовалось, выбил трубку о перила. Искры полетели на руку, но сенатор, похоже, не чувствовал боли.

— Послушайте меня, Тривейн. За свою политическую жизнь я сталкивался со многими могучими людьми и не боялся таких столкновений. Почитайте мои выступления — вы убедитесь, что я говорил то, что считал нужным сказать! Если помните, на меня набросилась однажды целая орава правых, но я не дрогнул, поскольку был прав!

— Помню. Вы были тогда героем...

— Я был прав — это главное! Но в то же время и заблуждался. Что вы так на меня смотрите? Не ожидали такого признания? Так я скажу, где и в чем я ошибался... Дело в том, что я не старался понять, не давал себе труда докопаться до причин, заставляющих их думать гак, а не иначе, не пытался отыскать причину их страха. Я не призвал на помощь логику, чтобы с ее помощью разобраться в происходящем. Вместо этого обвинял! Нашел проходимцев, вооружился карающим мечом и обрушился на целые толпы Люциферов... И знаете, чего добился? От меня ушли прекрасные люди. И они никогда не вернулись...

— Проводите параллель?

— Именно так, молодой человек! Вы полагаете, что обнаружили ваших злодеев, посланных в наш мир Люцифером. Ваш злодей — идея, размах. И вы намерены покарать каждого, кто так или иначе принимает ее... А это и есть трагическое заблуждение...

— Почему?

— Да потому, что «Дженис индастриз», несмотря ни на что, делает много полезного в социальном смысле. На ее счету масса достижений! Известно ли вам, что она строит наркологические клиники, восстановительные центры и передвижные медицинские подразделения в калифорнийских гетто? Слышали ли вы о центре для бывших заключенных в Кейп-Мендочиио, который считается образцовым? Знаете, кто финансирует центр? «Дженис индастриз», мистер Тривейн, и никто другой! А в Сан-Хосе есть даже онкологический институт, носящий мое имя... Кто же дал мне землю и оборудование? «Дженис индастриз», Тривейн! И только она... Так что советую вам умерить пыл, молодой человек...

Тривейн отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с сенатором. Он не хотел смотреть на того, кто продал доверие миллионов избирателей...

— В таком случае не будет никакого вреда для «Дженис», если мы все обнародуем... Пусть страна знает, кому и чем обязана. Ведь «Дженис» ее просто облагодетельствовала...

— Тогда они обнародуют свои программы...

— Зачем? Чтобы их публично отблагодарили?

— Вы знаете не хуже меня, что любая компания, занимающаяся проектами, оставляет за собой право предоставлять только ту информацию о своих планах, какую считает нужной... Иначе все их затеи провалились бы!

— Или выглядели бы подозрительными.

— Возможно... Но проиграли бы те, кто живет в гетто! Возьмете вы на себя такую ответственность?

— Ради Бога, сенатор! Я бы так хотел найти кого-то, кто возьмет на себя такую ответственность!

— Не всем везет так, как вам, Тривейн. Мы не можем просто взирать с высоты своего положения на борьбу, которая происходит где-то внизу. Большинство из нас вступает в нее и делает все, что в наших силах...

— Сенатор, я не намерен вести с вами философские дискуссии. Вы умеете произносить речи, а я нет... Вполне возможно, что мы с вами не поссоримся, — пока не знаю. У вас впереди еще два года. У меня же — около двух месяцев. Именно к этому сроку мы закончим наш доклад. Вы знаете, что чего стоит, но верите, что принесли много пользы многим людям. Вполне возможно, что вы посланник ангелов, а я заключаю союз с Люцифером... Все возможно...

— Мы делаем то, что можем. И как можем.

— Опять-таки, может быть... Сейчас же я хочу сказать вам вот что: не вмешивайтесь в мои дела эти два месяца, и я обещаю не создавать для вас проблем в ваши два года... Простой компромисс, сенатор... До свидания, сенатор.

* * *

«Леар» быстро набрал свою обычную высоту: тридцать восемь тысяч футов. Через час он должен приземлиться в Уэстчестерском аэропорту: Тривейн решил сделать сюрприз Филис — явиться к ней в госпиталь. Он и сам нуждался в отдыхе, нуждался в ее мягком юморе и рассудительности. И, конечно, хотел помочь ей преодолеть страх. Он прекрасно знал, что она боялась, хотя никогда не говорила об этом, не желая взваливать на мужа еще и это...

А завтра утром или после обеда его ждет встреча с Ароном Грином.

Итак, осталось двое из шестерых: Арон Грин, Нью-Йорк, и Йан Гамильтон, Чикаго...

Глава 26

Майор Пол Боннер вдруг поймал себя на том, что отдает приказы бригадному генералу Лестеру Куперу. Они выражались в том, что он требовал привлечь самых лучших секретных агентов и в Пасадене, и в Хьюстоне, и в Сиэтле. Для того, чтобы наблюдать за сотрудниками «Дженис» и «Белстар», имеющих отношение к вопросам, о которых шла речь на встрече в Сан-Франциско. Так, в лабораториях Хьюстона, где, как было установлено, Райен не показывался, агентам следовало проверить высший персонал НАСА: среди него могли оказаться и такие, кто знал Райена.

Боннер даже придумал для агентов прикрытие: если что, они должны утверждать, будто подкомитет получил предупреждение — как по почте, так и по телефону, — с угрозами. Благодаря этой легенде легко было завязать беседы на самые разные темы. По своему опыту Боннер знал: гражданские охотно помогают военным, когда требуется кого-нибудь защитить. И легко раскрываются в беседах на эту тему, особенно если вопросы не касаются их лично... Короче — всегда есть какая-то польза, узнаешь что-то новое, интересное.

Опасаясь проколов, Боннер попросил генерала предупреждать его, прежде чем действовать. Он знал Эндрю Тривейна лучше, чем Купер, лучше, чем кто-либо в министерстве обороны.

Генерал был в восторге, что может разделить ответственность с этим младотурком, и согласился.

Последнее, о чем попросил Боннер, — это предоставить в его распоряжение реактивный истребитель с военно-воздушной базы в Биллингзе, Монтана, чтобы в случае чего двинуться вслед за Тривейном.

А это будет необходимо, если он хочет узнать, к кому летит Эндрю Тривейн. Сейчас он улетел, например, в Вашингтон — Боннер знал это, — как всегда, на «леаре», приписанном к «Ада-Каунти график контрол». Но — к кому?

Есть шанс проведать, надо только подождать до утра. Завтракая с Аланом и Сэмом, он как бы невзначай поинтересовался, собирается ли Майк Райен в столицу, но вразумительного ответа так и не получил. Правда, ему удалось выяснить, что сразу после завтрака его собеседники должны уехать на заключительную встречу в Бой-сe, а после обеда встретиться в аэропорту, чтобы лететь в Денвер. Все это означало, что в течение ближайших двух часов предстояла кое-какая работа...

* * *

И теперь, сидя за столиком. Пол внимательно наблюдал за Аланом и Сэмом, спешившими на свою встречу.

Подождав, пока оба выйдут из ресторана, быстро поднялся и последовал, за ними. Вот Мартин остановился у газетного киоска, а Сэм направился к справочному бюро. Встав к ним спиной, делая вид, что их не замечает, майор ждал, делая вид, что просматривает журнальчик «Найтли энтертейнмент». Через полминуты Викарсон подошел к Алану; оба двинулись к выходу. Через окно Боннер увидел, что они сели в машину.

Так. Теперь прежде всего нужно осмотреть комнату Викарсона. Сэм ближе к Тривейну, по крайней мере, Энди больше ему доверяет — не случайно же наделил столь серьезными полномочиями.

Майор заранее выработал тактику. Если портье спросит, что ему понадобилось в комнате Викарсона, он ответит, что тот забыл важные бумаги. Благо, сейчас дежурил клерк, который неоднократно видел их вместе. Если же портье заартачится, придется его припугнуть...

Однако ничего не потребовалось, поскольку портье, не задав никакого вопроса, молча протянул Боннеру ключ.

Оказавшись в комнате Викарсона, майор начал с письменного стола. Правда, ничего интересного в ящиках он не обнаружил. Боннер улыбнулся: какой же Сэм все-таки молодой: решил, конечно, что в чемодане или во встроенном шкафу надежнее. Что ж, поищем...

В чемодане оказалась целая куча грязного белья. «Не просто молодой, а неряшливый», — подумал Боннер.

Он водрузил чемодан на место и открыл верхний ящик в шкафу. Извлек еще два листа бумаги из корзины для мусора. Усевшись на кровать, разгладил листы и принялся изучать. На одном было множество цифр — против каждой стоял значок доллара. Боннер без труда догадался, что это информация о суммах одного из локхидских субподрядчиков: он слышал, как Сэм говорил о них с Аланом.

Другой листок был тоже заполнен цифрами, однако без обозначения доллара. Просто время и какие-то буквы: «7.30 — 8.00 Длс», «10.00 — 11.30 С.А.С.», «Информация — Грн. Н.Й.»...

Первые цифры, конечно, — время прибытия Тривейна, что означал второй ряд, с буквами, — пока неясно.

То же касается третьего. Боннер взял лист бумаги, тщательно вес переписал, аккуратно сложил лист и сунул его в карман. Затем проверил карманы брюк и курток Викарсона; поиски увенчались успехом. В нагрудном кармане одной из курток между квитанциями на получение багажа он обнаружил сложенный в несколько раз листок, вырванный из записной книжки. С первого же взгляда стало ясным, что только крайне неосторожный человек мог так вот хранить важную информацию: «Армбрастер, 17S млн. долларов. Дубликаты. Без запроса министерства обороны. Истечение срока через шесть месяцев. Гарантии подтверждены бухг-ей Дж. Дж. Л.Р., заплачено 300 долларов. Л.Р. предлагает дополнительную информацию о Пасадене, „Белстар“ и пр. Цена — 4 цифры».

Боннер уставился на записи, чувствуя, как в нем закипает ярость. Неужели Сэм встречался с «Л.Р.» в переполненном, тускло освещенном полуподвале Сан-Франциско, в баре с тяжелым запахом и буфетчиком, охотно разменивающим крупные купюры?

Неужели и Сэму предложили делать любые заметки, но не просить от «Л.Р.» письменного отчета? И неужели «Л.Р.» рассказывал Сэму те же сказки про потерянные полжелудка, объясняя свое стремление вытянуть деньги из любого источника? Впрочем, что взять с Сэма, этого неряшливого мальчишки, к тому же наивного и неосторожного: он всего лишь любитель в этой игре. Он платит за догадки, за откровенную ложь, а потом забывает уничтожить заметки. Боннер свои сжигал сразу...

Стоит, наверное, найти этого «Л.Р.», выбить из него то, что еще в нем осталось...

Позже...

Сейчас ему надо встретиться с Тривейном. Тот должен понять, что все эти крысы из канализационных труб погрязли во лжи, их товаром всегда были ложь, полуправда. Они находят заинтересованное лицо и кормят его отбросами, постоянно обещая настоящую, правдивую информацию. Более того, сами создают этих заинтересованных лиц.

А Тривейн? Вовсе он не сидит у постели больной жены! Ложь, снова ложь! Он в Вашингтоне, с этим калифорнийским сенатором. Армбрастер хороший человек, и он друг «Дженис», могущественный друг. Но он сенатор, а их легко запугать, хотя они и утверждают обратное.

Боннер вложил записку Викарсона обратно в карман и вышел из комнаты. Отдав ключи, направился к платному телефону. Из номера звонить не хотел: знал, что телефоны там прослушиваются. Набрав номер аэропорта, он попросил подозвать оператора. Сообщил, что запасной реактивный истребитель воздушных сил, Биллингз, Монтана, о котором он говорил Куперу, должен быть подготовлен немедленно. Маршрут — прямо к Эндрю, в Вирджинию. Разрешение — от министерства обороны. Затем отправился к себе в номер забрать вещи. У него есть две веские причины, по которым ему необходимо увидеться с Тривейном: одна профессиональная и одна личная.

Тривейн втянулся сам и втянул свой проклятый подкомитет в опасную охоту, конец которой нужно положить немедленно. Тривейн и его люди затеяли игру, которой совершенно не понимают: бобры не знают, что такое джунгли.

Вторая причина заключалась во лжи Тривейна. От нее Боннера просто мутило.

Глава 27

Филис Тривейн, сидя в кресле, внимательно слушала мужа. Тривейн взволнованно расхаживал по ее комнате в частном госпитале.

— Это какая-то совершенно необычная монополия! — сказала Филис. — Пользуется государственной защитой и поддержкой федерального правительства...

— Не просто защита, Фил! Но участие, причем активное, на законодательном и судебном уровнях. Это превращает «Дженис» больше чем в монополию. Что-то вроде гигантского картеля без четких границ...

— Не понимаю...

— С помощью «Дженис» от самого населенного штата избирается старший сенатор, а министерство юстиции идет на компромисс с известным юристом, принявшим то или иное решение... Но ведь это решение — даже если его потом оспорят и отменят — обойдется в миллионы, даже триллионы, прежде чем попадет в суды...

— Ну, а что ты думаешь выяснить на этих двух последних встречах? С Грином и Йаном Гамильтоном?

— Возможно, то же самое, только в несколько больших масштабах... И на другом уровне. Армбрастер назвал «Дженис» своеобразной воронкой. Думаю, то же самое можно отнести и к Арону Грину: через него проходят огромные суммы, которые он пристраивает в нужных местах. И так из года в год... Гамильтон же меня пугает: долгое время он был советником президента...

Филис неожиданно для себя услышала страх в голосе мужа. Эндрю подошел к окну, облокотился на подоконник и прижался лицом, к стеклу. В задумчивости смотрел он на затянутое облаками небо: вот-вот должен пойти снег.

— Мне кажется, тебе следует быть осторожным. Прежде чем предпринимать какие-либо шаги...

Обернувшись через плечо, Эндрю взглянул на жену и улыбнулся — ласково, с облегчением.

— Если бы ты только знала, сколько раз я напоминал себе об этом... Это так нелегко...

— Еще бы!

Их разговор прервал телефонный звонок, и Филис взяла трубку. Тривейн так и остался стоять у окна. О том, что он здесь, знали только сотрудники «1б00» и лечащий врач. Больше никто...

— Да, конечно, Джонни, — ответила Филис и протянула трубку мужу, — Это Джон Спрэгью!

Тривейн бросился от окна к телефону: Джон Спрэгью, друг его детства из Бостона! Они и теперь так же дружат. К тому же Джон их семейный врач.

— Да, Джонни?

— С коммутатора сообщили, что тебя кто-то спрашивал, Энди! А если тебя нет, просили подозвать врача Филис. Я могу поговорить, Энди.

— А кто спрашивал?

— Некто Викарсон.

— О Господи. Что случилось?

— Он перезвонит через пару минут.

— Я знаю. Он звонит из Денвера. Мне спуститься на коммутатор? Или можно поговорить отсюда?

— Конечно, Эндрю, он позвонит в номер. Повесь трубку.

Нажав на рычаг и продолжая держать трубку в руке, Тривейн повернулся к жене.

— Это Сэм Викарсон. Я не говорил ему, что еду к тебе. Мы договорились, что я позвоню ему сам, после того, как они вернутся. Сейчас он в Денвере... Не думаю, что он уже закончил все свои дела...

Тривейн говорил нервно, отрывисто, и его жена поняла, что он встревожен.

Зазвонил телефон — один короткий гудок.

— Сэм?

— Мистер Тривейн, мне повезло, что я застал вас в больнице; в аэропорту сказали, что ваш «леар» улетел в Уэстчестер!

— Что-нибудь случилось? Как дела с «Дж.м.» и локхидскими филиалами?

— Как мы и предвидели... Они готовы составить новые ведомости, поскольку в противном случае мы пригрозили им штрафом... Но я звоню вам совсем по другому поводу. Все дело в Боннере!

— А что с ним?

— Он исчез!

— Что?

— Исчез, испарился! Не был на встречах, покинул утром отель в Бойсе и не встретил нас в аэропорту. Ни слова, ни записки... Может быть, вы знаете, где он?

Энди крепко сжал в руке телефонную трубку. Он понимал, что Викарсон ждет от него указаний, и пытался что-то быстро придумать.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Мы завтракали вместе в Бойсе...

— И как он вам показался?

— Выглядел превосходно. Правда, несколько молчаливым, вроде устал или голоден... Он собирался присоединиться к нам в аэропорту, но не пришел.

— Вы говорили обо мне за завтраком?

— Конечно! В связи с вашей женой: что вы беспокоитесь. Что-то в этом роде.

— И это все?

— Еще он спросил, каким рейсом вы улетели в последнюю ночь. Сказал, что мог бы избавить вас от хлопот, предоставив истребитель министерства обороны...

— И что вы ему на это ответили? — резко перебил Сэма Тривейн.

— Не беспокойтесь, мы сказали, что ничего не знаем. Посмеялись, что с вашими связями и деньгами вам ничего не стоит самому купить самолет. Боннер принял шутку вполне нормально.

Энди переложил трубку в другую руку, сделал знак Филис, чтобы она зажгла ему сигарету. Затем спокойно и уверенно произнес:

— Послушай, Сэм! Я хочу, чтобы ты отправил телеграмму, обычную телеграмму начальству Боннера... Подожди, не перебивай! Мы не знаем его начальника, так что отправь в отдел кадров министерства обороны. Сообщи, что, как нам известно, Боннер взял отпуск, и спроси, с кем в случае необходимости мы можем связаться в Вашингтоне. Только чтобы никакой тревоги не чувствовалось. Понимаешь?

— Да, конечно. Мы просто заметили, что он исчез. Если бы не договоренность о совместном ужине, мы бы его не хватились.

— Вот именно... Они явно ожидают, как мы будем реагировать!

— Если только они сами знают, что его нет...

* * *

Марио де Спаданте сидел за кухонным столом в рубашке с короткими, рукавами. Его жена, крупная, полная женщина, убирала со стола тарелки, а дочь, такая же толстая, как мать, поставила перед отцом бутылку «Стреджи». Младший брат Марио, в полевой армейской форме, сидел напротив и пил кофе.

Коротким, властным жестом выставив из кухни и жену и дочь, Марио налил в стакан для бренди желтую жидкость и взглянул на брата.

— Продолжай. Только, прошу тебя, будь точным!

— Да мне и говорить-то особенно нечего. Самые простые вопросы... «Где находится мистер де Спаданте? Нам нужно поговорить с мистером де Спаданте!» Они хотели узнать, где ты. Уже потом, когда я понял, что они из «Торрингтон-металз», где работает брат Джино, я сообразил. Одним из этих парней был Пейс, партнер Тривейна... Помнишь?

— И ты сказал ему, что я в Майами...

— Даже сообщил название отеля, в котором всегда отвечают, что ты только что уехал!

— Хорошо... А где теперь Тривейн?

— Его жену положили в больницу, в Дариене. Проверяют на рак...

— Было бы лучше, если бы его самого положили! Вот уж кто действительно болен! Он даже не подозревает, как он болен!

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Марио?

— Выясни, где он сейчас. В Дариене, в Гринвиче или где-то еще... Может, в мотеле или у кого-нибудь из своих друзей. И не беспокой меня, пока не узнаешь. Я буду в Вегасе, что-то я подустал, Оджи...

Оджи де Спаданте встал из-за стола.

— Я поеду туда сам. Потом позвоню... А если найду его сегодня после обеда или вечером?

— Тогда звони! Ты что, не понял меня?

— Но ведь ты не совсем в порядке!

— Ничего, тут я быстро приду в себя! Слишком много дерьма за последнее время! Но теперь сам Тривейн получит хорошую взбучку! Я жду этого целых девять лет! Девять лет на это работаю! Дерьмо поганое!

И с этими словами Марио де Спаданте плюнул на свой собственный кухонный стол.

Глава 28

Больничный обед, который дал Джон Спрэгью в честь Филис и Эндрю, заметно отличался от обычных обедов в клинике. Ничего удивительного: Джонни послал в лучший ресторан машину «Скорой помощи», и она доставила подносы с мясом, омарами, а также двумя бутылками «Шатонеф дю пап». Доктор Спрэгью также напомнил своему товарищу детства, что скоро начнется компания Нью-Йоркского фонда, и он ждет, что фонд свяжется с Эндрю.

Филис пыталась отвлечь мужа от разговоров о подкомитете, но это оказалось невозможным. Известие об исчезновении Пола Боннера вывело его из себя, встревожило и разозлило.

— А не мог он взять пару деньков для отдыха? Ты же сам говорил, что работы у него не так уж много. Может, ему просто все надоело? Вполне могу себе это представить.

— Да, но не после той душераздирающей истории, которую я ему рассказал тем утром! Он так разошелся, что хотел поднять на ноги весь военный Медицинский корпус... Готов был ради меня на все. И те две последние встречи, по его словам, самое меньшее, что он смог сделать...

— Дорогой...

Филис поставила бокал с вином на стол и забралась в кресло, поджав под себя ноги. Последние слова Эндрю почему-то ее встревожили.

— Послушай, мне нравится Пол... Конечно, его суждения отличаются экстремизмом, вы то и дело спорите с ним, но не это главное. Я знаю, почему он мне нравится: никогда не видела его злым. Он всегда добр, готов посмеяться и хорошо провести время... Он был очень мил с нами, если вдуматься...

— Ты так думаешь? Что ж, я с тобой согласен.

— И все же в нем должна быть злость, если учесть, кем он был и чем занимался.

— И под этим готов подписаться, что еще?

— Раньше ты мне не говорил, что рассказал ему эту... душещипательную историю. Ты просто сказал, что мне нужно обследоваться. Так?

— Я не вдавался в детали, поскольку не слишком доволен собой.

— Как и я... А теперь вернемся к Полу. Если, как ты сказал, он принял твою историю обо мне и исчез, не сказав никому ни слова, то, я думаю, он узнал правду и старается найти тебя.

— Один черт!

— Ничего подобного. Пол доверяет тебе, во всяком случае, доверял. А теперь, узнав правду из вторых рук, разозлился: он не привык так получать информацию.

Тривейн прекрасно понимал логику рассуждения жены. Действительно, Пол Боннер именно из этой породы: привык присматриваться к людям, давая им определения, ярлыки, которых они, на его взгляд, заслуживали. Но делал он это только тогда, когда был твердо уверен в своей правоте. Он готов противостоять тем, кто высмеивал его суждения, поскольку знал, что помощи ждать неоткуда. Предположения Филис строились на том, что Боннер узнал о нем правду. Но это невозможно! Правду знали только три человека:

Сэм Викарсон, Алан Мартин и Майкл Райен... Невозможно!

— Этого не может быть, — сказал Энди. — Он не мог узнать! Неоткуда!

— Ты ужасный лгунишка, Тривейн, — улыбнулась Филис.

— Уже становлюсь лучше. Боннер же мне верил... Они устроились поудобнее в креслах, и Энди включил телевизор: решил посмотреть семичасовые новости.

— Может, выяснится, что он умчался из Бойсе на какую-нибудь маленькую войну? Сам он называет такое диверсионной тактикой... — сказал Тривейн.

— А как ты собираешься завтра встретиться с Грином? Ты ведь даже не знаешь, в городе он или нет!

— Пока не знаю... Но, конечно, найду его... Через час поеду в Барнгет, а в десять позвоню Викарсону. У него уже будет вся информация об этом человеке, придется только кое-что уточнить... Знаешь, Фил, на прошлой неделе я обнаружил весьма интересный факт...

— Я просто сгораю от нетерпения.

— Правда, Фил, — с некоторым смущением проговорил Тривейн, поднося бокал с вином к губам, — я серьезно! Знаешь что? Вся эта так называемая секретная работа, связанная с получением информации и прочей чепухи, на самом деле только игра, обыкновенная детская игра...

Он поставил бокал на стол и посмотрел на жену — любимую, все понимающую жену, — а потом с грустью добавил:

— При условии, конечно, что в нее играют дети.

* * *

Марио де Спаданте смотрел семичасовые новости в постели. Дважды за это время он позвал в комнату жену: в первый раз она принесла ему кока-колу со льдом, во второй — передвинула подставку, на которой стоял телевизор, немного влево, чтобы висевшее над кроватью золотое распятие не отражалось в экране и не мешало изображению.

Потом он сказал ей, что намерен поспать. В ответ жена пожала плечами: у них уже давно были отдельные спальни, они давно жили в разных, непересекающихся мирах. Они едва разговаривали друг с другом, разве только на свадьбах и похоронах, ну и, конечно, когда приезжали внуки. Зато у нее был теперь большой, прекрасный дом с большой кухней и большим садом.

И еще была машина — тоже большая, с шофером, готовым в любой момент отвезти ее куда угодно.

Не сказав ни слова, жена де Спаданте вернулась в большую кухню и принялась готовить ужин, включив свой собственный телевизор. Может, кому-нибудь позвонить по модному французскому телефону, стоявшему на мраморном столике?..

Ничего интересного для себя в первые три минуты Марио не услышал, а следующие двадцать пять представляли собой подробное изложение новостей, которые то и дело к тому же прерывались рекламой. Поморщившись, Марио выключил телевизор. Он в самом деле устал, но усталость его была вызвана совсем не теми причинами, о которых он говорил брату. Обычно он останавливался ненадолго в Лас-Вегасе, чтобы отвести душу с подружкой, но дела подгоняли, и ему то и дело приходилось говорить подружке, что он должен ее покинуть. А тут еще звонки, звонки. И один — от Уэбстера, из Белого дома... В среду, в полночь, де Спаданте пришлось улететь из Лас-Вегаса в Вашингтон.

В Вашингтон...

Да, что там говорить, даже хладнокровный Уэбстер стал ослаблять хватку: каждый за себя, Марио понимал.

Черт побери! Всему свое время! Время говорить и время разделывать туши! С него хватит и той электрической системы в Барнгете. Пора кончать с Тривейном! Сейчас.

Спокойный отчет еще одного глубоко оскорбленного подкомитета с достоинством получен теми, кто его запрашивал. Получен — и забыт. Похоронен. Что ж, так оно и должно быть.

Зазвенел телефон, и де Спаданте почувствовал раздражение. Но увидев, что звонят по его личному номеру, все-таки снял трубку: по этому телефону с ним связывались только по очень важным делам.

— Да?

— Марио? Это Оджи. — Это был его брат. — Он здесь!

— Где?

— В клинике...

— Ты уверен?

— Абсолютно... На стоянке стоит нанятая им машина со значком Уэстчестерского аэропорта. Мы проверили. Он нанял ее сегодня в половине четвертого под собственным именем!

— Откуда ты звонишь?

Брат объяснил и добавил:

— Я взял с собой Джоя, он сейчас следит за стоянкой...

— Оставайся на месте! А Джой пусть едет за ним, если Тривейн покинет больницу. Только чтобы не потерял его где-нибудь по дороге! Встречу, как только смогу...

— Послушай, Марио. Здесь, в клинике, торчат два парня: один — у выхода, а второй — где-то внутри. Если он выйдет, то...

— Знаю. Я знаю, что они там. Через полчаса их там не будет. Скажи Джою, чтобы не попадался им на глаза!

Дав отбой, Марио де Спаданте набрал номер личного телефона Роберта Уэбстера в Белом доме. Тот уже собирался уходить и был не слишком доволен тем, что Марио воспользовался этим номером.

— Я же сказал вам, Марио...

— Сейчас моя очередь говорить! Или вас не беспокоит парочка новых фактов в вашем досье?

Довольно грубо, открытым текстом, де Спаданте приказал Уэбстеру немедленно убрать от клиники двоих парней из «1600», заметив при этом, что его совершенно не касается, как это будет сделано.

Затем Марио положил трубку и встал с кровати. Он быстро оделся, причесал редкие волосы и, подойдя к письменному столу, выдвинул верхний ящик. Достал из ящика два предмета и положил их на стол.

Один — пистолет 38-го калибра, второй — что-то зловещее, из черного металла, напоминающее кастет. Впрочем, это и был кастет, только с одной особенностью: зажатый в кулак, он при ударе сворачивал противнику челюсть. Удар же, нанесенный открытой ладонью, рвал мясо до кости.

* * *

Получив разрешение на посадку, «Ф-40» приземлился на полосе номер пять военно-воздушной базы Эндрюс, развернулся в самом ее конце и остановился. Боннер вышел, приветственно махнул пилоту рукой и поспешил к ожидавшему его джипу.

Получив от майора приказ доставить его в оперативный отдел, водитель молча нажал на стартер. Строгий вид пассажира не располагал ни к расспросам, ни уж тем более к беседам.

Приехав в оперативный отдел, Боннер потребовал предоставить ему на пятнадцать минут отдельный кабинет. И дежурный подполковник, который лишь несколько минут назад звонил в министерство обороны, чтобы выяснить, «какими полномочиями наделен этот клоун Боннер», вынужден был поместить его в собственном кабинете. В министерстве дежурному объяснили, какими полномочиями наделен этот «клоун», и объяснил это сам бригадный генерал Лестер Купер.

Как только за дежурным закрылась дверь, майор сразу же набрал личный номер генерала. Он взглянул на часы. Без двадцати три... Значит, здесь, на Востоке, уже пять сорок. Прижав телефон к подбородку, Боннер перевел стрелки часов, и в этот момент услышал в трубке голос Купера.

Генерал был в бешенстве. Какое право имел этот пентагоновский младотурок уехать черт знает куда, не то что не получив разрешения, но даже не посоветовавшись!

— Майор, — зная, что Боннер ожидает от него выговора, довольно жестко сказал генерал. — Я жду от вас объяснений!

— Сейчас не время, генерал...

— А я считаю, что время! Мы и так пошли вам навстречу: послали самолет из Биллингза в Эндрюс! Так что я жду, майор! Или вы считаете, что я должен объясняться с вами?

— Нет, — ответил майор, — не считаю, но сейчас не время выяснять отношения, генерал! Я стараюсь помочь всем нам! Думаю, мне это удастся, если только я попаду к Тривейну!

— Но почему? Что случилось?

— Он получил информацию от сумасшедшего, генерал!

— Что? От кого?

— От человека Годдарда, который работает на нас.

— О Господи!

— А это значит, что полученная нами информация не стоит ломаного гроша! Этот человек болен, генерал, и дело здесь совсем не в деньгах. Не деньги для него главное — в этом я убедился. Если бы информация, которую он сообщал нам, работала, он мог бы запросить втрое больше!

— Сообщал вам, майор! — поправил Боннера Купер. — Вам, Боннер, а не нам!

— Хорошо, генерал, пусть будет — мне. Однако хочу заметить, что все переданное мне я передавал вам, и ваши действия базировались именно на этой информации! Не нужно поэтому тыкать меня носом...

Лестер Купер постарался подавить гнев. Этот младотурок явно старался его припугнуть. Уж чего-чего, а угроз генерал наслышался предостаточно! Не склонный к дипломатическим тонкостям, он ворчливо заметил:

— И все же это не повод, майор, нарушать субординацию! Хочу напомнить вам о требовании секретности. Мы же с вами, майор, в одной упряжке!

— В каких делах, генерал?

— Вы прекрасно знаете! Влияние военных падает, затраты на оборону сокращаются... Нам платят, майор, не за то, чтобы мы с вами наблюдали за процессом распада страны, а за то, чтобы обеспечили ее готовность к любым неожиданностям!

— Да, конечно, генерал, — подтвердил Боннер. Внезапно он понял, что сомневается в способности генерала справиться с ситуацией. Купер выдавал обычные пентагоновские клише так, словно это были библейские откровения. Он плохо контролировал себя, чего, безусловно, требовала обстановка. В этот момент Боннер принял решение — возможно, вынужденное: он сохранит при себе некоторые детали о том, почему поехал в Вашингтон. Куперу знать незачем! По крайней мере, до того, как он, Боннер, не поговорит с Тривейном.

— Если вы не против, майор, то жду вас у себя к девятнадцати часам — через час и пятнадцать минут.

Он продолжал говорить, но Боннер его уже не слышал. Каким-то странным образом он освободил старшего по званию от обязанностей.

— Если это приказ, генерал, то я подчиняюсь... Только хочу еще раз напомнить, сэр: каждая минута, которую я провожу, не пытаясь достичь Тривейна, грозит серьезными осложнениями для всех нас! Он выслушает меня!

Последовала довольно длинная пауза, и Боннер понял, что победил.

— Что же вы собираетесь ему сказать?

— Правду, как я ее понимаю. Скажу ему, что он говорил с человеком больным, ненормальным и, возможно, даже не с одним... Но если и остальные его контактеры под стать этому, то он работает с информацией, не имеющей ничего общего с действительным положением дел!

— А где он теперь? — Боннер услышал в голосе генерала нотки некоторого облегчения.

— Все, что мне известно, это только то, что он в Вашингтоне... Думаю, смогу его найти.

Майор услышал, как генерал тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что в его начальнике идет внутренняя борьба: нужно принять решение — мудрое, смелое и обдуманное. Но единственное решение уже принято. Единственное разумное решение.

— Жду вашего звонка и доклада ровно в двадцать три часа, майор! — сказал наконец Купер. — Звоните мне домой...

Ужасно хотелось оспорить приказ: в планы Боннера вовсе не входило звонить генералу, разве что ему совсем уж нечем будет заняться.

Прикурив очередную сигарету, Боннер снова снял трубку и набрал номер одного из своих приятелей, которого знал по работе в группе 12-8, в армейском отделе «Джи-2». Минуту спустя он уже набирал номер сенатора Армбрастера, который, на счастье, оказался дома.

— Сенатор, мне надо знать, где находится Эндрю Тривейн!

— А почему вы звоните мне? — совершенно бесстрастно прозвучал ответ. Так бесстрастно, что это и выдало собеседника.

Как раз в ту минуту, когда прозвучал голос Армбрастера, Боннер понял смысл записки, найденной им в кармане Викарсона: «10.00 — 11.30 С.А.С.»...

Значит, на это время была назначена встреча в сенате, где должен присутствовать Армбрастер. Тривейн, разумеется, знает об этом, раз хотел с ним встретиться.

— У меня нет времени на пространные объяснения, сенатор. Но я уверен, что не так давно вы встречались с Тривейном...

Майор смолк, ожидая подтверждения либо опровержения, но Армбрастер молчал тоже. Пришлось продолжать.

— Мне необходимо найти его! Дело в том, что он получил ложную информацию, которая компрометирует весьма большой круг людей. Людей, чье положение выше всяких подозрений! В их число, сэр, входите и вы!

— Не понимаю, о чем вы говорите, майор... Боннер, если не ошибаюсь?

— Сенатор, речь идет о ста семидесяти восьми миллионах долларов, которые может гарантировать министерство обороны... Неужели эти цифры ни о чем вам не говорят?

— Мне нечего вам сообщить...

— Интересно, а что вы скажете, если я не найду Тривейна и не успею предупредить его о том, что он имеет дело с врагами нашей страны! По-другому я не могу назвать этих людей...

Молчание.

— Сенатор Армбрастер?

— Он нанял машину, — прозвучал все тот же невыразительный голос, — чтобы ехать в аэропорт Даллеса...

— Благодарю вас, сэр!

Положив трубку, Боннер откинулся назад в кресле дежурного офицера и провел рукой по лбу. «Бог ты мой! — подумал он. — И это век „постоянной готовности“!»

Затем он снова набрал номер. На сей раз он звонил в «Трэфик контрол», в аэропорт Даллеса.

Он выяснил, что «леар», зафрахтованный Дугласом Пейсом, покинул аэропорт в два семнадцать. В три двадцать четыре он должен был произвести посадку в Уэстчестерском аэропорту, Нью-Йорк.

Значит, Тривейн летел домой или куда-то еще, рядом с домом. А если так, то наверняка заедет к жене, особенно если учесть ее состояние. Да, конечно, он поедет к жене! По-другому и быть не может. Ведь Тривейн принадлежит к тому редкому типу людей, которые любят своих жен. По-настоящему любят. И Тривейн готов потратить время, преодолеть любые расстояния, чтобы оказаться, пусть ненадолго, рядом с женой. Большинство женатиков готовы пойти на то же самое, чтобы удрать подальше.

Пол вышел, чтобы найти дежурного. Тот оказался почти рядом: стоял у замысловатой панели со сложными приборами и просматривал какие-то записи.

— Подполковник, мне нужен пилот! Можете вы обеспечить дозаправку горючим и немедленный вылет?

— Эй, минутку, майор. Вы, наверное, полагаете, что Эндрюс-Филд работает для удовлетворения ваших персональных потребностей?

— Мне нужен пилот, подполковник. Мой будет только к двадцати четырем часам! — Это ваши проблемы...

— Может быть, вы скажете об этом генералу Куперу по его личному телефону? Скажете ему, что это моя проблема? Буду счастлив дать вам номер!

Подполковник отложил в сторону записи и внимательно посмотрел на Боннера.

— Вы из контрразведки, да?

— Вы прекрасно знаете, что я не могу ответить на ваш вопрос! — выждав несколько секунд, сказал Боннер.

— Будем считать, что уже ответили.

— Ну так что, дать вам номер телефона Купера?

— Вы получите пилота... Когда вы должны быть на борту?

Пол взглянул на многочисленные циферблаты на стене. Ровно семь по местному времени.

— Час назад, подполковник...

Глава 29

Название частной больницы Боннер узнал от патруля спецслужбы «1600». Затем, от всей души поблагодарив дежурного подполковника, отбыл в Уэстчестер, где его должна была ждать предоставленная в его распоряжение машина.

В аэропорту майора встретил армейский капрал, служивший на какой-то засекреченной базе в Ниаке, близ Нью-Йорка, и приставленный к нему в качестве шофера.

С капралом Боннер разобрался довольно просто. Дав ему двадцать долларов, предложил возвратиться на его не значившуюся ни на одной карте базу. Более того, заверил капрала, что тому нет смысла приезжать назад раньше завтрашнего вечера. Капрал был в восторге.

Боннер въехал в открытые настежь железные ворота больницы. Часы на щитке автомобиля показывали девять тридцать пять. Никаких машин у больницы не было. Два светящихся знака указывали место парковки — сбоку от здания. Но Боннер туда не поехал. Вместо этого он свернул направо — так, чтобы другие машины могли проехать, и, въехав на газон, остановился.

Валил густой мокрый снег. Выйдя из машины, Боннер какое-то время постоял, ожидая, что к нему подойдут парни из «1600». Предстоящая встреча со спецслужбой его нисколько не волновала: в конце концов, он приехал на армейской машине и был готов, если понадобится, дать любые объяснения.

Однако никто к нему не вышел. Странно... Боннер хорошо знал жесткие инструкции службы «1600». На таких вот объектах один из сотрудников обязан находиться снаружи, у ворот, а второй — внутри; они должны держать связь по радио. В «1600» народ опытный, а нарушить инструкции разрешается только при крайней необходимости.

Полагая, что за ним обязательно кто-то наблюдает, не выходя на контакт, майор медленно обошел машину и негромко сказал:

— Здесь майор Пол Боннер из министерства обороны... «1600», пожалуйста, ответьте... Повторяю...

Ничего. Тишина, темнота, все так же падает снег.

Сунув руку под пиджак, Боннер вытащил свой «гражданский» пистолет — короткий ствол, сорок четвертый калибр. Быстрым шагом поспешил к входной двери, совершенно не представляя, что его ожидает внутри. Ко всему прочему, он был в форме, что в этой непредвиденной ситуации может сыграть роль детонатора и уж в любом случае — мишени. Он решил спрятать оружие и сунул руку в карман куртки, продолжая держать палец на спусковом крючке. В случае чего он откроет огонь, не вынимая из кармана руки.

Повернув массивную медную ручку, майор неслышно отворил дверь и увидел сидевшую прямо напротив входа дежурную сестру с милым, интеллигентным лицом. Склонившись над столом, она что-то читала. Все было спокойно. Подойдя к сестре, майор мягко сказал:

— Меня зовут Пол Боннер, мисс... Насколько мне известно, в вашей больнице находится миссис Тривейн...

— Да, подполковник!

— Майор, если угодно.

— Никогда не могла разобраться в этих нашивках, — вставая с кресла, заметила сестра.

— Я и сам не всегда могу разобраться, когда вижу перед собой, например, морских офицеров! Никого...

— Миссис Тривейн действительно наш пациент. Она ожидает вас? Вы приехали не в приемные часы, майор.

— Вообще-то я приехал, чтобы повидать мистера Тривейна... Мне сказали, он здесь!

— Боюсь, что вы опоздали: он уехал час назад.

— Вот как? В таком случае, могу я поговорить с водителем миссис Тривейн? Возможно, мистер Тривейн оставил ему и секретарю какие-то, распоряжения...

— Да, конечно, — улыбнулась сестра. — Наши пациенты — люди серьезные. Как правило, с ними всегда находятся их помощники или охрана. Наверное, вы имеете в виду тех двух парней, что приехали вместе с миссис Тривейн? Славные ребята.

— Именно так, мисс... Где они?

— Вам решительно не везет, майор, — снова улыбнулась сестра. — Они уехали еще раньше мистера Тривейна!

— А они сказали куда? Мне необходимо срочно увидеться с ними!

— Нет... Кто-то позвонил мистеру Кэллахену, который обычно находится в коридоре... Около половины восьмого. Он сказал, что они проведут ночь вне больницы. По-моему, он был очень рад...

— А кто позвонил? То есть, я хочу сказать, не знаете ли вы откуда? — спросил Боннер, пытаясь скрыть тревогу. Впрочем, это плохо ему удавалось.

— Хотите, я справлюсь на коммутаторе? — спросила сестра, от которой не укрылось состояние майора.

— Да, конечно!

Девушка быстро направилась к белой двери, находившейся справа от ее столика. Краем глаза Боннер увидел пульт и сидевшую перед ним женщину средних лет. Как все-таки частные больницы отличаются от других: даже коммутаторы спрятаны от посторонних. Никаких казенных стеклянных стен и бездушных роботов за ними, монотонно выкликающих фамилии пациентов и названия процедур... Мирная, почти домашняя атмосфера, забота и элегантность...

— Звонили издалека, — проговорила, вернувшись, сестра, — из Вашингтона... Просили лично мистера Кэллахена...

— И затем он уехал? — Беспокойство Боннера переросло в откровенный страх. Причин было много, самых разных. Должно быть какое-то этому объяснение!

— Да, конечно, — подтвердила сестра. — Может, вам нужен телефон, майор?

— Очень! — с облегчением воскликнул Боннер. — Благодарю!

— У нас есть телефон в приемном покое. Сюда, пожалуйста. — Она показала на открытую дверь, через холл. — Там у окна столик. И скажите оператору, чтобы прислал счет в комнату 2-12... Вам никто не помешает.

— Спасибо, вы очень добры! — еще раз поблагодарил Боннер.

«Приемный покой» оказался уютной, уединенной комнатой с ковром на полу. И снова майор подумал, насколько она отличается от таких же, но в казенных больницах — безликих, холодных, с выстроенными, словно на парад, пластиковыми кушетками.

Пол назвал номер в Вашингтоне оператору, и спецслужба «1600» ответила практически сразу.

— Это снова майор Боннер. Это...

— Да, майор, все правильно, это 4-12.-. Что у вас? Вы на месте?

— Да, я звоню из Дариена. Что случилось?

— Где случилось?

— Здесь, в Дариене. Кто отпустил людей?

— Отпустил? О чем вы говорите?

— Кто-то отпустил людей около половины седьмого! Почему?

— Никто никого не отпускал, Боннер! О чем, черт побери, вы говорите?

— Но здесь нет людей из безопасности!

— Поищите, майор! Они должны быть! Может, им просто не хочется, чтобы вы их видели?..

— Я же говорю вам, их пет! Они уехали! Знаете сотрудника по имени Кэллахен?

— Минуту, взгляну на документы... Да, есть такой... Кэллахен и еще Эллис... Они должны быть на посту до двух часов...

— Ни на каком посту их нет, черт возьми, нет! Кто-то позвонил Кэллахену из Вашингтона, в половине восьмого, и он уехал! Сказал сестре, что эту ночь они проведут вне больницы!

— Да они что там, с ума посходили! Никто никого не отпускал! Я бы знал об этом! Я бы отметил в журнале...

— Вы хотите сказать, Что Кэллахен солгал? Его же нет, вы уж мне поверьте! Ни его, ни второго.

— Но какой же ему смысл лгать?.. С другой стороны, уйти с поста он может, только получив разрешение. Нет, он не мог этого сделать...

— Почему не мог?

— Видите ли, это целая процедура... К тому же пароль меняется каждые двадцать четыре часа и хранится в секрете. Сотрудник, прежде чем выполнить инструкцию, обязан услышать пароль и ответить на него. Уж вы-то знаете, майор...

— В таком случае кто-то получил доступ к вашим паролям и заставил сотрудников покинуть свои посты!

— Но это просто безумие!

— Послушайте, я не собираюсь сейчас дискутировать с вами по этому поводу, высылайте-ка лучше новую охрану.

— Но они приедут только к двум часам...

— Не к двум, а сейчас!

— Но как же я их найду? Они шляются, где им заблагорассудится.

— Высылайте тех, кто есть под рукой! Через пятнадцать минут они должны быть на посту! Не важно, кто это будет... И найдите того, кто звонил Кэллахену!

— Полегче, майор, не вы нами командуете!

— Некому будет, командовать, если здесь произойдет что-нибудь серьезное.

— Эй, подождите-ка, а вы знаете, кто мог отпустить ребят?

— Кто?

— Сам Тривейн!

— В тот момент, когда звонили, он был в комнате своей жены...

— Но он мог отпустить их еще раньше... Может, Кэллахену звонили по личному вопросу? Ведь и у этих ребят есть жены и семьи... Правда, об этом никто обычно не помнит... А я помню.

— Все это чепуха, парень! Делайте то, что я вам сказал! Имейте в виду, я проверю!

С некоторым раздражением Боннер повесил трубку. И все же его не оставляло в покое предположение, высказанное дежурным. Если Энди и отпустил ребят, то лишь для того, чтобы послать их в другое место. Значит, что-то случилось. Иначе он и сам не уехал бы так быстро.

А если охранников отпустил не он?.. Кто же сделал это без разрешения их начальства?

Либо Энди решил установить ловушку, либо устранить ее...

Пол вернулся в приемную. Сестра встретила его улыбкой.

— Ну как? Все в порядке?

— Надеюсь. Вы очень помогли мне, мисс, но мне придется просить вас еще об одном одолжении... Скажите, у вас есть ночной сторож или охранник?

— Есть... Целых два!

Боннер спокойно попросил, чтобы они пока подежурили: один у комнаты миссис Тривейн, а другой — в холле. Из-за досадной ошибки в расписании его люди уехали, но очень скоро вместо них приедут другие и займут свои места.

— Понимаю, майор, — просто ответила девушка, и Боннер почувствовал, что она действительно все понимает.

— Вы сказали, комната два-двенадцать? Это, как видно, второй этаж... Я хотел бы зайти к миссис Тривейн. Можно?

— Конечно... Вверх и налево, в конце коридора. Мне позвонить ей?

— Если можно, не делайте этого...

— Хорошо, не буду...

— Благодарю вас... Вы очень любезны. Но я, кажется, уже говорил вам об этом?

Чем дольше смотрел майор на уверенное, милое лицо сестры, тем больше убеждался, что перед ним настоящий профессионал — такой же, как он. И она, разумеется, чувствует то же самое. В наши дни это такая редкость...

— Ну, я пошел.

Поднявшись на второй этаж, Боннер повернул налево и пошел в конец коридора. Дверь комнаты два-двенадцать была закрыта. Он постучал и, услышав голос Филис, вошел.

— Пол? Боже мой! — Она сидела в кресле и читала книгу.

— Филис, где Тривейн?

— Успокойтесь, Пол! — сказала Филис, но сама испугалась: в глазах майора она заметила тревогу, которой раньше никогда не замечала. — Я все знаю! Но вы ничего не понимаете! Закройте дверь, я все расскажу!

— Нет, это вы не понимаете, а у меня нет времени! Куда он уехал?

Пол смотрел на Филис и думал, что ей хочется оправдать в его глазах мужа. Он не хотел говорить ей об исчезновении охранников, как не хотел и слушать ее. Он закрыл дверь и подошел к креслу.

— Послушайте меня, Филис... Я хочу помочь Энди. Конечно, я чертовски взбесился, когда узнал об этой истории с клиникой, но об этом позже. Сейчас важно найти Энди.

— Что-нибудь случилось? — Страх Филис усилился. — У него неприятности?

— Не знаю. Может быть!

— Когда вы действительно не знали, вы не бросались за ним следом из Бойсе или Денвера... Так что же случилось?

— Пожалуйста, Филис! Скажите мне, где Энди!

— Он поехал назад, в Барнгет...

— Я не знаю местности. Какой дорогой? — Через Меррит-Паркуей... Это в полумиле отсюда. Сразу за клиникой налево. На Калибар-Лейн...

— Куда поворачивать?

— Сначала на Гринвич. Затем направо — на Приморскую дорогу. Едете около шести миль. Там — проселочная дорога, опять налево — на северо-запад, вдоль побережья. Пол, в чем дело?

— Мне надо срочно с ним поговорить! До свиданья, Фил!

Боннер быстро вышел из комнаты, плотно закрыв за собою дверь: он не хотел, чтобы Филис видела, как он бежит по коридору...

* * *

До поворота на Гринвич Пол ехал со скоростью двадцать пять миль в час. Затем гнал машину по мокрому шоссе со скоростью сорок миль в час. Выйдя на Приморскую дорогу, обгоняя одну машину за другой, выжимал уже семьдесят миль.

На подъезде к Хай-Барнгет шоссе кончилось, дорога стала плохой и грязной, и майор снизил скорость. Снег пошел сильнее, и свет от передних фар плясал тысячами светлых пятен на мокром шоссе. И хотя Боннер уже проезжал по этой дороге три или четыре раза, направляясь к Тривейнам на ужин, сейчас он не был уверен в том, что знает, где ему сворачивать.

Вдруг он заметил впереди свет фонаря и какую-то фигуру, бегущую навстречу к машине. Майор остановился, опустил стекло. Человек негромко сказал:

— Марио, Марио, это я, Джой!

Боннер положил руку на рукоятку пистолета, ожидая, что последует дальше. Незнакомец остановился: понял, что обознался. Машина оказалась не той, которую он ждал. Ночь, мокрый снег, свет фар — издалека разобрать трудно. Но сейчас спутать армейскую машину Боннера с другой было уже невозможно. Человек молча и быстро сунул руку в карман куртки. «За оружием», — мгновенно сообразил Боннер.

— Не двигаться! Стоять на месте! Одно движение — и ты мертвец!

Он открыл дверцу и пригнулся.

Ответом ему послужили четыре выстрела — один за другим — из пистолета с глушителем. Три пули ударили в дверцу, четвертая — в козырек над ветровым стеклом, оставив в нем дырочку. Затем Боннер услышал шаги убегавшего назад человека. Он поднял голову, и в тот же миг раздался пятый выстрел. Пуля со свистом пролетела над самой головой Боннера.

Пользуясь открытой дверью, словно щитом, майор выполз из машины. Сквозь пространство между передними колесами он видел, как стрелявший в него человек бежит к лесу, то и дело оглядываясь. Добежав до деревьев, незнакомец остановился. Их разделяло каких-то сорок ярдов, и Боннер понял, что незадачливый Джой хотел бы вернуться и выяснить, удачен ли его последний выстрел. Но майор понял и другое: стрелявший в него возвращаться боится, хотя по каким-то причинам не может покинуть поле боя. Секунду поколебавшись, незнакомец скрылся за деревьями.

Так, все ясно: ждали, разумеется, кого-то другого. Теперь Джою придется следить за машиной с раненым или убитым водителем и ждать ту, которая ему нужна. Значит, он направится к западу от Хай-Барнгета, чтобы занять позицию на Приморской дороге.

Майор Пол Боннер был абсолютно уверен в себе. Слишком много раз он попадал в подобные ситуации в джунглях Лаоса и Камбоджи, где его жизнь, как, впрочем, и жизни его товарищей, зависела от того, как быстро он расправится с вражескими разведчиками. А у того, с пистолетом, такого опыта нет.

Пол быстро прикинул: до места, где скрылся незнакомец, около ста — ста двадцати пяти футов. Если он будет действовать быстро и уверенно, то успеет его опередить...

Он добежал до леса и неслышно двинулся вперед, защищая лицо от веток, осторожно ступая на пружинящих, полусогнутых ногах. Боннер шел осторожно — ни треска сломанной ветки, ни хруста снега под ногой. Несколько раз он натыкался на камни и валяющиеся на земле стволы деревьев, но ловко их перепрыгивал. Довольно быстро он преодолел футов тридцать. Он прекрасно ориентировался и продвигался вперед таким образом, чтобы прямая, по которой он шел, была параллельна шоссе и свету фар мчавшихся по нему машин. Дойдя до огромного дерева с мощным стволом, майор занял позицию, откуда был виден каждый, кто рискнул бы пересечь дистанцию между светящимся шоссе и деревом. Оставаясь невидимым, он должен был видеть все!

Прижавшись к мокрому стволу, Боннер терпеливо ждал, вспоминая, как часто прибегал к подобной тактике в джунглях, используя солнечный или лунный свет, и всегда успешно.

Потому что он молодец: он знал джунгли. А что знали эти «бобры»?..

И вот показался человек. Он шел медленно и неуверенно, раздвигая ветки плечами и держа в вытянутой руке пистолет, готовый открыть огонь в любую секунду. Глаза его были прикованы к шоссе. Через несколько мгновений он уже находился футах в пятнадцати от дерева, за которым стоял майор. Человек ничего не видел, кроме силуэта темной армейской машины.

В последний раз измерив глазами расстояние между ним и рассчитав время, Боннер принял решение. Надо только чем-то отвлечь на несколько секунд незнакомца. Майор поднял с земли камень и с силой швырнул его в автомобиль. Грохот ударившегося по кузову камня заставил незнакомца замереть на секунду, а затем начать стрельбу. Он выстрелил пять раз, и этого времени Боннеру вполне хватило, чтобы броситься на забывшего об осторожности противника.

Схватив незнакомца за волосы и правое запястье, Боннер со всей силой ударил его левой коленкой в ребро. Закричав от боли, тот выронил пистолет, раздался хруст, и майор почувствовал под пальцами теплую, липкую жидкость — вместе с волосами он сорвал на голове кожу.

Вся эта операция заняла менее десяти секунд, и теперь противник мешком валялся у ног майора, корчась от боли. Однако он, как и рассчитывал Боннер, был в полном сознании. Дотащив пленника до машины, Боннер бросил его на переднее сиденье и, сев за руль, включил зажигание. Теперь он мог продолжать свой путь к дому Тривейна.

Не обращая внимания на стоны и крики о помощи, Боннер мчался к знакомому дому. Он помнил, что слева идет дорожка, ведущая в большой четырехместный гараж, и с ходу подкатил прямо к нему. Ни одной машины внутри не было. Поставив свою, майор схватил левой рукой стонавшего от боли незнакомца за ворот куртки, а правой — нанес ему мощный удар в челюсть. Удар этот был не опасен для жизни, но надолго лишил незнакомца сознания. Боннер успел подумать, что поступает с ним гуманно: ведь ничто не Может сравниться с болью от сломанного ребра. Затем Боннер выключил фары и вышел из машины.

Подходя к главному входу, он заметил, что дверь открыта и на пороге стоит Лилиан, служанка Тривейна.

— А, это вы, майор Боннер! А я слышу: кто-то едет... Как дела?

— Прекрасно, Лилиан. Где мистер Тривейн?

— У себя в кабинете... Все время говорит по телефону, с того самого момента, как приехал. Сейчас позвоню ему и скажу, что вы здесь.

Пол сразу вспомнил кабинет Тривейна с его звуконепроницаемыми стенами. Конечно, он не мог слышать, как подъехала машина. Он там ничего не слышит, вот в чем дело!

— Лилиан, не хочу вас пугать, но нужно срочно погасить все лампы в доме. Как можно быстрее!

— Прощу прощения, господин майор... — Лилиан была девушка современная, но воспитанная в старых добрых традициях: она подчинялась указаниям хозяев, а не их гостей.

— Откуда я могу позвонить мистеру Тривейну? — спросил Боннер, входя в холл. Ему было некогда убеждать Лилиан.

— Вот здесь, сэр! — Служанка показала на стоявший у лестницы телефон. — Третья кнопка, нажмите на слово «Сигнал».

— Пол? Что вы делаете здесь?

— Поговорим об этом позже. А сейчас прикажите Лилиан делать то, что я велю. Я прошу выключить во всем доме свет! Это серьезно, Энди!

Тривейн не колебался ни минуты.

— Передайте ей трубку!

Лилиан выслушала четыре слова.

— Сию минуту, мистер Тривейн!

Боннер окинул взглядом помещение. Если Лилиан поспешит, у нее уйдет не так много времени, чтобы выключить все огни. Ему помогать ей некогда: нужно срочно поговорить с Тривейном.

— После того как вы все сделаете, Лилиан, попрошу вас находиться рядом с кабинетом мистера Тривейна. Вам не следует тревожиться, просто я хочу быть уверенным, что его не побеспокоит никто из незваных гостей. Подобная встреча поставила бы вас обоих в весьма затруднительное положение...

Лилиан все поняла и, похоже, даже повеселела, чего, собственно, Боннер и добивался, стараясь рассеять ее страх. Оставив служанку, майор направился к ведущей вниз лестнице, стараясь идти спокойно и не спеша. Но когда она скрылась из виду, помчался вниз, перепрыгивая через три ступеньки.

Тривейн стоял за письменным столом, усыпанным вырванными из желтого блокнота листками.

— Ради всего святого, Пол, — сказал он. — Что вы здесь делаете?

— Сэм или Алан звонили вам?

— Звонил Сэм. Сказал, что вы внезапно исчезли... И теперь, верный своей военной тактике, вы можете разобрать меня на части, не так ли, Боннер? Что ж, вы всегда были на это способны...

— Да заткнитесь! Можно подумать, вы не давали мне повода!

— Да, верно... Сожалею... Мне казалось, что так нужно.

— У вас есть шторы на окнах? Или жалюзи?

— Есть, электрические... С обеих сторон кнопки... Сейчас покажу...

— Стойте на месте! — резко остановил его Боннер, сам нашел и нажал на кнопку. С обеих сторон опустились жалюзи. Встретившись посередине, наглухо закрыли окно. — Господи Иисусе, — изумился Боннер. — Вот это да! Электроника!

— Творение моего шурина.

«Снова Дуглас Пейс, — подумал Боннер. — Мало ему двух „леаров“, снующих между Сан-Франциско и Сан-Бернардино, Хьюстоном и Бойсе, Такомой и аэропортом Даллеса...»

Шторы опустились, Боннер повернулся к Тривейну. Некоторое время оба молчали.

— Вы продемонстрировали лучшее, на что способны, Пол! Или не так?

— Это было не трудно...

— А я и не говорю, что трудно... Правда, я и сам занимался кое-какими делишками. И довольно успешно.

— Вы даже не представляете, Энди, кто стоит у вас за спиной! За вами охотятся, и охотник находится сейчас в двух милях от вашего дома...

— О чем вы говорите, Пол?

Быстро, стараясь успеть до прихода служанки, Боннер рассказал Тривейну обо всем, что произошло. Услышав об исчезновении охраны, Тривейн встревожился: ведь там Филис. Однако Пол постарался успокоить его, рассказав о принятых мерах. Как можно короче он поведал об инциденте в лесу, сообщив, что раненый сейчас без сознания и находится в гараже.

— Вы никого не знаете по имени Марио?

— Де Спаданте! — мгновенно ответил Тривейн.

— Главарь мафии?

— Да... Живет в Нью-Хейвене, но два дня назад был в Сан-Франциско. И хотя его люди всячески это скрывали, мы все же полагаем, что был.

— Сейчас он едет сюда...

— Что ж, встретимся!

— Хорошо, только на наших условиях. Не забывайте, что именно он мог отозвать охранников. А если так, значит, связан с какой-то важной персоной в Вашингтоне. Это его человек только что пытался меня убить...

— Может, вы все-таки ошибаетесь, — сказал Тривейн таким тоном, словно не совсем верил Боннеру.

— Ладно, — отмахнулся Боннер, — не будем зря тратить время! — Боннер достал из кармана пистолет и протянул его Энди. — Посмотрите-ка лучше на его оружие... Я перезарядил. Теперь магазин полон.

Он вынул патроны — одиннадцать штук — и высыпал их на какую-то книгу.

— Экстра-класс! Засуньте пистолет под ремень, а то перепугаете Лилиан, или как там ее? А теперь скажите, как мне пройти к гаражу, — но чтобы не через главный вход?

— Сюда, — ответил Тривейн, указывая на тяжелую дубовую дверь, с выгравированным на ней контуром корабля. — Попадете на террасу, там слева, у окна, — каменная дорожка...

— Ведет к боковому входу в гараж? — нетерпеливо перебил Тривейна Боннер.

— Да.

Послышались шаги служанки.

— Эта Лилиан, — спросил Боннер, — она не труслива?

— Да вроде нет, неделями живет здесь одна... Мы предлагали нанять еще кого-нибудь, а она отказалась. Ее покойный муж работал полицейским в Нью-Йорке... Но что будет с Филис, Пол? — с тревогой посмотрел на майора Тривейн. — Вы сказали, что все проверите...

— Непременно...

Боннер направился к стоявшему на столе телефону, и тут вошла Лилиан, предварительно выключив свет внизу, в холле. Тривейн отвел ее в сторону и, пока Боннер дозванивался до службы «1600», о чем-то с нею беседовал.

Боннер, сдерживая нетерпение, слушал длинный рассказ о трудностях, связанных с его просьбой. Наконец услышал и то, чего ждал: охранники отправлены в больницу, вполне возможно, они уже там. В памяти сразу возник образ той медсестры... Как бы там ни было, Филис в надежных руках...

Как только он положил трубку, Тривейн сообщил:

— Я сказал Лилиан правду... Как сказали мне ее вы. Боннер взглянул на служанку. В комнате царил полумрак, и ему было нелегко разглядеть лицо, заглянуть в глаза. Кажется, лицо ее было спокойным.

— Хорошо. — Боннер направился к дубовой двери. — Сейчас приведу из гаража нашего приятеля. Если услышу или замечу что-нибудь подозрительное, сразу вернусь; один или с ним...

— Вам нужна моя помощь? — спросил Тривейн.

— Мне нужно только одно: чтобы вы не выходили из комнаты! Закройте за мной дверь!

Глава 30

Человек по имени Джой безжизненной грудой валялся на переднем сиденье. Голова его упиралась в щиток с приборами, одежда была покрыта кровавыми пятнами. Вернувшись в гараж, Боннер вытащил его из кабины и, взвалив на плечи, двинулся назад к террасе. Он шел осторожно, прижимаясь к стене гаража, не выпуская из виду дорогу и пространство за домом.

Неожиданно Боннер остановился: увидел тусклый свет фар. Машина, похоже, находилась от него в нескольких сотнях ярдов, примерно там, где висевший у него на плечах человек пытался убить его. Она медленно ехала по грязному шоссе — тот, кто сидел за рулем, как видно, разыскивал этого самого Джоя.

Прибавив шагу, Пол добрался со своей ношей до дома.

— Быстрее! — стукнул он в дверь кабинета. Дверь мгновенно открылась, и Боннер, проскочив внутрь, швырнул свою ношу на кушетку.

— Боже мой! — воскликнул Тривейн. — Да он ведь едва жив!

— Лучше он, чем я, — заметил Боннер. — А теперь слушайте! Там, на дороге, машина. Вам решать, но я хочу предложить свой вариант...

— Звучит как на войне. Это что, Пятая авеню? Или снова бульвар Сансет? Может, вы захватили с собой и гробы?

— Оставьте, Энди!

— Неужели это было необходимо? — сердито спросил Тривейн, указывая на неподвижное, окровавленное тело на кушетке.

— Да. Хотите позвонить в полицию?

— Конечно.

Тривейн направился к телефону, но Боннер встал между ним и столиком.

— Может, выслушаете меня?

— Это вам не частное стрельбище, майор! Не знаю, что собираются делать ваши люди, но здесь ничего не будет! Подобной тактикой меня не запугаешь, солдат!

— Господи Иисусе! Да вы меня совершенно не понимаете!

— Наоборот, начинаю понимать!

— Послушайте, Энди, вы думаете, что я работаю против вас? Отчасти, да, но не сейчас!

— Вы следили за нами, за нашими передвижениями! Дуг Пейс, два «леара»...

— Хорошо, согласен, но сейчас совсем другое! Тот, в машине, вмешивается в дела службы «1600»! А это уже переходит все границы!

— Мы оба знаем, как это делается, майор, не так ли? «Дженис индастриз».

— Не так, Энди! Не их почерк. Тут дело даже не в Марио, или как там его зовут?

— Ваши люди...

— Дайте мне шанс выяснить! Если вы вызовете полицию, мы никогда ничего не узнаем.

— Почему?

— Да потому, что полиция — это суды, адвокаты и прочее дерьмо! Дайте мне десять, нет... пятнадцать минут...

Тривейн внимательно посмотрел на Боннера. Майор не лгал: для этого он был слишком зол, слишком разгневан.

— Десять минут.

Перед Боннером снова замаячил Лаос. Конечно, он прекрасно понимал всю условность своих рассуждений и все же был убежден, что тот, кто не прошел его школы, обязательно будет побежден. Знал он и другое: вряд ли можно найти человека, натренированного лучше его. Он бросился на террасу и взглянул вниз, на каменные ступени дорожки, ведущей к пристани. Нужно запомнить все особенности местности: потом это может пригодиться.

Боннер преодолел лужайку, держась ближе к дому, пока не вышел к фасаду. Никого. Ни света автомобильных фар, ни посторонних звуков, нарушающих тишину ночи. Похоже, кто бы там ни был в машине, он оставил ее на дороге и двинулся пешком.

Что ж, неплохо. Боннер знал окрестности — приблизительно, но, во всяком случае, лучше, чем те, кто крадется сейчас к дому.

Снег укрыл землю, и он в своей темной куртке выделялся на белом фоне резким пятном. Боннер снял куртку: его рубашка цвета хаки — другое дело, и это не мелочь! Когда снимают охрану, когда готовы убивать, важна каждая деталь. Он дошел до леса и стал пробираться к грязному шоссе.

Через две минуты он достиг дороги, прилегающей к шоссе. В нескольких сотнях футов разглядел контуры автомобиля. А затем, совершенно неожиданно для себя, различил внутри машины огонек сигареты. Внезапно из-за деревьев, прямо ему в лицо, ударил луч света, и Боннер услышал чьи-то возбужденные голоса. Тихие, но уверенно-резкие.

Он мгновенно понял, чем вызвано это возбуждение. Свет от фонаря застыл на том самом месте, где он втаскивал истекающего кровью Джоя в машину. Значит, приехавшие заметили пятна крови, которые не смог запорошить мокрый снег. И еще следы...

В тот же миг с противоположной стороны вспыхнул свет еще одного фонаря. Вглядевшись во мглу, Боннер увидел троих. Сидевший в машине вышел на дорогу и швырнул сигарету в снег. Майор пополз вперед — каждый нерв его был натянут. В любую секунду он готов был действовать.

Оказавшись в ста футах от машины, Боннер начал различать долетавшие до него слова. Тот, кто вышел из машины, отдавал приказы стоявшему справа — подойти к дому и перерезать телефонный кабель. «Лейтенант» — так называл его патрон — согласно кивнул. Второй его спутник, Оджи, получил задание дежурить на дороге и наблюдать за каждым, кто покажется. Если заметит кого-нибудь, должен крикнуть.

— Хорошо, Марио, — ответил тот, кого называли Оджи. — Не могу понять, что случилось...

— Ты просто не умеешь думать, братишка! «Значит, Марио прикрывается с флангов. Отлично! — подумал Боннер. — Устраним защиту и обнажим фланги». Он пошел вслед за «лейтенантом».

С ним все оказалось просто; «лейтенант» так никогда и не узнал, что же произошло. Боннер двинулся вдоль телефонного кабеля, затем спрятался за стволом толстого дерева и стал ждать. В тот самый миг, когда «лейтенант» полез в карман за ножом, Боннер, выпрыгнув из засады, со всей силой ударил его ребром ладони по шее. «Лейтенант» как подкошенный рухнул на землю. Нагнувшись, Боннер выхватил из застывшей руки нож.

Они находились совсем рядом с домом. Пол бегом спустился по склону и негромко стукнул в дверь. Следовало успокоить других.

— Это вы, Пол?

— Да...

Дверь открылась.

— Все идет хорошо... Этот де Спаданте приехал один, — солгал он. — Сидит в машине. Видимо, ждет своего товарища... Я хочу поговорить с ним...

— Приведите его сюда, Пол. Я настаиваю! Что бы он ни сказал, я хочу его выслушать.

— Хорошо... Но это может занять немного времени. Я зайду к нему с тыла, чтобы не было никаких неожиданностей. Не беспокойтесь, я приведу его сюда минут через десять — пятнадцать.

И Боннер исчез, прежде чем Тривейн смог ответить.

Ему понадобилось менее пяти минут, чтобы добраться до машины де Спаданте. Пока майор шел по лесу, он не спускал глаз с застывшего у капота огромного итальянца — тот время от времени щелкал зажигалкой и прикуривал, прикрывая ладонью пламя. Похоже, в правой руке у него что-то было.

А затем произошло нечто странное. Отшвырнув сигарету левой рукой, де Спаданте положил правую на капот и чем-то царапнул по нему. Раздался резкий звук, раздражающий ухо. Что это? Боннер не понял. Возможно, мафиози вложил в этот яростный жест все свое раздражение?

Тот, кого де Спаданте называл Оджи, сидел на камне у спуска к дороге. В левой руке он держал фонарь, в правой — пистолет. Втянув голову в плечи, ежась от мокрого снега и пронизывающего холода, Оджи смотрел на дорогу.

Незаметно перейдя шоссе чуть ниже, Пол сразу же углубился в лес и скоро оказался всего в десяти футах от ничего не подозревающего мафиози. Тот продолжал сидеть все в той же позе, не шевелясь. Что предпринять? В любой момент Оджи может нажать на спуск, даже нечаянно. И де Спаданте выстрел услышит, даже если пистолет с глушителем. А уж если глушителя нет, то выстрел докатится и до Тривейна. Тут уж никакая изоляция не поможет. И Тривейн сразу вызовет полицию.

Этого майор не хотел. Во всяком случае пока: не исключено, что ему придется убивать.

Вытащив из кармана отточенный как бритва нож, отобранный им у того, кто хотел перерезать кабель, Боннер осторожно двинулся вперед. Он хорошо знал, что, ударив в нижнюю правую часть тела, вызовет у противника спазматическую реакцию:, сначала тот разожмет ладонь, вытянув пальцы, потом у него перехватит дыхание, и он запрокинет назад голову, пытаясь сделать, вдох. Этих секунд достаточно, чтобы, зажав Оджи рот, выбить из его руки пистолет...

В таких случаях смертельный исход зависит от трех факторов: глубины проникновения лезвия в тело, а значит, от интенсивности внутреннего кровотечения; от шока, усугубленного временной потерей дыхания, за которой может последовать паралич и смерть, и, наконец, от поражения жизненно важных органов.

Впрочем, выбора не было: в любой момент мог прозвучать выстрел, и этот выстрел мог унести его собственную жизнь. Придется убить этого помощника мафиози. Поменяйся они местами, тот не колебался бы ни секунды.

Боннер резко бросился вперед, на сидящую фигуру. Тело беззвучно упало на бок. Майор Пол Боннер понимал, что все можно было бы сделать лучше, но и так ничего. Человек по имени Оджи был мертв.

Оттащив тело с дороги и спрятав его в кустах, он направился к машине. Снег повалил еще гуще, тяжелыми, мокрыми хлопьями. Земля под ногами окончательно превратилась в грязь.

Он вышел прямо к машине. Никого... Тогда Боннер лег на землю и пополз к краю шоссе. Ни души...

Внимательно осмотревшись, он вдруг заметил следы на снегу, которые вели к дому Тривейна. Изучив отпечатки, понял, что сначала де Спаданте просто шел, затем ускорил шаг и, наконец, побежал. Что-то заставило его спешить, но что? Боннер старался понять. «Лейтенант», которого он «вырубил» у телефонного кабеля, должен проваляться без сознания еще часа три-четыре, в этом майор был совершенно уверен. К тому же он весьма надежно спрятал противника, связав «лейтенанту» ноги его же ремнем. Противная, кстати сказать, работа. Ремень с трудом удалось расстегнуть, да и брюки у «лейтенанта» от страха насквозь промокли. Боннер потом долго тер руки о снег.

Но почему же тогда де Спаданте бегом помчался к дому Тривейна?

Размышлять было некогда. Превыше всего безопасность Тривейна, а она немногого стоила, если де Спаданте кружил вокруг его дома...

Отбросив всякую осторожность, Боннер в открытую побежал по следам, оставленным де Спаданте. Следы становились все четче. Когда же Боннер был уже в воротах, инстинкт подсказал ему, что не стоит мчаться вот так, напрямик, лучше обойти лужайку. Но ведь жизнь Тривейна была в опасности!

Следы де Спаданте вели к телефонному кабелю и вдруг резко свернули на шоссе: Марио направился к центральному входу. Похоже, он искал «лейтенанта». «Понятно, — подумал Боннер, — обнаружил знаки борьбы и след от тела, которое я тащил в кусты».

Значит, нужна двойная осторожность. Де Спаданте видел затоптанный, грязный снег, понял, что что-то тяжелое, — очевидно, тело, — оттащили в сторону. Теперь мафиози сделает то же, что на его месте сделал бы всякий: постарается из дичи превратиться в охотника. Спрятался небось сейчас где-нибудь и ждет. Может, уже дождался и теперь наблюдает, подстерегая, чтобы расправиться...

У главного входа следы кончались. Мгновенно оценив ситуацию, Боннер понял, что предпринял противник, и даже — против собственной воли — проникся к нему уважением. Вдоль фасада, позади кустарника, земля была сырой и грязной: сюда не долетал снег. Полоска этой черной земли, шириною около двух футов, шла к другому концу дома — туда, где сходились телефонные кабели. Склонившись к земле, Боннер рассмотрел на ней свежие следы.

Значит, де Спаданте, чтобы запутать преследователя, отступил в тень дома, как бы вжимаясь в стену, и теперь где-то там затаился.

Конечно, он видел Боннера, когда тот неосмотрительно бежал по его следам по дороге и через лужайку. Возможно, теперь мафиози находился всего в нескольких ярдах. Вот только где он теперь?

И снова на помощь Боннеру пришла логика. Логика охотника — или жертвы? Де Спаданте должен по уже проложенным в мокром снегу следам вернуться в лес.

Да, противник явно заслуживал уважения. Теперь оба они были одновременно и жертвами и охотниками. Повернув направо, Боннер мгновенно проскочил освещенный участок и по каменной дорожке бросился к гаражу. Не доходя, резко повернул к террасе, но пошел не к ней, а, перепрыгнув через кирпичную стену, очутился на каменистом спуске у пристани. Обойдя ступеньки, в конце концов очутился там, где барнгетский лес спускался к морю.

Опустившись на землю, Боннер пополз к тому месту, где оставил первого противника. Чтобы лучше ориентироваться в темноте, он время от времени прикрывал секунд на пять глаза. Доктора оспаривали эту теорию, но так учили в специальных войсках.

Он увидел мафиози на расстоянии тридцати — сорока футов. Марио де Спаданте сидел на поваленном стволе дерева и, зажав в левой руке пистолет, а правой придерживаясь за ветку, чтобы сохранить равновесие, смотрел на дом. От того места, где лежал «лейтенант», он находился довольно далеко: видимо, в случае чего хотел побыстрее выбраться на шоссе.

Боннер осторожно встал и вытащил пистолет, затем спрятался за толстым деревом, уверенный, что успеет среагировать на любую выходку итальянца.

— Одно движение — и стреляю в затылок! И будь уверен — не промахнусь, — негромко сказал он.

Де Спаданте вздрогнул и хотел повернуться, но Боннер рявкнул:

— Не двигаться! Иначе прострелю башку. Вытяни руки! Руки вперед, говорю! Брось пистолет.

— Кто ты, черт возьми? — прорычал де Спаданте.

— Тот, кого ты забыл убрать из клиники, жирная свинья!

— Какой клиники? Я ничего не знаю!

— Ну еще бы, конечно, не знаешь! Ты приехал сюда прогуляться, не так ли? И, конечно, не знаешь никого по имени Джой, который следил за Тривейном по твоему приказу!

Де Спаданте был взбешен и не мог скрыть этого.

— Кто тебя прислал? — прошипел он. — Откуда ты?

— А ну-ка встань! Медленно! Де Спаданте с трудом поднялся.

— Хорошо, хорошо, — бормотал он. — Что ты от меня хочешь? Ты хоть знаешь, с кем имеешь дело?

— Мне известно, кто послал одного из своих людей перерезать телефонные кабели, а второго поставил дежурить на дороге... Ждешь еще кого-нибудь?

— Возможно... Но ты не ответил на мой вопрос!

— Вопросов было несколько... А теперь ступай к дому и будь осторожен, де Спаданте: кончить тебя — одна секунда...

— Ты знаешь меня? — повернулся к майору мафиози.

— Шагать!

— Если со мной что-то случится, мои солдаты за меня отомстят!

— Серьезно? Придется тогда подключить и моих.

Итальянец, которого отделял от Боннера всего один фут, снова повернулся, и при тусклом свете майор заметил, как сверкнули ненавистью его глаза.

— Да... — услышал он бормотанье итальянца. — Эта рубашка, короткая стрижка... Ты, конечно, солдат...

— Только не один из вас, не мафиози... Рангом повыше. А теперь поворачивайся и шагай вперед!

Миновав лес, они вышли на дорогу.

— Послушай, солдат, ты делаешь ошибку... Я во многом завязан и на твоих людей. Ты знаешь меня, значит, должен об этом знать!

— Вот сам и расскажешь. Иди к дому! Туда, к террасе!

— Значит, он здесь... А где эта дрянь Джой?

— Сначала объясни, что заставило тебя бросить машину и поспешить сюда? Потом уж я расскажу тебе про твоего Джоя.

— Я приказал этому сукину сыну перерезать телефонные провода и дать мне сигнал... Посветить фонариком... Десяти минут для такого дела достаточно... — Твой дружок в доме, ему нездоровится... На полпути к террасе де Спаданте неожиданно остановился.

— Вперед!

— Погоди минуту... Давай поговорим. Пара минут ничего не изменит.

— А вдруг у меня нет времени?

Боннер взглянул на часы: у него оставалось еще целых пять минут до того момента, когда Тривейн позвонит в полицию. Интересно: может, де Спаданте скажет что-то, чего никогда не сказал бы в присутствии Тривейна?

— Шагай!

— В каком ты звании? Капитан? Для сержанта слишком грамотен!

— Бери выше...

— Прекрасно! А что бы ты сказал, если бы я повысил тебя? На ступень, а может, на две. Как насчет этого?

— Что бы ты сделал?

— Ну, я же сказал — ты, может быть, капитан. Потом что? Майор? Вернее всего, ты майор... А я могу сделать тебя полковником!

— Дерьмо!

— Послушай, солдат. Нам нечего делить! Опусти пистолет... Мы сражаемся по одну сторону...

— Я никогда не был на твоей стороне!

— Чего ты хочешь? Доказательств? Дай мне возможность позвонить, и я их предоставлю.

Боннер задумался. Конечно, де Спаданте лгал, но почему он так уверен в себе?

— Кому ты собираешься звонить?

— Это мое дело. А вот код могу тебе сказать: два-ноль-два! Как? Узнаешь?

— Вашингтон.

— Хорошо! Пойдем дальше... Первые цифры — восемь-восемь-шесть...

«О Боже! — подумал Боннер. — Восемь-восемь-шесть! Министерство обороны!»

— Ты лжешь! — сказал он.

— Повторяю: дай позвонить, прежде чем увидим Тривейна! Ты никогда об этом не пожалеешь, солдат! Никогда!

Де Спаданте не мог не заметить, как изумлен майор. И все же понимал, что Боннер ему не верит. Значит, выбора у него нет...

Он незаметно попробовал ногой лед под ногами. Нормально. Сойдет, чтобы поскользнуться.

— Кому именно ты собираешься звонить в министерстве?

— Не скажу... Если тот человек захочет говорить с тобой, пусть сам и назовется. Ну что, позвоним?

— Возможно...

Де Спаданте понимал, что майор лжет. Он поскользнулся и, с трудом удержав равновесие, выругался:

— Чертов лед!.. Решайся, солдатик! Не будь дураком! — И поскользнулся снова, так, во всяком случае, показалось майору.

И тут же де Спаданте схватил левой рукой запястье той руки, в которой Боннер, держал пистолет, а ребром правой ударил его в предплечье. Удар был так силен, что лопнула кожа, и на рукав майора хлынула кровь. В следующее мгновение де Спаданте впился ногтями ему в шею.

Пол отпрянул назад, понимая, что это льется его кровь. Резкая боль от содранной кожи обжигала, перехватывала дыхание. Он попытался освободить руку с пистолетом и уперся коленом в пах итальянца, но тот все крепче впивался ногтями в кожу майора, раздирая ее. Кровь ручейками стекала по шее. Боннер понял, что у де Спаданте в руке что-то вроде бритвы, и, схватив в очередной раз летящую к нему руку, попытался вывернуть ее.

Они упали, продолжая бороться. Их сплетенные тела катались по земле, по грязному, мокрому снегу. Казалось, в смертельной схватке сошлись два диких зверя. Правая рука майора была блокирована: де Спаданте так и не разжал пальцев, а Пол изо всех сил старался удержать руку с кастетом подальше от кровоточащих ран...

Пытаясь достать коленом противника, Боннер наносил удар за ударом. Объятия де Спаданте заметно ослабевали. Воспользовавшись этим, Боннер нанес последний удар, вложив в него всю свою силу.

Выстрел пистолета сорок четвертого, калибра разорвал тишину, еще несколько мгновений эхом отдаваясь в ночи. Через минуту на террасе появился вооруженный Тривейн, готовый в любой момент открыть огонь.

Залитый кровью Пол Боннер, шатаясь, поднялся с земли. У его ног, в грязном снегу, валялся, скорчившись, Марио де Спаданте, зажимая огромный живот руками.

Казалось, Пол уже ничего не понимал. Перед глазами плавали какие-то пятна, он ничего не слышал, кроме отдельных отрывистых звуков. Руки бессильно повисли вдоль туловища, кожа во многих местах была содрана. Он ощутил чье-то прикосновение, а потом до него долетели слова Тривейна. Собрав последние силы, Боннер едва слышно проговорил одну фразу:

— Мне нужен жгут...

Темнота навалилась на Боннера. Он чувствовал, что падает. Интересно, что может знать такой человек, как Тривейн, о жгутах?

Глава 31

Пол Боннер почувствовал на своей шее что-то влажное и открыл глаза. Он услышал спокойный мужской голос, но слов не разобрал. Захотелось потянуться, но при первом же движении правую руку пронзила страшная боль.

Сначала он увидел людей, потом комнату. Госпиталь, больничная палата...

Рядом с ним стоял доктор — должно быть, доктор, раз в белом халате, а в ногах, в футе от кровати, — Эндрю и Филис.

— Добро пожаловать, майор! — сказал доктор. — Ну и вечерок был у вас!

— Я в Дариене?

— Да, — ответил Тривейн.

— Как вы себя чувствуете, Пол? — спросила Филис, с тревогой глядя на бинты майора.

— Болит...

— У вас останется несколько шрамов на шее, — сказал доктор. — К счастью, до лица он не добрался...

— Он убит? Де Спаданте... — с трудом проговорил Боннер. Не очень болело, но он был совершенно измотан.

— Его сейчас оперируют. В Гринвиче. Шестьдесят процентов за то, что умрет...

— А вас мы привезли сюда. Это Джон Спрэгью, наш врач. — Тривейн кивнул в сторону доктора.

— Спасибо, доктор...

— Ну, я-то меньше всего заслуживаю благодарности. Несколько швов, и все. Вся заслуга принадлежит Энди: он наложил в нужных местах жгут. А Лилиан минут сорок пять держала на вашей шее ледяные компрессы!

— Вам следовало бы увеличить ей зарплату, Энди, — слабо улыбнулся Боннер.

— Мы уже это сделали, — ответила Филис.

— Сколько я еще здесь проваляюсь? Когда смогу выйти отсюда?

— Через несколько дней, может быть, через неделю... Все зависит от вас. Надо, чтоб затянулись шрамы. Правое плечо и вся шея изрезаны здорово...

— Ну, это не так страшно, — взглянул на доктора Боннер. — Немного свежего воздуха и обыкновенной марли — и рука заработает!

— Это вы мне говорите? — усмехнулся Спрэгью.

— Я советуюсь, доктор... Мне и в самом деле надо выйти отсюда как можно быстрее. Прошу вас, не обижайтесь!

— Минуту... — Филис обошла кровать, на которой лежал Боннер, с правой стороны. — Вы спасли Энди жизнь, и я хочу, чтобы уход за вами был самым лучшим, майор Боннер.

— Прелестно, дорогая, но и Энди спас меня тоже.

— Ребята, — мягко перебил их Тривейн, — все это начинает отдавать сиропом... Вам надо отдохнуть, Пол. Поговорим завтра утром, я приду пораньше...

— Нет, не утром, сейчас! — Боннер умоляюще смотрел на Энди. — Хотя бы несколько минут...

— Что вы на это скажете, Джон? — вопросительно взглянул Тривейн на врача.

— Ну, если несколько минут, Энди... Более двух, но менее пяти, вот так! — сказал доктор. — Вы наверняка хотите остаться наедине, поэтому я отведу Филис в ее комнату.

Он взглянул на жену Тривейна.

— Ваш заботливый муж догадался принести виски к вам в комнату или мы для этой цели пройдем ко мне в кабинет?

— Я сама принесла, — ответила Филис и, наклонившись к Боннеру, поцеловала его в щеку. — Не могу выразить словами мою благодарность... Вы очень храбрый человек, Пол, и... бесконечно дороги нам... И... простите нас!

Джон Спрэгью открыл перед Филис дверь. Она вышла в коридор, доктор же повернулся к Боннеру.

— Все будет в порядке, майор! — сказал он. — Особенно если вы мне поможете! Суставы шеи и плеча очень подвижны.

Дверь затворилась. Они остались одни.

— Вот уж не предполагал, — произнес Боннер, — что такое может случиться...

— Я никогда бы не отпустил вас, если бы представлял что-то подобное, — отозвался Тривейн. — Следовало просто позвонить в полицию! Ведь был убит человек, Пол...

— Это я убил его. Потому что они хотели убить вас!

— Почему вы не сказали мне правду?

— А вы бы поверили?

— Не знаю... Скорее всего, вызвал бы полицию. Никогда не думал, что они зайдут так далеко. Это просто невероятно...

— Под словом «они» вы подразумеваете нас?

— Не вас лично, Пол! Вы ведь сами чуть не погибли... Я говорю о «Дженис индастриз».

— Именно это я и хотел доказать! Нужно было притащить к вам этого жирного ублюдка, и тогда вы бы узнали правду...

Говорить ему было трудно, и он замолчал. Затем добавил:

— Я хотел заставить его сказать правду... Он не связан с «Дженис» и не имеет ничего общего с нами...

— Вы сами не верите в то, что говорите, Пол. Даже после того, что случилось...

— Нет, верю. Как поверил в ту информацию, которую вы купили в Сан-Франциско у этого психопата «Л.Р.». Я знаю, Энди, потому что тоже ему платил. Три сотни долларов... Не правда ли, занятно?

— Да, — не мог сдержать улыбку Тривейн, — действительно. Но все дело в том, что это не просто информация, а самые настоящие факты. У нас были цифры...

— По Армбрастеру?

— Да...

— Хороший старик... И думает примерно так же, как вы...

— Он замечательный, Пол. И несчастный... Несчастных людей вообще много, в этом-то вся трагедия...

— Где? Где их много? В Хьюстоне? В Пасадене? В Такоме? А может, в Сиэтле?

— Да, и там тоже... Да и в Гринвиче, на операционном столе, тоже лежит один из них. Хотя, конечно, здесь больше подходит эпитет «грязный». Это он хотел убить вас, Пол! Он — часть того, о чем мы только что говорили!

Боннер смотрел куда-то мимо Тривейна. И впервые за все время общения с майором тот увидел сомнение на его лице.

— Вы не можете быть в этом уверены... — тихо проговорил Боннер.

— Могу! Он был в Сан-Франциско, где были и мы. А всего несколько недель назад избил одного калифорнийского конгрессмена в Мэриленде. Этот конгрессмен, который, надо сказать, был изрядно пьян, в разговоре с де Спаданте упомянул о «Дженис индастриз». Все это одно целое, Пол, хотим мы этого или нет...

Боннер явно устал, дыхания не хватало, и он ртом старался поймать воздух. Он понимал, что пять минут истекло, и сил у него остается только на то, чтобы сделать последнюю попытку убедить Тривейна.

— Отступитесь, Энди! Вы собираетесь поднять куда больше проблем, чем в силах решить! Вы слишком преувеличиваете...

— Все это я уже слышал, Пол. Но меня этим не купишь...

— А-а, принципы... Снова эти чертовы принципы, которые оплачивает ваш банк...

— Пусть так, Пол... Ведь я в самом начале заявил о том, что мне нечего ни приобретать, ни терять! И я без конца повторял это тем, кто... хотел меня слушать...

— Но ведь вы причините много вреда!

— Я знаю очень многих людей, перед которыми мне придется почувствовать себя виноватым. Вполне возможно, что в конце концов я протяну им руку, если вам так спокойнее...

— Все это дерьмо! Мне плевать на людей! Я думаю, по-настоящему думаю только о стране! Отступитесь, Энди. Время сейчас не для вас.

Боннер начал задыхаться, Тривейн видел это.

— Хорошо, Пол, поговорим завтра...

— Вы выслушаете меня завтра? — Боннер закрыл глаза. — И остановитесь? Мы можем сами вычистить собственный дом!..

Он открыл глаза и пристально посмотрел на Тривейна. В этот момент Тривейн подумал вдруг о коротышке Родерике Брюсе, мечтавшем распять Боннера: несмотря на все угрозы. Пол отказался иметь с ним дело. Конечно, Боннер никогда не узнает об этой «мечте».

— Я уважаю вас, Пол. И если бы остальные были похожи на вас, я бы, конечно, подумал над вашими словами... Но они не такие, и поэтому я отвечаю: нет...

— В таком случае подите к черту... И не приходите завтра: я не желаю вас видеть...

— Хорошо.

Боннер уже засыпал — сном раненого, измученного человека.

— Я буду бороться с вами, Тривейн!

Его глаза закрылись, и Тривейн тихо вышел из палаты.

Глава 32

Еще не было и семи, когда Тривейн проснулся. За окном занималось прекрасное зимнее утро. Снега выпало не много — может, на три дюйма, — он лишь покрыл землю, но не смог изменить пейзаж. За верхушками елей блестел океан, который, казалось, впал в зимнюю спячку. Лишь у самого берега тяжелые волны яростно бились о скалы, напоминая о том, что море всегда остается морем...

Эндрю решил не будить Лилиан — она так устала за эти дни! — и приготовить себе завтрак сам.

Захватив желтые листки, которыми был покрыт письменный стол в его кабинете, он разложил их на кухонном столике. На страничках крупно, наспех, были нацарапаны какие-то заметки, имена людей и названия компаний и корпораций. Это и составляло ту информацию, которую Сэму Викарсону удалось собрать об Ароне Грине. Ее большая часть была взята из справочника «Кто есть кто», кое-что из сборника спецслужбы. То же, что касалось личных привычек Грина, Викарсону удалось узнать от директора «Грин эйдженси» в Нью-Йорке. Правда, для этого Сэму пришлось назваться представителем телевизионной фирмы, снимающей о Грине документальный фильм.

Так просто... Игра... Но не для детей...

Как выяснилось, Арон Грин вовсе не был членом бирмингемской группы «наших», как предполагал Алан Мартин. Его семья не имела родственных связей ни с Лекменами, ни со Штраусами. Никто не дал ему ни пфеннига из старинных германо-еврейских капиталов, с помощью которых можно было войти в знаменитые дома Селигмана или Манфреда. Все обстояло совсем иначе.

Арон Грин, обычный эмигрант из Штутгарта, приехал в Америку в 1939 году в возрасте сорока лет. О его жизни в Германии удалось выяснить не много: он был торговым представителем крупной издательской компании «Шрайбварен», имевшей представительства в Берлине и Гамбурге. Где-то в конце двадцатых женился, однако его семейная жизнь закончилась в тот самый день, когда он покинул Германию, то есть незадолго до прихода к власти нацистов.

Карьера Грина в Америке была ровной и одновременно стремительной. Вместе с другими эмигрантами, приехавшими в Америку раньше его, он создал в Манхэттене небольшую издательскую, компанию. Используя технологию фирмы «Шрайбварен», ставшей, кстати сказать, издательской базой нацистов, небольшая фирма Грина быстро доказала свое превосходство над конкурентами. Через какое-то время она превратилась в одно из самых известных издательств Нью-Йорка. Через два года у Грина было уже четыре филиала, а сам он добился того, что принадлежавшие «Шрайбварен» технологические патенты были переведены на его имя. Это и была его жизнь, остальное не имело значения...

Потом Америка вступила в войну, заказов стало меньше, в издательском деле выживал лишь сильнейший. Но и здесь Грин оказался на высоте. Заимствованная у «Шрайбварен» технология позволила свести потери на нет; его компания продолжала работать с превосходившим воображение конкурентов размахом.

Не было, следовательно, ничего удивительного в том, что очень скоро Грин стал получать крупные правительственные заказы, военные заказы. «Мои старые компаньоны выступают за наци, я же — за леди с факелом в руке. И я спрашиваю вас, кто из нас прав?»

В это время Арон Грин принял несколько решений, обеспечивших его будущее. Откупившись от партнеров, он переехал из Манхэттена в Нью-Джерси, где земля стоила несоизмеримо дешевле, и пригласил на работу эмигрантов. Так, с помощью европейцев, он вдохнул в умирающий город жизнь.

Со временем стоимость земли возросла многократно, обеспечив Грину огромные дивиденды. А если прибавить сюда и то, что рабочие смотрели на него как на благодетеля — ведь он обеспечил их работой, — понятно, почему профсоюзное движение здесь было немыслимым. Никто в Нью-Джерси даже не думал проклинать «всех этих евреев», на которых обычно сыпались все шишки, и Грин продал часть земли, значительно увеличив свои доходы.

«Да, в эти дни — там, в Нью-Джерси, — и проявилась финансовая проницательность Грина», — подумал Тривейн, переворачивая желтую страничку.

После войны у него появились новые интересы. Он предугадал стремительное развитие телевизионной индустрии — вот-вот она станет источником колоссальных прибылей — и остановил свой выбор на рекламе: записанное и звучащее слово, а также его изобразительный ряд.

Послевоенная эпоха будто ждала этого человека, чтобы раскрылись все его многочисленные таланты. Арон Грин создал свое агентство «Грин эйдженси», собрав в нем самых способных людей, каких только смог найти. Его миллионы позволили ему переманить лучших сотрудников из других агентств, производственные мощности разрешали заключать контракты, которые даже не снились его конкурентам. Правительственные же связи стали гарантом его неприкосновенности. Очень скоро «Грин эйдженси» оказалась самым престижным рекламным агентством в Нью-Йорке.

А вот о личной жизни Грина известно мало: был дважды женат, имел двоих сыновей и дочь. Живет на Лонг-Айленде, в доме из двадцати комнат и с садом, своею роскошью затмевающем Тюильри. Занимается благотворительностью, издает серьезную литературу без малейшей выгоды для себя, а также поддерживает некоторые либеральные организации и политические кампании, не интересуясь, под флагом какой партии они проходят, лишь бы были способны к социальным реформам. Водился за ним грешок — было даже судебное разбирательство по иску «Службы занятости». Он не принимал на работу иммигрантов из Германии, если только они не евреи: не еврейского имени оказывалось достаточно для отказа. В суде Грин заплатил штраф и спокойно продолжал поступать так же...

Закончив завтрак, Тривейн попытался представить себе Арона Грина. В основном это ему удалось. Единственное, чего он не мог понять, — что связывает этого человека с «Дженис индастриз»? Почему он поддерживает тот же самый вариант милитаризации страны, из— за которого в свое время покинул родину? Это, на взгляд Тривейна, противоречило логике: поборник либеральных реформ не мог быть ревностным сторонником Пентагона...

* * *

В Уэстчестерском аэропорту Тривейн отпустил заказанную для него машину, распорядился отправить самолет в аэропорт Ла-Гардиа и нанял вертолет, чтобы лететь в Хэмптон-Бейз, в центральную часть Лонг-Айленда.

В Хэмптон-Бейз он нанял другую машину и приказал ехать в Сейл-Харбор, где и жил Арон Грин-Ровно в одиннадцать Тривейн вошел в гостиную. Отвечая на приветствие старого джентльмена и пожимая ему руку, Тривейн не мог не заметить по выражению его глаз, что тот встревожен.

Лицо Арона Грина с яркими семитскими чертами, покрытое глубокими морщинами, было каким-то сердитым и одновременно печальным. Он прожил в Америке более тридцати лет, но говорил с заметным акцентом, глубоким, вибрирующим голосом.

— Сейчас Хебрей Саббат, мистер Тривейн. Я полагал, что вам следовало бы учитывать это, по крайней мере, на уровне телефонных звонков! Этот дом ортодоксален.

— Простите, не знал. У меня очень жесткий график, решение приехать к вам пришло в последнюю минуту. Я навещал здесь, рядом, друзей... Я могу заехать в другое время.

— Понимаю, что вы не хотели меня обидеть. Восточный Хэмптон — это не Бойсе в Айдахо. Заходите!

Грин пригласил Тривейна в огромную комнату со стеклянными стенами, многочисленными растениями и мебелью из белой кованой стали с разбросанными на ней подушками. Казалось, вы попали в летний сад, вокруг которого бушевала метель.

— Хотите кофе? — спросил Грин, когда Эндрю уселся. — Может быть, с булочками?

— Нет, благодарю вас!

— Не лишайте себя возможности попробовать замечательную выпечку. Не знаю, как насчет кофе, но качество булочек гарантирую... У меня, — улыбнулся Грин, — замечательная повариха!

— Не хочется злоупотреблять вашим гостеприимством!

— Вот и прекрасно! — воскликнул Грин. — Сказать по правде, я и сам с удовольствием их отведаю. Мне вообще-то не позволяется, а вот когда кто-то приходит по делам компании...

Он подошел к железному столу со стеклянной поверхностью, нажал на кнопку селектора и произнес своим глубоким голосом:

— Ширли, дорогая, наш гость хочет выпить кофе с вашими булочками, которые я ему настоятельно рекомендовал. Принесите, пожалуйста, на двоих, и не надо беспокоить миссис Грин... Благодарю вас, дорогая!

Он вернулся на место и сел против гостя.

— Вы очень любезны, мистер Грин.

— Нет. Просто я поборол в себе раздражение, вот и кажусь любезным. Так что не заблуждайтесь. Я вообще-то ждал вашего визита. Конечно, не знал точной даты и уж совсем не ожидал, что это произойдет так скоро!

— Видимо, с вами уже побеседовали сотрудники министерства обороны. Они несколько расстроены моей деятельностью...

— Безусловно! Как, впрочем, и сотрудники многих других организаций и ведомств. Замечу, что все они тоже весьма смущены вашими деяниями. Вы вселяете страх в тех, кому платят именно за то, чтобы они ничего не боялись. Некоторым из них я сказал, что они не получат недельной надбавки к зарплате...

— Иными словами, я не должен ходить вокруг да около? Я правильно вас понял?

— Видите ли, мистер Тривейн, на охоте такая тактика, спорная сама по себе, в основном используется теми, кто не ждет добычи... У этой тактики возможны два результата: или дичь спасается бегством, или сама нападает на охотника, причем неожиданно... Что же касается вас, мистер Тривейн, то вы можете выбрать тактику и получше — в способностях или отсутствии интеллекта вам не откажешь...

— Как нельзя отказать и в том, что мне претит охота на добычу...

— Браво! Быстрый ответ! Вы мне нравитесь!

— А я начинаю понимать, почему у вас столько поклонников...

— А, бросьте вы! Мои поклонники, если они действительно есть, куплены... У нас с вами есть деньги, мистер Тривейн, и вам должно быть прекрасно известно, что даже в молодости деньги плодят прихлебателей или поклонников, что в принципе одно и то же. Сами по себе деньги бессмысленны, являя собой, так сказать, субпродукт. Но они могут служить мостиком: двигать идею! Идея же, на мой взгляд, гораздо более монументальный памятник, нежели любой замок. Конечно, у меня есть последователи, но куда важнее то, что все они — носители и передатчики моих идей...

Вошла служанка в форме, с серебряным подносом в руках. Грин представил Ширли своему гостю, и Тривейн, к великому удовольствию хозяина, встал со своего места, помогая Ширли поставить поднос на изысканный столик для чая.

Освободившись от подноса, Ширли сразу ушла, выразив надежду, что мистеру Тривейну понравятся ее булочки.

— Вот уж воистину бесценный дар! — воскликнул Грин. — Я нашел ее в израильском павильоне на выставке в Монреале. Она, знаете ли, американка, и ее согласие на работу у нас обошлось мне в шесть апельсиновых рощ в Хайфе... Но булочки, булочки! Прошу вас, мистер Тривейн!

Выпечка и в самом деле была превосходной.

— Потрясающе!

— Я же говорил вам! В этой комнате я допускаю возможность неискренности в беседах на любые темы, кроме булочек! Угощайтесь, мистер Тривейн, угощайтесь!

И оба они принялись за угощение, перекидываясь шутками и банальными, ничего не значащими фразами. Словно два теннисиста в преддверии финального матча, они прощупывали друг друга, выискивая сильные и слабые места.

Наконец Грин поставил чашку на стол и негромко произнес:

— С угощением покончено. Можно поговорить! Что вас волнует в настоящее время, мистер председатель подкомитета? Хотелось бы знать, что же все-таки привело вас в этот дом при таких — не совсем обычных — обстоятельствах?

— "Дженис индастриз"... Вы тратите, и частично делаете это через ваше агентство, семь миллионов долларов в год. Во всяком случае, официально сообщается такая цифра. По нашим же оценкам ваш расход ежегодно около двенадцати миллионов, а возможно, и более, и все для того, чтобы убедить страну, будто она многим обязана корпорации. Так вы поступаете уже много лет, и общая сумма, потраченная вами за это время, лежит где-то между семьюдесятью и ста двадцатью миллионами долларов или несколько больше...

— Вас пугают эти цифры?

— Этого я не говорил. Но они, тут вы правы, тревожат меня...

— Почему? Ведь даже такая большая разница в суммах объяснима. И я не собираюсь с вами спорить по этому поводу. Вы правы, мистер Тривейн, речь идет о гораздо большем счете...

— Вполне возможно, что все это может быть объяснено, но может ли быть оправданным?

— А вот это уже зависит от того, кто будет подыскивать оправдания... Я, например, оправдываю свои траты!

— Каким образом?

Откинувшись назад, Грин поудобнее устроился в кресле. «Патриарх готовится к изложению мудрых мыслей», — подумал Тривейн и не ошибся.

— Начнем с того, что на современном рынке миллион — вовсе не та сумма, что способна поразить воображение среднего гражданина. «Дженерал моторс» только на рекламу тратит двадцать два миллиона в год, а только что созданная «Пост офис ютилити» — около семнадцати...

— И в результате они оказываются самыми крупными потребителями среди всех корпораций мира!

— И все же они не идут ни в какое сравнение с правительством. А поскольку именно оно — самый крупный потребитель или, если вам так больше нравится, клиент «Дженис индастриз», то при желании между ними можно найти логическую связь...

— Нет, это не так! Если только клиентом не оказывается его собственная компания!

— Каждая точка зрения, мистер Тривейн, имеет свои визуальные, рамки. Когда вы смотрите на дерево, то видите только, как в его листве отражаются солнечные лучи. А я смотрю на то же самое дерево и вижу, как они проникают внутрь. И если потом мы попытаемся описать дерево, то получим совершенно разные картины, не так ли?

— Не вижу аналогии...

— Скорее отказываетесь видеть... Вы смотрите лишь на игру солнечного света на листве, не давая себе труда заглянуть под нее и узнать, что там происходит!

— Загадки всегда утомительны, и смею вас уверить, сэр, мне хорошо известно, что творится там, под листвой! Именно поэтому я и оказался в вашем доме при таких — не совсем обычных — обстоятельствах.

— Понятно! — кивнул Грин.

«Снова корчит из себя патриарха, — подумал Тривейн. — Милостиво внимает той чепухе, которую несет ученик».

— Понимаю, — повторил Грин, — и хочу вам сказать, что вы человек жесткий... И знаете себе цену.

— Я ничего не продаю и не нуждаюсь в оценке. Неожиданно старый еврей с силой ударил ладонью по ручке кресла и крикнул своим вибрирующим голосом, сверля Тривейна взглядом:

— Нет, продаете! Вы продаете самый презренный то-вар, каким только может торговать человек! Догадываетесь, о чем я говорю? Правильно, о благодушии и слабости, на которых вы играете! И вы это знаете лучше меня!

— Но особой вины при этом я за собою не чувствую... Если я и продаю что-то, так только идею о том, что страна имеет право знать, как тратятся ее деньги! Является ли трата необходимостью или это результат деятельности некоего индустриального монстра и его непомерной жадности! И этот монстр управляется группой лиц, которые единолично решают, куда должны быть вложены миллионы долларов!

— Школьник! Мальчишка! Все это детский лепет! Что значит «единолично»? Почему вы присвоили себе право определять критерии необходимости? Вы что, серьезно полагаете, что существует какой-то высший разум? Но если так, то ответьте мне, раби, где он был, этот высший разум, в семнадцатом году? А в сорок первом? А, скажем, в пятидесятом или шестьдесят пятом? Так я вам скажу где! Во всеобщем благодушии и слабости! И эта слабость, это благодушие были оплачены кровью сотен тысяч прекрасных молодых людей! — Внезапно Грин понизил голос. — Жизнью миллионов невинных детей, их матерей и отцов, загнанных обнаженными в цементные стены смерти. И не надо мне говорить ни о каком высшем разуме: так может думать только сумасшедший!

Подождав, пока Арон Грин немного успокоится, Тривейн сказал:

— Согласен с вами, мистер Грин, свидетельствую с полным уважением, но хотел бы заметить, что вы говорите о другом времени. Сейчас перед нами совсем иные проблемы, иная система ценностей...

— Чепуха! Доводы трусов!

— Атомный век оставил не так уж много места для героев...

— Снова чепуха! — откровенно рассмеялся Грин.

«Патриарх забавляется со своим непросвещенным учеником», — подумал Тривейн, глядя на смеющегося Грина, который сидел, расставив локти в стороны и сцепив руки.

— Скажите мне, мистер председатель подкомитета, в чем заключается мое преступление? Вы так мне толком и не объяснили!

— Вы знаете это не хуже меня: вы используете деньги не по назначению!

— Не по назначению или незаконно? — перебил Тривейна Грин, разъединяя руки и продолжая держать их перед собою ладонями вверх.

Прежде чем ответить, Тривейн сделал паузу, и, когда он заговорил, в его голосе явно звучало то отвращение, которое он испытывал к подобным трюкам.

— Такими вопросами, — произнес он, — занимается суд... Мы же только выясняем то, что в наших силах, и даем рекомендации... Как я подозреваю, «Дженис индастриз» занимается весьма нечистоплотной работой с целью получения выгодных контрактов или для того, чтобы контракты не достались другим... Они работают и среди рабочих, и среди высококлассных специалистов, и в конгрессе!

— Вы подозреваете? И только на основании подозрений строите обвинения? Я вас правильно понял?

— Я видел достаточно. И могу судить...

— А что вы видели, позвольте вас спросить? Людей, ставших богатыми без веских на то оснований? Неудачные начинания, оплаченные «Дженис индастриз»? И в этом вы узрели моральное разложение? Кому, ответьте мне, принесло вред то, что вы увидели? Кто стал таким уж коррумпированным?

Эндрю смотрел на спокойного, довольного собой Грина. Гениально... Так вот что скрывается за взятками корпорации, за теми огромными суммами, которые тратил Грин! Не тратится ни доллара на то, что не может быть оправдано с точки зрения законности или все той же логики, не говоря уж об эмоциональном восприятии. Именно затем в Южной Калифорнии сидит этот маленький барон Эрнест Маноло. И в самом деле, что может быть логичнее: постоянно растущая корпорация нуждается в поручителях и юридических гарантиях в некоторых районах страны! А, скажем, тот же блестящий ученый Ральф Джемисон? Разве ему следовало бы прекратить работать, вносить свой вклад в дело только потому, что возникли какие-то проблемы — истинные или мнимые? А Митчелл Армбрастер, может быть, самый несчастный из всех? Кто посмел бы оспорить пользу, приносимую его онкологической клиникой? Или отрядами «Скорой помощи», работающими в калифорнийских гетто? Кто смог бы назвать все это коррупцией?

Только человек с воображением инквизитора... «Мы не хотим иметь дело с инквизитором...» — сказал Большой Билли Хилл.

Кроме того, был еще и Джошуа Студебейкер со своим запоздалым прозрением, который всячески старался теперь его закрепить. Правда, это уже иная территория, хотя, по словам Сэма Викарсона, между Студебейкером и Грином было много общего: во многих отношениях оба были выдающимися и очень сложными людьми, могущественными, но ранимыми.

— Итак, — откинувшись на спинку кресла, проговорил Грин, — насколько я понимаю, вы затрудняетесь дать определение той значительной разнице в суммах, которую вам удалось установить? А что, если попробовать сделать это сейчас, мистер председатель подкомитета? Докажите мне на примерах свою правоту!

— Вы просто невероятны!

— Что? — Резкий вопрос Эндрю сбил Грина с толку. — Что вы имеете в виду?

— У вас, должно быть, тома этих дел. И в каждом — целая история, все расходы сбалансированы. Если я что-то выдерну «для примера», у вас готово объяснение!..

Грин понял. Он улыбнулся и снова сел в кресло.

— Когда-то я получил хороший урок от Шолома Алейхема. Я не покупаю козла, не убедившись в том, что он не душной... Выбирайте, мистер председатель подкомитета! Дайте мне пример этого вырождения, и я тут же позвоню куда следует. Через несколько минут вы будете знать правду.

— Вашу правду.

— Вспомните о дереве, мистер Тривейн. О дереве, которое мы описывали. Чье оно: мое или ваше?

Эндрю вдруг представил себе некий стальной подвал с тысячами тщательно аннотированных ящичков — своеобразный центр коррупции. Это он так считает — коррупция! — но не Арон Грин. Он подумал и о том, что если начать распутывать этот огромный клубок, то работа займет годы, не считая того, что каждый отдельный случай, с которым ему придется столкнуться, — трудно разрешимая загадка.

— Почему, мистер Грин? Зачем все это? — мягко спросил Тривейн.

— То, о чем мы говорим, не для протокола, не так ли?

— Не могу вам этого обещать. Но хочу заметить, что не собираюсь посвятить остаток своей жизни подкомитету. А если я начну вносить в наши досье материалы, касающиеся вас, то мне придется, по-видимому, стать на многие годы придатком Вашингтона. Не собираюсь этого делать и думаю, вам это известно...

— Пошли со мной.

Неожиданно Грин поднялся с кресла — устало, с трудом — и двинулся к стеклянной двери, ведущей к лужайке за домом.

Рядом с дверью была прикреплена к стене вешалка, на одном из ее крючков висело шерстяное кашне. Сняв его, Грин замотал себе шею.

— Я уже совсем старик, — улыбнулся он, — нуждаюсь в тепле... А вы молодой. Холодный воздух вас взбодрит. Слякоть под ногами не причинит вам вреда, если на вас туфли из хорошей кожи. А когда я был мальчишкой, мне приходилось бегать по зимним улицам Штутгарта в башмаках из заменителя, мои ноги постоянно мерзли...

С этими словами Грин открыл дверь и вывел Тривейна на заснеженный газон. Они направились в дальний конец лужайки, где стоял мраморный столик.

«Летом пьет чай», — подумал Тривейн.

Рядом со столом рос великолепный японский клен, у которого они свернули на узкую дорожку, уводящую куда-то вглубь между кленами с одной стороны и вечнозелеными растениями с другой.

В конце этого своеобразного коридора, возвышаясь примерно на фут над землей, сияла звезда Давида, сработанная из бронзы. Ее размеры не превышали двадцати — двадцати пяти дюймов, и по обе стороны от звезды горел вечный огонь. Казалось, перед ними алтарь, охраняемый двумя мощными полосками пламени. Красиво... И очень грустно.

— Здесь вы не увидите слез, — произнес Грин, — и не услышите печальных речей, мистер Тривейн... Я сделал все это почти пятьдесят лет назад в память о моей жене, моей первой жене, мистер Тривейн, и моего первого ребенка, совсем еще маленькой девочки... В последний раз мы видели друг друга из-за колючей проволоки, за которую невозможно схватиться, не оставив на ней кожу своих рук...

Грин замолчал и взглянул на Тривейна. Он был совершенно спокоен: если воспоминания и причиняли ему боль, то она таилась глубоко в его душе. Но его выдал голос, в котором Тривейн ясно слышал отголоски пережитого ужаса.

— Никогда... Чтобы никогда больше, мистер Тривейн...

Глава 33

Пол Боннер поправил распорку, чтобы железный воротник не так его раздражал, — за время полета из Уэстчестерского аэропорта он изрядно натер себе шею. В Пентагоне сообщил знакомым офицерам о пропущенном лыжном сезоне в Айдахо и намерении наверстать упущенное.

Это было не совсем то, что он собирался рассказать бригадному генералу Лестеру Куперу. Ему он скажет правду. И потребует ответа.

Выйдя на пятом этаже из лифта, Боннер повернул налево и направился к знакомой двери в конце коридора.

Купер уставился на его перевязанную руку и шею и постарался сдержаться. Насилие... Физическое насилие... Он всегда считал его крайней мерой. А они желали. Эти младотурки привыкли к насилию, склонны к нему, на него нарываются... «Что, Господи Иисусе, он натворил? Во что он влез?»

— Что случилось? — спросил генерал холодно. — Что-то серьезное?

— Все в порядке... Но в связи с тем, что случилось, сэр, мне нужна ваша помощь...

— Вы недисциплинированны, майор.

— Извините, шея болит...

— Я ведь даже не знаю, где вы были. И чем я, собственно, могу вам помочь?

— Прежде всего, скажите мне, почему исчезла охрана Тривейна? По чьему приказу? Ведь именно поэтому Тривейн попал в ловушку...

Генерал резко поднялся со своего кресла. Лицо его побледнело. В первые мгновения он, к величайшему изумлению Боннера, даже не мог подобрать нужных слов. Затем, заикаясь, выдавил из себя:

— Что такое?

— Извините, генерал, но я хотел узнать, есть ли у вас информация... Или нет?

— Отвечайте на мой вопрос! — потребовал Купер.

— Хорошо, повторю... Кто-то, знавший пароль «1600», убрал из больницы охранников. И сделано это было для того, чтобы устроить покушение на Тривейна. Именно он был мишенью...

— С чего вы взяли?

— Я был там, генерал...

— Господи ты Боже мой! — воскликнул генерал, усаживаясь на свое место.

Когда же он снова взглянул на Боннера, то майор увидел на его лице выражение, больше подходящее какому-нибудь сержанту, но уж никак не генералу, за плечами которого три войны и которого всего лишь три месяца назад Боннер ценил весьма высоко. Тогда это был командир, в полном смысле этого слова.

Сейчас перед ним сидел совершенно другой человек, слабый и растерянный.

— Это правда, генерал.

— Но как все случилось? Я хочу, чтобы вы мне все рассказали!

И майор рассказал. Все.

Слушая, генерал рассматривал висящую на противоположной стене картину восемнадцатого века, на которой была изображена старинная ферма с горами за нею. Купер был родом из Ратленда, штат Вермонт. И майор, перехватив его взгляд, подумал о том, что очень скоро генерал окажется у себя дома... И надолго...

— Да, конечно, — произнес Купер, когда Боннер закончил рассказ, — вы спасли Тривейну жизнь...

— Именно это и явилось основой моих действий. И то, что в меня стреляли, лишь убедило меня в том, что Тривейну грозит опасность. Хотя на все сто процентов трудно сказать, хотели или нет эти люди убить его. Если де Спаданте выживет, мы, возможно, узнаем... Но сейчас я хотел бы выяснить, почему именно де Спаданте играл в этом деле первую скрипку? Что его связывает с Тривейном? С нами?

— Откуда мне знать? — Купер по-прежнему разглядывал картину.

— Я задал не так уж много вопросов, генерал, и полагаю, вправе рассчитывать на ответы...

— Вы забываетесь, солдат, — сказал Купер, отводя наконец взор от картины. — Никто не приказывал вам ехать в Коннектикут за Тривейном. Вы сделали это по собственной инициативе!

— Но ведь вы одобрили план моих действий и дали согласие на дальнейшее...

— Однако я также приказал вам позвонить мне в двадцать один час и обо всем доложить! Вы почему-то не сделали этого... И все дальнейшие действия вы предпринимали на свой страх и риск! Если старший офицер не знает, где его подчиненный, то...

— Дерьмо! — перебил генерала Боннер. Бригадный генерал Лестер Купер уставился на майора. На сей раз не в шоке, но в ярости.

— Здесь не казарма, солдат, и вы находитесь не в компании с сержантом! Советую извиниться во избежание неприятностей!

— Рад видеть вас снова боеспособным, генерал, а то я начал уже беспокоиться... Прошу прощения за несдержанность, сэр, но это вовсе не означает, что я отказываюсь от своих вопросов, сэр! Каким образом Марио де Спаданте связан с нашим наблюдением за Тривейном? Если я не получу ответа на этот вопрос, сэр, то пойду выше. Мне необходимо знать правду, генерал!

— Хватит! — тяжело дыша, воскликнул Купер. На лбу его выступил пот.

Затем, понизив голос, в котором слышались нотки мольбы, наклонившись вперед, Купер заговорил. Удивительное это было зрелище!

— Хватит, майор. Вы заходите слишком далеко! Слишком.

— Не могу согласиться с подобной постановкой вопроса, генерал. Де Спаданте — подонок, и этот подонок сказал мне, что если ему будет предоставлена возможность позвонить в это здание, то я стану полковником! Как мог он сказать это? Кому собирался позвонить? Как?.. Почему, генерал?

— Кому... — усаживаясь в кресло, тихо произнес Купер. — Должен ли я сказать вам это?

— Господи, да! — Боннер чувствовал, что его тошнит.

— Он собирался звонить мне.

— Нет, не верю!

— Скорее не хотите верить... Что ж, дело ваше, солдат... Только не делайте поспешных выводов. Это еще не значит, что я бы ему подчинился...

— Но сам факт, что он мог вам позвонить, отвратителен!

— Вы думаете? А чем он, позвольте спросить, хуже тех сотен контактов, которые установили вы? От Вьентьяна до дельты Меконга? Я уж не говорю о вашем последнем контакте в Сан-Франциско... Разве репутация де Спаданте ниже, чем у тех подонков, с которыми вы имели дело?

— Но это же совсем другое! Это была вражеская территория, речь шла о разведке... Вы же прекрасно знаете!

— Купля — продажа... Никакой разницы! Вы точно так же платили за сведения, подкупали и покупали своих разведчиков, майор... Де Спаданте тоже служит определенной цели... Неужели, майор, вы до сих пор не заметили, что мы по-прежнему находимся на вражеской территории!

— И какой же цели служит де Спаданте?

— На этот вопрос я не могу ответить: у меня нет всей информации... Но если бы и попытался, не думаю, чтобы вам все стало бы ясным... Могу сказать только, что де Спаданте обладает огромным влиянием во многих жизненно важных для нас областях, одной из которых является транспорт...

— Но я полагал, что он занимался строительством...

— Он и продолжает им заниматься. Но также держит под контролем перевозки и порты. Именно ему отдают предпочтение транспортные фирмы, и когда это необходимо, он делает то, что надо...

— Вы хотите меня убедить, что мы в нем нуждаемся? — с некоторым недоверием спросил Боннер.

— Мы нуждаемся во всех и вся, майор! Во всех, кого только можем заполучить! Или, может быть, я не должен говорить об этом? Тогда советую вам внимательно посмотреть вокруг, майор... Все, в чем мы нуждаемся, мы получаем с огромным трудом. Политиканы используют нас в своих целях и не могут жить без нас, но будь я проклят, если они хотят нормально сосуществовать с нами! У нас слишком мало поддержки, майор Боннер, и слишком много проблем, майор Боннер.

— И мы решаем их с помощью преступников, заручившись поддержкой мафии? Или теперь ее надо называть по-другому?

— Мы решаем наши проблемы так, как можем. И меня удивляет, что вы до сих пор не понимаете простых вещей, Боннер... А вы бы отказались от услуг мафии на поле битвы?

— Наверное, нет... Но я бы использовал ее только в бою, и нигде больше! Только сейчас другие условия, генерал, и мне почему-то казалось — наверное, я ошибался, — что люди, которые живут здесь, лучше нас!

— А когда вы выяснили, что это не так, это вас шокировало? А кто, черт возьми, обеспечивал ваше пребывание на вражеской территории, майор? От кого вы получали суда, наполненные горючим и амуницией? От маленьких старых дамочек в теннисных туфлях, вопивших: «Помогите нашим парням!»? Нет, майор, и еще раз нет! То самое оружие, которым вы пользовались, грузилось в портах Сан-Диего под контролем де Спаданте, а тот самый вертолет, который подобрал вас в десяти милях от Хайфона, был собран только потому, что все тот же де Спаданте предотвратил забастовку рабочих! Не считайте себя лучше и чище других, майор, это не очень-то подходит «убийце из Сайгона»...

Конечно, Боннер все это знал, но тут ведь совсем другое! Это же не «вражеская территория», в конце концов? Де Спаданте и его боевики находились не в порту и не на заводе в ту ночь. Они были в доме Тривейна! Неужели генерал не может понять этого?

— Послушайте, генерал, — медленно, твердо сказал он, — те, с кем я встретился восемнадцать часов назад в доме председателя подкомитета, назначенного, кстати, самим президентом, — это двое наемных убийц и босс мафии, на кастете которого осталось немало моей кожи с руки и шеи... По-моему, ситуацию не сравнить с похищением документов или попытками скомпрометировать какой-нибудь комитет в конгрессе, работающий против нас!

— Почему? Потому что это борьба физическая? Не бумаги, а человеческая плоть?

— Возможно... Хотя, конечно, это слишком простое объяснение. А может, меня тревожит, как бы такие, как де Спаданте, не оказались в Объединенном комитете начальников штабов или в военной академии... Если, конечно, их еще там нет.

* * *

— Он умер? — спросил Роберт Уэбстер, зайдя в телефонную будку на Мичиган-авеню, зажав между коленями «дипломат» и набрав номер.

— Нет, — ответил врач из Гринвича, штат Коннектикут, — здоровый парень! Поговаривают, что выживет...

— Не очень приятная новость.

— Работали над ним три часа. Сшили дюжину вен, да чего только там не сшили! Пробудет в критическом состоянии еще несколько дней, но, скорее всего, выкарабкается.

— Именно этого мы и не хотим, доктор. Все это для нас неприемлемо... Неужели нельзя совершить какую-нибудь ошибку?

— Забудьте об этом, Бобби! Здесь все охраняется, даже крыша! Повсюду вооруженные люди, даже сестры — и те заменены! Четверо священников, сменяя друг друга, дежурят в его комнате. Хотя, конечно; если они священники, то я мать Кабрини.

— Но, — повторяю! — какой-то способ должен быть найден!..

— Тогда найдите его сами, но только не здесь! Если с ним что-нибудь сейчас произойдет, они просто сожгут больницу, а вместе с ней и всех нас! Это неприемлемо для меня.

— Ладно, ладно... Никаких несчастных случаев...

— Но почему его необходимо убрать? Ведь ты рискуешь своей задницей!

— Он слишком многого требовал и слишком многое получил. Слишком многое от него стало, зависеть! Доктор помолчал.

— Не здесь, Бобби, — повторил он.

— Ладно, придумаем что-нибудь...

— Между прочим, пришли бумаги на выписку. Так что я чист. Огромное вам спасибо! К этому нечего добавить, разве что — было очень приятно познакомиться.

— Вам следовало бы убить...

— А я так и делал! — засмеялся доктор. — В случае чего дайте мне знать.

— Созвонимся!

Повесив трубку, Уэбстер взял «дипломат» и вышел из будки. Необходимо решить вопрос с де Спаданте. Ситуация может стать опасной. Конечно, каким-то образом он должен использовать этого доктора в Гринвиче. Слишком много тот ему должен. Он сделал кучу абортов в нескольких военных госпиталях, пользуясь при этом государственным оборудованием. Всего за два года сколотил себе состояние...

Уэбстер нанял такси. Он хотел ехать в Белый дом, но в последнее мгновенье изменил решение, бросив шоферу:

— Луизиана-авеню, двенадцать — двадцать два... Это был адрес фирмы Марио де Спаданте в Вашингтоне...

* * *

Сестра молча и с некоторой торжественностью открыла дверь в палату. Сидевший в кресле священник вытащил руку из кармана, золотая цепь с крестом на его груди звякнула. Поднявшись, он поспешил навстречу посетителю.

— Глаза закрыты, — прошептал он, — но он все слышит...

— Оставь нас, — послышался с кровати слабый голос. — Вернешься, когда Уильям уйдет, Рокко...

— Хорошо, шеф!

«Священник» оттянул пальцем свой воротник клерикала, освобождая шею, захватил свой небольшой требник в кожаном переплете и, слегка смущенный, вышел. Посетитель и Марио де Спаданте остались одни.

— У меня всего несколько минут, Марио. Врач больше не разрешает... Надеюсь, тебе известно, что ты поправляешься?

— Эй, а ты хорошо выглядишь, Уильям... Настоящий адвокат с Западного побережья! И одет красиво... Я горжусь тобой, мой маленький кузен, право слово, горжусь!

— Не трать силы, Марио. Надо кое-что уточнить...

— Интересное слово — «уточнить», — криво улыбнулся Марио. Он был очень слаб. — Тебя прислали с побережья. Подумать только!

— Разреши мне договорить, Марио. Прежде всего запомни, что ты приехал в дом Тривейна с надеждой застать его там. У тебя не было номера его домашнего телефона, и поэтому ты предварительно не позвонил. Вообще-то ты был в Гринвиче по делам, где услышал о том, что его жена в больнице. Понятно, это тебя встревожило, поскольку ты познакомился с Тривейном еще в Нью-Хейвене и возобновил с ним знакомство, когда вы летели в Вашингтон. Вот, собственно, и все... Это был просто визит, может, немного бесцеремонный, но при твоей экспансивности...

Де Спаданте кивнул. Глаза его были полузакрыты.

— Маленький Уильям Галабретто, — слабо улыбнулся он. — Здорово ты придумал, Уильям, я на самом деле горжусь тобою... — Де Спаданте продолжал кивать. — И говоришь ты здорово... Гладко...

— Спасибо, — проговорил юрист, бросив взгляд на свои золотые часы «Ролекс». — И вот что еще — самое главное, Марио! Твоя машина в этот снегопад застряла возле дома Тривейна. Грязь и снег. Мы уже получили от полиции соответствующее подтверждение. Правда, пришлось заплатить тысячу некоему Фаулеру. Значит, запомнил? Снег и грязь... А потом на тебя напали. Ты все понял?

— Да, понял...

— Хорошо... А теперь я должен идти. Мои помощники из Лос-Анджелеса передают тебе наилучшие пожелания. Все будет хорошо, дядюшка Марио!

— Прекрасно... Прекрасно... — Де Спаданте слегка приподнял руку над одеялом. — У тебя все?

— Да...

— А теперь хватит болтать ерунду. Послушай меня, и послушай хорошенько! Ты должен убрать этого солдата, мальчик, — немедленно, сегодня вечером...

— Нет, Марио, это невозможно! Он же в армии, офицер! Невозможно!

— Ты возражаешь мне? — поинтересовался де Спаданте. — Смеешь возражать своему боссу? Я сказал, что майор должен быть убит! И ты сделаешь это!

— Дядюшка Марио, — как можно мягче стал уговаривать Уилли, — времена Крестного отца прошли... Мы найдем более подходящий способ.

— Подходящий... Да что может быть лучше медленной смерти, о которой я прошу? Только так должна закончить жизнь эта свинья, убившая моего брата. Нож в спину — и все. Я сказал!

Глубоко вздохнув, де Спаданте без сил откинулся на подушку.

— Послушай меня, дядя Марио... Этот солдат, этот майор Боннер, будет арестован по обвинению в убийстве. На защиту у него нет ни малейшего шанса: умышленное, неспровоцированное убийство... Тем более что и раньше у него были неприятности.

— Я сказал, убить! — перебил де Спаданте, голос его был уже еле слышен.

— Но это не нужно! Слишком многие заинтересованы не только в том, чтобы покончить с майором, но и чтобы дискредитировать его. Этого хотят люди, стоящие на самом верху... У нас даже есть журналист, известный на всю страну, Родерик Брюс. Этот Боннер — псих, убийца. А уж потом он получит удар ножом, где-нибудь в тюрьме...

— Чепуха... Никакого суда, никаких адвокатов. Это все не годится. Ты сделаешь так, как я сказал.

Уильям Галабретто отошел от постели.

— Хорошо, дядюшка Марио, — солгал он. — А теперь отдыхай!

Глава 34

Сидя на кровати в своем гостиничном номере, Тривейн боролся со сном, пытаясь читать лежавшие перед ним страницы, отпечатанные на машинке. Понимая, что вот-вот заснет, он позвонил дежурному по этажу и попросил разбудить его в семь утра.

Он уехал от Арона Грина после часа, намного раньше, чем ожидал. Грин предлагал позавтракать вместе с ним, но Тривейн отказался, сославшись на срочные дела в Нью-Йорке. Однако главная причина его поспешного отъезда заключалась в том, что он не мог оставаться рядом с Грином. Он просто не знал, о чем ему говорить. Старый еврей разбивал в пух и прах все его аргументы. Да и какие он мог найти слова, чтобы разрушить сложившееся еще сорок-лет назад за колючей проволокой Аушвица мировоззрение Грина?

Впрочем, Арон Грин говорил вполне рассудительно. И все, что ни делал этот человек, несло свет его идей. Он действительно верил во все либеральные реформы. Будучи сострадательным и щедрым, расходовал огромные суммы на помощь неимущим и несчастным. Он готов был потратить последний доллар и всю свою энергию финансового гения на то, чтобы создать в стране атмосферу, соответствующую его философии. Тогда его страна стала бы самой могучей на земном шаре. И ее границы ни в коем случае не зависели бы от населения, пусть даже мягкого и податливого. Иными словами, щит нации должен был стать самым сильным на земном шаре.

Однако Грин забывал, что чем большей мощью обладают защитники такой страны, тем вероятнее возможность того, что они узурпируют права тех, кого призваны защищать. Именно от этого не раз доказанного жизнью положения и отмахивался Грин. Он совершенно искренне полагал, что эта мощь останется на втором плане, если воздвигнуть в стране финансовую крепость, он верил, что интересы людей будут направлены туда, куда следует, — в гражданскую экономику. На взгляд Тривейна, эти мысли были просто смешны, но он не мог найти аргументов, чтобы поколебать точку зрения старого джентльмена...

«Леар» приземлился в Чикаго, в аэропорту О'Хара, и Тривейн сразу же позвонил Сэму Викарсону в Солт-Лейк-Сити. Тот сообщил ему, что досье на Йана Гамильтона уже отпечатано и ожидает его в гостинице. При этом Сэм добавил, что сложностей со сбором информации не было, поскольку Американская ассоциация адвокатов, гордившаяся Гамильтоном, не пожалела красок, расписывая профессиональные качества своего уважаемого члена. Дополнительную информацию он получил от сына Гамильтона. Тривейн подумал, что понимает, почему выбор пал на сына. Этот молодой человек — представитель нового поколения, которое явно не в ладах с почтенными семейными традициями. Сын был исполнителем народных песен и выступал с собственным оркестром, перейдя — и весьма успешно — к совершенно новой музыке. Он весьма категорично заметил, что отец «делает свое дело», полагаясь больше на ум, нежели на воображение. Но делает его хорошо, поскольку убежден, что именно элита должна направлять непросвещенных по верному пути.

Собранной информации оказалось вполне достаточно, чтобы дать полное представление о том, что представлял собой Йан Гамильтон.

Он происходил из старинного и очень богатого рода, обосновавшегося в северной части штата Нью-Йорк. Его предки вели начало от Александра Британского и его предшественников из Эршира в Шотландии и были владельцами Кэмбаскейтса. Он учился в лучших учебных заведениях — Ректори, Гротоне и Гарварде, где был одним из лучших студентов на факультете права. Проведенный после окончания Гарвардского университета год в Кембридже открыл ему двери в Лондон, где он прожил несколько лет в качестве военного консультанта по морскому праву, прикрепленный к Генеральному штабу Эйзенхауэра. В Англии Гамильтон женился на дочери мелкого чиновника, и скоро в морском госпитале Суррея родился его единственный сын.

После войны, благодаря своему авторитету и блестящим способностям, Йан Гамильтон занимал целый ряд высоких постов, став партнером одной из самых престижных нью-йоркских фирм. Занимался же он корпоративным правом, связанным с широкой диверсификацией муниципальных займов. Его соратники по военному времени, начиная с администрации самого Эйзенхауэра, довольно часто приглашали Гамильтона в столицу, в результате чего он открыл там собственную фирму. Он был республиканцем, но не доктринером, а его отношения с демократами и сенатом отличались завидным постоянством. Джон Кеннеди предлагал ему посольство в Лондоне; но Гамильтон с благодарностью отклонил это в высшей степени лестное предложение, продолжая восхождение по вашингтонской лестнице. В конце концов он стал «советником президентов», достаточно опытным для того, чтобы оправдывать доверие, и достаточно молодым — пятьдесят с небольшим, — чтобы оставаться гибким. Его дружбой дорожили многие.

Правда, через два года Йан Гамильтон совершил нечто странное: без всякого сожаления оставил фирму и спокойно заявил друзьям, что намерен взять длительный и, по его словам, заслуженный отпуск. Злые языки утверждали, что он собирался заработать кучу денег, став менеджером своего гитариста-сына, что именно в этом заключалась причина его ухода. Гамильтон и не думал спорить, более того, со всем соглашался, и весьма добродушно.

А потом уехал вместе с женой в кругосветное путешествие, которое продлилось двадцать две недели.

Через полгода Йан Гамильтон выкинул очередной фокус, и снова без малейшего шума в прессе: стал работать в старинной чикагской фирме Брэндона и Смита. Оборвав все, что связывало его с Вашингтоном и Нью-Йорком, он поселился в Ивенстоуне на берегу озера Мичиган. Похоже было, что Гамильтон решил вести спокойную жизнь, что, однако, не помешало узкому кругу богатых людей Ивенстоуна принять его с распростертыми объятиями.

Затем компания «Дженис индастриз» подняла вопрос о некоем долговом обязательстве и в качестве экспертов привлекла фирму Брэндона и Смита. Результатом стало нарушение Йаном обета молчания, данного им еще в бытность членом президентской Комиссии по импорту стали.

Итак, «Дженис индастриз» пользовалась теперь услугами самой уважаемой юридической фирмы на Среднем Западе, возглавляемой Брэндоном, Смитом и Гамильтоном. Ничего удивительного! Ведь «Дженис индастриз» уже проникла в высшие финансовые круги на обоих побережьях: с Грином — в Нью-Йорке и заводами компании, а с сенатором Армбрастером — в Калифорнии. Теперь она пыталась установить свое влияние и в центральной части Америки, чтобы воздействовать на исполнительную власть, включая президента Соединенных Штатов. Гамильтон, «советник президентов», приобретал огромную власть.

Оторвавшись от бумаг, Тривейн подумал о том, что завтра утром он приедет в Ивенстоун и преподнесет сюрприз Йану Гамильтону как раз на христианскую субботу, как только что преподнес Арону Грину — на еврейскую...

* * *

Роберт Уэбстер поцеловал жену и стал снова браниться по телефону. Когда они жили в Акроне, штат Огайо, им никогда не звонили ночью и не требовали, чтобы он куда-то мчался. Конечно, когда они жили в Акроне, они не могли себе позволить иметь такой дом, как тот, из которого его теперь вызывали. И многим ли парням в Акроне звонили из Белого дома? Хотя, ей-богу, этот звонок не был оттуда.

Уэбстер вывел машину из гаража и вскоре уже ехал вниз по улице. Согласно полученному им посланию, он должен был находиться на перекрестке авеню Небраска и Двадцать первой улицы через восемь минут.

Он остановил машину и сразу увидел белый «шевроле» и локоть водителя.

Как было условлено, Уэбстер дал два коротких сигнала, «шевроле» ответил ему одним длинным и тронулся с места.

Уэбстер поехал следом за «шевроле», который направился к большой стоянке. Поставив машину, вышел и пошел навстречу владельцу «шевроле».

— Надеюсь, вы не напрасно вытащили меня из постели? — спросил он.

— Не напрасно, — сказал смуглый человек в темном костюме. — Кончайте с майором. На этот счет все согласовано...

— Кто сказал?

— Уильям Галабретто... Убирайте его. Быстро!

— А что де Спаданте?

— Умрет, как только вернется в Нью-Хейвен... Улыбнувшись, Роберт Уэбстер удовлетворенно кивнул.

— Вы действительно не зря вытащили меня из постели! — сказал он и пошел к машине.

* * *

На железной табличке было написано только одно слово: «Лейк-Сайд»...

Повернув на очищенную от снега дорожку, Тривейн ехал по склону к главному зданию. Это был большой белый дом в григорианском стиле, казалось, его перенесли сюда с какой-нибудь довоенной плантации на Каролинских островах. По всему угодью возвышались деревья, а за их верхушками можно было видеть замерзшие воды озера Мичиган.

Ставя машину рядом с трехместным гаражом, Тривейн увидел человека, одетого в макинтош и меховую кепку. Он шел по дорожке, а рядом бежала большая собака. Заметив машину, человек свернул с дорожки, а собака залаяла.

Тривейн сразу узнал Йана Гамильтона. Высокий и стройный, он был элегантен даже в домашней одежде, и было в нем нечто такое, что заставило Тривейна вспомнить о другом модном юристе — Уолтере Мэдисоне. Правда, на первый взгляд, Гамильтон не был столь уязвимым.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил Гамильтон, подходя к машине, и взял собаку за ошейник.

— Я имею честь говорить с мистером Гамильтоном? — спросил Тривейн, опуская стекло машины.

— Бог мой! — воскликнул Гамильтон. — Это вы, Тривейн! Ну да, Эндрю Тривейн! Но что вы здесь делаете?

Похоже было, что он слегка растерялся, однако быстро взял себя в руки.

«Еще один встревоженный, — подумал Тривейн, глядя снизу вверх на Гамильтона. — Еще один игрок, которого уже давно обо всем предупредили...»

— Я навещал своих друзей, — ответил Тривейн, — они живут в нескольких милях отсюда...

Лгал он намеренно, чтобы как-то смягчить возникшую между ними неловкость. И Гамильтон, сделав вид, что поверил, тут же предложил Тривейну пройти в дом. Правда, вежливое это предложение прозвучало безо всякого энтузиазма.

Войдя в гостиную, Тривейн окинул взглядом камин с потрескивающими в нем дровами и раскиданные по комнате воскресные газеты. На столе у окна, сквозь которое было видно озеро, стоял серебряный кофейный сервиз и лежали остатки завтрака на одну персону.

— Моя жена ненадолго уехала, — проговорил Гамильтон, снимая плащ и указывая Тривейну на кресло. — Мы прожили с ней душа в душу двадцать лет. Каждое воскресенье она читает и завтракает в постели, а я тем временем гуляю с собакой. Надо вам заметить, что нам обоим нравится такой образ жизни. Возможно, мы кажемся вам несколько старомодными...

— Вовсе нет! — возразил Тривейн. — По-моему, это совершенно нормально...

Гамильтон вернулся, повесив плащ, и посмотрел на Тривейна. «Даже в мокром свитере он выглядит как в костюме», — подумал Эндрю.

— Я, знаете ли, отношусь к тем людям, которые дорожат заведенным порядком. В какой-то степени это извиняет меня, когда я не отвечаю на телефонные звонки. Не люблю, если нарушают мой распорядок...

— Совершенно справедливо! — сказал Тривейн.

— Извините за эту непреднамеренную бестактность, — Гамильтон подошел к столу, — но моя жизнь здесь, в эти дни, слишком отличается от тех сумасшедших десятилетий, которые остались у меня за спиной. Хотя у меня нет никакого права жаловаться... Хотите кофе?

— Благодарю вас, нет...

— Да, десятилетия... — усмехнулся Гамильтон, наливая себе кофе. — Я начинаю говорить как старик, а я ведь еще не стар: в апреле мне исполнится лишь пятьдесят восемь. Впрочем, многие в этом возрасте тяжелы и неповоротливы... Тот же, скажем, Уолтер Мэдисон... Ведь вы его клиент, не так ли?

— Да, это так...

— Передайте ему мои наилучшие пожелания. Он мне всегда нравился... Быстр, сообразителен и в высшей степени воспитан. У вас прекрасный юрист, мистер Тривейн...

С этими словами Гамильтон направился к стоящей напротив Тривейна кушетке и сел, поставив блюдце и чашку с кофе на массивный чайный столик.

— Да, — проговорил Тривейн, — я знаю... Он довольно часто рассказывал мне о вас. Уолтер считает вас блестящим человеком, мистер Гамильтон!

— По сравнению с кем? Слово «блестящий» весьма обманчиво. Ведь блестящим может быть все: статьи, танцоры, книги, проекты, машины... Прошлым летом, например, один из моих соседей назвал блестящим навоз для своего сада...

— Мне кажется, вы понимаете, что имел в виду Уолтер...

— Да, конечно. Но он мне льстит... Ну, хватит обо мне, мистер Тривейн, я ведь и в самом деле почти ушел от дел, только имя и осталось... Другое дело, мой сын: он уже достаточно знаменит. Вы о нем слышали?

— Да, конечно. Была хорошая статья в «Лайфе» в прошлом месяце....

— Слишком многое там придумано, — сделав глоток кофе, усмехнулся Гамильтон. — Они хотели вначале его развенчать. Эта противная журналистка со своим гипертрофированным стремлением к освобождению женщин убеждена, что все женщины для него — в первую очередь объект полового влечения. Мой сын, узнав об этом, соблазнил эту сучку, и в результате появилась та самая статья, о которой вы упомянули...

— Ваш сын очень талантлив....

— Мне больше нравится то, что он делает сейчас, — заметил Гамильтон. — Он стал больше думать и меньше неистовствовать. Но вы, конечно, приехали не для того, чтобы поболтать о семействе Гамильтон, мистер Тривейн.

Тривейн был несколько озадачен таким внезапным поворотом разговора. Но уже в следующую минуту понял, что вся эта прелюдия относительно сына нужна была Гамильтону лишь для того, чтобы привести свои мысли в порядок и подготовиться к предстоящей беседе.

— Семейство Гамильтон... — после некоторой паузы проговорил Тривейн, глядя на хозяина, откинувшегося на спинку кушетки. Судя по выражению его лица, тот был готов вступить в любые дебаты. — Как раз об этом я и хочу говорить. Я как раз считаю необходимым обсудить ваши родственные отношения, мистер Гамильтон. Отношения, связанные с «Дженис индастриз»...

— А на каком основании вы считаете, что это необходимо?

— На основании того, что являюсь председателем подкомитета Комиссии по обороне...

— Кажется, это какой-то специальный подкомитет? Мне о нем, признаться, известно довольно мало...

— Ко всему прочему он обладает правом вызывать в суд.

— И вы намерены употребить это право в отношении меня?

— Ну, так далеко дело еще не зашло...

— "Дженис индастриз" — клиент нашей фирмы. — Гамильтон как бы пропустил мимо ушей замечание Тривейна. — Причем клиент значительный и уважаемый... И я не собираюсь нарушать освященные законом отношения, существующие между юристом и его клиентом... Если вас интересует именно это, мистер Тривейн, то вы зря тратите время!

— Мистер Гамильтон, меня интересуют вовсе не ваши юридические отношения с «Дженис индастриз»... Подкомитет пытается получить общую финансовую картину, так, видимо, вы это называете, я полагаю. Как нам получить эту безобидную вариацию на тему бумаг Пентагона? Особенно в отношении событий, случившихся два года назад...

— Два года назад я не имел ничего общего с «Дженис индастриз»!

— Напрямую нет. Но, возможно, ваши отношения были опосредованными...

— У меня не было никаких отношений с «Дженис индастриз», мистер Тривейн, — перебил собеседника Гамильтон. — Ни прямых, ни опосредованных!

— Вы были членом президентской Комиссии по импорту стали...

— Да, конечно.

— За месяц или два до того, как комиссия объявила об установленных ею квотах на сталь, «Дженис индастриз» получила от японской фирмы «Тамисито» огромное количество продукции, положив себе в карман значительную прибыль. Через несколько месяцев корпорация выпустила облигации, предоставив решение юридической стороны этого вопроса компании «Брэндон энд Смиг». А еще через три месяца вы начинаете сотрудничать именно с этой компанией... Картина вырисовывается довольно ясная...

Йан Гамильтон сидел очень прямо, в глазах его зажигались гневные огоньки. Сдержавшись, он холодно заметил:

— За все тридцать пять лет моей практики никогда не слышал такого непристойного искажения фактов! Все построено на обрывках информации, вы явно сгущаете краски! И осмелюсь предположить, что вы это знаете, сэр!

— Нет, не знаю. Ни я, ни некоторые члены подкомитета...

Гамильтон продолжал смотреть на гостя с ледяным видом, но от Тривейна не укрылось, что при упоминании о «некоторых членах полкомитета» у Гамильтона непроизвольно дернулись губы.

Удар был нанесен весьма расчетливо: больше всего Гамильтон боялся огласки.

— Что ж... Попытаюсь просветить вас, мистер Тривейн, и ваших... в высшей степени неправильно информированных сотрудников относительно этого дела... Хочу заметить, что два года назад каждый, кто имел отношение к стали, знал о появлении квот. Япония, Чехословакия, даже Китай при посредничестве Канады были завалены американскими заказами. Однако их сталелитейные заводы оказались не в силах удовлетворить потребности... Как вам известно, любой производитель предпочитает иметь дело не с несколькими покупателями, а с одним: это же выгодно... И «Дженис индастриз», будучи богаче своих конкурентов, стала, естественно, основным покупателем «Тамисито»... И поверьте, мистер Тривейн, она не нуждалась ни во мне, ни в ком-либо другом для того, чтобы понять эту истину...

— Уверен, — ответил Тривейн, — что подобные рассуждения выглядят в высшей степени логичными для тех, кто связан с операциями такого рода, но не думаю, что они имеют хоть какое-то значение для налогоплательщиков, которые несут все расходы...

— Это софистика, мистер Тривейн. И, опять-таки, вы сами знаете, что это так! Этот аргумент ложный! Гражданин Америки — самый удачливый человек на свете! Помимо всего прочего, им руководят выдающиеся умы и преданные люди...

— Согласен, — сказал Тривейн, и он действительно был согласен с Гамильтоном, — хотя мне лично больше нравится выражение «работают для него»... Ведь в конце концов руководителям платят!

— Замечание не совсем уместно. Тут все взаимосвязано.

— Хотелось бы надеяться... Вы начали работать с Брэндоном и Смитом в очень благоприятный момент...

— Ну, хватит об этом! Если вы считаете, что между нами существовали какие-то взаимовыгодные договоры, то я начинаю подозревать, что вы располагаете серьезными доказательствами. А между тем, Тривейн, наше партнерство надлежащим образом оформлено, и если бы я был на вашем месте, то не стал бы прибегать к угрозам и намекам.

— Мне известна ваша репутация, как известно и то уважение, которым вы пользуетесь в обществе... Именно поэтому я приехал предупредить вас, чтобы дать вам время подготовиться...

— Вы приехали, чтобы предупредить меня? — удивленно взглянул на Тривейна Гамильтон.

— Да. Вопрос поставлен, и вы должны на него ответить.

— Но кому? — Юрист просто не верил своим ушам. — Подкомитету. На открытой сессии.

— На открытой сессии! — воскликнул Гамильтон, чье удивление достигло апогея. — По-моему, вы сами не понимаете, что говорите!

— Боюсь, что понимаю...

— Но ведь у вас нет никаких прав для того, чтобы выставлять человека перед вашим специальным комитетом! На открытой сессии...

— Выступление будет добровольным, мистер Гамильтон, вовсе не принудительным... Во всяком случае, мы предпочитаем такой путь.

— Вы предпочитаете? Да вы, я вижу, совсем утратили чувство меры, Тривейн! А ведь у нас в стране пока еще существуют законы, охраняющие наши права. И вам не удастся опорочить тех людей, которые, по вашему мнению, должны предстать перед вашим комитетом!

— Никто и не собирается их порочить. Ведь их приглашают не в судебное заседание...

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду!

— Иными словами, вы не примете наше приглашение?

Нахмурившись, Гамильтон молча смотрел на Тривейна. Почувствовав ловушку, он вовсе не собирался в нее угодить.

— Частным образом, — наконец проговорил он, — я предоставлю вам информацию о моем сотрудничестве с фирмой «Брэндон энд Смит». Вы получите ответы на интересующие вас вопросы, а я избавлюсь от необходимости появляться в подкомитете...

— Каким образом?

Гамильтон не любил, когда на него давили. Он хорошо знал, как опасно давать противнику сведения о чьей-нибудь обороне. В конце концов, он вообще может не отвечать! Тем не менее, он сказал:

— Я представлю документы, которые убедят вас в том, что я ни в коей мере не принимал участия в дележе прибылей, полученных «Дженис» после выхода облигаций. Эта, надо заметить, совершенно законная работа была проведена еще до того, как я подписал договор о сотрудничестве. Я не только не был включен в число тех, кто принимал в ней участие, но и не добивался этого...

— Но в таком случае кое-кто может заявить, что документы, подобные тем, которые вы собираетесь мне представить, могут легко быть подписаны задним числом, мистер Гамильтон!

— Аудиторские документы подделать нельзя, как нельзя смошенничать и с деньгами, обусловленными контрактами. Никакое партнерство не может начаться без предоставления аудиторских документов...

— Я понимаю, — улыбнулся Тривейн и затем со всевозможной любезностью произнес: — В таком случае для вас, мистер Гамильтон, видимо, будет не сложно представить бумаги и опровергнуть всяческие подозрения? Ну, скажем, минуты через две...

— Я уже сказал, что предъявлю вам эти документы, мистер Тривейн! — повторил Гамильтон. — Но я не говорил, что готов на допрос! Хочу заметить, мистер Тривейн, что я не склонен уделять внимание всевозможным подозрениям... И не сомневаюсь, что в моем положении так поступил бы каждый!

— Вы мне льстите, мистер Гамильтон, видя во мне судью...

— Полагаю, что в вашем подкомитете вы установили достаточно твердые правила для различных процедур... Если вы только не представляете самого себя в ложном свете!

— Во всяком случае, я это делаю не намеренно. Хотя, конечно, кто знает, может быть, следовало пойти именно таким путем? Хочу вам только сказать, мистер Гамильтон, что все эти ваши документы — отчеты, аудиторские бумаги и прочее — не произвели на меня особого впечатления... Боюсь, мне придется настаивать на вашем появлении в подкомитете!

— Мистер Тривейн, — с трудом сдержавшись, чтобы не вспылить, сказал Гамильтон, — я провел много лет в Вашингтоне. И уехал оттуда из-за жестокой необходимости, а вовсе не потому, что кто-то потерял веру в мои способности... Но я и сейчас поддерживаю весьма близкие отношения со многими влиятельными людьми!

— Вы мне угрожаете?

— Только для того, чтобы просветить вас! У меня есть причины не принимать участия ни в одном цирковом представлении подкомитета! Я прекрасно понимаю, что такой путь может оказаться для вас единственным, но вынужден настаивать на том, чтобы меня оставили в покое!

— Не уверен, что у вас это получится, — ответил Тривейн.

Гамильтон снова сел на кушетку.

— Если вы не примете моего личного оправдания и будете настаивать на моем появлении в вашем специальном комитете, то я использую все свое влияние, дойду до министерства юстиции, чтобы вы наконец получили то, что, по-моему мнению, заслуживаете! Вы настоящий маньяк, строящий свою репутацию на том, что клевещете на других! Если не ошибаюсь, вас уже предупреждали об этой опасной тенденции в развитии вашего характера? Помните старого джентльмена, который сразу же после этого погиб в автомобильной катастрофе в Вирджинии? Тоже, знаете ли, можно было бы задать ряд вопросов!

На этот раз выпрямился в кресле и подался вперед Тривейн. Невероятно! Страх, паника, гнев заставили Гамильтона проговориться и раскрыть те связи, которые и старался выявить Тривейн. Смешно! Наивно! Ни один из них не пытался поймать его на слове. Они просто не верили ему, когда он неоднократно заявлял, что ему нечего не только терять, но и приобретать...

— Мистер Гамильтон, я думаю, что пора перестать угрожать друг другу, скажите лучше: в круг ваших влиятельных людей, вероятно, входят Митчелл Армбрастер, сенатор из Калифорнии, представляющий интересы «Дженис», Джошуа Студебейкер, окружной судья из Сиэтла, ставленник «Дженис», лидер профсоюзов Маноло и, возможно, дюжина ему подобных, кто держит в своих руках юридические контракты по всей стране? А также некто Джемисон, который, подобно тысячам своих коллег, таких же ученых, как он, куплен корпорацией и, боясь шантажа, вынужден работать в ее лабораториях? Или Арон Грин? Что вы можете сказать о Грине? Вы все убедили его в том, что никогда больше не повторится военный психоз — тот, что загнал в концлагерь его жену и дочь. Как быть с этим, мистер Гамильтон? И вы хотите запугать меня такими людьми? Это сейчас вы меня испугали до смерти, если говорить откровенно!

Казалось, Йан Гамильтон присутствовал при какой-то мгновенной и жестокой казни. Какое-то время он оставался безмолвным, затем почти неслышно пробормотал:

— Вы хорошо поработали... Тривейн вспомнил слова Грина.

— Это было мое домашнее задание, мистер Гамильтон... И у меня такое впечатление, что я только начал работать, А ведь еще есть и столь безупречный во всех отношениях парень, как сенатор от Мэриленда; он тоже хорошо поработал. Не уступает ему и сенатор от Вермонта. Есть и куда менее респектабельные ребята, вроде Марио де Спаданте и его экспертов по работе с ножами и пистолетами. Все они тоже превосходно делают свое дело... Господи, впереди у меня такой длинный путь, я в этом уверен! И вы как раз тот человек, который в состоянии мне помочь. Ведь пока все эти люди имеют свои сферы влияния, вы уверенно идете к власти! Не так ли, мистер Гамильтон?

— Вы не понимаете, что говорите! — произнес Гамильтон тусклым, бесцветным голосом.

— Нет, понимаю. Именно поэтому я поставил вас на последнее место в моем списке. Вообще, мистер Гамильтон, между нами есть что-то общее. У каждого человека есть какие-то требования, потребности, и в основном все они сводятся к миру денег... Но мы-то с вами другие! Во всяком случае, мне не хотелось бы думать иначе. Если бы вы обладали комплексами, скажем, того же Распутина, то сделали бы все возможное, дабы ими воспользоваться! Вы же, как вы мне доложили, «отходите от дел», уезжая из Вашингтона... Мне нужны ответы на мои вопросы, мистер Гамильтон, и я получу их от вас! В противном случае вы предстанете перед подкомитетом...

— Хватит! — вскакивая с кушетки и становясь лицом к лицу с Эндрю, воскликнул Гамильтон. — Замолчите! Ведь вы даже не представляете, какой вред, какой огромный вред, мистер Тривейн, вы можете нанести стране своими деяниями!

Юрист медленно подошел к окну. Похоже было, что он уже принял решение говорить начистоту.

— Это каким же образом? Не понимаю. Гамильтон упорно смотрел в окно.

— Многие годы, — заговорил он, — я наблюдал, как люди, посвятившие себя какому-то делу, оказывались в тупике именно тогда, когда пытались заставить бюрократию принять необходимые решения. Я видел, как при всех плакали служащие правительственных учреждений, как на них кричали их шефы, как разрушались браки... И все это потому, что они заблудились в политических лабиринтах, а их способность действовать была сведена на нет нерешительностью. Но самая большая трагедия заключалась в том, что я ничем не мог помочь стране в то время, когда ей угрожала катастрофа из-за бездействия политиков. Вместо того чтобы взять всю ответственность на себя, они были по горло заняты своими избирателями!

Гамильтон повернулся к окну спиной и посмотрел на Тривейна.

— Хочу вам сказать, мистер Тривейн, что наше правительство не способно управлять страной! Мы превратились в неуклюжего, постоянно что-то мямлящего великана. А с помощью средств связи процесс принятия решений переместился в дома, где проживают двести миллионов плохо информированных людей. При такой демократизации мы катимся ниже и ниже по всем показателям, неуклонно опускаясь до уровня посредственности.

— Мрачная картина, мистер Гамильтон... Но мне не кажется, что всё так и есть, и уж, во всяком случае, не до таких пределов!

— Именно до таких! Сами знаете!

— Жаль, что вы остановились, но я действительно ничего не знаю, — сказал Тривейн.

— Значит, вы потеряли способность наблюдать... Возьмите, к примеру, лишь два последних десятилетия. Забудем на время о международных проблемах — в Южной Азии, Корее, на Ближнем Востоке, забудем о Берлинской стене и НАТО. Эти проблемы так или иначе могли бы быть урегулированы мудростью более или менее свободных в своих решениях политических лидеров. Давайте взглянем на нашу страну. И что мы увидим, хотите вы спросить? А вот что: совершенно непостижимую, ненадежную экономику, постоянный спад производства, инфляцию и массовую безработицу. А кризисные ситуации в городах, грозящие вылиться в революцию? Я имею в виду вооруженное восстание. А грубые нарушения общественного порядка? Слишком активная деятельность полиции и национальной гвардии? Коррупция, неконтролируемые забастовки, не работающие целыми неделями службы коммунальных услуг, распустившаяся военщина с ее скверной подготовкой, с не отвечающим современным требованиям командованием... Это что, непременные атрибуты хорошо организованного общества, Тривейн?

— Это лишь результат весьма скептического анализа, которому вы подвергли страну... У нас разные точки зрения: наряду с огромным количеством плохого и даже трагического, в стране много здорового...

— Чепуха! Вы ведь сами начинали собственное дело и добились успеха. А теперь ответьте мне на такой вопрос: добились бы вы того же, если бы за вас решали ваши сотрудники?

— Мы же специалисты, мы были обязаны принимать решения... Ведь это была наша работа!

— Тогда почему же вы не видите, позвольте вас спросить, что решения в нашей стране на всех уровнях принимаются клерками?

— Но клерки выбирают специалистов, и кабина для голосования...

— Кабина для голосования — это ответ на мольбу посредственности! Если только иметь в виду эти времена...

Тривейн взглянул на элегантного юриста. Что он скажет еще?

— Каковы бы ни были ваши мотивы, мистер Гамильтон, подкомитет должен быть уверен в том, что все делается на законных основаниях... Ведь мы благоразумные люди, а не какие-нибудь там... инквизиторы...

— А ничего незаконного и не делается, мистер Тривейн, — мягко ответил Гамильтон. — Мы — группа лиц, стоящих вне политики, единственной целью которых является процветание страны... И — никаких мыслей о собственной выгоде!

— Тогда скажите, каким же образом все вы связаны с «Дженис индастриз»? Я должен знать...

— "Дженис" — всего лишь инструмент... Конечно, не очень-то совершенный, но это вы и сами знаете...

То, что в следующие минуты Тривейн услышал, испугало его намного сильнее, чем он мог представить. И хотя юрист не касался частностей, а оперировал больше общими понятиями, Тривейну казалось, что ему рассказывают о некоем правительстве, превосходящем по мощи тот самый народ, к которому оно принадлежало.

Конечно, «Дженис индастриз» представляла собой нечто несравненно большее, чем простой «инструмент». Это был — или собирался стать таковым — своеобразный «совет избранных». Благодаря своим огромным ресурсам «Дженис» могла сосредоточить усилия там, где национальные интересы находились в критическом состоянии, предупреждая тем самым наступление хаоса. Эта ее способность была подтверждена годами деятельности; даже в менее сложных ситуациях корпорация доказывала, что оправдывает замыслы ее архитекторов. В некоторых регионах «Дженис» помогла справиться с безработицей, урегулировала спорные вопросы, возникшие среди рабочих многих заводов, собиравшихся бастовать, она спасла ряд компаний от банкротства, и они буквально воскресли под ее началом. «Дженис» не только участвовала в решении основных экономических проблем, но охотно работала и в других направлениях. Ее лаборатории занимались социально-научными исследованиями в области экологии — поистине бесценными. В одном из городов с помощью медицинских подразделений «Дженис» была предотвращена вспышка эпидемии: медицинским исследованиям она всегда отдавала предпочтение. Что же касается военной области, то и здесь «Дженис» проявила себя наилучшим образом, производя достаточное количество вооружения, которое спасло тысячи и тысячи жизней. Военные были многим обязаны корпорации, и такое положение должно было сохраниться в будущем...

Ключ ко всем этим успехам лежал в способности «Дженис» быстро перемещать огромные суммы; политические соображения здесь не играли никакой роли. Деньги находили иное применение только по решению «совета избранных мудрецов», посвятивших себя служению Америке.

И при этом их Америка оставалась страной для всех в ней живущих, а не для какого-то меньшинства. Все в общем было довольно просто...

— Эта страна, мистер Тривейн, — произнес Гамильтон, который снова устроился на кушетке напротив Тривейна, — была образована как республика. Хотя, конечно, демократия являет собой понятие весьма абстрактное. В одном из определений «республики» говорится о ней как о государстве, управляемом теми, кто имеет право избирать и определять государственную политику. Правда, и здесь речь идет не о каком-то общем праве голоса. Конечно, сейчас никому и в голову не придет взять данное определение за основу в реальной жизни. Хотя, с другой стороны, хочу заметить, что заимствование этого принципа, пусть даже на какой-то срок, имеет реальную предысторию... И мне думается, мистер Тривейн, что именно сейчас наступило время, чтобы воплотить этот принцип в жизнь!

— Понимаю, — сказал Тривейн и тут же задал вопрос, для того, в основном, чтобы посмотреть, как Гамильтон постарается уклониться от прямого ответа. — А вы не боитесь, что люди, облеченные правом голоса, закрутят гайки? В поисках окончательных решений?

— Никогда! — спокойно и, по всей видимости, искренне ответил Гамильтон. — Просто нет оснований. В начале нашей беседы вы высказали очень интересную мысль, Тривейн. Вы заметили, что пришли ко мне потому, что я не нуждаюсь в деньгах и у меня нет желания мстить кому-либо. Конечно, никто из нас полностью никогда не узнает того, что происходит в душе другого, но тут вы попали в точку! Я ни в чем не нуждаюсь, а мое желание мстить сведено до минимума. Мы с вами, мистер Тривейн, не являясь звездами в политике, доказали на деле, что можем думать и принимать решения, заботясь не только о себе. Именно мы с вами представляем собой ту аристократию, которая должна править страной! И у нас не так уж много времени для того, чтобы взять на себя всю ответственность... В противном случае республики у нас не будет!

— Правление благодушной монархии?

— О нет, не монархии. Аристократии. И при этом не должно быть пролито ни капли крови!

— А президент знает об этом?

— Нет, — поколебавшись, ответил Гамильтон. — Ведь он даже не в курсе тех сотен проблем, которые мы за него решаем... Некоторые из них в один прекрасный день исчезают... Мы всегда в его распоряжении, мистер Тривейн. И я хотел бы добавить, что говорю об этом в самом положительном смысле слова.

Тривейн встал с кресла. Пора было уезжать, пора подумать...

— Вы были откровенны со мною, мистер Гамильтон, и я ценю это.

— Я говорил об идее в целом. Никаких имен, никаких специфических деталей... Только общие рассуждения с примерами относительно... э-э... корпоративной ответственности...

— Означает ли это, что если я сошлюсь на беседу с вами, то вы...

— О какой беседе вы говорите?

— Ах, так... Да, конечно...

— Надеюсь, вы поняли, что речь идет лишь о пользе для нашей страны, об огромных возможностях.

— Они, конечно, замечательны, — согласился Тривейн. — Но никогда ведь не знаешь, что волнует других людей... Кажется, именно так вы говорили?

* * *

Тривейн медленно ехал обратно из Ивенстоуна по занесенной снегом дороге. Он ехал медленно, не обращая внимания на обгонявших его водителей и совершенно не думая над тем, с какой скоростью и куда едет. Он размышлял над той невероятной информацией, которую только что получил.

«Совет избранных»... Соединенные Штаты "Дженис индастриз.

Часть третья

Глава 35

Роберт Уэбстер вышел из восточного крыла Белого дома и направился к автомобильной стоянке. Он просто сбежал с пресс-конференции, оставив другому помощнику свои предложения по неотложным вопросам. Уэбстеру некогда было заниматься делами президента: у него были свои, поважнее.

В результате утечки информации, полученной Родериком Брюсом, по сенату, Белому дому, в министерствах юстиции и обороны вот-вот поползут зловещие сплетни, которые тут же подхватит пресса. Именно так сокрушается мощь председателя любого подкомитета, а сам: подкомитет разваливается, словно карточный домик...

Очень хорошо! Решение по Марио де Спаданте автоматически приведет и к устранению Тривейна. Все так просто! Надо только отдать Пола Боннера журналисту Брюсу — в качестве премии.

Все остальное пойдет своим чередом.

Уже поговаривали о каких-то связях между де Спаданте и Тривейном. Как же иначе объяснить их встречу той ночью в Коннектикуте? Ведь председатель подкомитета не должен там находиться! А первая поездка Тривейна в Вашингтон в сопровождении де Спаданте? И совместная их поездка из аэропорта Даллеса в «Хилтон»?

И, конечно, встреча в Джорджтауне, в доме французского атташе, известного связями с американским преступным миром и не очень-то почитаемого властями.

Вот, собственно, и все, что надо.

Эндрю Тривейн и Марио де Спаданте...

Коррупция...

Когда с Марио будет покончено, в Нью-Хейвене смерть его спишут на войну между мафиозными кланами. Но при этом и в прессе, и по телевидению сообщат, что за неделю до этого Тривейн побывал в госпитале, где лежал мафиози!

Коррупция...

«Да, — подумал Уэбстер, сворачивая налево, на Пенсильвания-авеню, — все должно получиться как следует. Де Спаданте будет устранен, а Тривейн исчезнет из Вашингтона».

И Тривейн и де Спаданте непредсказуемы! К тому же президент по-прежнему верит в Тривейна, общается с ним через Уэбстера. Председатель подкомитета проехал от Хьюстона до Сиэтла — огромное расстояние! — и везде интересовался одним лишь де Спаданте. Больше никем. Это становилось опасным... Конечно, при необходимости его можно тоже убрать. Но такое убийство повлечет за собой серьезное расследование, а они к этому не готовы.

Но, с другой стороны, де Спаданте должен быть убит. Уж слишком далеко он зашел, слишком многое узнал. Уэбстер ввел его в «Дженис индастриз» только для того, чтобы решить кое-какие проблемы в портах, находившихся под контролем боссов мафии. А де Спаданте сам начал помогать сильным мира сего, сообразив, какие широкие горизонты перед ним открываются. Дальше его пускать нельзя...

Но де Спаданте должен быть убит своими — только так! Убийцей будет точно такой, как он. Иначе все может окончиться катастрофой.

Уильям Галабретто понял. Его клан — и по крови, и по организации — воспитывался под крылом коннектикутского родственника. Но парень принадлежал уже новому поколению, к тем хитрым и хорошо, хотя и несколько консервативно одетым выпускникам колледжей, которые не нуждались в тактических ухищрениях предшественников из Старого света, не подстраивались под избалованных длинноволосых хиппуюших и кликушествующих сверстников «сегодняшнего» поколения.

На свое счастье, они оказались где-то посередине, в границах почти среднеамериканской респектабельности. И если их именам ее не хватало, то они с лихвой компенсировали этот недостаток продвижением по тысячам служебных лестниц.

Повернув направо, на Двадцать седьмую стрит, Уэбстер взглянул на номера домов: ему был нужен сто двенадцатый.

В этом доме жил Родерик Брюс.

* * *

Пол Боннер смотрел то на письма, то на капитана военной полиции, который это письмо доставил, и теперь ждал, бесстрастно прислонившись к дверям.

— Что за чертовщина, капитан? Шутка какой-нибудь долбанной твари?

— Это не шутка, майор. Пока вы будете содержаться в Арлингтоне... Вам предъявили обвинение в убийстве.

— В чем?

— Штат Коннектикут выдвинул против вас серьезное обвинение и дал согласие поместить вас под стражу. В общем-то это нам на руку... Военные предъявили иск за некоего Аугуста де Спаданте на пять миллионов долларов... Каким бы ни был приговор, я думаю, мы урегулируем этот вопрос: никто не стоит пяти миллионов...

— Урегулируете? Убийство? Да ведь эти сучьи дети явились, чтобы убить Тривейна! Что же мне оставалось делать? Смотреть, как его убивают?

— Майор, а у вас есть хоть малейшее доказательство того, что Аугуст де Спаданте собирался причинить кому-то вред? Что у него были враждебные намерения? Если да, то было бы лучше представить их нам, поскольку сами мы ничего найти не можем.

— Да вы, похоже, шутник. Он был вооружен и собирался открыть огонь!

— Это вы так говорите! Было темно, никакого оружия не нашли...

— Значит, его украли!

— Докажите!

— Два сотрудника спецслужбы «1600» были умышленно удалены от объекта, распоряжение поступило вопреки приказу! Это произошло в Дариене, в больнице... По дороге в Барнгет меня обстреляли. Только вырубив этого человека, я отобрал у него оружие...

— Мы читали все это в вашем докладе, — подошел к столу капитан. — Но человек, который, по вашим словам, стрелял в вас, заявил, что никакого оружия у него не было, что вы набросились на него...

— И взял его пистолет! Это я могу доказать: я отдал пистолет Тривейну.

— Вы отдали какой-то пистолет Тривейну... Оружие не зарегистрировано, на нем отпечатки пальцев только вас обоих. Я имею в виду Тривейна...

— Где же я тогда, черт побери, взял пистолет?

— Хороший вопрос... Принимая во внимание тот факт, что пострадавшая сторона отрицает наличие у нее оружия, я могу сделать вывод, что у вас его целая коллекция!

— Дерьмо!

— И, кстати, никто из спецслужбы не был отозван из Дариена. Они просто не должны были там находиться.

— Вдвойне дерьмо. Проверьте расписание нарядов!

— Уже проверили... Охрана Тривейна была отозвана в Белый дом для следующего назначения, А их обязанности выполняли люди окружного шерифа, из Фаерфилда, штат Коннектикут...

— Это ложь! — вскочил с кресла Боннер. — Я вызвал их через «1600»!

— Это может быть ошибкой службы контроля, но уж никак не ложью... Службу «1600» патронирует советник президента Роберт Уэбстер. А он утверждает, что его люди известили Тривейна об отмене, хотя в этом и не было надобности...

— И где же были эти местные ребята?

— В патрульной машине, на стоянке...

— Но я их не видел!

— Может, плохо смотрели?

На мгновение Боннер задумался. Он вспомнил о дорожном знаке: машины, приезжавшие к больнице, должны были следовать на стоянку за ней.

— Может быть. Грязная работа! Но если они там и были, то пользы от них было мало!

— А вот это уже другое дело! Возможно, это прокол, но ведь те парни были не из службы «1600»!

— Вы уверяете меня, что я искажаю картину того, что произошло! Патруль, выстрелы, история с пистолетом... Но, черт побери, капитан, я не мог допустить такой грубой ошибки!

— Так же считает и обвиняющая сторона... Вы не ошибаетесь, вы просто лжете...

— На вашем месте, капитан, я бы выбирал слова... Не давайте одурачить себя!

— Да бросьте, майор! Ведь я защищаю вас! И одно из самых слабых мест защиты — ваша репутация человека, способного на неспровоцированное убийство. Так сказать, склонность, приобретенная на полях сражений. И если вы будете нападать на меня, ничего хорошего не получится!

— Тривейн, — тяжело вздохнул Боннер, — подтвердит мои показания... Он все расставит на свои места, поскольку он был там...

— И ему действительно угрожали? — спросил капитан. — Он видел, пусть даже издали, какие-то действия, которые можно было бы расценить как враждебные?

— Нет... — помолчав, проговорил Боннер.

— А его служанка?

— Тоже... Она только помогла Тривейну обработать мои раны на шее...

— Это плохо... Марио де Спаданте заявляет, что он лишь оборонялся, а вы угрожали ему оружием. Говорит, что вы метили ему в голову!

— Только после того, как он ударил меня своим чертовым кастетом...

— А он утверждает, что дрался голыми руками... А те двое — одного из них вы убили, а другого «вырубили», — они тоже хотели убить кого-нибудь? — Капитан посмотрел Боннеру прямо в глаза.

— Нет...

— Вы уверены, что мы ничего не найдем?

— Не уверен...

— Спасибо и на этом! Ложь не устоит против доказательств. А обвинение упирает на то, что первая из ваших жертв была атакована с тыла... Имейте в виду: ложь поставит на вас крест!

— Но я говорю правду!

— Хорошо, хорошо...

— Вы связывались с Купером? С генералом Купером?

— У нас есть его показания... Он заявляет, что дал вам разрешение на полет из Бойсе, но не имел ни малейшего представления о вашем путешествии в Коннектикут. А дежурный офицер в Эндрюс показал, что вы заявили ему о разрешении Купера. Это уже самый настоящий прокол! К тому же Купер сообщил, что вы не позвонили ему и не доложили о том, как идут дела...

— О Господи, да мне было не до того...

Капитан отошел от стола и, стоя спиной к Боннеру, сказал:

— Сейчас я задам вам вопрос... И хочу, чтобы вы знали: ваши слова будут использованы только в том случае, если буду уверен в их пользе для нас обоих. Согласны?

— Идет.

Капитан повернулся лицом к Боннеру и взглянул на него.

— Было ли у вас какое-нибудь соглашение с Тривейном и де Спаданте? Может быть, они вас использовали?

— Вы поехали совсем не в ту сторону, капитан...

— Тогда что там делал де Спаданте?

— Я же вам сказал! Он приехал, чтобы убить Тривейна! Уж в этом-то я уверен!

— Уверены? Но ведь Тривейн должен был находиться в Денвере, на конференции, это установленный факт... Зачем он вернулся в Коннектикут? Может быть, чтобы встретиться с де Спаданте?

— Он приехал навестить в больнице жену.

— А теперь вы, майор, поехали не в ту сторону! Целый день мы потратили на то, чтобы опросить всех сотрудников технического персонала больницы, и выяснили, что никакого обследования миссис Тривейн не было! Это был самый обыкновенный трюк!

— И к какому же выводу вы пришли?

— По-моему, Тривейн приехал, чтобы повидаться с де Спаданте, майор! А вы совершили самую большую ошибку в своей карьере...

* * *

Родерик Брюс, этот крошка, настоящее имя которого было Роджер Брюстер из Пенсильвании, сторожевой пес Вашингтона, вытащил страницу из машинки и встал со специально сконструированного для него кресла. Курьер ожидал его в кухне.

Положив страницу под остальные, Брюс наклонился над столом и стал читать почти готовую статью.

Итак, расследование почти закончено. Майор Боннер вряд ли переживет эту неделю.

Именно так и должно быть. Это только справедливо: это счет за Алекса... Дорогого, нежного Алекса...

Брюс читал страницу за страницей, смакуя разящие, словно удар кинжала, слова. Да, это статья, о которой мечтает всю жизнь каждый журналист: повествование об ужасных событиях, им предсказанных. Он расскажет о них первым, снабдив факты неопровержимыми доказательствами...

Нежный и одинокий Алекс... Застенчивый Алекс, интересовавшийся лишь своей любимой античностью и, конечно, им, Брюсом.

Он и в самом деле любил Родерика Брюса. Но все это уже в прошлом.

Алекс никогда не называл его Родом или Родериком: всегда — Роджером. И часто повторял, что настоящее имя Брюса сближает их еще больше. «Роджер, — говорил он, — прекрасное имя, мягкое и чувственное...»

Вскоре Брюс добрался до последней страницы.

"...и какие бы слухи, — читал он, — ни ходили в отношении Аугуста де Спаданте, они остаются только слухами. Он был прекрасным мужем, отцом пятерых ни в чем не повинных детей, которые сегодня, ничего не понимая в случившемся, оплакивают его, лежащего в гробу... Аугуст де Спаданте был отличным солдатом, лучшим доказательством чему являются полученные им в Корее раны...

Трагедия, а я не могу подобрать другого слова, заключается в том, что слишком часто наши граждане, призванные в вооруженные силы, как это случилось и с де Спаданте, втягиваются в кровопролитные сражения, инспирированные честолюбивыми, в высшей степени циничными, полусумасшедшими армейскими мясниками, которые воспитаны на войне, требуют войны и втягивают нас в войны лишь для того, чтобы воплотить в жизнь свои навязчивые идеи.

Один из таких мясников и всадил нож в спину — заметьте, уважаемые читатели, в спину! — Аугуста де Спаданте.

Впрочем, для убийцы, которого зовут Пол Боннер, такое бессмысленное убийство давно уже перестало быть чем-то из ряда вон выходящим. Но к ответу он так и не был призван, ибо имеет надежную защиту. Вполне возможно, что и сам он защищает других.

Так неужели мы, граждане Америки, позволим армии Соединенных Штатов укрывать наемных убийц, позволим этим убийцам решать, кто должен жить, а кто — умереть?"

Улыбнувшись, Брюс сложил листки и потянулся всем своим пятифутовым телом. Затем достал из ящика плотный конверт, вложил в него текст, запечатал конверт и приложил к обеим его сторонам собственную печать, на которой стояло имя: Родерик Брюс.

По дороге в кухню ему попался на глаза китайский ящичек, стоявший на книжной полке. Брюс достал из кармана связку ключей и открыл ящичек.

Письма Алекса...

Адресованные Роджеру Брюстеру и посланные на общий номер одной из центральных почт Вашингтона.

Приходилось быть осмотрительным. Им обойм приходилось быть осмотрительными, но ему — больше, чем Алексу.

Алекс... Достаточно молодой, чтобы быть его сыном — или дочерью, но он не был ни тем, ни другим, а был любовником. Страстный, понимающий, он научил Роджера Брюстера давать выход эмоциям. Алекс... Его первая любовь...

Аспирант Чикагского университета, Алекс был молодым гением, чьи познания в языках и культурах Дальнего Востока в конце концов вылились в блестящей защите докторской диссертации. Он получил стипендию и поехал в Вашингтон, в Смитсоновский центр, но очень скоро данная ему отсрочка от воинской службы кончилась и его призвали в армию. Родерик Брюс не осмелился этому помешать, хотя при мысли о предстоящей разлуке чуть не сошел с ума. Правда, в беседе с некоторыми военными Брюс заметил, что познания Алекса нашли бы применение в Бюро по азиатским делам при Пентагоне. Тогда бы их спокойная, наполненная любовью жизнь могла продолжаться! Однако внезапно, без предупреждения Алексу было приказано явиться на военно-воздушную базу в Эндрюс, чтобы лететь через весь мир в Сайгон.

Родерик Брюс, боясь и за себя, и за своего возлюбленного, подавив страх, пытался выяснить, в чем дело, но ничего не узнал.

А потом от Алекса стали приходить письма. Их разведывательной группе, находившейся в северо-восточной части страны, понадобился, оказывается, переводчик-американец: местным было доверять нельзя. Командование хотело, чтобы это был человек, имеющий представление о религиозных обычаях и традициях местного населения. Компьютер назвал Алекса, и командир подразделения включил его в свою группу. Командиром был майор Боннер, по словам Алекса — самый настоящий маньяк. Майор презирал новобранца, и для Алекса это не было тайной. «Он, — писал Алекс, — ужасный тиран...»

Преследуя новичка, майор был беспощаден и груб, жизнь Алекса стала невыносимой.

И вдруг перестали приходить письма. Неделями Брюс ходил на почту по два, по три раза в день, но их не было. И тогда им овладел ужас.

Наконец имя Алекса появилось в информационном листке Пентагона, среди тридцати восьми другим имен. Именно столько американская армия потеряла за ту неделю... Осторожные расспросы Брюса — от имени обеспокоенных родителей — дали следующий результат:

Алекса взяли в плен в северной части Камбоджи, на границе с Таиландом. Как выяснилось, он участвовал в разведывательной операции под командованием майора, и лишь один Боннер, один из шестерых, остался в живых. Тело Алекса нашли камбоджийские фермеры. Он был казнен... Через несколько месяцев имя Боннера вновь привлекло к себе внимание Брюса — на сей раз в связи с получившим широкую огласку расследованием. Теперь Родерик Брюс знал: он может отомстить за своего возлюбленного, прекрасного, умного, нежного любовника, открывшего ему целый мир чувственного наслаждения. В смерти Алекса повинен мерзавец майор, обвиняемый теперь своими же в том, что присвоил себе право действовать от имени закона.

Охота на Боннера началась с той самой минуты, когда Родерик Брюс заявил издателям, что намерен дать серию статей по Юго-Восточной Азии. Он расскажет в том числе и о тех, кто принимал участие в боях, — в стиле, так сказать, современного Эрни Пайла. О Вьетнаме, кстати, никто так еще не писал.

Издатели пришли в восторг, и недаром: репортажи Брюса из Дананга, Сон-Тоя и дельты Меконга стали одними из лучших об этой войне. В результате издатели получили увеличение тиражей, а Родерик Брюс — имя блестящего журналиста.

Ему понадобилось меньше месяца, чтобы собрать факты для своей первой статьи о майоре Боннере, который находился в те дни в одиночном заключении и ждал приговора военного трибунала. И были к тому основания!

Затем Брюс написал еще ряд статей, и каждая была все более и более резкой. После шести недель, проведенных в Азии, он впервые назвал Боннера «убийца из Сайгона», затем, без всякого милосердия, только так его и величал.

Однако трибунал остался глух ко всем этим разоблачениям, поскольку подчинялся другому ведомству. В результате майора преспокойно освободили и выслали в Штаты, в распоряжение Пентагона.

Но теперь военным придется услышать голос Брюса. Через три года и четыре месяца после смерти Алекса, его Алекса, они должны будут подчиниться его требованиям.

Глава 36

Неуверенность Уолтера Мэдисона раздражала Тривейна.

Накрутив телефонный провод на палец, он все смотрел и смотрел на большую статью в левом нижнем углу первой страницы. Газетный заголовок был весьма красноречив: «Армейский офицер задержан по обвинению в убийстве!»

Не менее красноречивым был и подзаголовок: «Бывший майор специальных сил, обвиненный три года назад в убийствах в Индокитае, обвиняется в зверском убийстве в Коннектикуте».

А Мэдисон продолжал что-то мямлить об осторожности.

— Да пойми же ты, Уолтер, — говорил Тривейн, — он находится в тюрьме по ложному обвинению! И не надо спорить по существу вопроса: сам увидишь, что я прав. А теперь я хочу, чтобы ты согласился быть его защитником!

— Но это слишком сложно, Энди! Ведь существуют особые процедуры, мы их можем и не перепрыгнуть... Ты думал об этом?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, во-первых, вдруг он сам не захочет? А во-вторых, не уверен, что смогу его защищать: думаю, что мои партнеры будут категорически против!

— Что за чертовщину ты несешь? — чувствуя, как в нем поднимается гнев, спросил Тривейн. Неужели Мэдисон собирается ему отказать? — Я же не обратил внимания ни на какие возражения, когда представил твоим коллегам контракт на несколько сотен? А ситуация тогда была преотвратная. Сейчас же надо просто защитить невинного человека! А он, между прочим; спас мне жизнь, что, кстати, позволило обеспечить работой и тебя! Достаточно ясно я выражаюсь?

— Да... Ты, как всегда, откровенен... Успокойся, Энди, ты ведь тоже замешан в этом деле, и я за тебя беспокоюсь! Ведь если мы начнем защищать Боннера, то свяжем твое имя не только с ним, но и с де Спаданте! Не думаю, что это разумно. Конечно, ты можешь нанять меня, ты имеешь право их не любить, но...

— Меня все это не интересует! — перебил юриста Тривейн. — Я знаю, о чем ты говоришь, но сейчас это не имеет ни малейшего значения! Я хочу, чтобы у него было все самое лучшее...

— А ты читал статью Родерика Брюса? Скверная статья! Здорово он проехался на твой счет... Хорошо бы он оставался нейтральным там, где замешано твое имя! Но если мы выступим в качестве защитников Боннера, случится обратное.

— Ради Бога! Неужели ты не понимаешь? Что еще сказать тебе? Да мне наплевать на причины, о которых ты говоришь! Этот Брюс — отвратительный, злобный лилипут, алчущий крови! А Боннер сейчас — превосходная мишень: ведь он никому не нравится!

— На то есть свои причины, Энди. Все убеждены в том, что он способен принимать самые жесткие решения. И дело не в чьих-то симпатиях или антипатиях. Дело в том, что этот человек — психопат и получил то, что заслужил...

— Но это неправда! Он оказывался в ужасных ситуациях по приказу! И не он отдавал такие приказы... Пойми, я не хочу нанимать военного юриста, какого-то крестоносца! Мне нужна солидная фирма, заинтересованная в том, чтобы справиться с этим делом. Некоторые считают, что можно добиться оправдательного приговора.

— Нас могут дисквалифицировать...

— Я сказал «считают», Уолтер, и меня, черт возьми, не волнует, что думаешь ты! Уверен, кстати, что ты изменишь свое мнение, когда познакомишься с фактами!

— О каких фактах ты говоришь, Энди? — помолчав, выдохнул в телефонную трубку Мэдисон. — Ты хочешь сказать, что существуют некие факты, способные опровергнуть показания, что Боннер ни с того ни с сего вонзил нож в незнакомца, не дав себе труда даже выяснить, кто он такой и что там делал? Я читал отчет и статью Брюса и согласен с обвинением. Единственное смягчающее обстоятельство — заявление подсудимого о том, что он защищал тебя. Но и здесь необходимо выяснить: от кого?

— Так ведь в него стреляли! Кроме того, существует еще и армейская машина с пулевыми отверстиями в двери и стеклах!

— Значит, ты все-таки не читал статьи Брюса. В ней там четко сказано, что в машине Боннера всего четыре пулевых отверстия: три в двери и одно в лобовом стекле. И все эти дырки могли быть результатом стрельбы самого Боннера. Свидетель отрицает, что у него имелось оружие.

— Это ложь!

— Я не большой поклонник Брюса, но воздержался бы от того, чтобы называть его лжецом, поскольку приведенные им факты имеют весьма специфическую окраску. Ты же знаешь, как он осмеял заявление Боннера о том, что охранников не было на месте...

— И снова ложь... Погоди-ка минуту. Скажи, Уолтер, а все эти факты — я имею в виду заявление Пола, машину и ситуацию с охранниками, — сделали достоянием гласности?

— Что ты имеешь в виду?

— Информация попала в печать?

— Ну, об этом легко догадаться из сказанного обвинением и защитой... А уж для столь искушенного журналиста, как Брюс...

— Но ведь военный адвокат Пола не устраивал пресс-конференции!

— Он и не станет ее устраивать. Но Брюс обойдется и без конференции.

На минуту Тривейн забыл о главном: об аргументах, которые он собирался предъявить Уолтеру Мэдисону. Родерик Брюс предстал перед ним в совсем ином свете. До него вдруг дошло, что на сей раз Брюс обрушился на Боннера не как на фашиста и сторонника мифической теории заговора, лежащей в основе политики правых. Напротив, отбросив все лишнее, он писал только о том, что случилось в Коннектикуте. Конечно, и в его новой статье были намеки на Индокитай, на убийства, но они так и остались намеками, не получив дальнейшего развития. Не было речи ни о заговоре, ни о вине Пентагона, не было никаких философских привязок. Речь шла только о майоре Боннере, «убийце из Сайгона», давшем себе волю в Коннектикуте.

«Нелогично», — подумал Тривейн, зная, что Мэдисон ждет, что он еще скажет. У Брюса были все основания для того, чтобы начать преследование тех вояк из Пентагона, которые отдавали приказы таким вот боннерам. Однако он ни разу о них даже не упомянул.

Опять все тог же Боннер, и только он. Брюс допустил совсем небольшую оплошность, но все же он ее допустил.

— Мне известна твоя позиция, Уолтер. Но я не желаю играть в грязные игры! Никакие угрозы...

— Да я и не надеюсь на это, Энди, — перебил Тривейна Мэдисон. — Но у нас за плечами успех, слишком долгие годы успеха, чтобы позволить похоронить их какому-то армейскому офицеру, от которого к тому же не так уж много для тебя пользы.

— Да, ты прав, — Тривейн был слегка озадачен. Впрочем, у него не было времени обсуждать эти вопросы. — Подумай обо всем, — продолжал он, — поговори со своими партнерами, Уолтер. И дай мне знать о твоем решении через пару часов. Если ты скажешь «нет», то я хочу получить от тебя объяснения. Полагаю, это я заслужил. Если «да», то обсудим связанные с делом расходы...

— Я приеду к тебе после обеда или вечером... Ты будешь в офисе?

— Если нет, то Сэм Викарсон скажет, где меня искать. Домой, в Таунинг-Спринг, приеду позже. Значит, жду твоего звонка, Уолтер!

Тривейн повесил трубку и тут же решил, что Сэму придется начать очередное исследование...

* * *

Сразу после обеда Сэм снова просмотрел все написанные Родериком Брюсом статьи, в которых упоминался Пол Боннер, «убийца из Сайгона».

Из них ему удалось выяснить следующее. Брюс ухватился за эту тему три года назад, когда она еще была весьма взрывоопасной и правительство требовало сохранять в таких делах строгую конфиденциальность. Довольно трудно было понять, относились все эти потоки брани только к Полу Боннеру или были направлены против высшего командования: под его защитой находились войска специального назначения. Журналист балансировал именно на этой грани. Но иногда его позиция выглядела как предлог, как плацдарм для атаки лишь на одного человека — Пола Боннера, который в глазах Брюса являлся чем-то вроде символа военного монстра.

В статьях Боннер представал перед читателями как создатель и одновременно продукт грубой системы военного произвола. Читатель должен был и презирать, и жалеть Боннера. Но жалеть как дикаря, который приносит в жертву детей, так как считает, что отгоняет тем самым злых духов. Его, конечно, жаль, но следует тем не менее уничтожить гунна!

Но затем — и это четко отметил Тривейн — направленность статей изменилась. Уже не было попыток привязать Боннера к системе. Теперь он представал не как продукт, а как создатель зла.

Он был изгоем, предавшим свою славную военную форму.

А это уже совершенно другое.

— Да ведь он требует расстрела! — Сэм Викарсон даже присвистнул, прежде чем произнести эту фразу.

— Вот именно. И я хочу знать почему...

— По-моему, причина в том, что за роскошной одеждой Брюса и привычкой к дорогим ресторанам скрывается вновь обращенный левый!

— Тогда почему он не требует большего? Почему требует только одной казни? Выясни, где они держат Боннера: я хочу его видеть...

* * *

Сидя на походной кровати, Пол поправил раздражавшую его повязку на шее и прислонился спиной к стене. Эндрю остался стоять. В эти первые минуты свидания оба они ощутили некоторую неловкость. Комната, в которую поместили Боннера, была маленькой, а в коридоре постоянно находился охранник. Тривейн был неприятно удивлен, узнав, что Боннеру разрешено выходить лишь на прогулки.

— Но это все-таки, наверно, лучше, чем камера, — сказал Тривейн.

— Ни черта подобного... — ответил Боннер.

— Может, вы не считаете возможным обсуждать эти темы, — осторожно начал Тривейн, — но мне хотелось бы вам помочь. Думаю, мне не придется вас уговаривать?

— Нет. Только вряд ли мне понадобится чья-то помощь.

— Вы говорите так уверенно...

— Через несколько дней вернется Купер... Однажды я уже проходил через такую же мясорубку, помните? Крик, куча формальностей, а затем все уладится, и меня переведут куда-то еще...

— Вы верите в это?

— Да, верю... — чуть подумав, сказал Боннер. — По многим причинам. Ведь если бы я находился на месте Купера или его шефов, я бы сделал то же самое, дал пару выйти из котла. Я уже думал об этом, — усмехнулся Пол. — Пути армии неисповедимы...

— А вы читали газеты?

— Конечно... Я их, кстати, читал и три года назад, когда меня минут десять полоскали в семичасовых известиях. Сейчас-то что, пустяки. Но я благодарен вам за заботу. Особенно если учесть, что при последней нашей встрече я послал вас к черту!

— Подозреваю, что вы не хотите выдать мне обратный билет?

— Нет, Энди: вы принесли много вреда. А я нанес лишь небольшой ущерб, о котором все скоро забудут...

— Надеюсь, вы не убаюкали себя ложным сознанием собственной безопасности?

— Типично штатское рассуждение! Мы по-разному понимаем это слово... Ну, так что вы хотели со мной обсудить?

— Почему вас все это время преследует Родерик Брюс?

— Да я и сам часто думал об этом... Военный психиатр сказал, что я представляю собой все то, что Брюс хотел бы иметь. Вот он и выплескивает свою агрессию на пишущую машинку.

— Все это чепуха! Вы когда-нибудь с ним встречались?

— Нет...

— И никогда не мешали ему печатать его статьи, написанные в Индокитае? Например, в целях безопасности?

— А как я мог? Не было у меня такой власти... Не думаю, кстати, что он побывал там, где прошел со своей группой я!

— Что же, верно. — Тривейн подошел к единственному стулу, стоявшему в углу, и сел. — Он начал преследовать вас лишь после того, как наше посольство в Сайгоне потребовало, чтобы против Пола Боннера были выдвинуты обвинения... Но прошу вас, Пол, ответьте мне на следующий вопрос: в статьях Брюса говорится, что вас обвиняли в убийстве от трех до пяти человек. Он говорит, что ЦРУ отрицает тот факт, что предоставило вам свободу действий при чрезвычайных обстоятельствах. Может, из-за вас ЦРУ отправило кого-нибудь из знакомых Брюса в отставку?

Какое-то время Боннер молча смотрел на Тривейна. Потом, задумчиво погладив рубцы на шее, медленно сказал:

— Хорошо, я расскажу вам, что случилось на самом деле... Хотя бы для того, чтобы вы оставили ЦРУ в покое: у них и без того проблем хватает. Там было пятеро двойных агентов, и я убил всех пятерых. Трое проникли в мой лагерь и открыли такой огонь, что чуть не разнесли полевой аэродром в щепки. Меня самого там не было: предупредили ребята из ЦРУ, спасибо им. С двумя другими агентами я покончил на границе, перехватив их с северо-вьетнамской почтой. Они использовали наши контакты и подкупали вождей племен... По правде говоря, ЦРУ довольно спокойно вытащило меня из всего этого бардака. А остальное — результат бурной деятельности некоторых горячих голов из военных адвокатов. Пришлось послать их к черту!

— Но почему было столько шуму?

— Вы не знаете, что представляла собой сайгонская политика. Такой коррупции, как в Сайгоне, не было никогда! У двоих из этих агентов оказались братья в кабинете... Но в любом случае о ЦРУ надо забыть.

Достав из кармана толстый блокнот, Тривейн перелистал несколько страниц.

— Обвинения против вас, — сказал он, — были выдвинуты в феврале, а двадцать первого марта Брюс начинает свою охоту. Он проехал от Дананга до дельты Меконга и брал интервью у каждого, кто имел с вами дело...

— Да не с теми он говорил! Ведь я работал в Лаосе, Таиланде и Северной Камбодже. Обычно — с группой в шесть — восемь человек, почти все местные жители, крестьяне.

— А я полагал, — оторвавшись от блокнота и взглянув на Боннера, проговорил Тривейн, — что в специальных войсках были свои команды.

— Были и такие, но не много... У меня хватало знаний для работы с тайским и лаосским языками, ко кхмерского я не знал. И всякий раз, когда мы оказывались в Камбожде и чувствовали, что нам грозит опасность, я укреплял группу. Хотя подобное случалось не очень часто. А раз или два нам пришлось в спешке готовить своих людей.

— Готовить для чего?

— Чтобы остаться в живых. Ведь нам не всегда сопутствовала удача. Взять хотя бы тот же Чанг-Кал!

Они проговорили еще минут пятнадцать, и Тривейн выяснил все, что хотел узнать. Теперь уже Викарсон должен был склеить куски воедино...

* * *

Сэм Викарсон позвонил у дома Тривейна в Таунинг-Спринг. Открыла Филис, обменялась с Сэмом крепким рукопожатием.

— Рад видеть вас дома, миссис Тривейн.

— Сегодня выпить не предлагаю, — улыбнулась Филис. — Энди ждет вас внизу!

— Спасибо. Я действительно рад, что вы уже не в больнице!

— Не нужно было туда и ложиться! Но поспешим: ваш председатель в тревоге!

Тривейн находился в комнате для отдыха, превращенной им в офис. Сидя в кресле с телефонной трубкой в руках, он нетерпеливо кого-то выслушивал. Увидев Викарсона, грубовато оборвал беседу.

— Это был Уолтер Мэдисон. Как жаль, что я обещал им играть честно. Его партнеры не желают брать дело Боннера, даже если это грозит им потерей такого клиента, как я... Уолтер заверил их, конечно, что такого не произойдет...

— Но ведь вы можете передумать.

— Мог бы... Они привели довольно глупое объяснение: они, видите ли, с уважением относятся к доводам обвиняющей стороны, у них нет никого, кто мог бы выступить защитником Боннера!

— А почему это кажется вам глупым?

— Да потому, что они не знают и не хотят знать того, что случилось! Они просто не желают быть втянутыми в это дело и защищать своих клиентов, включая меня!

— Действительно глупо... И тем не менее я считаю, что мы сможем превратить этого истеричного газетного пса в покладистого свидетеля в пользу оклеветанного майора, если, конечно, этого захотим. Но заставить его умолкнуть мы сможем в любом случае.

— Кого, Брюса?

— Ну да.

* * *

Расследование Викарсона была успешным. Интересующего его человека звали Александр Коффи. Офицер по особым поручениям из Бюро по азиатским делам при Пентагоне вспомнил, что именно Родерик Брюс привлек его внимание к этому человеку. Бюро было счастливо заполучить Коффи, поскольку специалисты по Дальнему Востоку не особенно охотно шли на контакт со спецслужбами. Конечно, офицер выразил сожаление по поводу операции в Чанг-Кале, но кое-что положительное было извлечено — так, во всяком случае, офицеру сказали. Командование лишний раз убедилось, как опасно брать ученого туда, где идут бои... В конце беседы офицер вручил Сэму досье Коффи...

Затем Викарсон направил свои стопы в Смитсоновский архив по Дальнему Востоку. Как выяснилось, главный архивариус хорошо помнил Коффи. Молодой человек был блестящим ученым, но явным гомосексуалистом. Странно, что он никак не использовал это, чтобы уклониться от призыва на военную службу. Архивариус высказал предположение, что молодой человек, полагая, что его будущее связано с консервативными организациями, не пожелал оставлять письменных свидетельств своего отклонения. Архивариус подозревал также, что Коффи хорошо знал того, кто устроил ему блестящий контракт с Пентагоном. Услышав, что Коффи обосновался в Вашингтоне, архивариус понял, что не ошибся. Правда, он ничего не знал о смерти Коффи в Чанг-Кале, и Викарсон не стал его беспокоить печальным известием. Затем архивариус показал Сэму личную карточку Коффи, на которой был записан его адрес, — а жил он на Двадцать первой стрит в Нордуесте, — и имя того, с кем он делил комнату. Это был предыдущий партнер по сексу, как выяснил Викарсон.

Парень до сих нор винил «богатого сучонка», к которому ушел Коффи, в его смерти. Алекс никогда не говорил ему, кто это был, но довольно часто приходил в гости, чтобы отдохнуть от этого «ненасытного существа». И приходил он всегда в чем-то новом, с новыми драгоценностями, а иногда приезжал на новой машине. Однажды он сообщил, что его благодетель прекрасно устроил его в армии, сказал, что ни дня не проведет в казарме, ни надень не уедет из Вашингтона. Да и форму будет носить только днем, а сошьют ее для него на заказ, из мягкой фланели. В общем, как утверждал Алекс, все будет прекрасно! Даже армейская комиссия была замешана в этой сделке. Да и какая организация могла бы отказать его благодетелю?

Ну, а потом его бросили, а может даже и «предали». И продал Алекса этот самый «богатый сучонок»...

Короче, Викарсон узнал достаточно. И сразу же направился в Арлингтон, чтобы увидеться с Боннером.

Боннер помнил Коффи: тот ему нравился, он его уважал, Молодой человек прекрасно знал жизнь племен Северной Камбоджи и выдвигал поистине гениальные идеи о том, как использовать их религиозные традиции при первых контактах. Его советы очень помогли при подготовке боевых операций.

Но что особенно запомнилось Боннеру, так это необычайная мягкость и полнейшая неприспособленность Коффи к тем условиям, с которыми он столкнулся среди камбоджийских холмов. Именно поэтому Боннер относился к нему так строго, почти безжалостно. Конечно, за шесть недель нельзя наверстать упущенное за годы жизни, но, возможно, их может хватить на то, чтобы хоть как-то помочь себе в крайнем случае.

Этих шести недель оказалось явно недостаточно, и Коффи был взят в плен в одной из схваток. Боннер до сих пор корил себя за то, что не проявил большей жестокости при подготовке ученого. Но теперь уже было поздно, хотя урок из случившегося Боннер для себя извлек. Если бы подобная ситуация повторилась и ему дали такого же человека, он был бы беспощаден. Тогда, возможно, человек бы выжил...

— Так вот в чем дело, мистер Тривейн, — закончил свой рассказ Викарсон. — «Любимый, ты ко мне не вернулся...»

— Да, это так, Сэм, — поморщился Тривейн, — и это очень печально...

— Да, конечно... И вполне достаточно, чтобы поставить Брюса на место. Иногда мне нравится Пол Боннер, ко этому обожателю чужих задниц я пожалел бы даже дерьма... У меня есть на то веские основания!

— Не сомневаюсь. А теперь, приняв все это за основу, давай посмотрим, что можно сделать.

— Если вы не хотите копаться в грязи, мистер Тривейн, то предоставьте это занятие мне. Думаю, это дело не для такого, как вы. А вот я, бродячий гений юриспруденции, не откажусь. К тому же, надеюсь, отдельные влиятельные лица не забудут моего вклада... И пожалуйста, разрешите мне врезать ему как следует! Уж очень хочется!

— Вы невыносимы, Сэм!

— Ваша жена однажды сказала, что я напоминаю ей вас, и поверьте, это лучший комплимент, какой я когда-либо слышал... Вам действительно не стоит ни во что влезать. Это моя работа...

— Жена — неисправимый романтик, когда дело касается энергичных молодых людей. И все же это не твое дело. В настоящий момент оно вообще ничье...

— Но почему?

— Да потому, что Родерик Брюс работает не один... Кто-то поддерживает его — из тех, кого Пол Боннер считает своим покровителем...

Викарсон поднял бокал, потому что в комнату спустилась со второго этажа Филис.

— У меня нет слов, чтобы выразить...

— Продолжай, Сэм, продолжай. Иначе не будешь приглашен на обед при свечах, когда Энди уедет.

— И который состоится завтра, — добавил Тривейн. — Уэбстер передал мне желание президента, чтобы я послушал де Спаданте, который должен утром что-то сказать... насчет Боннера... А это означает, что завтра утром я буду в Гринвиче...

— И вернетесь лишь к вечеру. Значит, обед состоится, не так ли, миссис Тривейн?

— Ничего подобного, — ответил Тривейн. — Я хочу, чтобы ты и Алан были здесь к половине шестого. Зажги свечи, Фил, они могут понадобиться...

Глава 37

Марио де Спаданте встревожился: сиделка настаивала на том, чтобы защитные сооружения на окнах были подняты: пусть в комнату по утрам проникает солнечный свет. Это была чужая сиделка, из госпиталя, и Марио, неизменно вежливый к посторонним, поколебавшись, все-таки согласился.

Он знал, что уже приехал Эндрю Тривейн, пару минут назад поставил у госпиталя свою машину, знал, что его встретили. Вот-вот Тривейн войдет в палату. Марио оборудовал свою комнату так, как ему хотелось. Ожидая Тривейна, он устроился на кровати как можно выше, рядом поставили глубокое кресло. Молодой, щеголеватый охранник, стоявший в углу, не сдержал улыбки, когда хозяин давал ему инструкции: как расставить мебель, куда повернуть кровать.

Охранник работал на Уильяма Галабретто из Калифорнии и понимал, что очень скоро де Спаданте попросит его выйти, так что нужно спешить. К лацкану его пиджака была пристроена крохотная камера — американский флаг, украшенный драгоценными камнями. От флага в левый карман тянулся провод.

Дверь открылась. Появился Тривейн. Охранник, удостоверившись, что теперь их в палате трое, закрыл за вошедшим дверь.

— Садитесь, мистер Тривейн! — Де Спаданте дружески протянул визитеру руку, которому пришлось ее пожать: ничего другого просто не оставалось делать.

Молодой человек у стены незаметно для них обоих сунул руку в карман и нажал большим пальцем на металлическую клавишу.

Поспешив как можно быстрее освободиться от рукопожатия итальянца, Тривейн сел в кресло.

— Не могу утверждать, мистер де Спаданте, — сказал он, — что жаждал этого визита. Не уверен и в том, что у нас есть что сказать друг другу...

«Все правильно, — подумал молодой человек у стены. — Хорошо бы теперь, чтобы ты немного подвинулся и смотрел задумчиво, даже несколько озабоченно, что всегда можно выдать за страх...»

— У нас хватает тем для беседы, амиго, — сказал де Спаданте. — Ведь я ничего против вас не имел! Но этот солдат... Ему я обязан смертью младшего брага! Не вам, а ему!

— На него напали, и вы это прекрасно знаете. Мне, конечно, жаль вашего брата, но он был вооружен и бродил вокруг моего дома. И если это был ваш приказ, то вам лучше предъявлять претензии к самому себе.

— Ну надо же. Из-за того, что я прогулялся по чьей-то земле, меня хотели лишить жизни! Куда же в таком случае мы пришли?

— Прогуляться по чьей-то земле — далеко не то же самое, что идти по ней крадучись, вооруженным пистолетами, ножами да еще этой штукой с железными шипами. Ведь именно она была у вас на руке...

«Отлично, Тривейн! — подумал человек у стены. — Особенно хорош жест рукой, ладонью вверх. Как раз то, что надо! Так и должен вести себя капо».

— Я вырос, понимая, что должен защищать себя сам, амиго. Моими своеобразными школами были улицы, а учителями — здоровенные негры, которые любили бить иммигрантов по голове. Дурная привычка, понятно, но хорошо объясняет, почему я так часто держу руку в кармане. Но там нет пистолета, никогда!

— По-видимому, этого вам и не нужно, — проговорил Тривейн, взглянув на стоявшего у стены молодого человека, который не вынимал руки из кармана. — Этот парень — просто карикатура.

«А ты-то, Тривейн!» — подумал человек у стены.

— Эй, ты! — сказал ему де Спаданте. — Пошел вон! Это приятель кузена... Они так молоды, так преисполнены ко мне сочувствия, что я могу поделать? Уходи! Оставь нас одних.

— Конечно, мистер де Спаданте! Как скажете! — Молодой человек вытащил из кармана руку: в ней оказалась коробочка с леденцами. — Не желаете ли, мистер Тривейн? — спросил он.

— Нет, благодарю вас...

— Пошел вон! О Господи, эти дешевые леденцы. Дверь закрылась, и де Спаданте зашевелился, поудобнее устраивая свое огромное тело среди подушек.

— Ну что, — спросил он, — теперь поговорим?

— Я, собственно, для этого и прилетел, — ответил Тривейн. — Только хотел бы, чтобы разговор занял как можно меньше времени. Мне хочется услышать все, что вы имеете мне сказать, и я хочу, чтобы вы выслушали и меня!

— Не следовало бы вам быть таким самонадеянным. Об этом, знаете, говорят многие... А я отвечаю обычно, что мой дорогой амиго Тривейн совсем не такой... Просто он практичен и не тратит понапрасну слов...

— Я не нуждаюсь в вашей защите.

— Кое в чем нуждаетесь, — перебил его де Спаданте. — В помощи, например.

— Я здесь лишь с одной целью, — продолжал Тривейн, — я хочу, чтобы вы оставили в покое Пола Боннера. Вы можете держать под контролем ваших собственных ястребов, де Спаданте, заставляя их делать и говорить то, что вам выгодно. Но лучше вам не попадать под перекрестный допрос, который мы устроим. Вы правы, лишних слов я не трачу. Однажды ночью вы угрожали, а затем избили некоего конгрессмена на площадке для гольфа в Чеви-Чейз. Тот, кто видел это, рассказал о случившемся мне и майору Боннеру. А ведь это физическое насилие, и майор, разумеется, должен был иметь это в виду. Затем вас видели в тридцати пяти сотнях миль оттуда, вы следовали за мной до Сан-Франциско. У нас есть этому доказательства. Так что у майора Боннера были веские причины опасаться за мою жизнь... Но кроме этих неопровержимых фактов, есть еще кое-что... Как могло случиться, что такой человек, как вы, наносит физическое оскорбление конгрессмену Соединенных Штатов и остается безнаказанным? Избить лишь за то, что конгрессмен посмел упомянуть некую самолетостроительную компанию? И еще. Почему вы последовали за мной в Калифорнию? Почему преследовали моего сотрудника на рыбацкой пристани? Зачем? Хотели напасть на него? Что вас связывает с «Дженис индастриз», де Спаданте? На суде эти вопросы будут обязательно подняты, потому что уверен — есть связь всех этих фактов с вашей попыткой убить Пола Боннера в ту субботнюю ночь... Теперь я знаю намного больше, чем знал, подлетая к аэропорту Даллеса. Вы человек конченый, де Спаданте, слишком уж вы наследили. Вы просто никому не нужны!

Марио де Спаданте, прищурившись, с ненавистью смотрел на Тривейна. Однако голос его оставался спокойным, хотя и слегка дрожал.

— "Нужны"... Кажется, это ваше любимое слово? Все мы... не нужны...

— Не будем устраивать социологические дискуссии. Вы не очень хороший оратор...

— Даже ваши оскорбления, — пожал плечами де Спаданте, — не задевают меня, амиго... И знаете почему? Да потому что вы обеспокоены, а когда люди волнуются, они всегда грубят... А я... я опять-таки намерен помочь вам...

— Может, и так. Сомневаюсь только, что добровольно!

— Итак, об этом солдате, — продолжал итальянец, когда Тривейн замолчал. — Забудьте его! Не будет никакого судебного процесса. Этот майор уже покойник, поверьте мне на слово... Возможно, пока еще он дышит, но он человек конченый! Забудьте о нем, и все! Ну, а теперь поговорим о хорошем... Как я уже сказал, у вас много проблем, но ваш друг Марио уверен, что никто не воспользуется ими, чтобы оказать на вас давление!

— О чем вы говорите?

— Вы много работаете, Тривейн, и большую часть времени проводите вне дома... Эндрю выпрямился в кресле.

— Ты что, угрожаешь моей семье, грязный сукин сын? Попробуй только! Запомнишь, скотина, до конца своих дней! Даже не думай! Ты животное! Президент дал мне все гарантии! Да стоит мне позвонить, и тебя упекут к черту на рога...

— Все, баста! Заткнись! — крикнул де Спаданте, прижав к животу руку, так громко, как позволяло ему его состояние, и тут же успокоился. — Замолчите! — продолжал он. — Вы не имеете права так со мной говорить. Подобный тон в этой комнате не уместен. Я уважаю хозяина дома, его детей и братьев... Если кто и животное, так это ваш солдат, Тривейн, — он, а не я.

— Вы сами заварили эту кашу, — ответил Тривейн. — Я же просто хотел убедиться в том, что вы знаете свое место. Но поскольку вы переходите дозволенные границы, то человек с Пенсильвания-авеню уже принял соответствующие меры. И он не имеет ничего общего с вашей шайкой!

Марио проглотил обиду и, тщетно пытаясь скрыть гнев, произнес дрожащим голосом:

— А как насчет Оджи де Спаданте? Тут никаких мер не принято, не так ли? Еще бы, ведь Оджи тоже никому не нужен!

Тривейн посмотрел на часы.

— Если у вас есть что сказать — говорите...

— Есть, есть! И я скажу! Я — ваша единственная гарантия, запомните это! Как я уже говорил, вы часто бываете вне дома, собирая всякую чепуху. Вполне возможно, что у вас нет времени, чтобы заниматься своей семьей. А поэтому возникли проблемы. У вас совершенно необузданный сын, он слишком много пьет и испытывает душевные муки после каждой плохой ночи. Но не это самое страшное, а то, что он педераст. И я знаю, кстати, одного старика в Кос-Кобе, которому ваш сынок нанес моральный ущерб...

— Это ложь.

— У нас есть фотографии... Их у нас по крайней мере дюжина. И на всех изображен ваш полусвихнувшийся сынок, стоящий ночью рядом со своей машиной... Ну, а тому старику, которого пользовал ваш сын, мы платили за то, чтобы он был ласков и не обижал неуправляемого мальчишку, который ни о чем не подозревал. Есть у меня и копии счетов, и, конечно, официальное заявление. Понимаю, что и это не так уж страшно: у детей миллионеров свои причуды, люди понимают... Куда хуже обстоит дело с вашей дочерью! Вот она действительно в опасности. Но ваш друг Марио и здесь не постоял за ценой, чтобы охранять ее... и вас...

Тривейн откинулся на спинку кресла. Он не чувствовал злости. Только отвращение и легкое изумление.

— Вы имеете в виду ваш героин? — просто спросил он.

— Мой? Вы, видимо, меня плохо слышите! Девчонка, возможно от скуки или развлекаясь, получила пакет лучшего, турецкого...

— Вы убеждены, что сможете это доказать?

— Лучшего, турецкого героина стоимостью более двухсот тысяч. Может, у нее есть и своя собственная сеть, пусть даже небольшая... Ведь эти фантастические женские школы неотделимы от нашей сегодняшней действительности... Да вы и сами знаете! Вы не читали, кстати, в газетах о дочери одного дипломата, которую поймали несколько месяцев назад? А все потому, что у него не было такого друга Марио, как у вас...

— Я спросил вас, можете ли вы все это доказать?

— А вы полагаете, что нет? — процедил де Спаданте, тщательно выговаривая каждое слово. — Не будьте глупцом! А вообще-то вы глупы, мистер Высокомерие! Думаете, что знаете каждого, кого видели с вашей дочерью? Полагаете, что я не смогу предоставить лейтенанту Фаулеру из гринвичской полиции список имен и мест? Семнадцать лет — не такой уж юный возраст, амиго... Читали о тех богатых ребятках из какой-то негритянской организации, которые взрывали здания и нарушали общественный порядок? Не скажу, что ваш сын один из них, но люди так могут подумать: ведь они видят подобное каждый день. А двести тысяч долларов...

Тривейн встал: терпение его лопнуло.

— Вы понапрасну тратите мое время, де Спаданте. Вы еще грубее и глупее, чем я думал. Все, что вы рассказали, — шантаж. Уверен, что как следует все продумали, но вы потеряли чувство времени и не знаете тех, о ком говорили. А это немаловажно. Да, вы правы, семнадцать и девятнадцать лет не такой уж невинный возраст в наши дни, и советую вам как следует подумать над этим. Ведь именно вы — часть той жизни, которую молодежь не хочет больше терпеть. А теперь независимо от того, извините вы меня или нет...

— А как насчет сорокадвухлетнего возраста?

— Что?

— Сорок два года — далеко не ребяческий возраст... У вас прелестная жена, и она как раз находится в этом возрасте. У нее полно денег и есть одно или два желания, которые она не может удовлетворить на своем большом ранчо или, скажем, в волшебном замке на берегу океана. Эта самая леди имела серьезные проблемы с выпивкой несколько лет назад...

— Вы вступаете на опасную дорогу, де Спаданте!

— Да вы слушайте, слушайте хорошенько! Некоторые из этих роскошных женщин приезжают в Вашингтон и крутятся вокруг ист-сайдских баров. Другие направляются в Гринвич, во всевозможные увеселительные заведения, куда приезжают богатые шалопаи. Ну, а еще те, кто за доллары готовы на все... Потом парочка отправляется в шикарный отель...

— Предупреждаю вас!

— Конечно, прежде чем ехать в «Плазу», они заказывают номера по телефону... Это очень удобно, никакой суеты, никаких тревог, никакого беспокойства... Все очень предусмотрительно, с полной гарантией... Вы просто не поверите, амиго, когда я вам расскажу, в какие они там играют игры.

Тривейн резко поднялся с места и направился к двери. Однако негромкий голос де Спаданте остановил его.

— У меня есть, — услышал он, — данное под присягой письменное свидетельство охранника одного из самых респектабельных отелей. Он давно там работает и знает всех таких женщин, в том числе и вашу жену... Конечно, это безобразное утверждение, зато правдивое...

— Вы грязный человек, де Спаданте.

Это единственное, что смог придумать в тот момент Тривейн.

— Вот это мне нравится больше, чем «ненужный», амиго, звучит сильнее, приятней... Вы понимаете, что я имею в виду?

— Вы закончили?

— Почти. Хочу, чтобы вы поняли; о ваших личных проблемах не узнает никто. И это обеспечу я... Ни газеты, ни радио, ни телевидение ни о чем даже не заикнутся. Все будет тихо и спокойно. Хотите знать почему?

— Могу догадаться...

— Конечно, можете... Но я все же скажу... Только потому, что вы намерены вернуться в Вашингтон и прикрыть свой маленький подкомитет! Вы напишете прекрасный доклад, после которого на паре запястий щелкнут наручники, а еще парочка друзей подаст в отставку. Мы подскажем вам, кто именно... Улавливаете?

— А если я откажусь?

— Да Бог с вами, амиго! Вы что же, хотите подвергнуть своих близких всем этим унижениям? Вспомните о старичке из Кос-Коба и обо всех фотографиях вашего пьяного сына! На страницах газет они будут смотреться ужасно! А если добавить сюда пачку героина стоимостью в двести тысяч долларов, которую нашли полицейские? Понимаете, о чем я? Ведь они не смогут отказаться... Я уж не говорю о вашей прелестной жене в отеле «Плаза»! Охранник, в прошлом весьма уважаемый офицер полиции, описал все как было! Вы не захотите даже взглянуть на это, уверен! Как видите, я вспомнил все, в том числе алкогольные проблемы вашей супруги. Впрочем, это весьма актуально и сейчас, и нам известен врач, который помог вашей жене несколько лет назад. Вы ведь знаете, что думают люди: они никогда не верят до конца тем, кто бросил пить, потому что всегда существует возможность возврата. А вдруг ваша жена как раз из таких? Вдруг одно пагубное пристрастие она заменила другим? Да вы сами знаете, амиго, что думают люди в таких случаях!

— Все, что вы мне сказали, — ложь!

— Ну, конечно, вы отрицаете! Но ведь все, что я сказал, — серьезно, Тривейн. Очень серьезно. Понимаете, что я имею в виду? Однажды я прочитал в какой-то книге, что обвинения, особенно с коротким обоснованием и малым количеством фотографий печатаются всегда на первой странице. А опровержения занимают лишь пятидесятую, рядом с рекламой салями... Так что выбирайте, мистер Тривейн, только сначала обдумайте все хорошенько.

По толстым губам сицилийца пробежала улыбка, удовлетворенная ненависть пылала в крошечных глазках под тяжелыми веками.

— Похоже, вы долго ждали этого момента, де Спаданте!

— Всю мою жизнь, сопливая свинья! А теперь убирайся вон и делай, как я тебе говорю!

Глава 38

Когда Роберту Уэбстеру позвонили из офиса Белого дома, он сразу понял, что речь идет о чем-то срочном. Звонивший сообщил, что должен передать ему личное послание Арона Грина. Дело не терпит отлагательства. Уэбстер должен встретиться с посланцем в течение часа, то есть не позднее трех часов дня.

Они договорились встретиться в Джорджтауне, в ресторане виллы «Д'Эсте», представлявшей собой какую-то идиотскую шестиэтажную смесь викторианского стиля и архитектуры итальянского Возрождения. Ресторан славился своими обедами для многочисленных туристов, поэтому никто из жителей Вашингтона не приезжал сюда днем — только поздно вечером, когда ни один турист не мог попасть в ресторан без рекомендации своего сенатора.

Уэбстер приехал первым и поднялся на второй этаж, в коктейль-холл. Настроение было скверным. Может, потому, что никогда еще он не играл роль ожидающего? Тот, кто ждет, часто теряет контроль над ситуацией: обычно приходится выслушивать унизительные и отвлекающие от дела объяснения причин опоздания.

Эмиссар Арона Грина опоздал на пятнадцать минут. Он говорил отрывистыми короткими фразами, вроде оправдываясь, но тем не менее снисходительно. По его словам, ему предстояло провернуть за один день в Вашингтоне несколько дел Грина. И теперь он был готов потратить какое-то время, чтобы обсудить все проблемы.

Слушая его уверенную, непринужденную речь, Уэбстер вдруг понял, почему чувствует себя не в своей тарелке. Этот парень от Грина был самым обыкновенным курьером и он, Уэбстер, — тоже. Он был относительно молод — так же, как Уэбстер, и, как видно, так же блуждал по лабиринтам мира экономики, по запутанным коридорам политической власти. Оба они умели складно говорить, уверенно держались в обществе, были строги к подчиненным и повиновались начальству.

Но между ними существовала огромная разница, и оба знали об этом. Посланец Грина действовал с позиции силы, чего никогда не умел делать Роберт Уэбстер.

Что-то произошло, что-то изменилось, сказавшись на Уэбстере и занимаемом им положении. Было принято какое-то решение, но где? На приватной встрече или, может быть, частном обеде?

Этот эмиссар был вестником несчастья и причиной тревоги. В нем почувствовал Бобби Уэбстер первые симптомы краха своей карьеры.

Впрочем, Уэбстер и так знал, что путь, на который он вступил, ведет в никуда. Ему не удалось сделать того, что требовали обстоятельства, и лучшее, на что он мог надеяться, — сохранить все, что удастся, и уйти в отставку.

— Мистер Грин весьма озабочен, Бобби. С ним не проконсультировались, когда принимали решения. А ему хотелось бы иного. Он ждал информации, поскольку Тривейн совершенно непредсказуем...

— Но мы дискредитируем его, связав с де Спаданте. Вот и все! И тогда его подкомитету конец... Разве это так сложно?

— Кто знает... Мистер Грин полагает, что Тривейн может повести себя совсем не так, как вы ожидаете... И тогда все осложнится.

— Вероятно, мистер Грин получил не совсем четкое представление о ходе дел! Нам совершенно не важно, как будет реагировать Тривейн, ведь речь идет не о каких-то четких обвинениях... Так, всего лишь предположения. К тому же никто из нас не будет упомянут... Его обвинят лишь в неэффективности деятельности подкомитета!

— Из-за связей с де Спаданте?

— И это не голословное утверждение! У нас есть кое-какие фотографии. Хорошие снимки! Чем больше смотришь на них, тем больше они обличают... Ни у кого не возникнет сомнений, что они сделаны в гринвичской больнице. Родерик Брюс напечатает первый через два дня!

— После того, как де Спаданте окажется в Нью-Хейвене? — жестко взглянул на Уэбстера посланец Грина, и тон его был почти оскорбителен.

— Да!

— Но ведь затем о де Спаданте начнут болтать во всевозможных известиях и новостях, не так ли? Его необходимо убрать с шахматной доски, понимаете?

— Это решение его сподвижников, по сути дела, приказ... Но мы не имеем к нему отношения, хотя последствия могут оказаться выгодными для нас...

— Мистер Грин так не думает!

— Это решение людей из преступного мира. Если мы даже захотим, мы не сможем остановить их... А с фотографиями, подтвержденными показаниями врачей из гринвичской больницы, Тривейн влипнет в историю! Так что с ним будет покончено...

— Мистер Грин полагает, что это подход упрощенный!

— Да нет же! Никто ведь ни о чем не заявит, никто ничего не будет требовать! Как вы не понимаете? — уже с нетерпением воскликнул Уэбстер.

Бесполезно... Их беседа была каким-то ритуальным танцем. Самое большее, на что мог рассчитывать Уэбстер, так это на то, что посланец Грина изложит шефу — для собственной защиты — хотя бы общее, стратегическое направление его мыслей и старый еврей, увидев преимущества стратегии Уэбстера, изменит свое решение...

— Я только помощник, Бобби, — сказал эмиссар, — всего-навсего посланец.

— Но ведь вы-то видите преимущества! — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Уэбстер.

— Не уверен... Этот Тривейн — человек решительный. Он может не признать своего участия и спокойно отойти в сторону...

— А вы когда-нибудь видели человека, изгнанного из Вашингтона? Жуткое зрелище! Он может кричать — так все и делают, — но никто не хочет его слушать. Никто не хочет прикоснуться к прокаженному... Даже президент!

— Ну а что он? Что президент?

— Тут все элементарно. Я собираю сессию с участием его помощников, и все вместе мы вырабатываем план, как избавиться от Тривейна. У президента много других проблем, так что он нас послушает. Мы предложим ему два варианта расставания: по-джентельменски или с хлопаньем дверей. Конечно, он выберет второй — ведь через восемнадцать месяцев выборы. Логика ему ясна, ничего растолковывать не придется.

— Бобби, — посланец Грина сочувственно смотрел на Уэбстера, — я приехал сюда для того, чтобы дать вам указание все отменить... Так решил мистер Грин. «Прикажите ему все отменить!» Его нисколько не волнует де Спаданте. Вы сказали, что не можете держать это дело под своим контролем. Но как бы там ни было, Тривейн должен остаться в неприкосновенности. Вот так, Бобби!

— Это неправильно! Я продумал все до последней детали, потратил недели на то, чтобы концы сходились с концами. Все превосходно...

— Нет, Бобби. Возникли новые обстоятельства. Мистер Грин встретится с некоторыми лицами, чтобы все выяснить... Уверен, вас проинформируют!

По тому, как были произнесены последние слова, Уэбстер понял, что его отставка — дело решенное. Ему никогда бы ничего не сказали об этом проклятом деле, если бы от него ждали еще что-то. Ему уже не прорваться во вновь образованный круг. Союзники изменились или, наоборот, стали еще более зависимы друг от друга. Но его при этом из своих рядов вычеркнули...

— Если произошли существенные изменения в политике, — закинул на всякий случай удочку Уэбстер, — было бы лучше, если бы меня проинформировали немедленно. Я не люблю принимать бром, но Белый дом, в конце концов, не какая-то там контора.

— Да... да, конечно. — Эмиссар Грина посмотрел на часы.

— Целый ряд вопросов коснется меня лично, — продолжал Уэбстер. — От многих влиятельных людей... Надо быть готовым ответить на эти вопросы.

— Я скажу мистеру Грину...

— Он должен знать! — сказал Уэбстер, скрывая растерянность.

— Я напомню ему...

Да, от него избавились не очень по-джентельменски, подумал Уэбстер. И Белый дом был исключен из игры. Надо попробовать взять нахрапом.

— Вы должны сделать больше, не просто «напомнить»! Объясните ему, что лишь немногие из нас представляют собой настоящую силу. Мы знаем о некоторых аспектах деятельности «Дженис индастриз» больше, чем кто бы то ни было! Для нас это своего рода страховка!

Эмиссар Грина резко поднял голову и посмотрел Уэбстеру прямо в глаза.

— Не думаю, что это подходящее выражение, Бобби! Я имею в виду ваши слова, о страховке. До тех пор, пока вы будете работать на два фронта... Это, пожалуй, дороговато.

Все было ясно: человек Грина намекал на то, что даже Белый дом исчезнет с шахматной доски. Пожалуй, пора говорить об отставке.

— Необходимо кое-что выяснить, — сказал Уэбстер. — По-моему, перемены заденут многих. Я не очень-то тревожусь о себе: мои позиции достаточно прочны. Я могу вернуться в Акрон и позволить себе выбирать, чем заняться. Моя жена была бы в восторге! К тому же мне не надо думать о куске хлеба... Но ведь есть и другие, они не могут себе позволить такой роскоши! В их биографии не было Белого дома, и они могут оказаться в затруднительном положении...

— Уверен, что все необходимое будет сделано. Для всех вас, — ответил человек Грина. — К тому же вы все люди опытные...

— Да, но ведь многие...

— Мы знаем, — перебил Уэбстера эмиссар Арона Грина. За этими словами стояло так много... Гораздо больше, чем было во фразе. — Мне пора идти. У меня еще много дел сегодня.

— Конечно. Я заплачу за виски.

— Благодарю вас! — поднялся из-за стола эмиссар Грина. — Вы возьмете назад фотографии у Рода Брюса? И покончите с этой историей?

— Брюсу это не понравится, но я все сделаю.

— Хорошо... увидимся. И вот что, Бобби... Об этом Акроне. Почему бы вам уже сейчас не подготовить о себе характеристику?

Глава 39

Слуги зажгли настольные лампы в стеклянной, полной экзотических растений, оранжерее Арона Грина.

Два желтоватых прожектора освещали покрытую снегом лужайку, напоминающую огромный, растянутый по земле холст с рассаженными по нему кустарниками и белым деревом, похожим издали на привидение. На одном из круглых столиков со стеклянной столешницей красовался серебряный кофейный сервиз. В нескольких ярдах, у стены, стоял стол побольше, прямоугольный, также покрытый стеклом. На нем выстроилась целая батарея отборных ликеров, перемежаясь с хрустальными фужерами.

Затем слуг отпустили, а миссис Грин поднялась в свою комнату. Огни в доме, за исключением тех, что освещали вход, были погашены.

Арон Грин пребывал в ожидании встречи, которая вот-вот должна была состояться. Он ждал троих, но только один из них был приглашен на обед — мистер Йан Гамильтон.

Двое других должны были приехать в Сейл-Харбор вместе. Уолтеру Мэдисону надлежало прихватить в аэропорте имени Кеннеди сенатора Алана Нэппа, прилетевшего из Вашингтона, и к десяти прибыть на место.

Так оно и случилось. Ровно в десять оба вошли в дом Арона Грина. А еще через десять минут все четверо были уже в оранжерее.

— Я налью себе кофе, господа, — сказал Арон Грин. — Напитки — бренди — вон там. Не доверяю я своим старым рукам, особенно когда речь идет о бутылках и этих хрупких бокалах. К тому же мне трудно читать этикетки... Хорошо хоть, пока могу найти свое кресло!

— Ничего плохого с вами не происходит, — засмеялся Гамильтон. — Обыкновенная лень! Что ж, налью себе сам. — И он направился к столику.

Получив свой стакан бренди, Уолтер Мэдисон сел слева от Грина. Гамильтон принес бренди Нэппа и поставил его на круглый стол справа. Сенатор проворно занял свое место. Выдвинув из-за стола стул, Гамильтон тоже сел, только медленнее, с достоинством.

— Мы могли бы сыграть в бридж! — сказал Мэдисон.

— Или в такую примитивную игру, как покер, — подхватил Нэпп.

— А может, больше подойдет баккара? — поднял бокал Гамильтон. — Ваше здоровье, Арон... Здоровье всех присутствующих!

— Подходяще, дружок, — заметил Грин своим низким голосом. — Идут времена, когда требуется отменное здоровье. Телесное и душевное. Особенно душевное...

Все выпили. Нэпп первым поставил свой бокал на стол. Он сгорал от нетерпения, но знал, что по самой высокой шкале ценится терпеливое ожидание. Пока еще он — сенатор, уважаемый человек, в котором нуждались все здесь присутствующие. Может, и не было смысла казаться спокойным — ведь он таковым не был, и все это знали, как знали и то, что такт и он — вещи диаметрально противоположные.

— Я первым раскрою карты, мистер Гамильтон и мистер Грин, — начал он. — Не называю вас, Уолтер, так как ваша позиция мало чем отличается от моей... То, что все мы услышали, сводится к одному: Эндрю Тривейн должен остаться в седле. Мы с Уолтером говорили об этом в машине. Но, признаться, ни черта я не понимаю! Бобби Уэбстер предложил великолепный план...

Йан Гамильтон бросил взгляд на Грина и чуть заметно кивнул: этим едва заметным движением он давал разрешение старому еврею говорить.

— Конечно, — произнес тот, — мистер Уэбстер предложил отличный план, сенатор... Но, видите ли, в чем дело, ловкий маневр может обеспечить победу в отдельном сражении. Но в это время на другом участке фронта противник нанесет мощный удар и выиграет войну...

— Вы полагаете, — спросил Мэдисон, — что недостаточно справиться только с Тривейном? А кто еще против нас?

— Тривейн, — ответил Гамильтон, — находится в исключительном положении. Он прекрасно знает все, что мы сделали, и понимает почему. Даже если у него нет доказательств, он с лихвой может компенсировать этот недостаток.

— Не понимаю, — тихо перебил Гамильтона Нэпп.

— Объясню, — улыбнулся Грин Гамильтону. — Мы с вами не юристы, Нэпп, если бы мы были ими, то, думаю, сказали бы, что наш мистер Тривейн располагает лишь обрывками прямых письменных свидетельств, которые могут навредить непосредственно, но у него огромное количество косвенных улик... Правильно я излагаю, советник Гамильтон?

— Вы могли бы давать уроки, Арон... Тривейн сделал то, чего никто от него не ожидал: наплевал на юридические документы. Я даже подозреваю, что он сделал это в самом начале своего расследования... И пока мы колупались с тысячами законов и десятью тысячами параграфов относительно стоимости, оформления и распределения, Тривейн охотился за другим — за личностями. Он понял, что те, кто занимает ключевые позиции, за все и отвечают. Не забывайте, что он сам блестящий администратор, и даже ненавидящие его признают это. Он понимал, что должен существовать некий эталон, контролирующий процесс. Такая огромная и разнообразная компания, как «Дженис индастриз», не может функционировать лишь на исполнительском уровне. Особенно при данных обстоятельствах. Странно, что первыми это поняли Марио де Спаданте и его люди. Они нарочно поставляли противоречивую информацию и ждали, какова же будет реакция? Но реакции не последовало, и они растерялись, не понимая, что им делать с их открытием? Де Спаданте, обозлившись, стал сыпать угрозами, набрасываясь на каждого, кто вступал с ним в контакт... Впрочем, довольно о де Спаданте!

— Прошу прощения, мистер Гамильтон, — подавшись вперед со своего металлического кресла с лежавшими на нем вышитыми подушками, произнес Нэпп. — Все, что вы говорите, снова возвращает меня к решению, принятому Бобби Уэбстером... Вы полагаете, Тривейн собрал по кусочкам информацию, которая может угрожать всему, что мы сделали. А раз так, то лучшего момента для дискредитации Тривейна нам не найти! Ведь в таком случае мы дискредитируем и его доказательства! А для нас это очень важно...

— А почему бы его не убить? — внезапно прозвучал глубокий голос Грина.

Это был жесткий вопрос, и он ошеломил и Мэдисона и Нэппа. Лишь Гамильтон никак не прореагировал.

— Это вас шокирует, а? — продолжал Грин. — Но почему? Вполне возможно, что об этом думаете и вы... Я видел смерть намного ближе всех, сидящих за этим столом, может быть, и поэтому такая постановка вопроса меня не пугает. Но я хочу сказать вам, почему план этого уличного торгаша Уэбстера не внушает мне доверия... Все дело в том, что такие люди, как Тривейн, намного опаснее именно тогда, когда их убивают или отправляют в отставку...

— Почему? — спросил Уолтер Мэдисон.

— Потому что они оставляют после себя наследство, — ответил Грин. — Становятся тяжелой артиллерией, символами всевозможных общественных кампаний, их объединяющим смыслом. Именно они воспитывают поколения недовольных крыс, которые, размножаясь, вгрызаются в ваши организации! А у нас нет времени, чтобы уничтожать их в зародыше...

Арон Грин был так разъярен, что у него задрожали руки.

— Успокойтесь, Арон, — тихо, но твердо произнес Гамильтон. — Так мы ничего не добьемся... Он прав, знаете ли. У нас нет времени на всякие там попытки: они не только отвлекают от дела, но не могут увенчаться успехом. А люди, подобные Тривейну, всегда придерживаются сути дела... Следует понять это и приспособиться. Так вот, руководствуясь интересами дела, я обращаюсь к вам, сенатор, и к вам, Арон, поскольку вы, Уолтер, вступили в игру позже и ваше участие в ней, как бы высоко мы его ни оценивали, пока еще не очень-то продолжительно...

— Я знаю, — мягко подтвердил Мэдисон. — Найдется много таких, кто мог бы назвать нас брокерами власти, и они были бы правы... Именно мы распределяем власть внутри политического организма. И хотя в нашей деятельности есть некоторая личная заинтересованность, руководствуемся мы все-таки отнюдь не личными амбициями. Конечно, мы верим в собственные силы, но рассматриваем их при этом только как инструмент, с помощью которого можно чего-то добиться. Я объяснил все это Тривейну, полагаю, он убежден в нашей искренности...

Слушая Гамильтона, Нэпп рассматривал стеклянную поверхность столика, за которым сидел. Неожиданно он резко поднял голову и уставился на Гамильтона.

— Вы это сделали?

— Да, сенатор. Именно об этом мы с ним и говорили! Это вас удивляет?

— Да вы с ума сошли!

— Почему? — вдруг резко спросил Грин. — Вы что, сенатор, совершили нечто такое, чего можно стыдиться? Или, может, больше беспокоитесь о себе, нежели о наших общих целях?

Наклонившись вперед, Арон Грин в упор смотрел на Нэппа, его лежавшие на столе руки дрожали.

— Речь не о том, чтобы стыдиться чего-то, мистер Грин. Я говорю о непонимании. Вы действуете как частное лицо, а я избран народом. И прежде чем отвечать за что-то, я хочу видеть результаты. А до этого мы еще не дошли...

— Но мы ближе к ним, нежели вы думаете! — заметил Гамильтон, сохраняя в отличие от Грина и Нэппа совершенное спокойствие.

— Пока что нет никаких доказательств! — парировал Нэпп.

— Это означает лишь одно, — подняв бокал и отпив бренди, произнес Гамильтон, — вы не видите того, что происходит вокруг! Все, к чему мы приложили руку, каждая область, которой мы управляем, процветает. Никто не может этого отрицать! Все, что мы сделали, создаст финансовую базу таких размеров, что мы сможем влиять на целые районы страны! Уже сейчас мы сделали многое. Мы не обошли вниманием ни взрослых, ни детей, растет занятость, повышается уровень жизни, продолжается выпуск продукции. Национальные интересы от нашей деятельности только выиграли... Вне всякого сомнения, укрепилась и военная мощь страны. Везде, где «Дженис» создавала зоны своего влияния, рос выпуск продукции, набирали темпы социальные реформы и строительство жилья, выросло качество образования и медицинского обслуживания. Мы убедительно доказали, что можем обеспечить социальную стабильность... Вы можете опровергнуть хоть что-нибудь из перечисленного мною, сенатор? Вот ради этого мы и работали!

Нэпп был несколько ошеломлен. Перечисленные Гамильтоном заслуги корпорации изумили его. Он взглянул на самого себя другими глазами.

— Я был слишком занят делами в Вашингтоне, — ответил он, — очевидно, у вас был шире обзор...

— Именно так! Но я по-прежнему хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос... Можете ли вы отрицать те факты, которые я только что привел?

— Нет, полагаю, что нет...

— То есть не можете?

— Хорошо, не могу.

— И вы не понимаете, какой из всего этого можно сделать вывод? Не осознаете того, что мы сделали?

— Вы перечислили ряд достижений, которые я признаю...

— Это не только достижения, сенатор. Я рассказал вам о функциях своеобразного исполнительного филиала правительства, действующего с нашей помощью. Вот почему после тщательного изучения проблемы и быстрого, но тем не менее полного анализа мы намерены предложить Эндрю Тривейну пост президента Соединенных Штатов...

* * *

Несколько минут в оранжерее царила мертвая тишина. Откинувшись на спинки кресел, Йан Гамильтон и Арон Грин дали возможность вновь прибывшим переварить только что полученную информацию. Наконец Нэпп, в голосе которого сквозило явное недоверие, произнес:

— Ни разу в жизни не слышал столь абсурдного заявления. Вы, наверное, шутите?

— Ну а вы, Уолтер? — Гамильтон повернулся к Мэдисону. — Что вы думаете по этому поводу?

— Не знаю, — ответил юрист медленно. — Пытаюсь осмыслить услышанное... Я много лет проработал с Эндрю бок о бок и знаю его как талантливейшего человека... Но президентство... Ничего не могу сказать...

— Но вы хотя бы думаете, — проговорил Арон Грин, глядя при этом не на Мэдисона, а на Нэппа. — Напрягаете свое воображение. А наш «избранник народа» считает все это абсурдом.

— Да, и у меня есть к тому основания! — отрезал Алан Нэпп. — У Тривейна нет политического опыта, он даже не является членом ни одной из партий!

— У Эйзенхауэра тоже не было опыта, — сказал в ответ Грин. — Тем не менее, обе партии старались заполучить его.

— Но у него нет авторитета!

— А у кого было меньше веса в политических кругах, чем у Гарри Трумэна в начале его карьеры?

— У Эйзенхауэра была мировая популярность, а у Тривейна нет ничего, кроме его работы! Ваши примеры не очень удачны...

— По-моему, сейчас нет проблем с популярностью, сенатор, — проговорил Гамильтон со своим профессиональным спокойствием. — Ведь до начала президентских выборов еще целых восемнадцать месяцев. За это время Тривейна можно прекрасно разрекламировать, смею вас уверить. У него есть для этого все необходимое. Главное заключается не в политическом опыте и не в принадлежности к какой-либо партии — отсутствие первого и неучастие во вторых может даже стать преимуществом — главное не в его положении, которое, между прочим, намного прочнее, нежели вы полагаете, сенатор. Да и популярность тоже, знаете, дело второстепенное... Ключ к успеху лежит через избирательные блоки. И мы обязательно войдем в них до или после партийного съезда. Именно «Дженис индастриз» позаботится о создании таких блоков.

Нэпп несколько раз порывался что-то сказать, но всякий раз останавливался, словно стараясь подобрать слова, которые сумели бы выразить все его недоумение. Наконец он положил руки на стеклянную поверхность стола. Этот его жест означал, что он сумел взять себя в руки.

— Но почему? Ради Бога, скажите, почему вы идете на это?

— Ну, вот и вы стали думать, «избранник народа», — похлопал его по руке Грин, и сенатор сразу убрал со стола руки.

— Коротко говоря, сенатор, мы считаем, что Тривейн станет в высшей степени компетентным президентом. Может быть, даже блестящим! В конце концов, у него будет время для того, чтобы заниматься теми предметами, которыми в этом веке позволено заниматься не многим. У него будет время, чтобы поразмышлять и сконцентрировать внимание на международных отношениях, переговорах, большой политике. Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему мы постоянно даем нашим противникам обойти нас с флангов? Да только потому, что слишком многого ожидаем от человека, сидящего в Овальном кабинете. А ведь у него нет времени думать, поскольку он занят одновременно тысячами вопросов. Француз Пьер Ларусс еще в девятнадцатом веке сказал по этому поводу, что наша форма правления превосходна, но имеет существенный недостаток: каждые четыре года мы должны избирать Бога в качестве президента!

Уолтер Мэдисон внимательно слушал Гамильтона. Опытный юрист, он не мог не заметить резкого перехода от одной темы к другой в его рассуждениях.

— Вы полагаете, Йан, что Тривейн согласится с тем, чтобы большинство внутренних проблем решалось без его участия?

— Конечно, нет, — улыбнулся Гамильтон, — поскольку большинство из них просто перестанут быть проблемами! Надо лишь изменить курс, и многие вопросы не поднимутся до уровня проблем — так, как сейчас... Останутся дела, связанные с внутренним развитием страны, но президент не будет заниматься ими. Передав их решение другим, он сделает несколько смягчающих внутреннее напряжение заявлений, которые, во-первых, не займут много времени, а во-вторых, покажут народу, что у него есть президент!

— И все-таки вы не ответили на мой вопрос, мистер Гамильтон, — поднимаясь с места и направляясь к столику с напитками, проговорил Нэпп. — Одно дело заявить, что этот вот человек будет президентом, независимо от того, каким президентом он станет: хорошим, плохим или блестящим... И совсем другое — отобрать того или иного индивидуума в качестве выбранного вами кандидата! Такой выбор требует уже совершенно иного подхода, а не просто туманной оценки... И когда нам предлагают человека, который четко проявляет свою решимость оставаться самим собой... Скажите мне, почему выбор пал именно на Тривейна? Да, мистер Грин, я считаю это предложение абсурдным!

— Да только потому, мистер Избранник Народа, — поворачиваясь в кресле к Нэппу, ответил Грин, — что, когда заканчивается вся эта болтовня, у нас не остается выбора! И вам лучше бы подумать над другой абсурдной идеей: как бы не оказаться не у дел за воровство!

— Моя репутация безупречна!

— Но те, кто работает с вами, не столь чисты! Советую запомнить мои слова!

Снова повернувшись к столу, Грин дрожащими руками взял чашку с остывшим кофе.

— Такой разговор не имеет смысла, — произнес Гамильтон, впервые дав волю своему раздражению. — Тривейн не будет избран, и вы знаете это, Арон, если мы поймем, что он к этому не подготовлен. Известно, однако, что он превосходный исполнитель, а это и требуется для президента!

Нэпп вернулся к столу. Арон Грин взглянул на Гамильтона и сказал мягко, но с чувством:

— Вы знаете, что я имел в виду... Ничто больше не волнует и не будет волновать меня. Но я не хочу, чтобы к нашим делам имели отношение всякие сплетники. Только сила! Вот и все!

Уолтер Мэдисон все это время внимательно наблюдал за старым джентльменом. Похоже, тот все понял. До адвоката уже дошли Слухи о том, что Грин финансирует военные лагеря Лиги защиты евреев. Теперь он знал, что это далеко не слухи, и был встревожен. Повернувшись к Гамильтону, Мэдисон опередил Нэппа, который собирался что-то сказать.

— Очевидно, с Эндрю еще не беседовали на эту тему... Почему вы решили, что он согласится? Лично я так не думаю.

— Ни один талантливый и тщеславный человек еще не отказывался от поста президента, — ответил Мэдисону и Нэппу Гамильтон. — Тривейн сочетает в себе оба эти качества. Должен согласиться! За любым настоящим талантом всегда скрывается тщеславие. Поначалу его реакция будет сходной с той, которую нам только что продемонстрировал сенатор. И, надо сказать, мы к ней готовы. Но затем, со временем, ему будет профессионально доказано, что для него эта задача вполне реальна. Мы познакомим его с представителями рабочего движения, бизнесменов и ученых. Ему будут звонить политические лидеры из всех районов страны, намекая на то, что они очень заинтересованы, заметьте, не принуждены, а именно заинтересованы в том, чтобы выдвинуть именно его кандидатуру. А затем мы выработаем стратегию избирательной кампании. Этим займется агентство Арона...

— Уже занялось, — сказал Грин. — Трое из моих самых доверенных людей приступили к работе за плотно закрытыми дверьми. Они хорошие специалисты, но каждый из них знает, что если произойдет утечка информации, то им придется п лучшем случае ремонтировать мостовые.

— Вы действительно уже занялись этим? — спросил Нэпп, чье удивление возрастало пропорционально экстраординарной информации.

— Наша обязанность, сенатор, — ответил Гамильтон, — опережать завтрашний день...

— Но у вас нет гарантии, что представители рабочих, бизнесмены и политические лидеры согласятся!

— Есть. И те, с которыми мы уже работали, согласились! Мы беседовали с ними в обстановке полнейшего доверия и взяли с них слово сохранить услышанное в тайне до тех пор, пока не поступят новые инструкции.

Все они — обыкновенные обыватели, только демонстрирующие энтузиазм!

— Это... это...

— Мы знаем, абсурдно! — договорил за Нэппа Грин. — А вы что, серьезно полагаете, что «Дженис» управляют эти идиоты — вашингтонские бюрократы? Мы говорим о двух или трех сотнях, может быть, о нескольких мэрах и губернаторах, но их у нас в несколько тысяч раз больше...

— Ну а палата представителей, сенат? Они что, тоже...

— Палата представителей у нас под контролем, — перебил Нэппа Гамильтон. — А сенат? Что ж, поэтому вы и находитесь здесь.

— Я?! — Нэпп снова положил руки на покрытый стеклом столик.

— Да, сенатор, — со спокойной уверенностью подтвердил Гамильтон. — Вы являетесь почетным членом клуба, за вами закрепилась репутация скептика. Я даже как-то читал о вас как о «непредсказуемом скептике сената». Мы рассчитываем на ваше влияние в кулуарах...

— В противном случае, — добавил Грин, сделав рукою недвусмысленный жест, — пуф!

Сенатор Нэпп, совершенно растерявшись, молчал. Уолтер Мэдисон не смог сдержать улыбки, заметив жест старого еврея, но она пропала, едва тот заговорил.

— Предположим, — произнес он, — что все, о чем вы здесь сказали, возможно. Конечно, гипотетически... Но как вы в таком случае собираетесь поступить с нынешним президентом? По-моему, он вовсе не собирается уходить, а хочет выставить свою кандидатуру на второй срок!

— Ну, это еще неизвестно, — ответил Гамильтон. — Его семья настроена решительно против. И потом не забывайте, что «Дженис индастриз» взяла многие проблемы на себя, освободив его таким образом от забот. Мы очень легко можем вернуть их ему. В конце концов, если он попытается вступить в предвыборную борьбу, то у нас на руках есть медицинское заключение. Оно способно покончить с ним за месяц до выборов...

— И оно соответствует истине?

— Частично, — отвел глаза Гамильтон. — Впрочем, не важно. Главное — что оно у нас есть...

— Я хочу задать вам еще один вопрос, — продолжал Мэдисон. — Если Эндрю будет избран, каким образом вы сможете контролировать сто действия? И как вы его остановите, если он в один прекрасный день попытается от вас избавиться?

— Каждый, кто сидит в президентском кресле, — ответил Гамильтон, — день ото дня все более убеждается в том, что его работа — самая необходимая и самая сложная. И он нуждается в любой, даже мизерной помощи, какую только может получить. Вместо того чтобы от нас отделаться, он будет стараться привлечь нас к сотрудничеству, постарается убедить в том, что наше место с ним рядом, что мы должны вернуться из отставки...

— Из отставки? — смущение Нэппа достигло предела, в то время как Мэдисон, судя по выражению его лица, все понимал.

— Да, отставки, сенатор. Уолтеру это хорошо известно. Вы должны понять всю тонкость нашей тактики. Тривейн никогда не согласится на подобное предложение, если поймет, что оно инспирировано «Дженис индастриз». Наша позиция должна быть предельно четкой. С видимой неохотой, но именно мы будем стоять у него за спиной: ведь он наш человек, такой же продукт рынка, как мы! После выборов мы намерены уйти со сцены и провести остаток наших дней так, как того заслужили. Мы убедим его в этом... Конечно, если он будет нуждаться в нас, то мы всегда здесь, рядом, хотя мы и не хотим, чтобы нас беспокоили. Однако на самом деле никто из нас никуда не собирается уходить...

— И когда он поймет это, — подвел черту Уолтер Мэдисон, — будет уже слишком поздно. Речь пойдет об обычном компромиссе, не так ли?

— Именно так, — подтвердил Йан Гамильтон.

— Мои люди, работающие за закрытыми дверьми, — произнес Грин, — придумали превосходную фразу для предвыборной кампании... «Эндрю Тривейн. Оценка: отлично!»

— Я думаю, они ее украли, Арон! — сказал Гамильтон.

Глава 40

Прочитав статью, Тривейн почувствовал облегчение. Он даже представить не мог, что сообщение о чьей-либо смерти, о жестоком убийстве, может вызвать в его душе радость. Слово это казалось таким неуместным, но это было именно так: словно тяжелый груз упал с его плеч. Заголовок гласил: «Глава подпольного мира убит в предместье Нью-Хейвена — Амбуше».

Далее следовал рассказ о том, как де Спаданте, при транспортировке из больницы домой, был сброшен с носилок и в упор расстрелян шестью молодцами, поджидавшими его у дома. Больше никто не пострадал: ни санитары, переносившие носилки с больным, ни личная охрана мафиози. Именно поэтому полиция высказала предположение, что убийство было частью «контракта», заключенного между собой боссами мафии, которых давно раздражало растущее влияние де Спаданте за пределами Коннектикута. Известно, что де Спаданте, чей брат недавно погиб от руки армейского офицера майора Пола Боннера, вызывал неудовольствие своих собратьев, активно участвуя в правительственных проектах. Похоже, что мафиози, крайне раздраженные вашингтонскими связями де Спаданте, решили, что он превысил свои полномочия и стал опасен для организованной преступности.

Как бы между делом говорилось и о том, что слова майора Пола Боннера, утверждавшего, что он вынужден был убить Аугуста де Спаданте, брата вышеупомянутого мафиози, защищая свою жизнь, приобретают в новых обстоятельствах особую убедительность. Прибывший в Арлингтон военный адвокат Боннера, к которому обратились за комментариями, со всей уверенностью заявил, что убийство в Нью-Хейвене служит убедительным доказательством того, что его подзащитный оказался втянутым в междуусобную войну гангстеров и что он, со своей стороны, сделал все возможное и даже больше, чтобы защитить от покушения Эндрю Тривейна. Далее напоминалось, что мистер Тривейн является председателем подкомитета, расследующего махинации в оборонной промышленности, а де Спаданте известен еще и тем, что получал огромную прибыль от пентагоновских контрактов.

Кроме статьи, газета напечатала четыре фотографии де Спаданте — в различные периоды его деятельности. Два снимка, с интервалом в пятнадцать лет, извлекли из полицейских досье, третий изображал мафиози в одном из ночных клубов в начале пятидесятых годов, а на последнем Марио был запечатлен вместе с братом Аугустом на фоне огромного строительного крана. На лицах обоих сияли широкие, поистине цезаревские улыбки.

«Что ж, это должно было случиться, — подумал Тривейн. — Погасла жизнь, принесшая столько зла...»

С того самого дня, как он оставил Марио де Спаданте в больнице, он почти не спал. Он спрашивал себя снова и снова: а стоила ли игра свеч? И все чаще ответ был отрицательным.

Он вынужден был признаться самому себе, что де Спаданте «достал» его, поставив под угрозу его репутацию. Да, в этом итальянец преуспел. Он еще раз заставил Тривейна взвесить все «за» и «против», задуматься о ценностях, истинных и мнимых, и о той ужасной цене, которую будет вынужден заплатить. И за что? За барахло, как выразился де Спаданте. Грязь, которая выльется на его жену и детей, зальет их и оставит несмываемые следы на долгие годы.

Нет, игра того не стоила. Он не будет платить такую цену ни за деятельность подкомитета, работы в котором вовсе не добивался, ни за благо президента, которому ничего не должен, ни за конгресс, позволяющий таким вот Де Спаданте покупать и продавать его влияние. Почему он должен платить? Пусть платит кто-нибудь другой.

И вот теперь одно из составных звеньев этой цепи рухнуло. С де Спаданте покончено. Теперь снова можно вернуться к докладу, который ему пришлось переработать и пересмотреть после встречи с Гамильтоном в Чикаго.

Еще три дня назад казалось, что ничего важнее этого доклада нет. Конечно, процесс Пола Боннера отнимал много сил и времени, но тем активнее каждую свободную минуту Тривейн обращался мыслями к работе, к докладу. Тогда, три дня назад, он был уверен, самое ценное на земле — время. Необходимо как можно быстрее закончить доклад и представить его в самые высокие правительственные инстанции.

Теперь же, без особого энтузиазма поглядывая на блокноты с данными по «Дженис», грудой сваленные рядом с газетой, которую он только что прочитал, Тривейн испытывал странное чувство. Никакого желания зарываться с головой в работу, отложенную в сторону всего лишь три дня назад, не было. В общем-то понятно... Он уже столько дней переправлял души умерших через реку смерти, борясь с бурными водами, что теперь ему самому нужен покой. Хотя бы ненадолго, но он должен вынырнуть из подводного царства, глотнуть свежего воздуха.

Подземное царство «Дженис индастриз».

А может, он ошибается? Может быть, это всего лишь отчаянные попытки запутавшихся людей найти разумное решение в неразумные времена?

Часы показывали лишь четверть десятого утра, но Тривейн чувствовал, что ему пора отдохнуть. Он оставит этот день для себя. Всего один беззаботный — или свободный от забот? — день, проведенный с женой. Может быть, это все, что ему нужно? А потом, подзарядившись, он снова примется за работу...

* * *

Родерик Брюс с отвращением швырнул газету в сторону, обрушив поток проклятий на обитые голубым бархатом стены. Этот сукин сын все-таки предал его! Этот подонок морочил ему голову, водил за нос, а стоило смолкнуть музыке, бросил его посреди бала и убрался в свой Белый дом! Подумать только: «Слова самого Боннера, утверждавшего, что он вынужден был убить... защищая свою жизнь, приобретают в новых обстоятельствах особую убедительность!» Оказывается, «подзащитный оказался втянутым в междуусобную войну гангстеров и... сделал все, что было в его силах, и даже больше, чтобы защитить от покушения Эндрю Тривейна»!

Вне себя, Брюс ударил крошечным кулачком по подносу с кофейным сервизом, смахнув на пол чашку. Затем рванул покрывало с постели — их с Алексом общей постели — и бросился ничком на ковер, утопая в густом ворсе. Он слышал, как в коридоре раздались торопливые шаги горничной, спешившей на крики и звон разбившейся посуды. Набрав полные легкие воздуха, Брюс заорал:

— Пошла вон, ты, чертова кукла!

Ночная рубашка, разодранная в клочья, валялась на полу — шелковая ночная рубашка, подаренная ему Алексом. Голый Брюс метался по толстому ковру. Задев ногой кофейную чашечку, он в ярости запустил ею в столик из оникса, стоявший у кровати.

Потом он сел за письменный стол, расправил плечи и выпрямился, стараясь плотнее прижаться к спинке кресла. Он напряг мускулы и застыл в неподвижности: он часто пользовался этим приемом, чтобы собраться, обуздать чувства, вырвавшиеся из-под контроля.

Однажды он продемонстрировал этот прием Алексу. Это было давно, в один из тех редких вечеров, когда они ссорились. Повод для ссоры казался сейчас таким незначительным, даже глупым. Речь шла о прежнем сожителе Алекса, грязной свинье с Двадцать первой улицы. Этот подонок требовал, чтобы Алекс отвез его в Балтимор, потому что не хотел тащиться с тяжелым багажом поездом.

Вот тогда они и поссорились. Правда, Алекс в конце концов понял, что эта грязная свинья решила его использовать. Он перезвонил подонку и твердо сказал «нет», но был явно расстроен. Чтобы как-то развеселить его, Роджер и показал ему это упражнение. Алекс очень смеялся, легко и беззаботно, буквально до слез. А потом объяснил Брюсу, что эти его упражнения по самоконтролю не что иное, как наказание, которому в древней Индии подвергали юных послушников, застав их за мастурбацией.

Брюс еще плотнее прижался к спинке стула. Он чувствовал, как впивается в плоть голубой бархат обивки. Но упражнение помогло: мысли прояснились, голова работала четко.

Бобби Уэбстер передал ему две фотографии, сделанные во время визита Тривейна в больницу к де Спаданте. На первой Тривейн явно пытался что-то втолковать прикованному к постели мафиози, на второй со злостью, точнее с раздражением, смотрел на де Спаданте, который что-то ему объяснял. Уэбстер просил попридержать снимки, не давать им ходу дня три. И повторил, что это очень важно — всего три дня. Брюс понял.

На следующий день, после обеда, Уэбстер вызванивал его по всему городу. Помощник президента был в панике, не владел собой. Он требовал срочно вернуть снимки, и, даже не выслушав ответ, — а Брюс готов был их возвратить, — принялся угрожать, ссылаясь на Белый дом.

Уэбстер поклялся, что устроит облаву на журналиста, если хотя бы одно слово о встрече Тривейна с де Спаданте — «пусть даже намеком» — просочится в прессу.

Родерик Брюс расслабил мышцы и позволил телу свободно раскинуться в кресле. Он старался вспомнить дословно, что ответил Уэбстер на вопрос, могут ли Тривейн, или де Спаданте, или эти фотографии повлиять на ход процесса над Боннером. Тот ответил буквально следующее: «Тут нет ни малейшей связи! Мы держим события под контролем».

Хорош контроль! Он даже не смог воздействовать на военного адвоката Боннера! Защитника от Пентагона!

Бобби Уэбстер не лгал. Он просто потерял хватку, вылетел из игры. Теперь он абсолютно беспомощен. Единственное, на что он еще способен, это угрожать. Но сил исполнить угрозы у него больше нет.

Главный же урок, хорошо усвоенный Роджером Брюстером за годы вращения на космополитической орбите Вашингтона, сводился к тому, что беспомощных людей можно эксплуатировать. Особенно тех, кто сошел с орбиты. Когда такой человек, приближенный когда-то к высшему эшелону власти, по ряду обстоятельств впадает в панику, не воспользоваться преимуществом просто грешно.

За такими людьми обычно много чего водится. И он, Брюс, знает, как этим воспользоваться. Для начала нужно сделать с этих фотографий копии.

* * *

Бригадный генерал Лестер Купер внимательно наблюдал за человеком с «дипломатом» в руке, направляющимся к своей машине. Вермонт давно уже занесло снегом, снежный покров был глубок, а дорожку давно не чистили. Однако шоссе оставалось в отличном состоянии: там поработали снегоочистительные машины. А вот машину приезжего плотной шапкой покрыл снег. Ну да ничего, все будет в порядке.

У таких людей всегда все в порядке. У этих вот чиновников, заполонивших небоскребы, обслуживая таких, как Арон Грин. Они взбираются в свои заоблачные выси, устланные мягкими коврами и освещенные мягким светом ламп. Спокойно поднимают трубки телефонов и мягкими голосами отсылают вас к бесконечным рядам цифр с нескончаемыми дробями и процентами. В общем, действуют искусно и с тонкостью, которую бригадный генерал Купер не переносил.

Он продолжал наблюдать, как огромный автомобиль развернулся на стоянке и двинулся вниз по шоссе. Сидевший за рулем махнул генералу рукой, но на лице его не было ни тени улыбки, ни намека на дружелюбие. Ни слова благодарности за любезный прием, хотя явился он к Куперу без приглашения и без предупреждения.

Вот вам и тонкости!

Да-а-а... Сообщение, с которым явились к Куперу в его уединенное поместье в Ратленде, тоже можно объяснить тонкостью, которой генералу никогда не понять. Правда, понимания от него и не требовалось: его просто поставили в известность, выдали инструкции, коим он должен безоговорочно следовать. Для всеобщего блага, конечно. Да и Пентагон не прогадает, в этом генерал может быть абсолютно уверен.

Эндрю Тривейн. Президент Соединенных Штатов Америки.

Нет, это просто невероятно. В это невозможно поверить!

Это, наконец, абсурдно!

Но если человек от Арона Грина говорит, что такое реально, значит, Тривейн уже на полпути к инаугурации.

Лестер Купер медленно пошел к дому. У двери, подумав, свернул налево. Слежавшийся снег запорошило свежим, и генерал почувствовал, что нога по щиколотку погружается в снежный покров. Да, обувь у него не для таких прогулок, ни высоких ботинок, ни калош. Однако ни слякоть, ни промокшие ноги его сейчас не волновали. Он помнил и не такие зимы, взять хотя бы ту, в сорок четвертом, когда, ни секунды не сомневаясь, он вывалился из ганка в ледяное грязное месиво. Тогда его это тоже мало волновало. Помнится, Паттон, Джордж Паттон, заорал ему вслед: «Купер, ты, чертов идиот, обуйся как положено! Тут зима, черт тебя подери, а не весна в Джорджии! Что ты лыбишься, как придурочный!»

Тогда он тоже что-то такое проорал в ответ Джорджу. Что-то о том, что в сапогах неудобно влезать в танк, а в ботинках — в самый раз.

Да-а, Паттон! Он бы это тоже не понял...

Купер дошагал до конца лужайки, совершенно покрытой свежевыпавшим снегом. Небо серое, мрачное, гор вдали почти не видно. Но все-таки они есть. Теперь он сможет каждый день любоваться ими. До конца своей жизни, которой осталось так немного...

Как только он включился в игру, предложенную Грином, как только стал ее частью, его карьере пришел конец. Что ж, может быть, все пройдет гладко. Всем известен огромный вклад «Дженис индастриз» в их дело. Понятно и другое: как только «Дженис» станет полномочным выразителем их интересов, чего они и добиваются, перед военными открывается блестящее будущее. И если Тривейн окажется кандидатом от «Дженис», то дело будет сделано.

Достаточно произнести лишь одно слово — на любой базе, аэродроме, в тренировочном лагере, на флоте... Не придется даже называть имя, его можно назвать и позже. Самое главное — намекнуть, что «Дженис индастриз», вместе с Пентагоном, хотела бы видеть на посту президента определенного человека. Необходимо тщательно все продумать: время и место действия, подготовить нужные документы, учитывая как офицерский, так и солдатский состав. Следует, разумеется, поставить гриф — «Текущие события». Учесть специфику как регулярных войск, так и запаса.

Все это вполне осуществимо. Все можно сделать. Едва ли кто из одетых в форму сограждан хотел бы вернуться в прошлое, в те времена, когда военные не пользовались поддержкой «Дженис». Мощной поддержкой...

А потом, лишь будет отдан приказ назвать имя кандидата, в работу вступят ксероксы и печатные машины во всех точках земного шара, где только можно найти представителей американских военных сил: от форта Диксон в штате Нью-Джерси до Бангкока.

Военные обеспечат кандидату па выборах более четырех миллионов голосов...

Лестер Купер на секунду задумался: неужели дойдет до этого? Неужели кандидатом действительно станет Эндрю Тривейн? Почему?

Проще всего было бы позвонить Роберту Уэбстеру и выяснить, что он знает обо всем этом. Кажется, на это намекнул человек от Арона Грина.

На другом конце провода Роберт Уэбстер был потрясен. Да, конечно, никому еще ничего не говорили... Ни о чем?

Наверное, все же не следовало звонить Уэбстеру... Хотя Купер просто хотел узнать, что тот сделал.

Впрочем, не важно. Теперь все это ему было даже не интересно. Теперь ему хотелось только как можно скорее завершить свою часть дела и вернуться домой, в Ратленд, чтобы наслаждаться спокойной старостью.

И больше никаких тонкостей. Ничто больше его не интересует. Он сделает то, что обещал Грину. Обязан. Потому что он всем обязан «Дженис индастриз» — всем своим прошлым, своей карьерой.

Он обязан даже этому бедолаге Полу Боннеру. В конце концов, Пол тоже жертва, запланированная потеря, насколько понял Купер. И его единственная надежда — милосердие президента.

Президента Тривейна.

Ну не ирония ли это судьбы? А все эти чертовы тонкости...

Глава 41

— Мистер Тривейн?

— Да.

— Это Боб Уэбстер. Как поживаете?

— Отлично. А вы?

— Не очень. Кажется, втянул я вас в историю. Очень неприятное дельце.

— Что случилось?

— Прежде всего, хочу пояснить, подчеркнуть, что во всем виноват только я, и никто иной. Вы меня понимаете?

— Да... Кажется, да.

— Хорошо. Это чертовски важно!

— Теперь уверен, что понимаю. Так в чем дело?

— В вашей поездке в Гринвич. А потом к де Спаданте. Вас там видели.

— Да? А в чем проблема-то?

— Есть еще кое-что.

— Почему такой переполох? Мы не афишировали свои поездки, но ведь и не скрывали.

— Однако газетчикам вы ничего не сказали.

— Не счел необходимым. Мы сделали заявление, подчеркнув, что насилие никогда еще ничего не решало. Только и всего. Сэм Викарсон опубликовал его, я подтвердил. Здесь нечего скрывать.

— Ничего не понимаю... Похоже, что у вас с де Спаданте состоялась тайная встреча. Вас сфотографировали.

— Что? Каким образом? Что-то не помню никаких фотографов. Конечно, на стоянке было полно народу...

— Стоянка тут ни при чем. Вас сфотографировали в комнате.

— В комнате? Какого черта? О Господи! Так что там с фотографиями?

— Они небезопасны. Я видел копию, даже две. Похоже, вы были увлечены беседой.

— Да, мы действительно увлеклись. И где же вы видели фото?

— У Рода Брюса. Они у него.

— А от кого он их получил?

— Не знаю. Он не выдаст поставщика, мы уже имели с ним дело. Завтра он собирается придать дело огласке. Грозится доказать всем, что вы связаны с де Спаданте. А это, между прочим, может выйти боком Боннеру.

— Ну хорошо. Что я должен делать? Очевидно, вы что-то задумали.

— Нам кажется, вам следует заговорить первым. Сделайте заявление о том, что де Спаданте хотел вас видеть, что вы встретились с ним за два дня до убийства. Вам нужна была информация для майора Боннера... Насчет того, о чем вы: с ним говорили... Придумайте что угодно... Мы проверили: в комнате не было подслушивающих устройств.

— Не понимаю. При чем здесь Брюс? И Пол?

— Я же сказал... Извините, утро было просто сумасшедшим... Брюс считает, что это еще один ключ к Полу Боннеру. Раз вы встречались с де Спаданте, причем конфиденциально, то маловероятно, что он пытался убить вас неделю назад, как утверждает Боннер.

— Понимаю... Хорошо, я сделаю заявление. И позабочусь о Брюсе.

Тривейн нажал кнопку, отпустил ее через несколько секунд и набрал номер.

— Сэма Викарсона, пожалуйста. Это Тривейн... Сэм, пришло время Брюса. Нет, не ты, а я... Выясни, где он, и перезвони мне. Я дома... Нет, не передумаю. Перезвони как можно скорее. Я хочу видеть его сегодня днем.

Тривейн поставил телефон на тумбочку и бросил взгляд на жену. Филис сидела за туалетным столиком, нанося последние штрихи в макияже. Перехватив в зеркале взгляд мужа, сказала:

— Я уже все поняла. Что-то подсказывает мне, что наша прогулка по памятным местам откладывается.

— Ничего подобного. Я отлучусь на пятнадцать — двадцать минут, только и всего. Можешь подождать меня в машине.

Филис подошла к кровати и, посмеиваясь, указала на смятые простыни.

— Это я уже слышала. Вы хищник, мистер Тривейн! Мчитесь домой с работы, насилуете непорочную и еще молодую хозяйку, засыпая ее обещаниями, а после того, как ваше желание удовлетворено и вам удалось вздремнуть, принимаетесь звонить по телефону...

Эндрю посадил жену к себе на колени, нежно коснулся ее груди, провел рукой по плечам, Филис шутливо поцеловала его в ухо. Он осторожно переместил ее со своих колен на кровать.

— О Эндрю, ведь мы не можем...

— Еще как можем. Сэм вряд ли объявится раньше чем через час.

Он стал раздеваться. Филис разгладила рукой простыни, легла с краю, ожидая мужа.

— Ты неисправим. За это я тебя и люблю... С кем ты собираешься встретиться?

— С гадким маленьким человечком по имени Родерик Брюс, — ответил Энди, снимая рубашку и забираясь в постель.

— Газетчик?

— Да. И он бы нас с тобой не одобрил...

* * *

Бобби Уэбстер сидел за столом, положив перед собой руки. Он опустил голову и закрыл глаза, чувствуя, что подступают слезы. Дверь кабинета он запер уже давно, теперь ему никто не мешал. Удивительно, но глаза все еще оставались сухими. Подсознательно он знал почему, но ответ этот был так страшен, что он постарался его отбросить. Он потерял способность плакать.

Reductio ad manipulatem[3].

Есть ли такое выражение? Должно быть. Годы изобретения различных заговоров и тайных замыслов, невысказанных, забытых, несчитанных, — сколько их было? Сотни, тысячи?

Сработает или нет? Вот что важнее всего. Человек — всего лишь Икс или Игрек, с ним можно считаться, а можно отбросить как что-то ненужное, в зависимости от обстоятельств. Человек — лишь часть формулы, не больше. Даже такой человек, как он сам.

Бобби Уэбстер наконец почувствовал на глазах слезы. Он уже почти плакал, сам того не замечая.

Пора было идти домой.

* * *

Тривейн шел по густо устланному коврами коридору, направляясь к ступенькам, над которыми висела табличка. Надпись на древнеанглийском гласила: "Пентхаус. Родерик Брюс Он поднялся по ступенькам, подошел к двери и нажал кнопку звонка, оглашая пространство за черной эмалевой дверью с сияющей медной отделкой громким звоном. Из-за двери раздавались приглушенные голоса. Один из них, очень взволнованный, принадлежал Родерику Брюсу.

Дверь отворилась, в холле стояла крупная негритянка-горничная в белой униформе. Вид у нее был весьма внушительный, и занимала она весь проем в дверях. Невозможно было рассмотреть, что происходит за ее широкой спиной.

— Что угодно? — спросила она на певучем диалекте Карибских островов.

— Могу я видеть мистера Брюса?

— Он вас ожидает?

— Он будет рад меня видеть.

— Извините, но скажите, пожалуйста, ваше имя. Он свяжется с вами.

— Меня зовут Эндрю Тривейн, и я не уйду, пока не встречусь с мистером Брюсом.

Горничная стала закрывать дверь, и Тривейн собрался было громко позвать Брюса, как тот вдруг появился сам, словно крохотный хорек, выскочивший из укрытия. Он все слышал, стоя в дверях, в нескольких футах от них.

— Все в порядке, Джулия, — сказал он негритянке. Огромная горничная повернулась, одарив на прощание Тривейна неприязненным взглядом, и, пройдя через холл, исчезла из виду.

— Она с Гаити, знаете ли... Все шестеро ее братьев в банде Макуты. Это как проклятье, нависшее над семьей... Что вам надо, Тривейн?

— Повидаться.

— Как вы проникли сюда? Привратник ничего мне не сказал.

— Он думает, что я пришел к другому жильцу. Не пытайтесь ничего выяснить, мои люди обо всем позаботились. Остальные ничего не знают.

— Насколько я помню, при нашей последней беседе вы угрожали мне. У себя в кабинете. Теперь вы пришли ко мне, в мои владения. И вид у вас уже не столь грозный. Остается предположить, что речь пойдет о сделке, не уверен, что я в ней заинтересован.

— Я не собираюсь вам угрожать, мне скорее грустно. Но вы правы: я пришел, чтобы совершить сделку... В вашем духе, Брюс.

— Вам нечего мне предложить. Почему я вас должен слушать?

Тривейн внимательно изучал маленького человечка с небольшими, близко посаженными глазами и крохотным ртом — сама уверенность и самодовольство. У него засосало под ложечкой, когда он тихо произнес имя:

— Александр Коффи.

Родерик Брюс застыл на месте. Его крепкая челюсть отвисла, рот приоткрылся, с лица исчезло выражение уверенности в себе.

Часть четвертая

Глава 42

Это казалось абсурдом, это и было абсурдом! Чудовищная нелепость состояла в том, что никто из них не хотел ничего, кроме его согласия. Это ему ясно дали понять. Никто не надеялся, что он изменит хоть слово в докладе подкомитета. Предполагалось, что он завершит его, представит копии президенту, конгрессу, в Комиссию по распределению оборонных ассигнований — и получит благодарность правительства. Никаких изменений, никаких добавок.

Он закончил главу, собирался начать вторую.

Доклад получался резкий, бескомпромиссный. Он и не скрывал этого. Напротив, чем резче критика, тем весомее станет его кандидатура.

Кандидатура. Кандидатура на пост президента Соединенных Штатов.

Абсурд, нелепица.

А они настаивают, говорят, не такая уж это нелепица. Логичное решение выдающегося человека, который, окончив работу над докладом, потратил пять месяцев на изучение одной из самых сложных проблем страны. Пришло время именно для такого, как он, человека: далекого от политической кутерьмы. Нация нуждалась в личности, не имеющей никакого отношения к раскладу политических сил. Она нуждалась в целителе, но не только. Нужен был человек, способный принять гигантский вызов, собрать все факты и отделить правду от бесчисленных обманов.

Они сказали ему, что это главное его достижение.

Вначале он подумал, что Митчелл Армбрастер сошел с ума: его лесть была сголь откровенна, что сводила на нет все его намерения. Но Армбрастер стоял на своем. Старший сенатор от Калифорнии заявил, что вначале идея, выдвинутая Национальным комитетом, показалась ему фантастической. Но чем больше он о ней думал, тем более глубокий Смысл ему открывался. Идея отвечала его политическим установкам. Президент, которого он, конечно, поддерживает, не принадлежит к его партии. А у его партии нет никаких перспектив, одни претенденты. Он их знает: усталые, обычные люди, такие же, как он. Люди, не сумевшие воспользоваться предоставленным им шансом, или юнцы, слишком дерзкие и нахальные, чтобы найти поддержку у простых американцев. Рядовой гражданин совсем не хотел «тащиться» от рэпа или «ловить кайф».

Эндрю Тривейн справился бы с этим, заполнил бы вакуум. Ничего абсурдного тут нет, все вполне реально. Это чистая политика — так считает Национальный комитет.

Но что делать с докладом? Представить факты так, чтобы заручиться поддержкой сторонников, не удалось. И никаких изменений тут не предвидится, в этом он убежден. Армбрастер, выслушав, неожиданно заметил, что этого и следовало ожидать.

Доклад. Его нужно представить в комиссии сената, в конгресс и, конечно, президенту. Все рекомендации должны рассматриваться как законодательными, так и исполнительными властями. Данные о возбуждении дела поступят в министерство юстиции, и, если оно сочтет необходимым, последуют обвинительные акты.

А «Дженис индастриз»? Главное обвинение в ее адрес сводилось к тому, что она слишком уж независима, обладает политической и экономической силой, неприемлемой в условиях демократии. Государство в государстве.

Как быть с этим выводом? Кто ответит за все? Быть может, Йан Гамильтон — ведь именно он держит в руках все нити — или Митчелл Армбрастер, который извлекает из этого выгоду?

Сенатор от Калифорнии грустно улыбнулся и еще раз сказал, что обвинительные акты, конечно, необходимы — там, где они потребуются. Он не считал, что совершал незаконные действия: «Мы все принадлежим к правовому обществу, а не к обществу гнусных спекуляций». Он не свернет с избранного пути. Что же касается «Дженис индастриз», то и сенат, и палата представителей, и президент согласятся только на решительные реформы. Ясно, что они необходимы. «Дженис индастриз» очень зависит от правительственных заказов. Если компания злоупотребила своими возможностями в той степени, в какой предполагал Тривейн, то ее попридержат, пока не начнутся реформы.

Эндрю следовало бы отбросить эту идею, ничего не говорить, ничего не предпринимать: ведь все еще может рухнуть. Чаще всего подобные замыслы оказывались пустой суетой, политическим безрассудством. Но сенатор заставил себя поверить, что во всем есть смысл.

Что ж, впереди новые встречи, новые беседы.

Да, собственно, они уже были. Первая произошла на вилле «Д'Эсте» в Джорджтауне. В уединенной комнате на шестом этаже. Семь человек собрались вместе, и все принадлежали к одной партии, за исключением сенатора Алана Нэппа. Сенатор Элтон Уикс от Мэриленда, все в той же фланелевой куртке, в которой присутствовал на закрытых слушаниях в сенате, принял на себя командование.

— Это всего лишь проба, господа. Меня, например, не мешало бы просветить. Сенатор Нэпп, с его двухпартийными настроениями, попросил дать ему слово, чтобы затем удалиться. То, что он скажет, сугубо конфиденциально, конечно...

Нэпп склонился над огромным, похожим на банкетный, столом, его ладони легли на алую ткань.

— Благодарю вас, сенатор... Господа, мой добрый друг и коллега Митчелл Армбрастер, — Нэпп мимолетно и равнодушно улыбнулся Армбрастеру, сидящему подле него, — в ответ на мой вопрос рассказал об этом собрании. Как вы понимаете, уже и до гардероба докатились слухи, что ожидается какое-то волнующее заявление. Когда я вдумался в его суть, то понял, что вам следует знать о разыгравшейся у нас драме. Потому что события, господа, приняли такой оборот, что их следует обсудить.

Мне, как и вам, вовсе не все равно, каким путем пойдет эта страна. Президент вряд ли будет переизбираться на второй срок.

За столом воцарилась тишина. Медленно, без особого ажиотажа, но с явным интересом присутствующие обратили взоры на Эндрю Тривейна.

После выступления Нэпп удалился: оставшиеся приступили к анализу кандидатуры Тривейна. Беседа длилась почти пять часов.

Вторая встреча была короче, заняла всего полтора часа, но Тривейну показалась более важной. На ней присутствовал младший сенатор от штата Коннектикут, пожилой джентльмен из Уэст-Хартфорда, имевший репутацию человека заурядного, но с большими запросами. Он прибыл, чтобы объявить о своей отставке: сообщил, что намерен оставить политику и вернуться к частной жизни. Причина — финансовое положение. Ему предложили возглавить солидную страховую компанию, и он поступил бы нечестно по отношению к семье, если бы отказался.

Губернатор Коннектикута готов был предложить его место Тривейну, при условии, что тот немедленно вступит в партию. «Немедленно» означало в течение месяца. До пятнадцатого января.

Став сенатором в середине срока, он привлек бы к себе внимание всей страны. Политический плацдарм был бы ему обеспечен. Подобное встречалось и прежде, но, как правило, не с такими людьми. Неординарный человек смог бы воспользоваться столь блестящей перспективой. Форум собран, позиции можно завоевать мгновенно, с помощью силы. А уж газеты растолкуют всем и каждому, каковы убеждения Эндрю Тривейна.

Впервые Эндрю столкнулся лицом к лицу с реальностью.

Что ж, такое возможно...

А каковы, в сущности; его убеждения? Действительно ли он верит в теорию сдержек и противовесов, в независимые суждения, о которых с такой готовностью рассуждал? Так ли убежден, что возможности Вашингтона неограничены, важно лишь оградить себя от дурных влияний, вроде «Дженис индастриз»? Способен ли он направить, реализовать эти необычайные возможности? Хватит ли у него сил? Сможет ли он воздействовать на мощного противника, убедить его?

На встрече в «Д'Эсте» он неплохо поработал для госдепартамента. На конференции в Чехословакии умудрился свести вместе, казалось бы, абсолютно несовместимых противников. Но Энди прекрасно понимал, что Чехословакия — это еще не проверка. Настоящим испытанием станет для него «Дженис индастриз».

Сможет ли он заставить компанию подчиниться?

Это было испытание, которого он желал, в котором нуждался.

Глава 43

Когда бригадный генерал Купер вошел в камеру в Арлингтоне, Пол Боннер поднялся со стула и встал по стойке «смирно». Купер устало махнул рукой в знак приветствия, как бы предлагая Боннеру расслабиться и сесть.

— Я не надолго, майор. Меня ждут в Административно-бюджетном управлении. Вечно у них проблемы с бюджетом...

— Да, насколько я помню, сэр.

— Так садитесь же. Я не буду: и так сидел весь день. И весь уик-энд. Ездил к себе в Ратленд. Под снегом он еще красивее. Надо, чтобы вы как-нибудь навестили меня там.

— С удовольствием.

— Мне и миссис Купер было бы очень приятно.

Пол опустился на стул возле голого стального стола, оставив единственное кресло для генерала. Но тот не собирался садиться, был явно взволнован и неуверен в себе.

— Боюсь, у вас нехорошие новости, генерал.

— К сожалению, майор. — Купер посмотрел на Пола: лицо напряжено, брови сдвинуты. — Вы хороший солдат, и мы сделаем все возможное. Мы надеемся, что с вас снимут обвинение в убийстве...

— О чем же здесь сожалеть? — усмехнулся Боннер.

— Газетчики и этот мерзавец Брюс, кажется, оставили вас в покое.

— Премного им благодарен. А почему?

— Не знаю и не желаю знать. Но, к сожалению, это уже не важно.

— В каком смысле?

Купер подошел к двойному окошечку и окинул взглядом двор.

— Ваш процесс, если таковой состоится, пройдет в гражданском суде, в присутствии как военных, так и гражданских лиц. Они вас оправдают... Но как военный, вы должны предстать перед трибуналом. Они приняли решение возобновить против вас дело и добиться смертной казни сразу по окончании процесса.

— Что? — Боннер медленно поднялся со стула. Он весь напрягся, мускулы на его шее вздулись от напряжения. — На каком основании? Сколько можно?! Если я оправдан... А я оправдан!

— С вас снято обвинение в убийстве, но не в грубом пренебрежении своими обязанностями. Вы не послушались приказа, вот и нарвались на неприятности. — Купер продолжал смотреть в окно. — У вас не было никакого права там находиться, майор! Вы подвергли опасности Тривейна и его прислугу. Вы втянули американскую армию в события, находящиеся вне сферы ее действий, исказив тем самым наши намерения...

— Но это же, черт возьми, подтасовка!

— Это, черт побери, правда, солдат. — Купер резко повернулся на каблуках. — Чистая, простая правда. В вас могли стрелять в целях самозащиты, законно. Клянусь Богом, мы это докажем.

— Но у них была армейская машина. Мы можем доказать это!

— Армейская машина... В том-то все и дело! Не машина Тривейна, не сам Тривейн... Черт бы вас побрал, Боннер, разве вы не видите? Тут много чего намешано. Вы не можете больше оставаться в армии.

Пол в упор посмотрел на генерала.

— А кто собирается копаться в деталях? — спросил он, понизив голос. — Вы, генерал? Не думаю, что это подходящее занятие...

— Боюсь, что придется. С вашей точки зрения, именно я должен этим заниматься. Вас не удивляет, что я пришел к вам сюда — по собственной воле?

Боннер понял справедливость слов генерала. Все было бы гораздо удобнее, если бы Купер ничего ему не сказал.

— Зачем же вы сделали это?

— Потому что вам и так досталось. Вы заслуживаете лучшего, Боннер, не сомневайтесь, я это знаю. Что бы ни случилось, я сделаю все, чтобы... Чтобы вы могли навещать отставного офицера в Ратленде.

«Значит, генерал все же решил отойти от дел», — подумал Пол. Он уже не приказывает, а предлагает сделку.

— Значит, вы избавите меня от тюрьмы...

— Обещаю. Меня в том заверили.

— Но погоны я потеряю?

— Да... К сожалению. Такая, знаете, интересная ситуация. Придется действовать по правилам. Никаких отклонений. Мы не можем позволить, чтобы намерения армии подвергались сомнению. Нельзя, чтобы нас обвинили, будто мы кого-то покрываем.

— Опять темните, генерал. Прошу прощения, но вам это удается плохо.

— Я не в обиде, майор, вы знаете, я пытался справиться с проблемами все эти годы, последние семь-восемь лет. Похоже, не удалось. Получается только хуже. Хочется надеяться, что я сохранил одну из лучших черт людей старой гвардии.

— Вы говорили, что армия хочет от меня избавиться, убрать с глаз долой.

Бригадный генерал Купер плюхнулся в кресло, расставив ноги, — поза боевого офицера, отдыхающего в своей палатке. Так спали многие из них после тяжелого дня на огневой точке.

— С глаз долой — из сердца вон, майор... А если получится, то вон из страны. Именно так я и советую вам поступить, если военный трибунал будет отменен.

— Господи! Ведь все это было запланировано заранее, разве не так?

— Есть один вариант, Боннер. Впервые он пришел мне в голову, когда я гулял по полянке, покрытой глубоким снегом. Он показался мне не то чтобы забавным, но... Ирония судьбы, знаете ли.

— А именно?

— Вы можете получить от президента отсрочку... Отсрочку приведения приговора в исполнение. Кажется, это называется правительственная отмена. Забавно, не правда ли?

— Как же это возможно?

Бригадный генерал Купер встал с кресла и медленно вернулся к окну, выходящему во двор.

— Эндрю Тривейн, — тихо произнес он.

* * *

Роберт Уэбстер ни с кем не прощался по той простой причине, что, кроме президента и нескольких клерков штата Белого дома, никто не знал о его уходе. Чем скорее, тем лучше. Газеты объявят, что Роберт Уэбстер, три года исполнявший обязанности помощника президента, оставил свой пост по состоянию здоровья. Белый дом принял отставку, пожелав ему всего наилучшего.

Аудиенция с президентом длилась ровно восемь минут, и, выходя из Комнаты Линкольна, Уэбстер чувствовал на своей спине пристальный взгляд Первого человека страны. «Он не поверил ни одному моему слову» — думал Уэбстер. Да и почему он должен был верить? Даже правда звучала неубедительно. Уэбстер говорил, говорил, и его слова выдавали усталого, обессилевшего человека. Он пытался объяснить, что случилось на самом деле, но только больше запутывался. Все пустое. Ложь.

— Может быть, вы просто устали, Бобби? Почему бы вам не отдохнуть пару недель? — предложил президент. — Давление усиливается, я понимаю.

— Нет, сэр, благодарю вас, — ответил Уэбстер. — Я уже принял решение. С вашего разрешения, я хотел бы все-таки уйти. Да и жене здесь не нравится. Впрочем, и мне тоже. Мы хотим укрепить семью, наладить наши отношения. Но не в Вашингтоне... Я, кажется, здорово запутался, сэр, куда-то меня повело не туда.

— Понимаю. Значит, вам действительно захотелось вернуться в глубинку, растить детей и не бояться ходить ночью по улицам? Я вас правильно понял?

— Банально, но это так.

— Отнюдь не банально. Это американская мечта, Бобби. И благодаря таким, как вы, она стала реальностью для миллионов наших сограждан. Вы тоже имеете на нее право.

— Вы очень добры, сэр.

— Ничего подобного. Ведь вы жертвовали собой. Вам, должно быть, уже сорок? — Сорок один. — Сорок один, а все еще бездетен...

— Не хватало времени.

— Конечно, не хватало. Вы полностью ушли в работу. И ваша прелестная жена — тоже.

Уэбстер понял, что первый человек в государстве над ним посмеивается, только не знал почему. Впрочем, президенту не нравилась его жена.

— Она мне очень помогала. — Уэбстер знал, что тут он не лжет. Этим он действительно обязан жене, какой бы дрянью она ни была.

— Удачи вам, Бобби, хотя не уверен, что она понадобится. Ведь вы человек сильный.

— Работа здесь открыла передо мной много возможностей, господин президент. Должен поблагодарить вас за это.

— Приятно слышать... И двери в коридоры власти тоже?

— Простите, сэр?

— Да нет, ничего. Не важно... Всего доброго, Бобби.

Роберт Уэбстер, открывая дверцу машины и садясь за руль, все еще перебирал в памяти этот разговор. Ему не давала покоя последняя реплика президента. Странно... Но потом он с облегчением понял, что теперь можно не думать о репликах. Теперь ему уже на них наплевать. Больше не придется анализировать и обдумывать сотни загадочных фраз всякий раз, когда он лично или весь штаб сталкивались с очередными проблемами. Это больше, чем облегчение: он чувствовал, что возвращается к жизни. Боже! Какое чудесное ощущение! Ему удалось выскочить!

Он притормозил у ворот возле караульной будки и в последний раз махнул охраннику. Завтра они узнают, что Роберт Уэбстер больше не работает в Белом доме. Останется лишь фотография на пропуске и краткие данные о нем, которые теперь ничего не значат. Даже охранники, наверное, поинтересуются... Он всегда был приветлив с ними и вежлив. Никогда ведь не знаешь: вдруг придется изменить на десять — пятнадцать минут отметку об уходе из офиса, выкроить немного времени для себя. Немного — минут десять — пятнадцать, -чтобы пропустить рюмочку мартини или смотаться от какого-нибудь сукина сына. Ребята у ворот всегда были с ним заодно. Они вообще не понимали, почему такой человек, как Бобби Уэбстер, волнуется об отметке на контроле, но охотно выслушивали его ехидные замечание о том, как важно иногда смотаться от каких-нибудь зануд. Если бы не эти их паршивые инспекции и не эти его паршивые встречи... А кроме того, он давал им автографы.

Сколько раз ему это удавалось? Сколько раз он стоял вот так у контроля? Сколько раз умудрялся выкроить несколько бесценных минут, за которые важнейшая информация успевала пройти по телетайпу? Он использовал эту информацию, но всегда готов был сказать, что никогда не получал ее.

Связист.

Все теперь изменилось для «Дженис индастриз».

Все, хватит. Связист отошел от дел.

Он мчался по Пенсильвания-авеню, не замечая пристроившегося за ним серого «понтиака». Внутри «понтиака» водитель повернулся к соседу.

— Слишком быстро он едет. Его вполне могут оштрафовать.

— Смотри не упусти...

— А почему бы и нет? Разницы никакой.

— Потому что это приказ Галабретто! Разница большая. Мы все время должны знать, где он и с кем встречается.

— Дерьмо все это. Контракт вступает в силу только в Огайо, в Акроне. Там мы его и подцепим.

— Если Уильям Галабретто велел пасти его, значит, надо пасти. Я работал с его свояком. Вспомни-ка, что с ним случилось.

* * *

Посол Уильям Хилл остановился перед висящей на стене его кабинета карикатурой в рамочке. На ней красовался тонконогий Большой Билли — кукольник, держащий за ниточки крохотные модели бывших президентов и секретарей. Кукольник улыбался, довольный тем, что марионетки послушно пляшут под выбранный им мотив. Ноты порхали над его головой.

— Знаете, господин президент, лишь через год после того, как появилось это безобразие, я узнал, что это за мелодия!

Президент, удобно устроившись в тяжелом кожаном кресле — его излюбленное место во время визитов к послу, — громко расхохотался.

— Ваш друг художник не очень-то нас щадил. Все норовил кольнуть побольнее. Насколько я помню последнюю строчку песенки, там говорится о том, как «все падают ниц».

— Ну, это было давно. Вы тогда не входили даже в сенат. Так или иначе, он бы никогда не рискнул изобразить здесь вас. — Хилл сел напротив президента. — Кажется, именно здесь сидел Тривейн, когда заходил к нам в последний раз.

— А вы уверены, что не в кресле? Меня ведь тогда с вами не было?

— Нет, я помню точно. Как и большинство здесь бывающих, он избегал кресла: боялся показаться бесцеремонным.

— Похоже, теперь он справляется со своей стеснительностью...

Зазвонил телефон.

— Очень хорошо, мистер Смит, — снял трубку посол. — Я скажу ему спасибо.

— Джек Смит? — поинтересовался президент.

— Да. Роберт Уэбстер с женой улетели в Кливленд. Все н порядке. Просил и вам передать.

— Хорошо.

— Могу я узнать, что это значит?

— Конечно. Наблюдение показало, что за Бобби следили от самого Белого дома. Я беспокоился за него. Кроме того, любопытно...

— Похоже, не вам одному.

— И, видимо, по той же причине. Мне сообщили, что один из преследователей — мелкий сыщик: «тень». Кажется, так их называют в комиксах. Он ничего не смог добавить к тому, что доложили наши люди. Уэбстер ни с кем не встречался и никого не видел.

— А по телефону не говорил?

— Звонил в аэропорт и брату в Кливленд, чтобы встретил их с женой и отвез в Акрон. Да еще позвонил в китайский ресторан. Не из лучших.

— Наверняка набитый китайцами. — Хилл негромко засмеялся, возвращаясь к своему стулу. — Он ничего не знает о Тривейне?

— Неизвестно. Вся информация, которой я располагаю, — это то, что он убегает. Возможно, он говорил правду, когда сказал, что сильно запутался...

— Не верю я в это. — Хилл подался вперед всем своим массивным телом. — А что Тривейн? Хотите, приглашу его для беседы?

— О Уилли! Черт бы побрал тебя и твои повадки! Я прихожу спокойно поболтать, расслабиться, выпить, а ты заводишь разговор о делах.

— Но это дело чрезвычайной важности, господин президент. Скажу больше, жизненной важности. Ну так что, пригласить?

— Нет. Пока нет. Хочется посмотреть, как далеко он зайдет, насколько сильно его лихорадит.

Глава 44

— Когда они обратились к тебе? — Филис рассеянно запихнула в камин большое полено.

— Недели три назад, — ответил Энди, сидя на кушетке. Он видел, как подрагивали жилки у ее глаз. — Мне следовало бы сразу сказать, но не хотелось тебя впутывать. Армбрастер говорит, что это вообще безрассудство. С точки зрения политической.

— Ты принял их всерьез?

— Не сразу, конечно. Сначала просто вышвырнул Армбрастера из своего офиса, обвинив во всех грехах. Он утверждал, что произнес целую речь на секретном совещании в Национальном комитете, что с самого начала был против, да и сейчас не уверен... Но начинает склоняться.

Филис повесила кочергу на выступ камина и повернулась к Тривейну.

— По-моему, это безумство, явный обман, в котором замешан подкомитет. Удивительно, что ты пошел на это.

— Но ведь никто и словом не обмолвился по поводу того, что я вношу изменения в доклад... Вот что меня заинтриговало. Невозможно поверить! Мне казалось, вот-вот кто-нибудь хоть что-то предложит, что-то скажет. Я бы их тогда просто испепелил! Но все молчали.

— И тогда ты внес это предложение?

— Да я постоянно вносил их. И сказал сенатору Уиксу, что его, как видно, нетрудно сбить с толку. Он задрал свой аристократический нос — вот так! — Энди передразнил сенатора, — и важно сообщил, что способен ответить на любые вопросы подкомитета. Но здесь вроде бы дело в другом...

— Смелый парень... Но почему именно ты? Почему именно в это время?

— Не очень-то для меня лестно, но, по-моему, больше никого другого нет. По крайней мере, таковы результаты голосования. «На политическом горизонте нет конкурентоспособных претендентов», — говорят они. Тяжеловесы износились, а молодежь слабовата. То у них штаны в обтяжку, то они евреи, то латиняне, то негры, то еще что-нибудь в том же духе. В общем, не годятся для наших демократических выборов... Дерьмо, как сказал бы Пол Боннер.

Филис направилась к кушетке, но остановилась взять сигарету из пачки на туалетном столике. Энди протянул ей зажигалку.

— Точно отмечено, к сожалению. — Она опустилась рядом с мужем на кушетку.

— Что?

— Они правы. Я все думаю, кого они еще могли предложить?

— Вот уж не предполагал, что ты такой специалист в этой области.

— Не смейтесь, мистер... Как там тебя назвал этот ужасный тип? Мистер Высокомерие... Я уже многие годы не пропускаю выборов.

— Пророчица из Хай-Барнгета, — засмеялся Тривейн. — Мы дадим тебя напрокат Нику Греку.

— Нет, в самом деле! У меня своя система, и она себя оправдала. Берешь фамилию кандидата, прибавляешь в начале слово «президент». Это звучит иногда правдоподобно, а иногда нет. Я ошиблась только один раз, в шестьдесят восьмом. — Значит, совпадение?

— Сложнее, когда избирают священника: приходится вдаваться в подробности. Кстати, человек, который сейчас там, наверху, по моей системе вполне подходил. Он и тебе, кажется, нравился.

— Он не будет больше баллотироваться. Спокойствие Филис тут же исчезло.

— Этого ты мне не говорил, — тихо и напряженно сказала она.

— Есть вещи, которые...

— Ты должен был сказать об этом в первую очередь.

Филис стала очень серьезной: игра перестала быть игрой.

— Извини, — сказал Тривейн. — Я реагировал на информацию по мере ее поступления.

— А следовало бы по мере важности.

— Все верно.

— Ты не политик, ты бизнесмен.

— На самом деле ни то, ни другое. Мои деловые интересы надежны, но второстепенны. Последние пять лет я работал на госдепартамент и одну из самых крупных организаций в мире. Если тебе так хочется определить, к какой категории я отношусь, то скорее мне подойдет ярлык «на службе обществу».

— Нет! Ты слишком рационален.

— Послушай, Фил... Мы ведь разговариваем, а не воюем.

— Разговариваем? Ну нет, Энди. Это ты разговариваешь! Целыми неделями и с кем угодно, только не со мной.

— Я же объяснил: все было так неопределенно, надеяться было рискованно.

— А теперь все изменилось?

— Не уверен. Знаю только, что пришло время, о котором мы так много беседовали. Но ты, кажется, не собираешься за меня голосовать?

— Конечно, не собираюсь.

— Чертовски путаная ситуация! Ведь это, может быть, впервые за всю историю.

— Энди, будь серьезней. Ведь ты же не... не... — Филис запнулась, не сумев найти нужное слово, но абсолютно уверенная в своих ощущениях.

— Не гожусь в президенты, — мягко подсказал Тривейн.

— Этого я не сказала и не то имела в виду. Ты не создан для политики!

— А мне говорят, что сейчас это скорее плюс. Правда, я не очень понимаю, что это значит.

— Ты человек другого типа, не экстраверт. Ты не из тех, кто идет сквозь толпу, пожимая руки, произносит за день дюжину речей и называет конгрессменов и государственных деятелей по именам, их не зная.

— Я думал об этом... Ты права, мне это не нравится. Но, возможно, так нужно? Наверно, все эти жесты что-то объясняют, помимо докладов и высочайших решений. Трумэн назвал это разновидностью стойкости.

— Боже мой, — со страхом произнесла Филис, — да ведь ты серьезно!

— Именно это я и пытаюсь тебе объяснить... К понедельнику я буду знать больше: в понедельник встреча с Грином и Гамильтоном. Вот тут-то все и может взлететь в воздух.

— Тебе нужна их поддержка? Ты этого хочешь? — с откровенной неприязнью спросила Филис.

— Они не стали бы меня поддерживать, состязайся я с Мао Цзэдуном... Нет, Фил, мне просто хочется выяснить, чего я на самом деле стою.

— Ну, хватит об этом... Лучше вернемся к вопросу о том, почему вдруг Энди Тривейн решил принять участие в гонках?

— Ты что, не можешь называть вещи своими именами, Фил? Эти гонки называются президентством.

— Никогда не смогу выговорить. Это слово меня пугает.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я продолжил борьбу?

— Не понимаю, зачем она тебе? В тебе же нет тщеславия, Энди! У тебя есть деньги, а деньги привлекают льстецов. Но ты слишком трезво смотришь на вещи, слишком хорошо все понимаешь. Не могу поверить...

— Я тоже не мог поверить, когда вдруг понял, что мне это не безразлично. — Тривейн рассмеялся скорее своим мыслям, нежели словам жены, и закинул ноги на кофейный столик. — Я слушал Армбрастера и ходил на встречи, потому что думал, что слова приведут к результату. А результатом станет доклад. Я был зол как черт. Затем понял, что столкнулся с профессионалами, а не с испуганными воришками, застигнутыми на месте преступления. Они — охотники за талантами, Филис. И мне нечего им возразить! Когда наши компании только еще развивались, я целыми месяцами рыскал по различным корпорациям здесь и за рубежом, переманивая лучшие умы, какие только мог купить. Я до сих пор помню об этом. Всякий раз, когда встречаю по-настоящему ценного человека, мне хочется тут же позвонить твоему брату... Эти люди занимаются тем же, чем занимался и занимаюсь я... Только в больших масштабах и в ситуациях куда более сложных. И если в первые недели или месяцы я потерплю крах, то они от меня и мокрого места не оставят. И все же я начинаю думать, что очень важно попробовать!

— Ты не объяснил почему.

Тривейн убрал ноги со стола и встал. Сунув руки в карманы брюк, он шагал по ковру, стараясь попасть ногой в узоры, как мальчишка, играющий на тротуаре в классики.

— Ты хочешь узнать всю суть?

— А почему бы и нет? Я люблю тебя, нашу с тобой жизнь и жизнь наших детей. Все оказалось сейчас под угрозой, и я напугана. Напугана до смерти.

Энди посмотрел на жену. Во взгляде его, как всегда, была теплота, но глаза были устремлены куда-то вдаль, смотрели сквозь Филис.

— Я тоже... Ты спрашиваешь почему? Да потому, что вдруг у меня на самом деле получится, Филис? Я не обманываю себя: я не гений, по крайней мере, не чувствую себя таковым, как бы там они себя ни ощущали.

Но я не считаю, что президенту обязательно нужно быть гением. Он должен уметь быстро соображать, решительно действовать — пусть даже не всегда справедливо, — выдерживать огромное давление. И, пожалуй, в первую очередь уметь слушать. Уметь отличать искренний крик о помощи от лицемерия. Думаю, смогу выдержать все, кроме давления: об этом я ничего не знаю. По крайней мере, в достаточной степени. Но если я хочу доказать себе, что возьму препятствие, то должен вступить в борьбу. Потому что все, кто связан с «Дженис индастриз», нуждаются в помощи. Когда я впервые встретился с Фрэнком Болдвином, он привел мне одно высказывание, над которым я тогда посмеялся. Фрэнк сказал, что никто не может избежать того, что ему суждено, когда приходит время предначертанному свершиться. Мне показалось это чересчур вычурным и не обязательно верным. Но когда после нескольких несчастных случаев политическая арена пустеет, а приличный человек может совершенно опустошить ее своим уходом, когда сильные мира сего почему-то считают, что я могу изменить ситуацию, я не уверен, что у меня есть выбор. Не уверен, что у нас есть выбор. Фил.

Филис Тривейн внимательно, даже холодно, смотрела на мужа.

— Почему ты выбрал... нет, не то! Почему ты позволил этой партии выбрать тебя, а не другого? Если президент не будет переизбираться на второй срок...

— Из чисто практических интересов, — перебил Энди. — Сейчас, мне кажется, не имеет значения, под каким знаменем идет человек: обе партии раскалываются. Сейчас важен сам человек, а не банальности республиканской или демократической философии. Президент будет тянуть до последней минуты, прежде чем объявит о выходе из борьбы. Мне потребуется это время — хотя бы для того, чтобы убедиться, что я им не нужен.

Филис по-прежнему молча глядела на мужа.

— И ты готов подвергнуть себя — и нас — этому кошмару, зная, что все может оказаться впустую?

Тривейн облокотился о каминную полку и посмотрел на жену.

— Мне бы хотелось заручиться твоим согласием... Впервые в жизни я чувствую, что все, во что я верю, находится под угрозой. Парады, враги и флаги здесь ни при чем — нет ни героев, ни негодяев. Это постепенное, но неизбежное разрушение. «Запрограммированное», как любит говорить Боннер, хотя я не уверен, что он знает подлинное значение этого слова и его подтекст... Но такова реальность. Фил. Люди, стоящие за «Дженис индастриз», хотят управлять страной, поскольку убеждены, что лучше во всем разбираются, чем средний избиратель, и могут внедрить свои идеи в систему. Таких, как они, сотни. Рано или поздно они сплотятся воедино и, вместо того чтобы быть частью системы, станут самой системой... Меня это не устраивает. Я, правда, не знаю точно, что бы меня устроило, но только не это. Мы всего в десяти шагах от создания нашего собственного полицейского государства, и я хочу, чтобы люди знали об этом.

Тривейн отошел от камина и направился обратно к кушетке. Смущенно улыбнувшись жене, он снова тяжело опустился подле нее.

— Неплохая речь, — мягко заметила Филис.

— Прости... Я не собирался произносить речи. Филис взяла мужа за руку.

— Только что произошло нечто ужасное, — сказала она.

— Что же?

— Я поставила этот пугающий титул перед твоим именем, и он подошел.

— На твоем месте я бы не спешил перестраивать Восточную гостиную... Может быть, моя первая речь в сенате не пройдет, и тогда придется упаковывать чемоданы.

Филис изумленно отдернула руку.

— Бог мой, так ты там был? Ну-ка расскажи мне. На случай, если придется заказывать новые рождественские открытки. Значит, сенат?

Глава 45

Джеймс Годдард, дав задний ход, съехал со склона и двинулся вдоль шоссе. Стояло ясное холодное утро. Свежий ветер, огибая холмы Пало-Альто, пронизывал до костей, вгонял в дрожь. Этот воскресный день словно был создан для принятия решений.

Свое решение Годдард уже принял. Через час-другой он покончит с этим.

Да, решение принято. Они хотели бы вздернуть его, но Годдард выбрал иной вариант. К черту все их обещания и гарантии, которые — он знал — будут ему предложены. Он не позволит им решать свои проблемы, повернув все обвинения против него, свалив на него всю ответственность, даже если в обмен на его тайный счет в швейцарском банке ляжет крупная сумма. Это было бы слишком просто.

Он чуть не совершил эту ошибку сам, без их помощи. Эта старая история с «Дженис индастриз» ослепила его до такой степени, что он уже перестал различать, где правда, а где махинации. Запутался в собственных цифрах. Но был и другой, лучший выход. Чужие цифры. Финансовые проекты, к которым он не имел отношения.

Итак, пятнадцатое декабря. Через сорок шесть дней, тридцать первого января, наступит конец финансового года, все заводы, отделы, ведомства и контрольные управления «Дженис индастриз» должны представить к этому дню годовые отчеты, которые потом попадают прямо к нему. Обычные отчеты с длинными приложениями в виде расходных и платежных ведомостей. Тысячи и тысячи цифр вводились в компьютерные банки, где происходили необходимые изменения и сглаживались несоответствия.

Затем новые данные сравнивались с контрольными по бюджету прошлого года.

Простая арифметика, просочившаяся в экономическую стратосферу миллионов.

Контрольная дискета. Контрольный план.

Контрольная дискета каждый год пересылалась в Сан-Франциско и хранилась в подвалах корпорации. Привозили ее обычно во второй неделе декабря на частном самолете из Чикаго, всегда в сопровождении президента одного из подразделений и вооруженной охраны.

Каждая отрасль промышленности должна была включать ассигнования на проекты. Но контрольная дискета «Дженис индастриз» здорово отличалась от контрольных данных других компаний: действия тех были всем известны, а данные «Дженис» включали в себя тысячи скрытых операций. Каждый декабрь приносил новые и новые сюрпризы, и видели их лишь несколько пар глаз. Доверенные лица расшифровывали основную часть программы по вооружению страны на ближайшие пять лет. Существовали такие деяния Пентагона, о которых не знали ни конгресс, ни президент. Но тем не менее они существовали.

Контрольная дискета заполнялась на базе данных за пять лет — каждый новый декабрь приносил новое пятилетие и постоянно увеличивающуюся информацию за предыдущие годы. Ничто никогда не уничтожалось, лишь добавлялись новые данные.

В обязанности Годдарда как финансового главы «Дженис индастриз» входило собирать и координировать огромный поток зарегистрированных — старых и новых — данных по отношению к постоянно меняющейся рыночной конъюнктуре, а также распределять финансирование по подразделениям. Он же распределял среди заводов подряды.

Джеймс Годдард хорошо знал, что только его способности, а никакой не компьютер, могли перевести эту огромную массу информации в цифры. Он разделял, вычленял, выдавал. Его глаза изучали бумаги, и он безошибочно, с кошачьей гибкостью, перемещал туда-сюда миллионы.

Второго такого, как он, не было. Он мастерски управлялся с цифрами. Числа были его друзьями, они не предавали его, напротив, ему подчинялись.

А люди предавали.

"Меморандум. М-ру Джеймсу Годдарду, през. Филиала Сан-Франциско.

Есть проблема, настоятельно требующая вашего внимания.

Л.Р.

Л.Р. Луис Риггс... Ветеран Вьетнама, нанятый «Дженис индастриз» год назад. Умный молодой человек, с быстрой реакцией, умеет принимать решения. Спокойный, но не бесчувственный. Преданный. Годдарду это абсолютно ясно. Во Вьетнаме был ранен.

В общем, настоящий американский герой, не из тех непристойных ослов — праздных, накурившихся наркотиков хиппи, в которых превратилась современная молодежь.

Лу Риггс сказал, что происходит нечто такое, о чем Годдарду следовало бы знать. Например, к нему обратился один из помощников Тривейна, предложив некую сумму за подтверждение информации, которая наносит ущерб «Дженис», а еще больше Годдарду как президенту филиала в Сан-Франциско. Естественно, Риггс отказался. Через несколько дней к нему явился некто, назвавший себя представителем министерства обороны, и стал угрожать — действительно угрожать! — что раскроет тайные отчеты компании, которые нанесут непоправимый вред репутации Годдарда. Но Риггс выдержал натиск. Если мистер Годдард помнит, Луис еще посылал ему записку с просьбой о встрече... Мистер Годдард не помнил: таких записок хоть пруд пруди. Тем не менее, когда Луис вычитал из газет, что тот самый военный оказался участником убийства в Коннектикуте, в усадьбе Тривейна, он понял, что немедленно должен повидаться с мистером Годдардом.

Годдард не совсем понимал, что происходит, но одно было ясно: зреет какой-то заговор, и заговор этот направлен против него лично. Возможно, он задуман Тривейном вместе с Пентагоном. Иначе зачем бы министерству обороны посылать с расспросами своего офицера? И почему именно этот офицер убил брата де Спаданте?

А почему убили Марио де Спаданте?

Похоже, что он пытался выбраться из собственной западни.

«Нужно повесить некоторых, чтобы другие, рангом выше, могли выжить».

Это слова де Спаданте. Однако сам он не дотягивал до тех, кто «рангом выше», хотя и был убежден в обратном.

Возможно, Пентагон счел его досадной помехой — видит Бог, де Спаданте был не из самых приятных парней.

Как бы то ни было, Джеймс Годдард, «счетовод», наконец-то пришел к определенному выводу. Настал момент действовать. Копаться в себе больше некогда. Единственное, что ему нужно, — это самая убийственная, самая разрушительная информация.

Еще требуется примерно одиннадцать тысяч карточек, три на семь дюймов каждая. Карточек со странными квадратными отверстиями по краям, которые не были бы сложены, пришпилены или покорежены. Он измерил несколько тысяч карточек и понял, что ему потребуются четыре портфеля. Эти портфели уже лежали в багажнике его автомобиля.

Следующий шаг — компьютер. Он слишком огромен, и чтобы справиться с ним, нужны двое. Эти двое, находящиеся в разных концах комнаты, должны одновременно ввести в компьютер разные коды. Для каждого оператора коды, из соображений секретности, ежедневно менялись и хранились в разных кабинетах: у президента и у контролера.

Годдарду не составит труда добыть второй код, действующий двадцать четыре часа, начиная с утра в воскресенье. Он войдет в кабинет контролера и невинно заявит, что, кажется, им по ошибке дали один и тот же код. Ни о чем не подозревая, контролер извлечет свой из сейфа, и они сравнят цифры. Тут же выяснится, что Годдард ошибся: коды разные. Но этого мгновения будет достаточно, чтобы запомнить нужные цифры.

Да, цифры всегда были его друзьями.

Могла возникнуть сложность и с самой машиной. Необходим еще один человек, который согласился бы провести часов шесть в компьютерном отделении. Человек, которому Годдард мог бы довериться, кто понял бы, что он действует в интересах «Дженис индастриз», а может, и всей страны.

Его удивило, что тот, на ком он остановил свой выбор, выдвинул встречные требования — деньги. Или, в крайнем случае, продвижение по службе. Годдард обещал надбавку — двадцать тысяч долларов в год.

Обещание значения не имело. Важно было решить сегодняшнюю проблему.

Он подъехал к воротам. Охранник, узнав сначала автомобиль, а уж потом водителя, взял под козырек.

— Доброе утро, мистер Годдард. Вкалываете даже в выходные, не так ли?

Годдарду не понравилась его фамильярность, но времени для выговора не было.

— Да, много работы... Кстати, я попросил зайти ко мне сегодня утром мистера Риггса. Можете не оформлять ему спецпропуск. Пусть просто свяжется со мной.

— Мистер Риггс, сэр?

— Вы должны его знать. Он был ранен, защищая нашу страну и нас с вами.

— Да, сэр, конечно. Мистер Риггс, сэр. — И охранник записал имя на специальной табличке.

— Он приедет на небольшом спортивном автомобиле, — добавил Годдард как бы невзначай. — Пропустите его, и все. Вы узнаете его по инициалам — Л.Р. — на передней панели.

Глава 46

Сэм Викарсон опустился на удобную, обитую бархатом софу и с удивлением обнаружил, что колени вдруг оказались на уровне плеч. Эндрю Тривейн, сидя за столиком, потягивал кофе из изящной чашечки с надписью «Уолдорф-Тауэрз», Нью-Йорк". Он внимательно изучал что-то в толстом, красной кожи блокноте.

— О Господи! — сказал Викарсон.

— Что такое?

— Неудивительно, что в этом кабинете проводится столько совещаний. Уж если ты опустился в кресло, тебе уже не подняться. Остается одно — беседовать.

Тривейн улыбнулся и вернулся к чтению. Сэм вытянул ноги, чтобы не сидеть в такой расслабленной позе. Затем, с видимым усилием, встал и принялся расхаживать по комнате, рассматривая узоры на затянутых велюром стенах. Он подошел к окну и посмотрел вниз. Там на расстоянии тридцати пяти этажей раскинулись Парк-авеню и Пятидесятая улица. Тривейн, сделав несколько пометок, закрыл блокнот и взглянул на часы.

— Приглашенные опаздывают уже на пять минут. Интересно, это что, считается хорошим тоном в политических кругах? — спросил Эндрю.

— По мне, так лучше бы они вообще не показывались, — заметил Сэм, не отвечая на вопрос. — Они превзошли даже меня. О Господи! Йан Гамильтон написал книгу!

— Не каждую книгу я бы стал покупать.

— Так вам и не нужно: вы же не торгуете юридическими услугами, мистер Тривейн! А этот парень торгует. К тому же он в королевской свите и давным-давно забыл об общепринятых манерах. Да и раньше, видимо, не слишком их знал.

— Точно. Ты прочел отчет?

— Зачем? Что нового сказало это дитя? Что его старикан делает свои дела, поскольку считает, что лучше его никто этого сделать не сможет?

Снизу, из фойе гостиницы, донесся звонок. Викарсон непроизвольно пригладил взъерошенные волосы и застегнул пиджак.

— Подойду к двери. Может, примут меня за портье. Было бы великолепно!

Первые десять минут встречи походили на старинный танец. Беседовали и двигались медленно, грациозно, уверенно; полные достоинства — фундаментального и древнего. «Сэм действует очень неплохо», — подумал Тривейн, наблюдая, как молодой юрист отражает наскоки Арона Грина, с трудом сдерживающего раздражение. Старика разозлило присутствие Викарсона, а вот Гамильтон едва ли его заметил: для него сейчас было время титанов, а подчиненные пусть знают свое место!

— Вы, конечно, понимаете, Тривейн, что когда ваши друзья из Национального комитета сделали выбор, он нас глубоко разочаровал, — сказал Йан Гамильтон.

— Я бы даже сказал, шокировал, — поправил его Грин своим глубоким голосом.

— Что ж, — заметил Тривейн спокойно, — мне бы хотелось обсудить с вами вашу реакцию. Правда, они мне вовсе не друзья, но не об этом речь... Честно говоря, я даже подумал, не ваши ли это друзья?

Гамильтон улыбнулся. Ангелоподобный юрист закинул ногу на ногу и сложил руки, откидываясь на кушетку, — сама элегантность. Арон Грин занял место рядом с Тривейном в высоком, с прямой спинкой кресле. Викарсон пристроился чуть поодаль от могущественного треугольника, ближе к Тривейну, стараясь не закрывать собой Гамильтона. «Даже кресла расставлены, как в оркестре, — подумал Тривейн. — Это все Сэм: заранее представил, как и где посадить каждого». Да, Сэм куда мудрее, чем он думал.

— Если вы считаете, что вы и есть наш выбор, — мило улыбнулся Гамильтон, — то боюсь, вынужден буду вывести вас из подобного заблуждения.

— Как?

— Очень просто. Мы одобряем президента. Внимательное изучение... э-э... нашего общего вклада, как финансового, так и иного рода, подтверждает это.

— Значит, я в любом случае не получу вашей поддержки?

— Думаю, что нет, если быть откровенным, — кивнул Гамильтон.

Эндрю внезапно встал с кресла и возвратил собеседнику его любезную улыбку.

— Значит, джентльмены, я совершил ошибку. Примите мои извинения. Я зря потратил ваше время.

Резкость Тривейна изумила всех, включая Сэма Викарсона. Первым пришел в себя Гамильтон.

— Прекратите, Тривейн, сейчас не до игр. Да и вы, помнится, очень их не любили... Обстоятельства потребовали нашей встречи. Так что, пожалуйста, сядьте.

Эндрю сел.

— Какие обстоятельства?

В разговор включился Арон Грин:

— Президент не намерен баллотироваться на второй срок.

— Но он может и передумать, — возразил Тривейн.

— Не может, — заверил его Гамильтон. — Он серьезно болен, но это — строго конфиденциально. На мгновение Эндрю замер.

— Не знал... Я думал, это его личное решение.

— Что может быть более личным? — спросил Грин.

— Вы знаете, что я имею в виду... Ужасно...

— Итак, мы встретились, — Грин решительно завершил разговор о здоровье президента, — по велению обстоятельств.

Тривейн все еще думал о том, что человек в Белом доме серьезно болен, когда в разговор вступил Гамильтон.

— Как я уже сказал, мы были весьма разочарованы. Не то чтобы в вашей кандидатуре нет никаких достоинств — ничего подобного! Но, откровенно говоря, принимая во внимание все данные, мы на стороне партии президента.

— Non seguitur![4] А почему вообще моя кандидатура должна была вас так обеспокоить? И в оппозиции есть неплохие люди.

— Есть люди президента, — прервал его Грин.

— Не совсем вас понимаю...

— Президент, — Гамильтон помолчал, тщательно подбирая слова, — как всякий, сделавший работу лишь наполовину — работу, судить о которой истории, — страшно озабочен тем, чтобы его дело было продолжено. И он постарается воздействовать на выбор преемника: выберет одного-двух человек, готовых подчиниться его диктату. Это может быть вице-президент или губернатор Нью-Йорка, но мы не можем поддержать ни того, ни другого. Убеждения преемника роли не играют — только воля президента. Сами они не смогут выиграть и не выиграют.

— Это урок, который следует запомнить, — заметил Грин, по-прежнему очень прямо сидя в кресле. Руки его покоились на подлокотниках. — В шестьдесят восьмом году Хэмфри проиграл Никсону не потому, что был менее значителен, или у него было меньше денег, или еще почему-то. Он проиграл потому, что сказал по телевидению после его выдвижения кандидатом всего три слова: «Спасибо, господин президент». Эти три слова невозможно уже было вытравить.

В комнате воцарилось молчание. Тривейн вынул из кармана сигареты и закурил:

— Поэтому вы решили, что президент сделает все, чтобы его партия потерпела поражение?

— Именно так, — подтвердил Гамильтон. — И тут-то перед нами возникает дилемма. Тщеславие одного человека. Оппозиции остается только ставить на привлекательного кандидата, подчеркивая сильные черты его характера. Его независимость, если хотите, об остальном позаботится общественное мнение. У избирателей хороший нюх на марионеток.

— Так вы считаете, что у меня есть шанс?

— К сожалению, — подтвердил Грин. — У вас не слишком много соперников. Кто там еще? В сенате, в партии одни старики, из которых песок сыплется, ну, может, еще это громкоголосое отродье в грязных штанах. Правда, кое-какой шанс есть у Нэппа, но он так несносен, что скорее всего не пройдет. Белый дом наполнен ничтожествами. Вам могла бы составить конкуренцию горстка крупных губернаторов, но у них масса проблем с их собственными делами... Да-а, мистер Тривейн — господин заместитель госсекретаря, господин миллионер, президент фонда, председатель подкомитета. У вас масса преимуществ... Вы можете потерпеть крах на каком-то этапе, но вас вытянут снова, и вы выиграете в сравнении... Эти ребята из Национального комитета знали, что делают, когда вытащили на поверхность ваше имя. Проигравших они не любят.

— Мы тоже, — подвел итог Гамильтон. — Но независимо от того, кого мы любим, вы, Тривейн, — политическая реальность.

Тривейн снова встал, нарушая заботливо продуманную структуру треугольника. Он подошел к столику, взял свой блокнот в красном кожаном переплете и вернулся на место, остановившись рядом со своим креслом.

— Ваша оценка не совсем точна, джентльмены, но для начала ее достаточно... Вот доклад подкомитета. Через пять дней он будет представлен в Комиссию по обороне, президенту и специальным комиссиям конгресса. Доклад сокращен до шестисот пятидесяти страниц, плюс четыре тома документов. Более трехсот страниц посвящены «Дженис индастриз». Ей же — два тома документов... Дальше. Я понимаю ваше «глубокое разочарование» по поводу моей кандидатуры. Вы мне не нравитесь, мне не нравится то, что вы сделали, и я намерен вывести вас из игры. Просто? Capisce, как сказал бы один из ваших почивших коллег.

— Он не был с нами, — сердито прервал Тривейна Арон Грин.

— Вы его терпели, а это почти одно и то же.

— К чему вы клоните? По-моему, мы можем пойти на компромисс, — сказал Гамильтон.

— Возможно... Но это не тот компромисс, на который вы рассчитываете. Вам не удастся выйти из игры чистенькими. Ну, разве что вас устроит ситуация, при которой вы проведете остаток жизни вне поля боя, а может быть, и вне страны.

— Что-о? — Благодушие Гамильтона сменила ярость.

— Забавный вы человек, господин председатель, — добавил Грин.

— Не совсем, хотя слово выбрано довольно точно. Правда, может быть, использовано оно не по назначению. — Тривейн вернулся к покрытому льняной скатертью столу и беззаботно швырнул на него блокнот.

Первым заговорил Гамильтон. Голос его звучал жестко:

— Давайте говорить по делу, Тривейн. Ваш доклад губителен, не отрицаем. Однако не стоит отрицать и того, что он набит рассуждениями, предположениями, неубедительными догадками. Неужели вы хотя бы на секунду подумали, что мы к нему не подготовились?

— Напротив, в этом ни секунды не сомневался.

— Вы понимаете, конечно, что все ваши обвинения мы будем страстно отрицать. Потянутся месяцы, годы, может быть, десятилетия судебных разбирательств...

— Вполне возможно.

— Тогда зачем нам реагировать на вашу угрозу? Готовы ли вы к контрнаступлению с нашей стороны? Готовы ли провести годы, защищаясь и оправдываясь в судах?

— Конечно, нет.

— Тогда все мы в тупике. Но можем и договориться друг с другом. В конце концов, цели у нас общие — благосостояние Соединенных Штатов.

— Но понимаем мы под этим абсолютно разные вещи.

— Не может быть! — сказал Грин.

— Именно поэтому мы и отличаемся друг от друга. Вы не считаетесь ни с какими другими мнениями, кроме собственных.

Гамильтон пожал плечами, картинно возвел вверх руки, как бы признавая свое поражение.

— Мы готовы обсудить с вами наши различия...

— А я нет, — резко произнес Энди и встал. — С меня достаточно ваших определений, вашей эрзац-логики, ваших утомительных рассуждений, которые дают вам право реализовывать только свои цели. Нет у вас такого права! Вы пользуетесь им незаконно, вы его выкрали. И я намерен во всеуслышание заявить о том, что вы воры!

— Кто станет вас слушать? — сорвался в крик Грин. — Кто станет слушать человека, выскочившего на поверхность, чтобы мстить через двадцать лет!

— Что вы сказали?

— Двадцать лет назад «Дженис индастриз» отвергла и разорила вас! — Грин яростно тряс указательным пальцем перед лицом Тривейна. — И все эти двадцать лет вы только жалобно скулили! У нас есть доказательства!

— Вы мне отвратительны! — крикнул в ответ Тривейн. — Вы ничуть не лучше того человека, от которого только что отреклись. Но не обманывайте себя: и вы, и все ваши де спаданте сделаны из одного материала. «У нас есть доказательства!» О Господи! Сколько вы отдали ваших грязных денег этим слепым газетчикам?

— Ваша аналогия некорректна, Тривейн, — заметил Гамильтон, бросая укоризненный взгляд на Грина. — Арон слишком легко расстраивается.

— Еще как корректна, — возразил Тривейн, впившись руками в подлокотники кресла. — Вы просто старомодные интриганы, ведущие бесчестную игру в монополию. Что-то покупаете здесь, что-то там — подкупая, обещая и шантажируя. Вы собираете тысячи досье на людей, вы накидываетесь на них, как свихнувшиеся гномы! Один доказывает, что его идеи велики, как монументы, — как он там говорил? — храмы, соборы! О Господи! Какое самомнение! Другой... О да. Никаких льгот в предоставлении права голоса! Оно будет только у тех, кто действительно его достоин! Это не просто старомодно, это еще и недальновидно.

— Неправда! Никогда я этого не говорил! — Гамильтон резко вскочил, не в силах скрыть испуг.

— Отрицайте на здоровье! Вы прекрасно знаете, что я прав. В субботу я был в Хартфорде, Гамильтон, подписывал всякие там бумаги. По некоторым соображениям — может быть, не совсем четким, но достаточно основательным, — мне пришлось пригласить другого юриста. Мистер Викарсон, присутствующий здесь, уверил меня, что все в порядке. Пятнадцатого января губернатором штата Коннектикут было сделано соответствующее заявление. Теперь я — член сената Соединенных Штатов Америки.

— Что-о? — казалось, Арону Грину влепили пощечину.

— Именно так, мистер Грин. И я намерен использовать все права и возможности, предоставленные сенату, использовать всю его власть, чтобы обрушиться на вас. Избавиться от вас! Я намерен довести до всей страны известные мне факты. И я буду делать это вновь и вновь. Каждый день, на каждом заседании, на каждой сессии-Я не остановлюсь, обещаю вам. Если потребуется — это мое четкое и глубочайшее убеждение, — я начну свой собственный марафон, решусь на любой шаг. Начну с самого начала и прочту весь доклад. Каждое слово. Все шестьсот страниц. Этого вам не пережить. Вам и «Дженис индастриз».

— От Аушвица до Бабьего Яра, понятно... Свиньи, подобные вам, всегда найдут свою кучу навоза. — Арон Грин произнес эти слова, не спуская мрачного взгляда с Эндрю и почти задыхаясь от ярости — личной ярости, ненависти к Тривейну.

— Да, и решение, разъяснение будет не таким, как вы бы хотели. Ваше разъяснение ведет прямым ходом в лагеря. К пыткам. Неужели вы этого не видите?

— Я вижу только силу! Сила — вот что сдерживает!

— Ради Бога, Грин! Но пусть это будет коллективная сила. Ответственная сила, демократическая и открытая, а не та, которой тайно управляет горстка избранных.

— Вы снова выступаете, как школьник! Что значит «разделенная», «открытая»? Это слова, пустые слова! Они порождают хаос и слабость! Посмотрите в ваш доклад!

— Уже смотрел. Он тяжелый и длинный. Он полон ошибок, несовершенен, распадается на части. Но, черт побери, все-таки лучше он, чем то, что предлагаете вы! И уж если мы вступаем в такое время, когда система перестает работать, то об этом следует знать. Только тогда мы сможем что-то изменить. Но — открыто, имея выбор, а не по указке. И уж в любом случае, не по вашей указке.

— Хорошо, Тривейн. — Йан Гамильтон встал и отошел в сторону, разрушив треугольник. — Вы сколотили крепкое дело. Что вы можете предложить нам?

— Откажитесь. Отойдите в сторону, все равно куда — в Швейцарию, к Средиземноморью, на Шотландские горы или равнины Британии, безразлично. Просто убирайтесь вон из страны и не показывайтесь здесь, не лезьте в наши дела.

— Но у нас есть финансовые обязательства, — возразил Гамильтон спокойно.

— Передайте их кому-нибудь. Главное — порвите все связи с «Дженис».

— Но это невозможно! Бессмысленно! — Арон Грин взглянул на Гамильтона.

— Полегче, мой друг... Если мы сделаем то, что вы предлагаете, какие гарантии вы нам дадите?

Тривейн подошел к столику и показал на красной кожи блокнот:

— Вот доклад как он есть.

— Вы это нам уже говорили, — прервал его Гамильтон.

— Но у нас есть еще другой, альтернативный вариант. В нем значительно меньше места уделено «Дженис индастриз»...

— И что же? — Нетерпение Арона Грина было почти неприличным. — Школьник тоже не совсем невинен, а? Он вовсе и не собирался переделывать мир? Так... пустые слова...

Прежде чем ответить, Тривейн выждал несколько секунд.

— Пока мне это не по силам. Но если я возьмусь, вам придется благодарить за все майора Боннера. Или свою готовность подчиняться... Боннер сделал однажды наблюдение, которое поставило меня в тупик. Возможно, оно не ново, но он придал идее четкость. Он сказал, что я действую разрушающе, не предлагая конструктивных решений. Только разрушение, не разбираясь, что хорошо, а что плохо... Что ж, попробуем спасти хорошее...

— Нам нужна точность, — сказал Гамильтон.

— Хорошо... Вы устраняетесь, уезжаете из страны, а я принимаюсь за изучение альтернативного доклада и начинаю постепенную, неспешную чистку «Дженис индастриз». Никаких криков о заговоре, хотя он есть, никаких требований расправиться с вами, хотя следовало бы! В общем, никаких крушений и разрушений. Я уверен, что главная задача — это во всем разобраться и противостоять финансовому феодализму. Не будем больше беспокоиться по поводу исходных моментов, поскольку они будут устранены. Вы будете устранены.

— Слишком грубо, Тривейн.

— Вы пришли сюда, чтобы совершить сделку, Гамильтон. Вот я и предлагаю вам сделку. Вы — реалист в политике, а я — политическая реальность, так, кажется, вы выразились? Решайте. Лучшего предложения не дождетесь.

— Вы нам не ровня, школьник, — выдавил из себя Арон Грин. Но интонация не соответствовала жесткости его заявления.

— Конечно, нет. Не спорю. Да дело и не во мне. Я — только инструмент. Но благодаря мне миллионы людей узнают о том, что вы такое. И не в пример вам, я убежден, что будут сделаны соответствующие выводы.

Танец закончился. Музыка смолкла. Величавые реликты проследовали из зала современного суда со всем возможным в данной ситуации достоинством.

— Как вы думаете, это сработает? — спросил Викарсон.

— Не знаю, — ответил Тривейн. — Но не воспользоваться данным им шансом они не смогут.

— Вы действительно верите, что они устранятся?

— Увидим.

Глава 47

— Извините, но полагаю, что мое письмо проливает свет на ту роль, которую в этом деле играют военные. Уверен, что майор Боннер будет весьма признателен вам за то, что вы нашли для него адвоката. По-моему, есть все основания надеяться на оправдание.

— И все же вы настаиваете на своем требовании? Хотите, чтобы Боннер был уволен из армии?

— У нас нет выбора, мистер Тривейн. Боннер слишком часто превышает свои полномочия. Он знает это. Нет оправданий неподчинению, нарушению воинского приказа. Без строгой дисциплины, без подчинения не было бы и армии, сэр.

— В любом случае, я, конечно, буду настаивать на защите. На присутствии моих адвокатов.

— Вы только зря тратите деньги. Он обвиняется не в убийстве, не в вооруженном нападении и даже не в преступных намерениях. Нет. Речь идет о лжи: он обманул старшего по чину, сознательно исказил приказ, чтобы получить доступ к правительственной собственности. А именно, воспользовался реактивным истребителем! Более того, отказался проинформировать старших по чину о своих намерениях. Мы просто не можем допустить подобных отношений в армии! А Боннер вообще склонен к таким штучкам! Никаких объяснений и оправданий тут быть не может!

— Благодарю вас, генерал. — Эндрю повесил трубку и встал с кресла. Подойдя к двери, которую плотно закрыл прежде, чем позвонить Куперу, распахнул ее и обратился к секретарше; — Кто-то хотел поговорить со мной, Мардж? Что-то срочное?

— Звонили из правительственного издательства, мистер Тривейн. Я не знала, что ответить. Они хотели знать, когда вы сможете прислать доклад подкомитета? У них обязательства перед конгрессменами, но они не хотели бы вас подводить. Я начала было объяснять, что работа подошла к концу и мы отправили доклад около полудня, но потом решила, что, может быть, не стоит говорить об этом по телефону.

— Держу пари, что они действительно не хотели нас разочаровывать, — засмеялся Тривейн. — О Господи! Глаза, повсюду глаза, не так ли, Мардж? Перезвоните им и скажите, что мы не знали об их озабоченности нашими делами. Мы спасли деньги налогоплательщиков и сделали все сами: все пять копий уже готовы. Но прежде закажите для меня машину. Нужно срочно повидать Боннера в Арлингтоне.

По дороге от «Потомак-Тауэрз» до штаба армии в Арлингтоне Энди старался понять бригадного генерала Лестера Купера и легион его возмущенных подданных. Письмо Купера — ответ на запрос Тривейна о Бонне-ре — было составлено в сугубо армейской манере: раздел такой-то, статья такая-то. Очень удобно для демонстрации силы и авторитета в условиях ограниченной ответственности.

«Дерьмо», как выразился бы Боннер (кстати, слишком уж он часто и не на пользу себе так выражается).

Трибунал, которым грозили Боннеру, свидетельствовал вовсе не о том, что у военных вызывало отвращение и возмущение поведение Боннера. Нет. И отвращение и возмущение вызвал сам Боннер! Если бы речь действительно шла о принципах военной субординации, против него были бы выдвинуты совершенно другие обвинения. Однако выбрали меньшее. Неподчинение. Недонесение информации или уклонение от информации о собственных намерениях. По этим обвинениям предусмотрено не столь уж суровое наказание. Не поддых, а по затылку, если можно так выразиться. Однако обвиняемому не остается ничего другого, как подать в отставку. Военной карьеры для него больше не существует.

Он просто не сможет выиграть, потому что сражения не будет. Только приговор.

Но почему. Господи? Если и есть человек, созданный для армии, так это Пол Боннер. И если существует в мире армия, для которой создан такой человек, так это деморализованная армия Соединенных Штатов. Вместо того чтобы устраивать над ним судилище, Куперу и иже с ним следовало бы землю рыть, чтобы вытащить и оправдать Боннера.

Землю рыть... Что там говорил Арон Грин по сему поводу? Что-то о нежелательной тактике, ибо неизвестно, на что наткнешься и как это против тебя обернется. А уж обернется точно, и безо всякого предупреждения. И все же, чего так боятся вояки?

Может быть, поддерживая Боннера, признавая его действия допустимыми и соответствующими требованиям военной ситуации, они подставляют себя? Свидетельствуют о собственной уязвимости?

Может быть, и Лестер Купер, и его облаченный в зеленые мундиры суд боятся неожиданной атаки?

Но со стороны кого? Любопытствующей публики? Это было бы понятно. Тогда бы Боннер был признан соучастником.

Или они боятся самого соучастника? Боятся Пола Боннера? Дискредитируя его, они тем самым как бы убирают его с поля боя, не давая возможности ничего у него выяснить?

Его как бы нет. Испарился...

Такси остановилось у ворот. Расплатившись, Тривейн направился к массивному входу с распластавшимся над двойными дверями золотым орлом и надписью: «Через этот вход прошли лучшие люди, закаленные в боях».

Внизу, под надписью, Эндрю заметил дату сооружения здания: апрель 1944.

История. Другая эра. Целая жизнь прошла с тех пор, когда подобные надписи были естественны и необходимы.

Время надменных рыцарей. Теперь таких нет: сегодня они показались бы глуповатыми. «И это тоже несправедливо», — подумал Тривейн.

Охранник у камеры Боннера признал Тривейна и открыл ему дверь. Боннер сидел за стальным столиком и что-то писал на бланке со штампом военной канцелярии. На звук отворившейся двери он повернулся и взглянул на Тривейна, однако ни встать, ни протянуть вошедшему руку не спешил.

— Сейчас закончу параграф и — к вашим услугам. — Майор вернулся к своему занятию. — По-моему, меня тут считают полным идиотом. Адвокаты, которых вы наняли, заставляют меня записывать все, что я могу вспомнить. Говорят, когда перед глазами запись, мысли работают лучше — или что-то в таком духе.

— Что ж, в их словах есть смысл. Когда события связно изложены, я хочу сказать. Нет-нет, продолжайте, не спешите. — Тривейн опустился на единственный стул и стал молча наблюдать за майором. Наконец Боннер отложил карандаш в сторону и, размяв плечи от долгого сидения, повернулся к «шпаку». В его взгляде сквозило явное пренебрежение человека военного к гражданским лицам.

— Я настаиваю на том, чтобы возместить расходы на адвокатов, — сказал Боннер.

— Нет необходимости. Это самое малое, что я мог для вас сделать.

— А я не хочу. Я попросил, чтобы все счета адресовали мне лично, но они говорят, это невозможно. Так что верну деньги сам... По правде говоря, меня вполне бы устроили военные юристы, но, думаю, у вас были свои причины.

— Просто дополнительная страховка.

— Для кого? — Боннер уставился на Тривейна.

— Для вас, Пол.

— Ну, ясно. Можно было бы и не спрашивать... А чего, собственно, вы хотите?

— Может, мне лучше выйти и опять войти? — грубовато спросил Эндрю. — Что с вами? Мы же на одной стороне, Пол!

— Да неужели, господин президент?

Слова пронзили Тривейна, как удар хлыста по лицу. Он пристально смотрел в глаза Боннеру, не произнося ни слова. Несколько секунд оба молчали.

— Я думаю, вам лучше объясниться.

И Боннер стал объяснять. Тривейн изумленно слушал, ни проронив ни слова, пока майор излагал ему короткую, но совершенно необычную беседу, состоявшуюся у него с бригадным генералом Лестером Купером, уходящим в отставку.

— Так что больше никому не придется рассказывать эти тщательно продуманные истории. Никому эти сложные объяснения не нужны...

Ни говоря ни слова, Тривейн встал и отошел к окошку, Во дворе морщинистый полковник что-то объяснял взводу молодых лейтенантов. Кое-кто, слушая, переминался с ноги на ногу, другие согревали дыханием руки, спасаясь от декабрьского арлингтонского холода. Полковник в рубашке с открытым воротом, казалось, не обращал на климат никакого внимания.

— А как насчет правды? Вас интересует правда, майор?

— Да уж поверьте лучше мне, политик. Это же очевидно, черт побери!

— И какова ваша версия? — Тривейн отвернулся от окна.

— Купер сказал, что я больше не нужен армии. На самом же деле я не нужен вам... Я — камень на шее будущего президента.

— Смешно!

— Да бросьте вы! Вы действительно поработали со следствием. Теперь я оправдан, чего и следовало ожидать, а вы чисты. Но это следствие полностью контролировалось. Ничего постороннего, лишь относящиеся к делу факты, мадам. Даже военный юрист подтвердил это. Только субботний вечер в Коннектикуте. Никаких Сан-Франциско, никаких Хьюстонов, никаких Сиэтлов. Никаких «Дженис индастриз»! Затем эти мерзавцы преспокойно меня вышвыривают, жизнь продолжается, и никто ни о чем больше не заботится. И что самое отвратительное, ни одному из вас не хватает смелости сказать правду!

— Но я сомневаюсь, что это правда.

— О черт! Да просто все тщательно скрывается! Упаковывается, чтобы выглядело благопристойно. Когда ты продаешься, парень, то по хорошей цене. Второй сорт не берешь!

— Ты заблуждаешься, Пол.

— Дерьмо все это! Скажешь, что ты не на тотализаторе? Я даже слышал, что собираешься получить место в сенате. Удобно, черт побери, правда?

— Клянусь, я не знаю, откуда у Купера эта информация.

— Так это правда?

Тривейн повернулся спиной к Боннеру и вновь посмотрел в окно.

— Ну... Как взглянуть...

— Замечательно! «Как взглянуть!» И что дальше? Поднимаешь сигнальный флажок и смотришь, принят ли сигнал в Уэстпорте? Послушай, Энди, я скажу тебе то же, что сказал Куперу. Эта новая идея — твое внезапное переключение на первую команду — нравится мне так же мало, как и то, что я узнал за последние несколько месяцев. Скажем так, я достаточно прямой и честный человек, чтобы обсуждать военное министерство и его методы работы. Хотя, на мой взгляд, они дерьмовые... С другой стороны, я был бы первым лицемером, если на старости лет заделался моралистом. Всю жизнь я был убежден, что военные цели имеют особое оправдание. Пусть штатские беспокоятся о морали — для меня эта область всегда была покрыта густым туманом... Ну что ж, это план большой игры, не правда ли? Только я в такие игры не играю. Желаю удачи!

Взвод военных под окном получил команду разойтись. Полковник ц рубашке с открытым воротом закурил сигарету. Лекция закончилась.

Тривейн чувствовал страшную усталость. Все было не так, как казалось ему. Он повернулся к Боннеру, оскорбленно-небрежно сидящему в кресле.

— Что ты имеешь в виду под «планом игры»?

— С каждой минутой ты выглядишь все забавнее! Хочешь лишить меня последнего шанса?

— Прекрати кривляние! Говори по-человечески, майор!

— Иди ты... Мистер президент! Они получили тебя, и больше им никто не нужен. Независимый, кристально чистый мистер Сама Честность! Ничего лучшего и не придумаешь! Разве что назвать Джона баптистом, которого поддерживает молодой Том Пейн. Теперь Пентагону не о чем беспокоиться.

— А тебе не приходило в голову, что игра только начинается?

Боннер выпрямился в своем кресле и спокойно, с какой-то сумасшедшей искренностью рассмеялся.

— Вы самый забавный негр на этой плантации, маса. Но не нужно рассказывать мне все эти сказочки. Я не стану вмешиваться, не стану мешать. Я им теперь чужой.

— Я задал тебе вопрос, Пол. И жду ответа. Ты утверждаешь, что меня купили, а я отрицаю. Почему ты так решил, Пол?

— Потому что слишком хорошо знаю этих молодчиков с золотыми нашивками. Они позаботятся о вашем назначении, не сомневайтесь. Но они никогда ничего такого не делают, не получив железных гарантий.

Глава 48

Тривейн попросил таксиста высадить его примерно за милю до «Потомак-Тауэрз». Самое время пройтись, подумать, проанализировать. Постараться найти логику в безумии.

Его мысли прервал рев автомобильных гудков: бежевый седан создал пробку, забыв, как видно, куда собрался ехать. Раздражающая какофония автомобильных гудков как нельзя лучше отражала душевное состояние Тривейна.

Неужели он действительно так наивен, так невинен и неопытен, что им могут манипулировать, делая за его спиной свои делишки? А его сражения с Ароном Грином и Йаном Гамильтоном всего лишь фальшивка?

Нет, не может быть. Это не так.

И Гамильтон, и Грин явно испуганы... Они дали знать «Дженис», а те — Пентагону.

Если А равно В, а В равно С, то значит, А равно С... Если он как президент сможет контролировать Йана Гамильтона и Арона Грина, заставит их подчиниться своим требованиям, значит, oil сможет контролировать Пентагон. А суть контроля сведется к тому, что он сумеет расчленить «Дженис», разбить этот монолит...

Он ничего не скрывал. Он заявил прямо, что такова его цель.

Но если верить Боннеру, — а почему бы и нет, не он же задумал весь этот сценарий? — это Лестер Купер и его коллеги бросили все силы Пентагона в поддержку его возможной кандидатуры.

И если их намерения сформированы в мозговом центре «Дженис индастриз», то этой мощной поддержкой кто-то руководит. Кто? Йан Гамильтон и Арон Грин.

А равно В...

Но почему, зачем? Для чего бригадному генералу Лестеру Куперу с его легионом наблюдать, как хоронят их собственную мощь? Или их вынудили? Опять-таки, зачем?

А равно С...

Одно дело для Гамильтона и Грина исчезнуть — у них просто нет иного выхода, — и совершенно другое — потребовать от Пентагона поддержать кандидата, который, скорее всего, их же и уничтожит.

Странно, что они выбрали второе.

Если только этот приказ о поддержке не был отдан до конфронтации с ними. Отдан и приведен в действие до того, как угрозы Тривейна положили конец изысканному танцу в «Уолдорф-Тауэрз».

В таком случае Эндрю вовсе не то, что сам о себе думает. Вовсе не та мощная альтернатива, которая могла бы привлечь на свою сторону разумных политиков, заглянувших в магический кристалл и решивших, что Тривейн им подходит.

Значит, он кандидат от «Дженис индастриз», выбранный лично Гамильтоном и Грином? И вся их болтовня о горьком разочаровании — просто блеф.

О Господи, какая ирония судьбы! Какая ловкость!

И вывод ясен — он не самая пугающая часть этой шарады.

Значение имеет совсем не то, какая букашка займет пост президента. Важно другое — кто бы его ни занял, он не должен поднять волну, сквозь которую не пройдет непотопляемый корабль «Дженис».

Это он обеспечит. Для этого его и выберут.

Четыре часа назад он представил чрезвычайный доклад. И то, что жизненно важные, обличающие свидетельства пока скрываются, делает его еще более значимым.

О Господи! Что он наделал!

Впереди замаячили очертания «Потомак-Тауэрз». Он пошел быстрее, затем еще быстрее. Оглянулся в поисках такси, но улица была пустынна. Сейчас Тривейну хотелось как можно скорее оказаться в своем кабинете. Ему хотелось узнать правду. Он должен был ее узнать!

И к этому был только один путь. Бригадный генерал Лестер Купер.

* * *

Сэм Викарсон беспокойно мерил шагами коридор перед кабинетом Тривейна, когда тот вышел из лифта.

— Ну наконец-то, Господи! Как я рад вас видеть! Я звонил в Арлингтон и оставил еще дюжину записок в разных местах.

— Что-то произошло?

— Лучше войдем, чтобы вы слушали меня сидя.

— О Боже! Филис?

— Нет, сэр, простите меня... Извините, если вы... Нет, это не миссис Тривейн.

— Тогда войдем.

Закрыв дверь, Викарсон подождал, пока Тривейн разденется, потом начал рассказывать. Говорил он медленно, как бы стараясь подобрать и вспомнить все слова и формулировки и точно повторить их.

— Сорок пять минут назад позвонили из Белого дома — глава президентской команды. Утром случилось нечто серьезное — в прессу сообщения пока не поступало, по крайней мере, полчаса назад его еще не было... Но президент решил, что вам следует знать. Он сообщил, что пока еще исполняет обязанности президента и к нему поступили все копии доклада подкомитета.

— Что-о?

— Он перехватил их во всех четырех пунктах назначения — в Комиссии по делам обороны, у генерального прокурора, в кабинетах председателей в сенате и палате представителей, а также в Комиссии по военным ассигнованиям. Со всеми переговорил лично, и они согласились с его аргументами.

— Так что же произошло?

— Роберт Уэбстер, помните, из Белого дома?

— Конечно, помню.

— Сегодня утром его убили. Застрелен в своем номере в гостинице «Акрон»... Горничная как раз шла убирать номер и видела двоих мужчин, выбежавших из комнаты прямо перед ее носом. В общем, там быстро пришли в себя и позвонили в Белый дом. Ведь Уэбстер был свой человек, он столько сделал для города! Белый дом сразу взялся за дело. Попросили газеты и агентства пока ничего не сообщать...

— Почему?

— Из-за описания преступников. Оно совпадает с внешностью тех двоих, за которыми ведется наблюдение. Спецслужба держала под наблюдением и Уэбстера и заметила, что те двое тоже следят за ним.

— Не понимаю вас, Сэм.

— Это были парни из банды де Спаданте... Как я уже сказал, служба безопасности взялась тотчас за работу. Вы знаете, что любой разговор по каждому из телефонов Белого дома, включая кухню, автоматически переписывается на магнитофон. Потом разговор проверяется и либо сбрасывается, либо поступает на хранение, и так каждые полгода.

— Меня это не удивляет.

— А Уэбстера бы удивило. В «1600» мне сказали, что далеко не все об этом знают, но нам они вынуждены были признаться.

— К чему вы ведете? Почему конфисковали доклад? — Бобби Уэбстер по уши замазан с этим де Спаданте. Он оказался платным информатором. Это он убрал тогда охрану в Дариене. В одном из разговоров с Уэбстером вы просили у него информацию о де Спаданте.

— Да, когда мы были в Сан-Франциско. Кстати, Уэбстер так ничего мне и не дал.

— И тем не менее президент считает, что его убили, заподозрив в сотрудничестве с вами. Решили, что сдрейфил и выдал вам факты, из-за которых убили де Спаданте... Предполагают, что парни загнали Уэбстера в угол, требуя, чтобы он рассказал им, какие факты изложены в вашем докладе, а когда он отказался — или просто не смог ничего сказать, — пристрелили его.

— И если в докладе действительно есть данные о де Спаданте, то теперь его сообщники примутся за меня?

— Да, сэр. Президент боится, что если какие-то факты из вашего доклада просочатся в прессу, то следующей жертвой можете стать вы. Мы не хотим вас тревожить, но за вами тоже установлено наблюдение спецслужбы. Или вот-вот будет установлено.

Тривейн вспомнил бежевый седан, висевший на хвосте у его такси и создавший пробку после того, как он отпустил машину и пошел пешком. Он с сомнением взглянул на Викарсона.

— И как долго будет продолжаться эта трогательная забота о моей безопасности?

— Очевидно, пока не поймают убийц Уэбстера. Сообщников де Спаданте.

Опустившись в кресло у стола, Тривейн потянулся за сигаретой. Ему казалось, что заносит, затягивает в глубокую подводную пещеру его катамаран, а он из последних сил пытается удержать руль...

Неужели это возможно? Неужели такое может случиться именно сейчас, когда солнце наконец-то осветило темные закоулки его мыслей, и он поверил, что прав?

— Дерьмо все это, как сказал бы Боннер, — задумчиво проговорил Тривейн. — Дерьмо...

— Но почему? Беспокойство о вашей безопасности вполне естественно...

— Надеюсь, вы правы, Сэм. Молюсь, чтобы вы были правы. Потому что, если это не так, если вы не правы, значит, один умирающий все еще пытается отстоять свое место в истории...

Викарсон понял. Судя по выражению его лица, он осознал всю глубину слов Тривейна.

— Вы думаете, что президент... связан с «Дженис индастриз»?

— Соедините-ка меня лучше с генералом Купером.

Глава 49

Бригадный генерал Лестер Купер сидел напротив Тривейна с усталым видом человека, исчерпавшего последние силы.

— Все, что я сделал, господин председатель, входит в сферу моих обязанностей.

— Нет никакой необходимости для столь формального обращения, генерал. Меня зовут Энди, или Эндрю. Можете называть меня и Тривейн, если настаиваете. Я очень вас уважаю и сочту за честь, если бы будете со мной менее формальным.

— Весьма любезно с вашей стороны, но я предпочитаю тон официальный. Вы во всеуслышание обвинили меня в служебном преступлении, соучастии в заговоре, пренебрежении присягой...

— Ничего подобного, генерал! Я не употреблял таких слов, я не мог их употребить. Вы действовали в невероятно сложных условиях. Вы имеете дело с недружественной вам средой избирателей, где жалеют о каждом долларе, перечисленном в ваш бюджет. Вы в ответе за целую армию. И вам приходится примирять, улаживать отношения между двумя этими полюсами. Я знаю, как это сложно! Поддержка... Да я просто спрашиваю вас, пошли бы вы на тот компромисс, на который решился я? Ни служебного преступления, ни заговора тут нет, а есть этот проклятый здравый смысл! Вот если бы вы отказались, тогда можно было бы говорить о пренебрежении присягой.

«По-моему, срабатывает», — подумал Тривейн, и тут же почувствовал слабый привкус дурного предчувствия. Хотя похоже было, что генерал загорается: во взгляде его появилось и доверие и уважение.

— Да. В самом деле некуда примкнуть, понимаете? Но из всех людей только вы...

— Почему я?

— Ну, если вы действительно таковы, как о вас говорят...

— А что говорят?

— Что вы понимаете... Это правда, иначе вы не достигли бы вашего положения. Я хочу сказать, что вы получите полное одобрение и поддержку с нашей стороны. Это нелегко, сами знаете...

— Поддержку чему?

— Пожалуйста, мистер Тривейн... Вы что, испытываете меня? Зачем вам это нужно?

— Видимо, нужно... А может, вы не так уж и добры?

— Не надо. Вы не должны так говорить. Я сделал все...

— Для кого? Для меня?

— Я сделал все, о чем меня просили. Тыл и снабжение пришли в негодность.

— Где?

— Везде! На каждой базе, в каждом порту. На каждой взлетной площадке. Мы покрыли все точки на земле... Только имя... Только имя может...

— Что же это за имя?

— Ваше... Ваше, Господи! Чего вы от меня хотите?

— Кто отдал приказ?

— Что вы имеете в виду?

— Кто приказал вам назвать мое имя? — Тривейн ударил ладонью по столу. Удар получился сильным и неожиданным.

— Я... Я...

— Я спрашиваю, кто?

— Это был человек... человек из...

— Кто?!

— Грин.

— Кто этот Грин?

— Но вы же знаете «Дженис»... Человек из «Дженис индастриз». — Генерал Купер, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла.

Но Тривейн еще не закончил расследования. Склонившись над столом, он впился глазами в Купера.

— Когда это было? Это было запланировано? Когда?

— Неделю, дней десять назад. Да кто вы такой...

— Ваш лучший друг! Человек, который сделает для вас все, что только пожелаете! Вы не хотите в это поверить?

— Не знаю, чему и верить. Все вы тянете из меня соки.

— Ничего подобного, генерал. Я только спросил, было ли это запланировано?

— О Господи!

— А что еще предусмотрено, генерал? Вы еще с кем-нибудь связаны?

— Прекратите, Тривейн! Прекратите!

— Сначала ответьте!

— Откуда мне знать? Спросите их...

— Кого?

— Не знаю.

— Грина?

— Да, спросите Грина.

— Или Гамильтона?

— Да, конечно.

— Что же они могут?

— Все, вы прекрасно знаете!

— Ну, что? Скажите! Вы, ублюдок!

— Вы не смеете говорить со мной в таком тоне! Не имеете права!

— Говорите!

— Что же, получайте! Профсоюзы. Система управления... Психологические службы по всей стране. Все они у нас в компьютерах. Мы будем действовать сообща.

— Боже мой... А президент знает?

— Не от нас, конечно.

— И никто ничего не отменял за последние пять дней?

— Конечно, нет.

Тривейн медленно опустился в кресло.

— Вы уверены?

— Уверен.

Закрыв лицо руками, Тривейн медленно выдохнул, стараясь прийти в себя. Ему казалось, что он только что вынырнул из какого-то дикого водоворота у подводной пещеры и теперь снова погружается в этот бурлящий водоворот. Почему, почему он вечно попадает в шторм?

— Благодарю вас, генерал, — мягко сказал он. — Думаю, на сегодня достаточно.

— Простите?..

— Хочу еще раз повторить, что глубоко уважаю вас. Если бы не Боннер, я бы этого не понял... Вы слышали о майоре Боннере, генерал? Помнится, мы о нем говорили... А теперь позвольте мне дать вам совет: уходите. Убирайтесь, Купер, и как можно быстрее...

Налитые кровью глаза бригадного генерала Лестера Купера впились в этого «шпака», сидевшего перед ним, закрыв лицо руками.

— Не понимаю...

— Мне стало известно, что в скором времени вы собираетесь подать в отставку. Могу я попросить вас написать рапорт об отставке завтра утром?

Купер хотел что-то сказать, но голос подвел его. Тривейн отнял от лица руки и посмотрел прямо в усталые глаза генерала. Вояка сделал последний, предписанный военными инструкциями вдох, чтобы прийти в себя, но это не помогло.

— Вы не... вы... Я свободен?

— Да. Видит Бог, вы это заслужили.

— Надеюсь. Благодарю вас, господин председатель.

* * *

Сэм Викарсон наблюдал, как генерал выходит из кабинета Тривейна. Было уже половина седьмого. Эндрю назначил встречу с Купером на пять часов. Кроме них троих в помещении, занимаемом подкомитетом, никого не было, и Сэм должен был выпроваживать поздних визитеров или сотрудников, если они вдруг возникнут.

Купер бросил на Викарсона невидящий взгляд и задержался на секунду, не спуская глаз с молодого юриста. Сэма поразили эти глаза, лишенные всякого выражения и в то же время недружелюбные. Затем произошло нечто странное — по крайней мере, для Сэма. Генерал вытянулся в струнку, поднял вверх правую руку и приложил ее к виску, как бы салютуя своему визави. Он продолжал стоять так до тех пор, пока Сэм медленно, словно принимая салют, не кивнул головой. Тогда Купер развернулся и стремительно вышел на улицу.

Сэм поспешил к Тривейну. Председатель подкомитета Комиссии по ассигнованиям на оборону выглядел не менее уставшим, чем украшенный знаками воинского отличия реликт, только что покинувший его кабинет. Он сидел с закрытыми глазами, положив подбородок на ладонь правой руки, лежащей на ручке кресла.

— Похоже, встреча была впечатляющей, — тихо сказал Викарсон. — Я уж подумал, не позвонить ли в «Скорую»? Видели бы вы Купера! Он выглядел так, словно только что выдержал танковую атаку.

Не открывая глаз, Тривейн произнес:

— Успокаиваться рано. И радоваться тоже нечему... Думаю, мы многим обязаны Куперу и ему подобным. Мы просили их сделать невозможное, не дав им времени на подготовку! Да что там подготовку, даже не предупредив их заранее. Не научив, как справляться с политическими мессиями, с которыми они вынуждены иметь дело. А когда они постарались справиться, их просто высмеяли. — Тривейн открыл наконец глаза и посмотрел на Сэма. — Вам это не кажется несправедливым?

— Боюсь, что нет, сэр, — стараясь почтительным обращением смягчить ответ, сказал Сэм. — Люди, подобные Куперу, люди его полета, легко находят возможность поплакаться и выразить свое неудовольствие по радио и на телевидении. По крайней мере, могут попробовать что-нибудь в этом роде, прежде чем бежать под крылышко «Дженис»...

— Сэм, Сэм... — устало протянул Тривейн. — Вы никогда не скажете мне «да», даже если от этого будет зависеть мое душевное здоровье. Наверное, это ценное качество.

— Как раз наоборот. Мне еще может пригодиться знакомство с вами.

— Сомневаюсь. — Тривейн встал с кресла, подошел к столу и присел на краешек. — Вы хорошо понимаете, что они сделали, Сэм? Они так представили мою кандидатуру, что если я выиграю, то, значит, выиграл их кандидат. И Купер доказал это.

— Ну и что? Вы-то их о том не просили.

— Но я вынужден буду смириться! Причем сознательно. Я стал неотъемлемой частью той самой коррупции, против которой выступал! Поразить демона — значит поразить меня...

— Что?

— Да так, вспомнил Армбрастера. Ну что, теперь понимаете? Жена Цезаря... и так далее. Если меня изберут или я пройду хотя бы половину предвыборной гонки, я уже не смогу обрушиться на «Дженис», поскольку так же замазан, как и они. Если же попробую сделать это до выборов, то мне гарантирован провал в избирательной кампании. А если решусь после, то разрушу веру людей в меня. Они знают, как помешать: мой доклад... Они сметут меня. Здорово задумано! Спасибо Боннеру и этому загнанному в угол генералу: благодаря им я хоть что-то понял.

— Но какая им выгода? Зачем сажать вас на крючок?

— По самой простой причине, Сэм. Мотив двадцатого века: у них нет выбора... Я появился, чтобы разрушить «Дженис индастриз», и я мог сделать это.

— О Боже. — Викарсон упорно смотрел в пол. — Мне это и в голову не приходило. И что вы намерены делать? Тривейн встал, отошел от стола.

— Прежде всего нужно с корнем вырвать «Дженис». С корнем.

— Но это сорвет вам выборы.

— Естественно.

— Мне жаль.

Энди направился было к креслу, но остановился и взглянул на Сэма. Даже не на него самого, а в ту сторону, где он стоял. Взгляд его был устремлен поверх головы Викарсона, на окно, за которым сгущались сумерки, готовые перейти в ночь.

— Правда, здорово? — сказал он. — Мне тоже жаль. Честное слово. Как легко мы сами себя убеждаем... И еще легче ошибаемся.

Он дошел до кресла и сел. Затем оторвал верхнюю страничку в блокноте, взял в руки карандаш.

Тишину нарушил телефонный звонок.

— Я подойду. — Сэм встал с дивана и подошел к телефону. — Кабинет мистера Тривейна... Да, сэр. Что? Да. Понимаю. Подождите, пожалуйста... — Сэм повернулся к Тривейну. — Это Джеймс Годдард... Он в Вашингтоне.

Глава 50

Джеймс Годдард, президент сан-францисского филиала «Дженис индастриз», сидел в углу, пока Тривейн и Викарсон изучали массу бумаг и компьютерных лент, разложенных вдоль длинного, словно в зале заседаний, стола.

Годдард был краток в своей информации, когда Тривейн и Викарсон четыре часа назад переступили порог его номера. Он считал, что нет смысла вести пустые разговоры. Цифры, отчеты, копия контрольной дискеты о результатах деятельности «Дженис» — вот что необходимо. Пусть рассказывают цифры.

Он наблюдал, как двое мужчин осторожно, с некоторым даже страхом подошли к разложенным материалам. Вначале они были сдержанны, подозрительны, но постепенно размеры обвинительных документов их потрясли. По мере того, как ошеломление уступало место сосредоточенности, Тривейн стал задавать вопросы. Годдард отвечал на них, если хотел ответить, — точными, короткими фразами.

— Пусть цифры рассказывают.

Председатель подкомитета попросил Викарсона съездить в офис и привезти небольшой многопрограммный настольный компьютер. Этот компьютер складывал, вычитал, делил, умножал и распределял данные в шесть колонок по возрастающей. Без него, сказал Тривейн, им понадобится неделя, чтобы разобраться и прийти к каким-либо выводам. С помощью же компьютера и при некоторой удаче работу можно завершить к утру.

Джеймс Годдард мог бы закончить эту работу через два, максимум три часа. Прошло уже четыре, а конца все не было видно. Любители, что и говорить.

Время от времени Тривейн обращался к нему с вопросами, ожидая немедленного ответа. Годдард только посмеивался про себя, обнаружив, что ответы мало что говорят вопрошающему, поскольку находятся вне сферы его компетенции. Между тем Тривейн приближался к финишу. Теперь ему нужны были имена тех, кто должен за все отвечать. Годдард мог бы легко их назвать — Гамильтон и его безликая масса «заместителей» из Чикаго. Люди, всегда остающиеся в тени, скрытые от посторонних глаз, заправляющие в то же время колоссальными национальными и интернациональными договорными обязательствами.

Они никогда не пускали Годдарда к себе, на свой уровень, не дали ему шанса показать, что он может квалифицированно, а подчас даже более грамотно, чем они, составить финансовые проекты и планы, так подогнать данные в пятилетних показателях, чтобы скрыть провалы и нестыковки. Ему и так частенько приходилось сочинять хитрые ходы в сфере своей деятельности, чтобы покрыть ошибки, заложенные в основном отчете, ошибки, которые могли привести к финансовому краху в различных секторах «Дженис». Как часто своей работой он предоставлял неопровержимые доказательства того, что он не просто главный финансист «Дженис», но единственный человек, умеющий исправлять ошибки в генеральном отчете.

И никогда никакой благодарности из Чикаго, ни строчки — только бесцветный голос по телефону, всегда одинаковый. Да, они признательны ему, благодарят за помощь и подтверждают, что его роль как президента сан-францисского филиала неоценима. В общем, достиг потолка и больше не претендуй ни на что.

Но с окончательным анализом он ничего не мог сделать, и его легко могли подставить теперь для публичной порки. Или повешения? А когда это случится, поздно будет что-то доказывать, да он и не сможет ничего доказать. Абсолютно ничего. Ибо весь его «вклад» станет очевиден всем и каждому. Этот «вклад» целиком на него и ляжет.

И все же выход есть. Его единственный шанс.

Быстро подняться на верхушку конгломерата, более могущественного, чем «Дженис». В правительство Соединенных Штатов.

Подобные сделки совершаются каждый день, они имеют вполне приличные объяснения: консультант, эксперт, советник по административным вопросам.

Правда, в таком случае придется распроститься с милым домом в Пало-Альто, распрощаться с прелестными холмами, так успокаивающе действующими на него. С другой стороны, придется распрощаться и с женой: она никогда, никогда не согласится. Но это уже плюс.

А главный выигрыш — чувство покоя и благосостояния. Ибо его вклад будет оценен как выдающийся и, что самое главное, необходимый. История восхождения «Дженис индастриз» насчитывает двадцать лет. Для того же, чтобы распутать этот невероятный финансовый клубок, потребуется десятилетие.

И он, Джеймс Годдард, эксперт, выдающийся экономист, может сделать это. А делать придется в любом случае, ибо, помимо всего прочего, «Дженис» — неотъемлемая часть истории Америки двадцатого века. Он впишет эту часть американской истории во всемирную — на тысячелетия. Тысячи лет ученые будут изучать ее, представленные им цифры, вчитываться в его слова, отдавая дань его знаниям.

И само правительство, даже там, на самом верху, где принимаются решения, признает его незаменимость.

Никто не в состоянии сделать то, что сделал он.

И единственное, чего он добивается, — признание. Неужели Гамильтон со своими бесцветными помощниками в Чикаго не в состоянии этого понять? Не денег, не власти — уважения и признания.

Признание может спасти его от грядущей расплаты... Прошло почти пять часов. Тривейн и его несносный говорливый помощник выпили уже два кофейника кофе. Председатель, не выпуская изо рта сигарету, похоже, сам устал от своих вопросов и замолчал, а его помощник без устали тасовал документы, разложенные на столе. Наконец-то они, кажется, стали постигать смысл бумаг, которые он им представил. Вслух, правда, не сказали ни слова, однако сосредоточенность, автоматизм движений, выражение лиц выдавали их. Значит, скоро последует главный вопрос. А затем — предложение. Все должно быть выражено в словах и произнесено вслух, чтобы ничего не осталось для спекуляций. Вообще-то все довольно просто, если вдуматься: он переходит на другую сторону, в другую зависимость.

Он наблюдал, как Тривейн встал из-за стола и, оборвав бумажную ленту принтера, внимательно посмотрел на нее, потом протянул Викарсону, потирая костяшками пальцев уставшие глаза.

— Закончили?

— Закончили? — В голосе Тривейна послышалось удивление. — По-моему, никто лучше вас не знает, что все только начинается. К моему величайшему сожалению.

— Да-да, конечно. Все только начинается. Чтобы закончить, потребуются годы... Мне кажется, теперь мы должны с вами поговорить.

— Мы? Поговорить? Ну нет, мистер Годдард. Дело еще не закончено, но мне-то точно конец. Поговорите с кем-нибудь другим... Если найдете с кем.

— Что это значит?

— Не стану притворяться, будто хорошо понимаю причины, которыми вы руководствовались, Годдард. Либо вы самый смелый человек на свете, либо... либо вас настолько гложет чувство вины, что вы совершенно утратили чувство перспективы. В любом случае постараюсь вам помочь. Вы этого заслужили... Впрочем, не думаю, что кто-то собирается вас тронуть. По крайней мере, не те люди, которым следовало бы... Они не узнают, как далеко, зашла болезнь. И не поймут, что она приобрела уже скрытую форму, и находиться рядом с вами — значит подвергнуть себя опасности.

Глава 51

Президент Соединенных Штатов поднялся из-за стола своего Овального кабинета, когда вошел Эндрю Тривейн. Первое, что неприятно поразило Тривейна, — это присутствие Билли Хилла. Тот стоял у высокого французского окна, читая бумаги в резком свете восходящего солнца, падающем со стороны балкона. Президент, заметив реакцию Тривейна на присутствие третьего лица, поспешил поздороваться:

— Доброе утро, мистер Тривейн. Посол здесь по моей просьбе, по моей настоятельной просьбе, если хотите.

Тривейн подошел к столу и пожал протянутую ему руку.

— Доброе утро, господин президент. Потом сделал несколько шагов навстречу Хиллу, который, в свою очередь, двинулся к нему.

— Господин посол...

— Господин председатель...

В ответном приветствии Тривейн почувствовал холод: титул был произнесен подчеркнуто монотонно, со скрытым недовольством. Посол был человеком жестким. «Может, это и к лучшему», — подумал Тривейн. Странно, но действительно к лучшему. Он и сам был сердит. Президент указал ему на один из четырех стульев, расположенных полукругом перед столом.

— Спасибо. — Тривейн сел.

— Откуда эта цитата: «Мы трое встретились вновь», так, кажется? — с легким юмором произнес президент.

— По-моему, она звучит иначе: «Когда мы снова встретимся втроем», — выговаривая каждое слово, заметил Хилл, не отходя от окна. — Они предсказали падение правительства и не были уверены, что при этом выживут.

Президент внимательно посмотрел на Хилла, в глазах его светились и сострадание и раздражение:

— Думаю, это свободное толкование, Билл. Предубеждение всегда мешает точности.

— К счастью, господин президент, академическая точность меня не волнует.

— А зря, господин посол, — коротко проговорил президент и повернулся к Тривейну.

— Я могу только предположить, мистер Тривейн, что вы попросили об этой встрече из-за последних событий. Я конфисковал доклад вашего подкомитета на основаниях, которые кажутся вам подозрительными, и вы хотели бы получить объяснения. Вы абсолютно правы. Основания для конфискации доклада, разумеется, абсолютно надуманные.

Эндрю удивился. Его не интересовали основания. Они были ему только на руку.

— Не знал об этом, господин президент. Я принял ваши объяснения с признательностью.

— В самом деле? Забавно. А мне казалось, трюк довольно прозрачен. Я думал, и вы того же мнения. Убийство Уэбстера — результат личной вражды, не имеющей к вам никакого отношения. Вы не знаете этих людей и не сможете их узнать. Уэбстер знал, а потому должен был замолчать. Вас они вовсе не собираются трогать.

Тривейн покраснел — отчасти от злости, отчасти от ощущения собственной глупости. Конечно, не собираются. Его убийство вызвало бы целую бурю, бесконечную цепь расследований, интенсивную погоню и поиски убийц. Другое дело Уэбстер. Тут можно не торопиться: этот Уэбстер давно уже у всех в печенках. Включая человека, спокойно сидящего сейчас напротив, за столом.

— Понятно. Спасибо за урок.

— Ну, это, в конце концов, моя работа.

— В таком случае, мне бы хотелось услышать объяснения, сэр.

— Что ж, пожалуйста, господин председатель, — подключился к разговору Уильям Хилл. Он отошел от окна и устроился на самом дальнем от Тривейна кресле.

Президент торопливо заговорил, стараясь сгладить резкий тон Хилла.

— Конечно, услышите, а как же иначе. Но для начала, если позволите, я хочу воспользоваться моими привилегиями. Давайте не будем называть их президентскими, а назовем относящимися к прерогативе старшего по возрасту. Мне бы хотелось полюбопытствовать, почему вы сочли эту встречу жизненно важной? Если мне правильно сообщили, вы даже заявили, что готовы подкарауливать меня внизу, пока я вас не замечу. Пришлось переносить утреннее совещание... Итак, доклад закончен. Остальное — формальности.

— Мне хотелось бы знать, когда вы дадите ему ход.

— Вас это беспокоит?

— Конечно, господин президент.

— Почему? — резко спросил Уильям Хилл. — Вы допускаете, что президент намерен скрыть его?

— Нет... Просто доклад еще не завершен. Несколько секунд в кабинете царило молчание. Президент и посол обменялись взглядами. Первым нарушил молчание президент.

— Я провел почти всю ночь за чтением вашего доклада, господин Тривейн. По-моему, он закончен.

— В действительности это не так.

— Чего же в нем недостает? — снова вмешался Хилл. — Или мне следует задать вопрос по-другому: что вы оттуда изъяли?

— Оба ваши вопроса верны, мистер Хилл. Упущено и изъято. По ряду моментов, показавшихся мне в то время разумными, я опустил детальную — и обличающую — информацию о «Дженис индастриз».

— Почему вы решились на это? — Президент выпрямился в своем кресле.

— Я думал, что смогу держать ситуацию под контролем и менее раздражающим образом. Я ошибся. Информацию следовало представить. Полностью.

Президент устремил задумчивый взгляд поверх головы Тривейна. Он сидел, облокотившись о кресло и слегка постукивая пальцами по подбородку.

— Как правило, первое суждение — самое верное. Особенно если оно сделано таким разумным человеком, как вы.

— В случае с «Дженис индастриз» я ошибся. Поддался на аргументы, которые оказались беспочвенными.

— Вы не могли бы высказаться яснее? — предложил Хилл.

— Конечно... Меня убедили... Вернее, я сам себя убедил, что решу проблему, заставив устраниться тех, кто нес ответственность за деятельность «Дженис». Тогда — так мне казалось — будут устранены истоки преступлений. Корпорация — или компании, сотни компаний — могла бы быть перестроена. Необходимо только заменить верхушку, и перестроенная корпорация вписалась бы в общее направление деловой практики.

— Понятно, — сказал президент. — Устраните коррумпированные элементы, затем корпорацию, а уж потом и весь хаос. Так?

— Да, сэр.

— Но коррумпированные элементы, как выяснилось, не хотят устраняться, — проговорил Хилл, избегая смотреть Тривейну в глаза.

— Я в этом убежден.

— Вы считаете, что ваше... решение лучше, чем тот хаос, который может возникнуть из-за развала «Дженис индастриз»? — спросил президент, откинувшись в кресле. — Эта корпорация — главный подрядчик оборонной программы страны. Потерять веру в такую организацию — значит нанести удар по всей нации.

— И я вначале так думал.

— По-моему, так и есть.

— Однако, господин президент, как только что заметил мистер Хилл, коррумпированные элементы не желают устраняться.

— Но их можно использовать? — скорее утвердительно, нежели вопросительно, сказал президент.

— Боюсь, что нет. Чем глубже они окопаются в своих траншеях, тем более тайным будет их контроль. Они создают базу, чтобы передать ее тому, кого сочтут подходящим. Они действуют по своим собственным меркам. Их совет избранных перейдет в наследство им подобным, да еще имея невообразимые экономические ресурсы. Разоблачение — единственное решение проблемы. Немедленное разоблачение!

— А вы разве действуете не по собственным меркам, господин председатель ?

И снова Тривейна неприятно резанул тон, каким Хилл произнес его титул.

— Я говорю правду.

— Чью правду? — поинтересовался посол.

— Правда всегда одна, мистер Хилл.

— А ваш доклад? Он не был правдой, не так ли? Понятие «правда» меняется. И взгляды тоже.

— Да, потому что не все факты были известны. Уильям Хилл понизил голос и говорил теперь бесстрастно, невыразительно:

— Какие факты? Или какой-то один конкретный факт? Вы скомпрометировали свой подкомитет ради, как выяснилось, пустого предложения. Я говорю о президентстве...

У Тривейна перехватило дыхание. Он бросил взгляд на президента.

— Вы все знали...

— Неужели вы могли предположить иное?

— Странно, но я не слишком об этом задумывался. Предложение вообще-то показалось мне легкомысленным.

— Но почему? Предательством по отношению ко мне оно не было. Я попросил вас сделать определенную работу и вовсе не требовал за нее политической преданности или какой-то особой приверженности.

— Но вы требовали честности, господин президент, — четко проговорил Хилл.

— Что вы понимаете под честностью, господин посол? — парировал президент. — Напомнить вам о ваших собственных предостережениях по отношению к правде и чистоте? Нет-нет, мистер Тривейн, я вовсе не стараюсь показаться добрым. Или заботливым. Просто убежден, что вы действовали из лучших побуждений, — конечно, как вы их понимаете. Но это облегчает мою задачу. По ряду причин я конфисковал доклад, и главная из них — не дать вам разорвать страну на части. Остановить вас в вашем намерении через «Дженис индастриз» разрушить важную часть экономики страны. Отобрать средства к существованию, порушить репутации всех без разбора. Можете представить мое удивление, которое я испытал, читая доклад.

— Я считаю ваше утверждение странным, господин президент. — Тривейн взглянул президенту прямо в глаза.

— Не более странным, чем ваш доклад. Как и тот факт, что вы отказались назвать точную дату, — по крайней мере, отдельным лицам, — когда вы намерены дать ему ход. Вы ни о чем не сказали правительственному издательству, вы ничем не помогли экспертам из министерства юстиции.

— Я ничего не знал о подобной практике. Но если б и знал, это мало что изменило бы.

— Вежливость, целесообразность, элементарная самозащита должны были побудить вас ознакомиться с подобной практикой, — вмешался Хилл. — Но вы сосредоточили свой ум на других, более важных проблемах. Я вижу...

— Господин посол, вы стали давить на меня, едва я вошел в кабинет. Мне это не нравится. При всем уважении к вам вынужден просить вас остановиться.

— Не из самого большого уважения к вам, мистер Тривейн, должен заметить, что буду говорить так, как считаю нужным, если только господин президент не остановит меня.

— В таком случае, я прошу вас остановиться, Билл, — тут же сказал президент. — Мистер Хилл давно уже занимается такими проблемами, мистер Тривейн. Он пришел сюда задолго до моего появления. Неудивительно, что он более резок в отношении ваших действий, чем я. — Президент мягко улыбнулся. — Посол не был и никогда не станет настоящим политиком: Он уверен, что вы просто не хотите предоставить мне возможность остаться на второй срок. Что ж, желаю удачи, хотя и не уверен, что вам это удастся. Или удалось, если быть более точным.

Тривейн судорожно глотнул воздух.

— Ничего подобного не произошло бы, будь я хоть на секунду уверен, что вы собираетесь баллотироваться на второй срок. Извините. Мне действительно очень стыдно.

Улыбка исчезла с лица президента. Хилл попытался что-то сказать, но президент резким движением руки остановил его.

— Объяснитесь, пожалуйста, мистер Тривейн.

— Мне сказали, что вы не собираетесь выдвигать свою кандидатуру на второй срок... Что это ваше окончательное решение.

— И вы безоговорочно согласились с этим...

— При обсуждении моей кандидатуры это заявление было главным, даже единственным основанием.

— А вам объяснили причину моего отказа?

— Да... Простите.

Президент какое-то время так пристально изучал Тривейна, что тот в конце концов почувствовал себя не в своей тарелке. Ему хотелось отвести глаза от этого доброго, прекрасного человека, но он знал, что лучше не делать этого.

— Что-то связанное с моим здоровьем? — спросил президент.

— Да.

— Рак?

— Так я понял... Извините.

— Не стоит извиняться. Это ложь. Вы поняли? Ложь!

— Очень рад.

— Нет, вы меня не понимаете. Я говорю — ложь. Грубейшая и простейшая из тех, что могут быть использованы в политике.

Напряжение, охватившее Тривейна, понемногу спадало. Он смотрел на волевое с четкими чертами лицо человека, сидящего напротив него. Глаза президента смотрели твердо, подтверждая только что сказанное.

— В таком случае, я полный идиот.

— Да и я не лучше... Так вот. Я намерен представлять интересы своей партии, баллотироваться на второй срок и остаться в Белом доме. Вы меня поняли?

— Конечно.

— Мистер Тривейн, — мягко проговорил Уильям Хилл, — примите мои извинения. Вы вовсе не единственный идиот в этом кабинете. — Он попытался изобразить улыбку, но губы по-прежнему были напряжены. — Мы оба движемся к одной цели... И должен сказать, что оба выглядим довольно нелепо.

— Вы не можете назвать мне того, кто зачитал вам некролог по поводу моей преждевременной кончины? — спросил президент.

— Мне сказали об этом дважды. Первый раз в Джорджтауне, на вилле «Д'Эсте». Я отправился туда с намерением выяснить, кто поспешит откупиться от моего доклада. К моему удивлению, произошло обратное: никто... Вышел я оттуда на три четверти кандидатом...

— Вы не сказали мне...

— Извините. Это был сенатор Алан Нэпп. Со всей убедительностью он объявил мне, что вы намерены удалится с поста президента. А интересы страны — превыше всего.

Президент повернул голову в сторону Хилла.

— Улавливаете, Билл?

— Этот проворный сенатор сам удалится со своего поста, не пройдет и месяца, — сказал Хилл. — Пусть это будет ему рождественским подарком.

— Продолжайте, мистер Тривейн.

— Второй раз я услышал то же самое в Нью-Йорке, в «Уолдорфе». У меня состоялся там занятный разговор с Ароном Грином и Йаном Гамильтоном. Я подумал было, что выиграл. И вот результат — тот вариант доклада, который вы прочитали. Гамильтон утверждал, что на второй срок вам уже не хватит жизни, что вы выдвинете на свое место либо вице-президента, либо губернатора Нью-Йорка. Ни одна из этих кандидатур их не устраивала.

— Опять Сцилла и Харибда, а, Билл?

— Они слишком многое себе позволяют!

— Всегда позволяли. Да не трогайте вы их лучше!

— Понятно.

Тривейн с интересом наблюдал разыгрываемую между двумя старейшинами партию.

— А мне непонятно, господин президент: как вы можете говорить такое? Этих людей следовало бы...

— Мы еще к этому вернемся, мистер Тривейн, — остановил его президент. — У меня к вам последний вопрос: когда вы узнали, что вас используют? Причем используют мастерски, как я теперь понимаю.

— Меня натолкнул на эту мысль Пол Боннер.

— Кто?

— Майор Пол Боннер.

— А, тот, из Пентагона, — понимающе протянул президент. — Тот самый, что убил человека в вашем поместье в Коннектикуте?

— Да, сэр. И спас мне жизнь. Обвинение в убийстве с него снято, теперь предстоит трибунал: хотят с позором выставить его вон...

— Вы считаете это несправедливым?

— Да. Я не всегда согласен с майором, но...

— Я займусь этим делом, — быстро проговорил президент, делая пометку в блокноте. — Так что сказал вам ваш Боннер?

Эндрю немного помолчал, чтобы собраться с мыслями: он должен говорить четко и быть абсолютно точным. Должен — ради Боннера.

— Бригадный генерал Лестер Купер утверждал, что я кандидат от Пентагона. Генерал был взволнован и подавлен одновременно. Ирония ситуации для Боннера заключается в том, — Тривейн секунду помедлил, — что трибунал может быть отменен только решением президента...

— О Господи, — устало выдохнул Хилл.

— И что же дальше?

— Я не видел смысла в происходящем. Свою встречу с Грином и Гамильтоном я расценивал как успех, как их капитуляцию. Я был уверен в двух положениях: во-первых, я не их кандидат и, во-вторых, — они приняли мои условия и собираются отойти от дел... Но то, что сказал мне Боннер, противоречило всему, во что я верил.

— Итак, вы встретились с Купером, — сказал президент.

— Да. И выяснил, что не просто являюсь кандидатом от Пентагона, а значит, и от «Дженис индастриз», но изначально был им! Все военные ресурсы — армейская военная разведка, тайные промышленные группировки, даже международные службы, занимающиеся выборами, — все были подключены, чтобы обеспечить мне победу на выборах. Система управления, профсоюзы, все блоки... «Дженис» позаботилась обо всем. И Нью-Йорк не возражал. Все они энергично взялись протаскивать меня. Если бы это произошло — упаси Бог! — мне пришел бы конец. Чтобы стать независимым, чтобы разоблачить их полностью, пришлось бы разоблачать самого себя.

— То есть либо опорочить вас лично, либо, упаси Бог, разрушить веру людей в их правительство, — закончил его мысль президент.

— Они шли на серьезный риск, — проговорил Хилл. — Не похоже на них.

— А что они еще могли сделать, Билл? Подкупить его не удалось. Убедить тоже. Если бы наш молодой друг не пришел к ним, они сами пришли бы к нему. И сошлись бы на том же самом решении. Все это напоминает экономический хаос. Я бы подписался под этим, а вы?

— Вы говорите так, словно все о них знаете.

— В значительной степени, да. Не все, конечно. Думаю, что вы натолкнулись на факты, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Что ж, надо собрать инструктивное совещание. Конечно, секретное.

— Секретное? Но это невозможно! Необходимо выступить публично!

— Еще день назад вы думали иначе.

— Но ситуация изменилась.

— Я прочел доклад и нашел его полностью отвечающим нашим требованиям.

— Это не так, сэр. Вчера ночью я пять часов провел вместе с человеком по фамилии Годдард.

— Опять «Дженис»... Президент филиала в Сан-Франциско, — нехотя объяснил Уильям Хилл, отвечая на вопросительный взгляд президента.

— Он приехал из Сан-Франциско с четырьмя портфелями, доверху набитыми материалами по «Дженис» — за годы ее деятельности. Добрая половина из них никогда не публиковалась.

— Уверен, что вы расскажете об этом на брифинге. Как добавление к докладу.

— Нет. Не могу! Не могу принять это.

— Придется согласиться! — Президент внезапно повысил голос. — Придется, поскольку решение принято здесь, в этом кабинете.

— Но вы не можете на нем настаивать. Вы не можете управлять мной!

— Вы так считаете? Вы представили — официально — доклад на рассмотрение. Подписали его. Так уж получилось, что в нашем распоряжении оказались все четыре копии, нераспечатанные. Дать повод говорить, что доклад не завершен, что его следует отозвать, поскольку в результате политических амбиций главы подкомитета в него вторглись и вносились изменения, — значит вызвать далеко не самую доброжелательную реакцию. Дать вам возможность отозвать доклад — значило бы также поставить под подозрение мою администрацию. Наши противники потребуют от нас замены, а это невозможно. Мы ежедневно имеем дело с массой внутренних и внешних сложностей, и я не могу допустить, чтобы вы скомпрометировали нашу деятельность только потому, что рухнули ваши политические амбиции. В любом случае мы должны оставаться вне подозрений.

— Именно так они и сказали бы... — тихо проговорил Тривейн, не в силах скрыть изумления.

— Что ж, признаюсь, что не испытываю угрызений совести, даже если приходится заимствовать чужую тактику, коль скоро она направлена на добро.

— А если я все же заявлю, что доклад не завершен?

— Даже оставив в стороне личные страдания, которым вы подвергнете себя и свою семью, — спокойно сказал Уильям Хилл, уставясь на Тривейна, — кто вам поверит? Вы уже подвергли сомнению наше доверие к вам, послав вчера утром сюда ваш доклад. Хотите подставить себя еще раз? А может, будет и третий — если группа политиков выдвинет вас на пост губернатора? И четвертый — есть ведь и другие организации, другие назначения. Где же остановится наш уступчивый председатель? И вообще, сколько существует вариантов доклада?

— Меня мало волнуют мнения других. Я с самого начала говорил, что мне нечего терять и нечего выигрывать.

— Кроме вашей репутации стоящего, эффективного руководителя, — напомнил президент. — А без этого вы не сможете жить, мистер Тривейн. Да и никто не сможет с вашими способностями. Лишить вас этого — значит изолировать вас от общества равных. Вам перестанут доверять. Не думаю, что вам придется по душе подобное существование. Все мы в чем-то нуждаемся, чего-то хотим. Едва ли кто из нас так уж самодостаточен.

Встретившись глазами с президентом, Эндрю понял всю глубинную правду его слов.

— Значит, вы так и поступите? Дадите докладу ход?

— Именно!

— Но почему?

— Потому что я должен заниматься делами в порядке их поступления. А если проще, то мне необходима «Дженис индастриз».

— О нет! Нет. Этого не может быть. Ведь вы же знаете, что представляет собой эта компания.

— Я знаю, что она выполняет свои функции, и знаю, что ее можно контролировать. А больше мне ничего и не нужно знать.

— Сегодня — да. Но завтра? А через несколько лет? Все уже будет разрушено!

— Не думаю!

— Вы не должны допустить этого!

Внезапно президент с силой хлопнул ладонями по ручкам кресла и встал.

— Допустить можно что угодно. И всегда есть риск, во всем. Каждый раз, входя в эту комнату, я рискую, а выходя — подвергаюсь опасностям. Послушайте меня, Тривейн. Я глубоко верю в способности нашей страны служить лучшему, что есть в людях, служить всему человечеству. Практически я допускаю, что в этом служении добру могут быть и отступления, и махинации... Вас это удивляет? А зря. Вы, несомненно, знаете, что далеко не все мечи можно перековать на орала, что Каин убьет Авеля, а угнетенные сдохнут, дожидаясь невероятных благ и райских удобств в какой-то второй жизни. Им нужны реальные достижения уже сейчас... И независимо от того, нравится вам это или мне, «Дженис индастриз» делает в этом направлении немало нужного. Я глубоко убежден, что «Дженис» вовсе не угроза. Ее можно обуздать. И использовать, мистер Тривейн, использовать.

— При каждом новом повороте, — мягко добавил Хилл, заметив, каким ударом оказались для Тривейна слова президента, — человек пускается на поиски новых решений. Помните, я говорил уже вам об этом? Так вот, решение — и есть эти самые поиски. То же самое и в случае с «Дженис индастриз». Президент абсолютно прав.

— Нет, не прав, — спокойно, но с глубокой болью сказал Эндрю, не спуская глаз с человека за письменным столом. — Это не решение. Это падение. Сдача позиций.

— Напротив. Вполне работоспособная теория. И очень подходит к нашей системе.

— Значит, плохая система.

— Возможно, — согласился президент, потянувшись за какими-то бумагами. — К сожалению, у меня нет времени для подобных дискуссий.

— А вам не кажется, что вы должны?

— Нет. — Человек за письменным столом на секунду оторвался от бумаг. — Мне нужно руководить страной.

— Господи...

— Читайте мораль где-нибудь в другом месте, мистер Тривейн. Время, время — вот что дорого. Ваш доклад принят.

Затем, как бы вспомнив о чем-то, президент отложил бумаги и протянул над столом правую руку.

Тривейн не шелохнулся, не двинулся с места.

Он не принял руки президента.

Глава 52

Войдя в зал суда, Пол Боннер огляделся в поисках Тривейна. Это оказалось непросто: зал был набит до отказа, в гуле голосов трудно было что-либо разобрать. Репортеры требовали заявлений, со всех сторон, ослепляя собравшихся, щелкали фотокамеры. Эндрю был здесь на утреннем слушании, и Пол нашел странным, что он не остался — хотя бы ненадолго, — чтобы выслушать решение суда.

И оно состоялось.

Через час и пять минут все было кончено. Оправдан.

Боннер не волновался. По ходу процесса он все более убеждался в том, что его собственный армейский адвокат справился бы с работой и без элегантного, острого на слова адвоката Тривейна. Но вместе они тоже кое-что значили! Достойные, уважаемые люди, они упоминали де Спаданте и его помощников с нескрываемым отвращением. Успех их совместной деятельности выразился в том, что многие члены жюри присяжных одобрительно кивали, когда защитники предложили им сделать выбор между солдатом, несколько лет рисковавшим жизнью в джунглях, защищая национальные интересы, и братьями-разбойниками, готовыми ради денег эти самые интересы растоптать.

И все же, где Тривейн?

Боннер пробивался сквозь толпу к выходу. В ответ на приветственные крики и дружеские похлопывания старался изобразить на лице благодарственную улыбку. Заявление для прессы он обещал сделать позже, повторяя готовые клише о своей безграничной вере в юридическую систему страны.

Эти пустые, ничего не значащие фразы вызвали у него глубокое отвращение: он-то знал, что творится на самом деле. Меньше чем через месяц ему придется испытать на себе, что значит ярость военных. Этой схватки ему не выиграть. Ее исход предрешен.

Выйдя из здания суда, он оглянулся на военных, сопровождавших его, и поискал глазами коричневый седан, который должен был увезти его обратно, в камеру. Однако машины не было. Вместо этого к Боннеру подошел незнакомый сержант в новенькой форме и сияющих ботинках.

— Пожалуйста, следуйте за мной, майор.

Автомобиль, ожидавший их на тротуаре, оказался бежево-перламутровым лимузином, над которым развевались на декабрьском ветерке два флага: по одному с каждой стороны кабины. Боннер легко распознал четыре золотых звезды на красном поле полотнища.

Сержант распахнул заднюю дверцу, приглашая майора сесть в машину, но тут на них со всех сторон набросились газетчики, засыпая Боннера вопросами и ослепляя его вспышками фотокамер. Полу не пришлось ничего объяснять: они сами мгновенно узнали генерала, сидевшего в глубине лимузина. Это был председатель Объединенного комитета начальников штабов Соединенных Штатов.

Генерал не шелохнулся и не ответил на приветствие Боннера, когда тот сел с ним рядом. Он смотрел прямо перед собой, на стекло, разделяющее водителя и очень важных пассажиров.

Сержант, пробившись сквозь толпу репортеров, сел за руль. Автомобиль тронулся с места: сначала медленно, разгоняя гудками запрудившую дорогу толпу.

— Этот небольшой спектакль был заказан заранее, майор, — отрывисто проговорил генерал, по-прежнему не глядя на Боннера. — Надеюсь, он вам понравился.

— Судя по тону, вам он совсем не нравится, сэр. Генерал — старший по чину — бросил беглый взгляд на майора и снова отвернулся. Потом потянулся к карману на дверце автомобиля и достал оттуда конверт.

— Второй приказ, который я получил, — передать вам лично этот конверт. Этот приказ точно так же мне неприятен, как первый. Все — отвратительно!

Он передал конверт майору, тот смущенно поблагодарил. По штампу в левом верхнем углу Боннер понял, что послание поступило из министерства армии, а не из Объединенного комитета начальников штабов. Надорвав конверт, Боннер извлек страничку с текстом — копию письма из Белого дома министру армии, подписанную президентом Соединенных Штатов.

Фразы были лаконичны и четки и не оставили никакой возможности ошибиться; писавший был в ярости.

Президент давал указание министру армии немедленно положить конец всем безосновательным обвинениям в адрес майора Пола Боннера. Предписывалось присвоить Боннеру чин полковника и в течение месяца перевести в военную академию для соответствующей переподготовки. По завершении переподготовки в академии — через шесть месяцев — полковник Боннер должен быть прикомандирован к Объединенному комитету начальников штабов в качестве офицера связи.

Боннер медленно вложил письмо в конверт и молча выпрямился на сиденье рядом с генералом. Устало закрыв глаза, он подумал об иронии всего происходящего.

И все же он оказался прав. Вот что самое главное.

Теперь он вернется к своей работе.

Что, собственно говоря, знают эти бобры?

Тем не менее он чувствовал странное, совершенно непонятное беспокойство. Может быть, из-за внезапного повышения? Прыжок сразу через две ступеньки. Невероятно, но события странным образом совпали с тем, что сказали ему тогда, на скользком склоне в Коннектикуте. Они совпали со словами, результатом которых стала разодранная в клочья кожа и смерть.

Но лучше всего не думать об этом. В конце концов, он профессионал.

А наступало время профессионалов.

* * *

Йан Гамильтон ласково потрепал по мокрой шерсти своего ретривьера. Огромный пес только что проделал путь по покрытой снегом тропинке и обратно, чтобы принести брошенную хозяином палку, и теперь преданно смотрел ему в глаза, ожидая похвалы.

«Прекрасное воскресное утро», — подумал Гамильтон. Еще десять дней назад он не был уверен, что сможет продолжить свои любимые воскресные прогулки, а уж тем более на берегу озера Мичиган.

Теперь все изменилось. Страх ушел, вернулась привычная бодрость, а вместе с ней и чувство уверенности в завершении начатого. Какая ирония судьбы! Единственный человек, которого он боялся, единственный, кто действительно мог всех их уничтожить, сам ушел с поля боя.

Или не сам?

Не важно, главное, что стратегия, которую предложил он, Гамильтон, сработала. Арон Грин чуть не упал со страху в обморок, Армбрастёр в панике заговорил об уходе в отставку, Купер... Ах, этот бедный, загнанный в угол, лишенный воображения Купер удрал в свои вермонтские горы, взмокший от ужаса.

И только он, Йан Гамильтон, продолжал держаться.

Честно говоря — прагматически говоря — он чувствовал свою безопасность, причем гораздо глубже, чем другие. Потому что знал: единственное, что надо делать, — ждать, пока Тривейн представит «сокращенную» версию своего доклада. Как только это случится, кто примет, кто может принять решение, позволяющее ему представить доклад в первоначальном виде? Да никто! Его одежда к этому времени будет уже гореть сверху и снизу с двух сторон. Тривейн окажется в ловушке — из-за компромисса, на который пошел, и нужды правительства в равновесии.

По крайней мере, так считает Уильям Хилл.

Большой Билли. Интересно, догадывается ли он, какую огромную роль — разумеется, не зная об этом, — сыграл он в развитии «Дженис индастриз»? Если бы догадался, без сомнения, лишил бы себя жизни. И все же это так: огромная ответственность за происходящее лежит на после Хилле. За все годы работы в Вашингтоне Гамильтон пристально приглядывался к нему. Оба они были советниками президента, правда, Хилл был старше, и Гамильтон не раз вчитывался в его слова, изъятые из протокола. Он помнил совет Билли президенту Эйзенхауэру по поводу кризиса «У-2» в Париже — в результате была отменена встреча в верхах. Гамильтон сочувствовал старику, когда Макнамара сумел убедить Кеннеди, что суждения Хилла касательно Берлина ошибочны, — результатом стала Берлинская стена. Он содрогнулся; когда эти маньяки из Пентагона убеждали сбитого с толку, податливого Никсона в том, что «проникновение» в Камбоджу совершенно необходимо — несмотря на громкие и настойчивые возражения Уильяма Хилла. Кентский университет, Джексон, совершенно разрушенный Объединенный комитет начальников штабов.

Йан Гамильтон чувствовал, что Хилл — тот человек, каким он мог бы стать сам. Может быть, станет — через несколько лет.

Надоевший всем.

Альтернатива же — власть и влияние «Дженис индастриз».

Чем он и занялся. Для всеобщего блага.

Ретривьер старался отделить веточку от упавшего сука: веточка оказалась довольно прочной. Гамильтон нагнулся, чтобы помочь собаке. Веточка не поддавалась. Пришлось постараться. Выпрямившись, он с удовольствием заметил, что, несмотря на все усилия, даже не запыхался.

Большой Билли. Большой Билли, который улетел в Чикаго — эмиссаром президента Соединенных Штатов. Они встретились как частные лица в отеле «Палмер-Хаус», потому что им было что обсудить. Были проблемы, которые беспокоили, задевали обоих. Президент искал встречи с Гамильтоном в Вашингтоне.

Так что возможно примирение...

Ретривьер нашел другую палочку. Эта новая отличалась от прежних: на ней сохранились острые выступы в тех местах, где кора была содрана. Пес впился зубами в дерево и заскулил. Нагнувшись, хозяин увидел, что из пасти собаки тоненькой струйкой сбегает на мокрую шерсть кровь.

* * *

Сэм Викарсон уселся на картонную коробку, в которую упаковывали вещи, и оглядел пустую уже комнату. Точнее, почти пустую: осталась кушетка — еще с тех времен, когда подкомитет въехал в это помещение. Переезд близился к концу. Исчезли столы, стулья, шкафы для хранения документов, как всегда исчезают подобные вещи, когда в них больше нет надобности.

Коробки были доверены Викарсону лично Тривейном. Председатель просил его проследить за их погрузкой в грузовик — тот самый, что должен доставить ценный груз к Тривейну, в Коннектикут.

Зачем, Господи Боже мой, они ему нужны?

Кому они вообще нужны?

Разве что шантажистам. И то едва ли. Досье по «Дженис индастриз» уже не представляло никакого интереса.

Те, другие, давно уже были перевезены из подвалов дома на Таунинг-Спринг, запечатаны в деревянные ящики с замками и оставлены под охраной. Насколько он понял, те досье отправились прямиком в подземелья Белого дома.

Выкрадены...

Они выкрадены Тривейном. Всеми ими...

Тривейн старался убедить их, что он ничего такого не делал, что он принял решение — как это он выразил-ся9 — «для всеобщего блага». Он забыл, что когда-то объяснял уже это решение другими словами: «синдром двадцатого столетия».

Да, выкрадены... Еще месяц назад Викарсон ни за что бы не поверил, что подобное возможно. Просто мысли такой не допускал!

Да, черт побери, теперь молодому человеку приходится подыскивать себе другое занятие.

А ведь у него был выбор. О Господи, а был ли? Тривейн позаботился о том, чтобы Викарсон получил предложения от ряда ведущих корпораций Нью-Йорка, включая и ту, где работал Уолтер Мэдисон. А потом возник еще Арон Грин: чтобы показать, насколько хорошее впечатление произвел на него Викарсон при встрече в «Уолдорфе», Грин предложил ему со следующей недели возглавить одно из подразделений его рекламного агентства.

Но самое лучшее предложение он получил здесь, в Вашингтоне, от человека по имени Смит, главы администрации Белого дома.

Что ж, неплохое начало.

Действительно, что может быть лучше Белого дома?

* * *

Джеймс Годдард сидел на узкой жесткой кровати в тускло освещенной комнате. Он различал слабые звуки каких-то музыкальных инструментов — примитивный приемник, как, видно. Приемнику подыгрывала гитара. Музыкант явно был накачан наркотиками, уж Годдард-то в этом хорошо понимал.

Годдард не был пьяницей, но сегодня напился. В стельку. В одном из паршивых баров, открывающихся в самую рань, чтобы паршивые, с остекленевшими глазами пьяницы могли опохмелиться, прежде чем отправиться на свою паршивую работу. Если, конечно, она у них есть.

Он пристроился за одной из дальних стоек вместе со своими четырьмя бесценными портфелями и стал заказывать рюмку за рюмкой.

"Он ведь куда лучше всех этих завсегдатаев бара, пусть каждый знает! И поскольку он лучше, то и этот паршивый бармен ведет себя с ним по-особому: внимательно и с уважением. Хотя как иначе должен вести себя бармен, черт побери? Вокруг слонялись какие-то паршивые типы, но с ним они держались почтительно. Годдард заказал выпивку и для них тоже. Правда, сделал это отчасти вынужденно: бармен сказал, что нечем разменять стодолларовую бумажку.

Он намекнул бармену, что не прочь провести время с женщиной. А лучше с молодой девушкой. И хорошо бы с пышной грудью и стройными ножками. Да, конечно, с девушкой: зачем ему смотреть на обвисшую женскую грудь и слушать гнусавый, вечно на что-то жалующийся голос. Девушка же обычно щебечет о чем-то легко, беззаботно — если, конечно, вообще открывает рот.

И паршивый бармен в каком-то паршивом переднике тут же нашел для него несколько таких красоток. Он привел всех их к Годдарду — пусть сам выбирает. Годдард выбрал самую смелую: ту, что, расстегнув блузку, продемонстрировала ему свою восхитительную грудь. Просто выставила себя напоказ, да еще при этом хихикая.

Когда же девушка заговорила, то голос ее оказался мягким и мелодичным.

Ей очень были нужны деньги, и поскорее. Годдард не стал выяснять почему. Она сказала, что, как только получит их, тут же успокоится и подарит ему наслаждение, которое он будет помнить всю жизнь.

Если он даст ей денег, она отведет его в прекрасный дом на окраине Вашингтона, где он сможет остаться столько, сколько захочет, и где никто его не побеспокоит. Там есть и другие девушки — столь же обворожительные и с такой же пышной грудью... Да много чего еще.

Она села с ним рядом и провела рукой между его ног, а потом рука ее поползла выше, выше... Его жена никогда, никогда не дарила ему ничего подобного. И этот мягкий голос... Ничего общего с вечно раздраженным, полным ненависти ворчанием жены, с которым он мирится вот уже двадцать пять лет... И никаких жалоб, только тихая мольба...

Он согласился и показал ей деньги. Не дал, показал только, в конце концов, недаром же он важная шишка в системе «Дженис»!

Но прежде чем уйти с пышногрудой девушкой, ему нужно было кое-что купить. Паршивый бармен, услышав просьбу, слегка заколебался, но как только Годдард показал ему вторую стодолларовую бумажку, нерешительность его исчезла.

Старый, викторианского стиля дом оказался именно таким, как обещала девушка. Его провели в номер. Он сам нес портфели, не позволяя никому до них дотронуться.

Девушка действительно успокоилась и действительно пришла к Годдарду. Когда же все кончилось, когда он взорвался в блаженстве, напрочь забытом за прошедшую четверть века, она тихо удалилась: пусть он отдохнет.

Теперь Годдард уже отдохнул. Сидя на кровати, еще хранящей следы блаженства, он смотрел на стол, где один на другом громоздились портфели. Голый, в одних носках, он подошел к столу. Он точно помнил, в каком из портфелей его покупка, сделанная в паршивом баре: во втором сверху. Сняв первый портфель, Годдард положил его на пол и открыл второй.

На стопах документов и перфокарт лежал пистолет.

Глава 53

Итак, началось.

Эта обреченная земля, этот Армагеддон, грозящий всей планете, этот остров проклятых, где жадность вскармливает самое себя до тех пор, пока величайшее добро не превращается в величайшее зло. Поскольку сама эта земля принадлежит проклятым, обреченным.

Вообще умопомешательство внезапно стало шокирующе очевидным в едином акте ужаса.

Эндрю Тривейн сидел в гостиной за столом, против огромного окна, выходящего на воду. Его била дрожь. Лучи утреннего солнца, отражаясь на ровной поверхности океана, слепя и заливая светом все вокруг, вовсе не предвещали славу дня, напротив — наводили на мысли о чем-то ужасном. Казалось, это вспышки молний, сталкиваясь над горизонтом, рассыпаются в прах, крошатся и пробиваются сквозь солнечный свет.

Вечный ад...

Тривейн заставил себя еще раз вчитаться в газетные заголовки, прорезавшие — тоже подобно молниям — первую полосу «Нью-Йорк таймс», возвещая об ужасе и терроре.

"Покушение на президента: убийство на дороге к Белому дому.

Убийца — крупный бизнесмен. Смерть наступила в 5 часов 30 минут.

Убийца, покончивший с собой, опознан. Это Джеймс Годдард, президент сан-францисского филиала «Дженис индастриз».

Вице-президент приведен к присяге в 7 часов 00 минут.

Созвано совещание кабинета президента. Созывается заново и конгресс".

* * *

Все произошло до невероятности просто. Президент показывал журналистам, как идут работы по украшению площадки перед Белым домом к предстоящему Рождеству. В праздничном настроении он приветствовал последние группы туристов, покидающих смотровую площадку — среди них оказался и Джеймс Годдард. Как позже вспомнил гид, последние несколько дней Годдард неоднократно бывал вместе с экскурсантами у Белого дома.

Веселого Рождества, господин президент!

Внутренние полосы газет занимала биография Годдарда, а также предположения и догадки по поводу жестокости совершенного. Наспех взятые интервью, полные исторических размышлений, свидетельствовали о важности события.

В нижнем правом углу газеты Тривейн наткнулся на сообщение столь бесстыдное, что он не поверил своим глазам. Заголовок гласил:

"Реакция «Дженис индастриз»

И далее:

«Сан-Франциско, 18 декабря. На частных самолетах со всех концов страны в город слетелись представители руководства „Дженис индастриз“. Могущественные персоны собрались на совещание, куда не допустили представителей прессы, чтобы распутать клубок, сложившийся в результате вчерашних трагических событий в Вашингтоне. Одним из значительных событий, ставших итогом этого совещания, называют появление Луиса Риггса в качестве представителя сан-францисского отделения „Дженис“. Риггс, участник войны во Вьетнаме, был главным помощником и старшим бухгалтером в подразделении, возглавляемом Годдардом. Как сообщают, последние несколько месяцев Риггс, обеспокоенный странным поведением шефа, неоднократно обращался с конфиденциальными сообщениями по этому поводу к руководству „Дженис индастриз“. Выяснилось также, что Риггс должен вылететь в Вашингтон для встречи с вновь избранным президентом».

* * *

Началось...

Нет, так дальше продолжаться не может! Он должен положить этому конец. Нельзя оставаться простым свидетелем катастрофы, не заявив о том, что стало ему известно, не объяснив стране, что на самом деле произошло.

Страна же была в панике. Да что страна — весь мир испытывал нечто подобное. Ему одному не погасить всеобщей истерии, не докричаться, пусть даже голосом, полным боли, это он хорошо понимал.

Но знал Тривейн и другое: его реакция будет иной. Она отличается от реакции Филис и детей — сына и дочери. Этих растерявшихся, смущенных стражей будущего.

* * *

Первой новость узнала дочь. Они с братом по случаю каникул были как раз дома. Пэм занималась рождественскими подарками, а Стив делился впечатлениями от первого учебного семестра с друзьями. Энди и Филис сидели внизу, в кабинете, обсуждая планы на праздники.

Филис настаивала на Карибских островах. Прекрасные места, тепло. Энди может наконец отдохнуть на берегу своего любимого океана, поплавать под парусом. Пусть легкий океанский бриз проветрит ему мозги, выдув боль и ярость. Пни снимут дом в Сен-Мартине. Их деньги, о которых столько говорили и вокруг которых было столько шума, пойдут на залечивание ран.

Дверь в кабинет оставалась открытой, откуда-то доносился шум пылесоса: у Лилиан тоже свои предпраздничные заботы.

И вдруг оттуда, сверху, раздались истерические рыдания, крики. Дети звали отца и мать, хоть кого-нибудь!

В одно мгновение одолев расстояние между кабинетом и гостиной, Эндрю ворвался туда. Пэм в слезах стояла посреди комнаты, с глазами, полными ужаса.

— Господи, Пэм, что случилось?

— Боже мой, Боже мой! — рыдала Пэм. — Разве ты не знаешь?

— О чем?

— Включи радио. Позвони кому-нибудь. Его убили!

— Кого?

— Президента, президента убили!

— Господи... — едва слышно выдохнула Филис, вбежавшая вслед за мужем. Энди инстинктивно прижал ее к себе. Слова были лишними. Оба сердцем чувствовали весь ужас, всю глубину трагедии, скрывавшихся за поверхностью слов.

— Но почему, почему? — продолжала рыдать Памела.

Эндрю легко отстранил жену и мягко, но настойчиво подтолкнул ее к дочери. А сам бросился к телефону.

Никто ничего толком не знал, все повторяли одну и ту же скупую информацию об убийстве — нелепом, невероятном. Почти все номера в Вашингтоне, которые знал Тривейн, оказались занятыми. Те немногие, кто отозвался на его звонки, не могли беседовать: правительство Соединенных Штатов должно было функционировать. Следовало любой ценой спасти общество.

На радио и телевидении отменили рекламные и коммерческие программы, по всем каналам растерянные, подавленные обозреватели излагали свои версии происшедшего. Некоторые с трудом сдерживали рыдания, в голосах других звучала неприкрытая ярость, эхом отдававшаяся в сердцах притихшей аудитории, прорываясь проклятиями убийце. В некоторых студиях «совершенно случайно» оказались третьеразрядные политики, комментаторы, историки, готовые тут же предложить онемевшим от ужаса, сбитым с толку слушателям, жаждущим хоть каких-то слов успокоения в момент величайшего напряжения, свои многословные и пустые объяснения, рассуждения и увещевания.

Тривейну удалось наконец поймать небольшую радиостанцию, обладающую, как ему показалось, чувством некоторой ответственности за выпускаемое в эфир. Он быстро настроил на ее волну все радиоприемники в доме и пошел в комнату дочери, надеясь найти там Филис. Пэм о чем-то говорила с Лилиан: теперь плакала служанка, а девочка, стараясь ее успокоить, понемногу успокаивалась и сама.

Закрыв осторожно дверь н комнату дочери, Эндрю отправился в спальню. Филис сидела у окна, не спуская глаз с водной сини, серебрящейся и переливающейся в лучах заходящего солнца. Понемногу смеркалось.

Эндрю опустился на ковер у ног жены. Филис взглянула на мужа, и он понял: она знает, что он собирается делать. И она от этого в ужасе.

* * *

Стив Тривейн возился с камином. Перепачкавшись золой, он отложил в сторону кочергу и опустился передохнуть на стоявшую рядом скамеечку. «Никому и в голову не пришло растопить камин», — подумал он с некоторым раздражением. Он смешал щепки с почти прогоревшими поленьями и рассеянно поднес к ним зажигалку, не думая о том, что может обжечься или испачкаться.

Он был один. За спиной тихо работал телевизор. Стив изредка поглядывал в его сторону, чтобы не пропустить новых сообщений, если они появятся.

Вице-президент Соединенных Штатов только что поклялся на Библии. Теперь он стал самым могущественным человеком в мире. Он стал президентом.

Старикашка!

Все они старикашки. Дело даже не в возрасте, не в датах их рождения. Старые, уставшие лгуны.

— Молодец, что развел огонь, — спокойно проговорил Эндрю, входя в комнату.

— Угу, — буркнул Стив, не оглядываясь. Ему не хотелось встречаться глазами с отцом, и возня с камином сейчас была на руку. Внезапно он поднялся и пошел к выходу.

— Ты куда?

— Прогуляюсь. Ты против?

— Нет, конечно. Трудно сейчас найти себе занятие. Кроме, пожалуй, размышлений.

— Не нуди, отец...

— Не буду, если ты перестанешь вести себя так по-детски. И расхаживать с таким мрачным видом. Я не нажимал на спусковой крючок, даже символически. Стив остановился и посмотрел на отца. — Я знаю. Но, может, было бы лучше, если бы ты нажал...

— Недостойное заявление.

— "Даже символически"... Ну тогда сделай хоть что-нибудь!

— И эти слова неуместны. Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Неуместны? А что же тогда уместно? Ведь ты был там, несколько месяцев работал с ними. А что ты сделал за это время, отец? Ты был там уместен? Чем ты был? Мишенью? А, к черту все! Кто-то подумал за всех вас. И решился на этот жуткий, гнусный, мерзкий шаг... А расплачиваться всем нам!

— Ты что, рад тому, что случилось? — Тривейн почти кричал. Впервые в жизни он готов был ударить сына.

— О Господи, конечно нет! А ты?

Тривейн почувствовал, что еще секунда — и произойдет непоправимое. Он с силой сжал кулаки, руки и плечи свело от напряжения. Лучше пусть сын уйдет. Уберется вон. И как можно быстрее.

— Тебя задевают мои слова, потому что убийство произошло в твоих владениях...

— Он был маньяк. Сумасшедший. Это совершенно другой случай. Ты несправедлив.

— Но до вчерашнего дня никто так не считал. На него не было досье, имя его не фигурировало ни в каких черных списках. Никто ему не мешал, просто отваливали миллион за миллионом, чтобы он работал на эту проклятую машину...

— Глупо, сын. Ты собираешься возвести в принцип идиотский случай, видение маньяка. Подумай хорошенько, Стив. Я же знаю, ты умеешь думать.

Стив какое-то время молчал, подавленно и мрачно глядя куда-то в сторону, потом произнес:

— Может, единственное, что сегодня имеет смысл, — ярлыки... Ты проиграл, отец. Извини.

— Почему, почему я проиграл?

— Потому что меня не оставляет мысль, что ты или кто-то из твоих друзей могли это предотвратить.

— Это не так.

— Тогда, может быть, еще хуже... Если ты прав... — Стив по-прежнему не сводил глаз с рук, перемазанных пеплом, нервно их потирая. — Ну ладно... Я пойду, извини. Правда, извини меня, отец. Я просто испугался.

Он бросился вон из комнаты. Тривейн слышал, как сын почти бегом промчался вниз по лестнице, затем к террасе.

«...Тогда, может быть, еще хуже...»

* * *

Нет.

Нет, он не должен позволять себе распускаться. Не может он проявлять слабость, допустимую в других. Даже в своей семье, со своими близкими.

Не сейчас. Сейчас он должен во всем разобраться. Пока еще не слишком поздно. Непоправимо поздно.

Нужно их встряхнуть. Всех. Заставить поверить в серьезность его намерений. Нельзя, чтобы они забыли о том, что в его руках мощное оружие, способное их поразить. Он сумеет им воспользоваться! Эти люди не имеют права управлять страной. Страна заслужила лучшего.

«...Тогда, может быть, еще хуже».

Но рано отчаиваться, он это докажет. Даже если придется использовать «Дженис».

Как следует использовать. Должным образом.

Используй — или разрушь раз и навсегда.

Он подошел к телефону. Он не отпустит трубки, пока не разыщет сенатора Армбрастера.

Часть пятая

Глава 54

Дорожное покрытие внезапно кончилось: началась обычная проселочная грязь. Здесь заканчивалась муниципальная собственность небольшого городка, и начиналась частная собственность. Правда, теперь она тоже находилась под юрисдикцией федерального правительства: тщательно просматриваемая и охраняемая, недоступная для случайных прохожих, как это было в течение последних восемнадцати месяцев.

Хай-Барнгет.

Белый дом в штате Коннектикут.

* * *

Кортеж из пяти автомобилей не останавливаясь промчался мимо ворот и поста в Гринвиче. Дежурный едва успел приложить к козырьку руку и бросился в аппаратную внутренней связи, чтобы сообщить на следующий пост о приближении высоких гостей. Теперь можно было восстановить нормальное движение по шоссе. Правительственный кортеж свернул к въезду со стороны Приморского шоссе, которое также было уже очищено от движения в ожидании гостей. Охранник просигналил отбой на пост, махнул рукой тому, кто дежурил снаружи, и уселся в автомобиль.

* * *

Сотрудники службы «1600», разбившись на пары, разбрелись по территории частных владений. Один из них, Кэллахен, должен был наблюдать за побережьем. Вместе со своим партнером он медленно поднимался по ступенькам, ведущим к террасе, пристально вглядываясь в холмы и леса вдоль побережья.

Кэллахен работал в охране вот уже четырех президентов. Из своих сорока шести лет почти двадцать он отдал службе безопасности. Что ж, недаром его считают одним из самых опытных и ценных сотрудников. Никто не смог обвинить его и тех событиях, что случились в дариенской клинике три года назад, когда телефонный звонок заставил его снять охрану, отвечающую за безопасность Тривейна и его жены. Да, это было то еще дельце! До сих пор Кэллахен не смог бы четко объяснить, что же там все-таки произошло. Откуда чужой мог знать их пароль? Правда, в свое время он счел за благо никаких вопросов не задавать, даже когда следствие уже закончилось и его освободили. А в момент покушения в Белом доме его там и близко не было. Вот уж где просматривался каждый! Странно: он был приписан к Тривейну и в своем сообщении подробно рассказал о его встрече с Годдардом за неделю до покушения. Только никто не обратил внимания на его доклад, да и сам Кэллахен к нему больше не возвращался. Роковое совпадение, а его не заметили...

Те, кого они с женой могли бы назвать друзьями — небольшой круг знакомых, — постоянно спрашивали его, каким человеком был президент. Он всегда отвечал одно и то же: трезвый, доброжелательный, полный сил и жажды деятельности. Никаких политических определений — так, на всякий случай.

Это единственный путь — никогда не говорить о политике...

Правда, если быть откровенным, Кэллахену мало кто нравился. Для себя он изобрел нечто вроде шкалы, по которой оценивал президентов. Тогда можно было точнее провести грань между образом, разработанным для публики, и конкретным, живым человеком.

Он прекрасно понимал, что между этими двумя ипостасями всегда есть разница, но чтобы столь глубокая...

В ситуациях, когда важна каждая мелочь, подобная шкала могла представлять собой неоценимую услугу. Что означает отработанная улыбка на публику, если ее сменяет приступ ужасной ярости, разъяренные попытки быть чем-то, что вовсе даже не человек. Образ, всего лишь образ.

Никому не доверяющий. Хуже того: высмеивающий всякое доверие.

Может, именно поэтому Эндрю Тривейн достиг наивысшей отметки: обе стороны его оценочной шкалы находились почти в равновесии. Конечно, это вовсе не означало, что Тривейну неведомы моменты, когда чаша его терпения переполнялась через край. Но по большей части Тривейн-человек не противоречил Тривейну-президенту, как это нередко случалось с остальными. Возможно, он был просто увереннее в себе, верил в правоту своих действий, а значит, у него не возникало необходимости постоянно убеждать в этом других.

Этим новый президент Кэллахену нравился. И все же он его не любил. Да и едва ли кто-либо из проработавших в Белом доме столько лет, как Кэллахен, мог любить человека, предпринявшего такую атаку на Овальный кабинет. Кампания началась буквально через две-три недели после покушения, в те дни, когда Тривейн занял кресло сенатора от штата Коннектикут. Тогда-то все и случилось. Появились разоблачительные документы. Тривейн без устали разъезжал по стране, встречался с журналистами и просто гражданами, стал постоянным гостем на телевидении. У этого человека была железная хватка, четкое понимание, чего он добивается, и холодный расчет. Прибавьте к этому еще изрядную долю обаяния и милый интеллект — и все станет ясным. Этот человек всегда был готов дать ответ на любой вопрос, что и должен уметь современный политик. Его сторонники запустили в обиход фразу, получившую самое широкое хождение: «Оценка: отлично». Естественно, что ищейке из «1600» такой человек не мог нравиться. Уж слишком очевидно он добивался власти.

Предсъездовские маневры Тривейна ошеломили сотрудников Белого дома, все еще испытывающих страх перед силой, которую они чувствовали в этой перемене власти — неожиданной, нежеланной, непредвиденной.

Никто не был готов к такому повороту событий; никто не знал, как остановить этого умного, авторитетного, можно даже сказать, Богом вдохновенного человека — сенатора от штата Коннектикут.

И вот что еще понял агент Кэллахен из службы безопасности «1600»: никто на самом деле не хотел этого человека.

Кавалькада на всем ходу затормозила у главного подъезда. Двери первой и третьей машин распахнулись, и еще прежде, чем автомобили полностью остановились, оттуда уже высунулись люди, в любой момент готовые из машин выскочить.

Сэм Викарсон, перегнувшись через перила парадной лестницы, с интересом наблюдал за приехавшими: очень хотелось, чтобы Тривейн, выйдя из машины, сразу его заметил. Президент должен быть готов к этому — увидеть его самым первым из тех, кто в любом конце земли с нетерпением ожидает прибытия президента. Он сказал как-то Сэму, что чувствует облегчение, когда среди встречающих есть хоть один, кто даст ему правдивую информацию, — ту, какая ему действительно нужна, а не ту, которую ему захотят предоставить.

Викарсон понял. Именно этим ему и не нравилась работа в Белом доме — может быть, только этим. Никто не желал огорчать первого человека страны. Если для этого требовалось скрыть факты или изменить их таким образом, чтобы потом спокойно представить на рассмотрение президента, то все, не задумываясь, так и делали. Разумеется, из лучших побуждений: у президента и так масса забот, и далеко не из приятных. Если одной-двумя будет меньше, кому это повредит?

И все-таки основной причиной оставался страх.

Даже Сэм чувствовал, что попался в эту ловушку. Точнее, две ловушки: страх и симпатия. Он, например, столь ловко облекал в нужную форму доклад о положении дел в торговле, что тот полностью подтверждал точку зрения президента, тогда как на самом деле там было о чем поспорить, «Бели ты когда-нибудь еще раз сделаешь это, Сэм, то ты вылетишь!» Нередко Викарсон задумывался: а как сложились бы его отношения с предшественником Тривейна?

«Черт побери, все-таки хороший он президент! Просто восхитительный», — подумал Викарсон, увидев, что Тривейн вышел наконец из автомобиля и придерживает дверцу, выпуская Филис и о чем-то разговаривая с охранниками. Люди ему верят — самые разные люди, повсюду. Если сравнивать его с теми, кто был до него, то лучше всего сделать это словами репортера из «Нью-Йорк таймс»: «...спокойная натура Эйзенхауэра, обходительность и страстность Кеннеди и напористость Джонсона».

Сэм с сочувствием подумал об оппозиционной партии или партиях. За восемнадцать месяцев пребывания в Белом доме Тривейн установил там свой стиль, утвердил свои взгляды, свое отношение ко всему. Впервые за многие годы страна обрела в своем лидере коллективную гордость. Тот, кто занимал это кресло перед Тривейном, тоже, в общем, достиг этого уровня. Почти достиг, если бы ему не помешали. Тривейну же удалось кое-что еще: благодаря его страстной жажде спокойствия, силе его личности, а также умению слушать он смог остудить пыл экстремистов.

Тривейн оказался именно тем человеком, который был нужен сейчас на этом месте. Это было его время. Другой едва ли сумел бы до такой степени сохранять спокойствие в любых ситуациях, что было подчас не менее трудным, чем остановить бурю. И все же назвать его бесчувственным, лишенным эмоций было нельзя. Администрация Тривейна ввела немало смелых новшеств в самых различных сферах жизни, однако в концепции они оказались более драматичными, нежели в исполнении. Сообщения их были смягчены, их называли «сменой приоритетов». И это были: жилищное строительство, медицина, образование, проблемы занятости, короче, осуществлялась долгосрочная национальная стратегия.

Да, Сэм Викарсон, несомненно, испытывал огромную гордость, вполне, кстати, обоснованную, за Тривейна. Так же, как и вся страна.

Продолжая наблюдать за прибывшими, Сэм с удивлением заметил, как с другой стороны из машины Тривейна вышел какой-то пожилой человек. Вглядевшись, Викарсон узнал Франклина Болдвина: банкира, старого друга Тривейна. «Ужасно выглядит», — подумал Викарсон. Что ж, понятно: старик только что похоронил Уильяма Хилла, своего старого, времен детства друга. И вот Большого Билли больше нет. Очевидно, старик Болдвин понял, что и его час не за горами.

То, что президент пришел на похороны Хилла, да еще сказал несколько слов о покойном до начала официальной церемонии, говорило о его чувстве долга и обходительности. А то; что он привез с собой в Хай-Барнгет Болдвина, свидетельствовало о его доброте.

«Оценка: отлично». Недаром в предвыборной кампании эта фраза стала такой популярной.

* * *

Филис наблюдала за мужем, поддерживающим под локоть Фрэнка Болдвина, пока тот поднимался по лестнице к главному входу. Викарсон кинулся было помочь, но Эндрю недовольно покачал головой, и молодой юрист понял: президент сам позаботится о Болдвине.

Филис тоже чувствовала скрытую гордость, когда Тривейн такими вот жестами умел придать особую значимость простой церемонии. Достойные чествуют достойнейших... Что ж, юный принц не так уж юн, но... В правлении Тривейна можно найти что-то общее с правлением короля Артура, или с тем, как это старались представить историки, подумала Филис. Она знала, что муж рассмеялся бы, если б услышал от нее эти слова. Его всегда раздражало проявление куртуазности, он просил не искать обобщений там, где их быть не может. И это тоже было частью его обаяния: особая атмосфера доброты и скромности окружала его. Даже его юмор отличала мягкая ирония к самому себе. Филис всегда любила своего мужа. Он был из тех, кто достоин любви. Сейчас же она просто его обожала. Может, это не так уж и хорошо, может быть, это даже и не совсем нормально, но ничего поделать с собой она не могла.

Филис считала, что само положение президента вызывает к нему особую почтительность, но Энди с этим не соглашался. Он никогда ни разу никому не напомнил, что окончательное решение зависит от него, ни разу никому не пожаловался, что принятие решений — проблема не из простых. Никогда никакой драматизации своего положения.

Но объясняться ему приходилось, и не раз: «Нация, которая в состоянии совершать межзвездные путешествия, в состоянии позаботиться и о своей планете. Народ, столько получающий от земли, должен воздать этой земле сторицей. Граждане, которые тратят миллионы за границей, могут строить и в пределах собственных границ...»

После подобных выступлений вера в него только укреплялась.

Филис шла вслед за мужем и Фрэнком Болдвином: охранник помог ей раздеться. Все вместе они проследовали в просторную гостиную, где какая-то добрая душа — возможно, Сэм, подумала Филис, — уже развела огонь. Ее немного беспокоил Болдвин: похоронная служба была долгой и тяжкой, в церкви сквозило, от каменного пола тянуло холодом.

— Сюда, Фрэнк. — Тривейн придвинул кресло ближе к огню. — Отдохните, а я приготовлю чего-нибудь пылить. Добрый бокал вина всем нам сейчас только на пользу.

— Спасибо, господин президент. — Банкир опустился в кресло.

Филис направилась к кушетке, заметив, что Викарсон уже нашел второе кресло и придвинул его к Болдвину. Что ж, тут Викарсону равных не было: он быстро ориентировался в любой ситуации.

— Виски годится, Фрэнк? Двойное?

— Что мне в тебе всегда нравилось, Энди, так это твоя память на человеческие слабости. Наверное, поэтому ты и стал президентом. — Болдвин рассмеялся, добродушно подмигнув Филис.

— Ну что ты, все произошло куда проще, — подхватил шутку Тривейн. — Сэм, будьте любезны: виски со льдом мистеру Болдвину и, как обычно, что-нибудь для нас с Филис.

— Одну минуту, сэр. — Викарсон пошел через холл к бару. Тривейн сел в кресло напротив Болдвина и рядом с кушеткой, на которой устроилась Филис. Почти автоматически он мягко коснулся руки жены и тотчас убрал ее, заметив добродушную усмешку на лице банкира.

— Ну-ну, не стесняйся. Приятно видеть президента, держащего за руку жену, даже когда вокруг нет фотографов.

— Господи, Фрэнк, да нас сотни раз видели целующимися...

— Ну, вот этого пока не нужно, — снова рассмеялся Болдвин. — О Боже, все забываю, как вы еще молоды. Что ж, с вашей стороны большая любезность пригласить меня сюда, господин президент. Весьма признателен...

— Чепуха, Фрэнк. Мне очень хотелось повидаться.

— Опять же приятно. Газеты просто в восторге от ваших бесчисленных достоинств. Я-то о них и раньше знал.

— Спасибо.

— Все просто замечательно. — Болдвин посмотрел на Филис. — Вы помните, дорогая, что я здесь никогда раньше не был? Но в моих привычках — даже когда я звоню по телефону — рисовать в воображении картины того, что происходит на другом конце провода. Куда бы я ни звонил: домой, в офис, в клуб, я всегда стараюсь представить обстановку... Особенно интересно, когда место абсолютно незнакомое, В вашем случае мне представлялось окно с видом на воду. Помню точно, как вы упомянули о том, что Энди — простите, мистер президент, — «как раз сейчас» совершает прогулку на катере.

— Да, помню, — улыбнулась в ответ Филис. — Я тогда была на террасе.

— Я тоже помню ваш звонок, Фрэнк, — сказал Тривейн. — Первое, о чем она меня тогда спросила: почему я вам не перезвонил. Тогда я честно признался, что избегаю вас.

— Да-да, как же... Потом вы то же самое повторили в банке, за обедом. Надеюсь, вы простили меня за то, что я столь круто перевернул вашу жизнь?

Тривейн посмотрел в усталые, много повидавшие глаза и действительно прочел в них просьбу простить его.

— Аврелий. Помните, Фрэнк? — О чем вы?

— Вы тогда процитировали Марка Аврелия: «Никому не избежать...»

— О, да-да. Вы еще назвали его неисчерпаемым источником...

— Чем-чем? — переспросила Филис.

— Да это шутка, Фил. Глупая шутка.

Разговор прервал Сэм Викарсон, появившийся в дверях с серебряным подносом. Он предложил бокал сначала Филис, потом украдкой бросил взгляд на Тривейна. По правилам следующим был президент, но Викарсон поднес второй бокал Болдвину.

— Благодарю вас, молодой человек.

— Из вас получился бы отличный метрдотель, Сэм, — заметила Филис.

— Натренировался на посольских приемах, — улыбнулся Тривейн. — Сэм, выпейте с нами.

— Благодарю вас, сэр, но мне лучше вернуться к своим обязанностям.

— У него там на кухне девушка, — пошутила Филис.

— Из французского посольства, — добавил Тривейн. Все трое весело рассмеялись, только старый банкир недоуменно посмотрел на хозяев. Сэм легко поклонился в его сторону:

— Очень рад снова повидать вас, мистер Болдвин, — и, дождавшись ответного кивка, удалился.

— Теперь мне понятно, что они имели в виду, — проговорил банкир.

— О чем вы? — спросила Филис.

— Об атмосфере, сложившейся вокруг Белого дома в последние дни. Какая-то легкость, непринужденность, даже когда дела не так уж просты. Ученые мужи платят вам за это доверием, господин президент.

— Вы о Сэме? Ну, он давно уже моя правая рука, а порой и левая тоже. Уже три года. Мы вместе начинали в подкомитете.

Тривейн явно старался увернуться от похвалы, Филис видела это. И зря, считала она: Энди это заслужил.

— Полностью с вами согласна, мистер Болдвин. Эндрю действительно удалось создать непринужденную атмосферу, если это слово еще в ходу.

— Моя жена — доктор, умеет ставить диагноз, — покутил Тривейн. — Какое слово ты сказала?

— Непринужденная. Его редко сейчас используют, а жаль. Даже не помню, когда я в последний раз его слышала...

— Я-то думал, что ты говоришь об укромных уголках... Как только я натыкаюсь на это слово, в исторических книгах, сразу на ум приходит ванная...

— Звучит кощунственно, не правда ли, мистер Болдвин? Исторически...

— Не уверен, моя дорогая.

— Только не рассказывайте ученым мужам, что я превращаю комнаты отдыха Белого дома в площадки для игр.

Они еще посмеялись. Филис чувствовала себя легко и приятно и радовалась за старого банкира: похоже, они сумели отвлечь его от печальных мыслей. И тут же, как бы проводя черту между шутливой игрой и реальностью, снова заговорил Болдвин:

— Мы с Билли Хиллом свято верили, что создание подкомитета — это наш сознательный дар стране. Но нам и в голову не приходило, что мы подарим стране еще и президента. Когда же поняли, то, признаюсь, слегка струсили.

— Я бы многое отдал, чтобы повернуть процесс вспять.

— Охотно верю. Мечтать о месте президента в современных условиях может только сверхамбициозный человек. Либо сумасшедший. Принять кабинет в современных условиях... — Болдвин внезапно замолчал, словно испугавшись собственной неучтивости.

— Продолжайте, Фрэнк. Все правильно.

— Извините, господин президент. Это вырвалось непроизвольно, да я и не то хотел сказать...

— Не нужно извиняться. Я сам был изумлен так же, как вы и посол. И конечно, не меньше испуган.

— Могу я попросить вас объяснить почему? Филис внимательно наблюдала за мужем. Вопрос не был для нее неожиданностью: тысячи раз его задавали Энди публично, сотни раз — в личных беседах. Но ответы ее не устраивали. Она не знала, есть ли иное объяснение, кроме того, что умный, способный и честный человек, точно рассчитав свои силы, счел возможным выступить против тех, кто, как он это хорошо знал, того заслуживает. А если такой человек располагает возможностью занять кресло, дающее власть, как в одной из откровенных бесед признался ей Энди, так это лучше, чем наблюдать за событиями со стороны. Даже если и были какие-то иные ответы, едва ли Энди нашел бы слова, чтобы выразить их. А жаль.

— Если говорить честно, я обеспечил себе неограниченную финансовую поддержку обеих кампаний: предсъездовской и избирательной, независимо от того, что могла предложить мне партия. Под самыми разными прикрытиями. Гордиться тут нечем, но это так.

— Это ответ на вопрос «как», господин президент. Я же спросил: почему?

Филис не спускала с банкира глаз: он ждал ответа, умолял об ответе. Конечно, Фрэнк прав: он спрашивал о другом. Но Господи, все это так тяжело! Бесконечные машины, прибывающие за Энди в любое время дня и ночи, бесконечные телефонные аппараты, установленные во всех частях дома, бесконечные конференции — Барнгет, Бостон, Вашингтон, Сан-Франциско, Хьюстон. Эндрю словно закрутило ураганом, смерчем. Регулярное питание, полноценный сон — все теперь забыто. Забыто ею. Забыто детьми.

— Но вы же обо всем читали, Фрэнк. — Тривейн проговорил эти слова со смущенной улыбкой, показавшейся Филис подозрительной. — Ну, все мои выступления, речи. Я почувствовал, что могу объединить самые разные конфликтующие стороны, самые разные голоса. И это не просто метафора. Я понимаю, нельзя объединить голоса. Ими можно дирижировать, устранить диссонанс. Если устранить шум и крики, то легче добраться до источников". Заставить их работать.

— Я не обвиняю вас, господин президент. Вам удалось задуманное. Теперь вы известный и всеми признанный человек. Несомненно, более популярный, чем все предыдущие обитатели Белого дома.

— Спасибо на добром слове, но для меня главное, что я не ошибся. Моя идея работает.

— А что все-таки испугало вас с послом Хиллом? — вопрос сорвался с губ Филис совершенно неожиданно. Она поймала на себе взгляд мужа и поняла, что ему не хотелось бы, чтобы она спрашивала об этом.

— Трудно сказать, моя дорогая. Я понял, что чем старше становлюсь, тем меньше остается во мне уверенности. Мы сошлись на этом с Биллом пару недель назад. А вы должны помнить, что мы всегда были уверены в себе... Итак, чего мы испугались... — Болдвин произнес эти слова без вопросительной интонации. — Думаю, что ответственности. Мы предложили кандидата на место председателя подкомитета, а выяснилось, что откопали жизнеспособного кандидата на место президента. Солидная разница.

— Но ведь жизнеспособного, — проговорила Филис, обеспокоенная интонацией, с которой были произнесены последние слова Болдвином.

— Да. — Банкир смотрел на Тривейна. — А испугали нас внезапная решительность, необъяснимое желание действовать, необъяснимые намерения, которые вы столь резко продемонстрировали... Если вы вспомните все хорошенько, господин президент, то поймете меня.

— Вопрос задал не я, Фрэнк, а Фил.

— Да, конечно... Трудный сегодня день... Никогда больше не сможем мы с Билли встретиться вновь, чтобы поспорить, что-то обсудить... Никто уже не выиграет спора... Он часто говорил мне, Эндрю, что вы мыслите так же, как я. — Бокал в руке Болдвина был уже почти пуст. Старик невидяще смотрел на него; он снова обратился к Тривейну по имени и чувствовал некоторую неловкость.

— Для меня это лучшая похвала, Фрэнк.

— Так ли это, покажет время, господин президент.

— И все же я польщен.

— Но вы-то меня понимаете?

— В каком смысле?

— Наше беспокойство. Как сказал Билли, то, что происходило с Бобби Кеннеди, просто лагерь скаутов, если сравнить с вашей ситуацией. Это его точные слова.

— Что ж, меня они не пугают, — усмехнулся Тривейн. — Вас это обидело?

— Мы просто не могли понять...

— Да все же ясно: образовался политический вакуум... — Но вы не политик...

— Однако достаточно, повидал их на своем веку. А вакуум должен быстро чем-то заполниться, вот это я знал четко. Либо я заполню его, либо кто-то другой. Оглядевшись, я понял, что лучше подхожу для этой ситуации. Если бы появился хоть кто-то еще — со своей программой, своими суждениями, я бы отступил.

— А кто-нибудь еще имел шансы, господин президент?

— Я так никого и не дождался.

— По-моему, — решила вступиться за мужа Филис, — он был бы рад выйти сухим из воды. Как вы верно заметили, он все же не политик.

— А вот тут вы не правы, моя дорогая. Он — новый политик во всей своей первозданной чистоте. Самое замечательное — это то, что сейчас его время! Целиком и полностью. Это удивительная реформация, куда более глубокая, чем можно было бы ожидать от любой революции, кем бы она ни осуществилась. И он понял, что политическая работа ему по силам. Вот чего никак не могли уразуметь мы с Билли: как он сумел осознать это?

На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Филис знала, что на последний вопрос ответить может только Энди, но, взглянув на него, увидела, что отвечать он не собирается. Его мысли были устремлены куда-то еще, его занимало сейчас что-то иное, а вовсе не желание объясняться, пусть даже со своим старым Другом, столько для него сделавшим. Для него. Но не Для нее.

— Господин президент.

В комнату вошел Сэм Викарсон. Голос его звучал подчеркнуто спокойно, настолько спокойно, что было совершенно ясно: что-то требует немедленного и настоятельного внимания президента.

— Слушаю, Сэм.

— Поступило подтверждение о переменах в средствах массовой информации. Из Чикаго. Я подумал, что вы Должны знать об этом.

— Вы могли бы получить информацию о новом руководстве? — Слова Тривейна были четки и быстры, в них звучала некоторая жесткость.

— Этим я и занимаюсь, сэр.

— Надеюсь на вас. Извините меня, Фрэнк. — Тривейн встал и направился к выходу. — Я еще не научил Сэма процедуре затягивания предоставления важной информации.

— Могу я предложить вам еще виски? — спросил Викарсон у Болдвина.

— Спасибо, молодой человек. Если только в компании с миссис Тривейн.

— Пожалуйста, Сэм. — Филис протянула Викарсону пустой бокал. Ей очень хотелось попросить не вина, «как обычно», а того же виски, но она не решилась. Был полдень, и, несмотря на то, что прошло много лет, она знала, что не должна пить виски в полдень. Она наблюдала за мужем, когда он слушал Сэма Викарсона: подбородок его напрягся, в глазах светилась решимость, он как-то весь подобрался.

Людям со стороны это трудно заметить, трудно понять, что бывают моменты: в жизни каждого крупного руководителя, когда от него требуются энергия и собранность, моменты страха — непрерывные, бесконечные. Для других они скрыты под небрежной легкостью и уверенностью политика.

С естественностью человека, всю жизнь занимающегося решением сложных проблем, ее муж превратился в такого политика. И в конце концов нашел себе занятие, в котором никогда не будет передышек. Иногда Филис казалось, что он медленно убивает себя.

— В данный момент мое настроение определяется потерей друга, моя дорогая, — заметил Болдвин, пристально всматриваясь в лицо Филис. — Но, глядя на вас, я испытываю что-то вроде стыда...

— Извините меня. — Филис заставила себя отвлечься от невеселых мыслей и повернулась к банкиру. — Я не совсем уверена, что правильно вас поняла.

— Я хочу сказать, что потерял друга. Но это, может быть, и естественно, учитывая его долгую жизнь. В какой-то мере вы тоже потеряли своего мужа, хотя вам еще далеко до конца. Думаю, ваша жертва куда серьезнее, чем моя.

— Похоже, что могу с вами согласиться, — попыталась улыбнуться Филис. Она старалась, чтобы фраза была легкой и беззаботной, но ей это не удалось.

— Он великий человек, знаете ли...

— Хотелось бы так думать...

— Он сделал то, что никому другому не удалось. Более того, считалось невозможным. Он склеил то, что уже разваливалось на куски. Давайте воспринимать себя такими, какими мы могли бы быть, а не такими, какие есть. Впереди у него трудный путь, но он уже позаботился о главном. У него есть стремление быть лучше, чем мы, и силы смотреть правде в глаза.

— Мне приятно слышать это, мистер Болдвин.

Эндрю повернулся к Сэму Викарсону, только что плотно прикрывшему за собой дверь. Теперь они были вдвоем.

— Как далеко зашли события?

— Боюсь, что очень далеко, сэр. Мы получили информацию, что документы были подписаны несколько часов назад.

— Что считают в министерстве юстиции?

— Ничего нового. Они все еще в поисках, но надежды мало. Настаивают на своем: покупка — или поглощение — вовсе не связана с «Дженис индастриз».

— Ладно, мы сами нашли эти связи. Мы-то знаем, что правы.

— Вы нашли эти связи, господин президент. Тривейн подошел к окну и посмотрел на террасу и на воду внизу.

— Они не располагают всей информацией. Мы не могли им всего рассказать.

— Могу я задать вам один вопрос, сэр?

— Еще два года назад тебе не требовалось для этого разрешения. Что такое?

— Не могло так случиться, что вы перестраховались? Слегка преувеличиваете? «Дженис» действует достаточно ответственно в последнее время. Да и вы постоянно держите ее под контролем... Они вас поддерживают...

— Нет, они не поддерживают меня, Сэм, — мягко возразил Тривейн, по-прежнему глядя в окно. — Мы просто заключили договор о ненападении. Я, повинуясь духу нашего времени, подписал его. У меня не было другого выбора.

— Это удачный шаг, господин президент.

— Был удачным, — сказал Тривейн с ударением на первом слове. Повернувшись к помощнику, он продолжал: — Теперь этот договор нарушен. Больше не действует. Все, конец. :

— Что вы собираетесь предпринять?

— Пока не знаю. Но в любом случае не позволю «Дженис» контролировать большую часть американских средств массовой информации. А захват газет означает именно это. Такое терпеть нельзя. — Тривейн подошел к рабочему столу. — Сначала газеты, затем журналы, радио, телевидение... Целая сеть. Нет, этого они не получат!

— Но юристы не могут найти повод воспрепятствовать им, господин президент!

— Тогда мы найдем этот повод, придется найти! Их прервало слабое жужжание телефона. Викарсон быстро пересек комнату, подошел к письменному столу, стоявшему сбоку от Эндрю, и поднял трубку.

— Кабинет президента... — Несколько секунд он молча слушал кого-то, потом произнес: — Пусть остается на своем месте. Президент сейчас занят, вернемся к этому разговору позже. Скажите, что мы пригласим его первым, как только сам будет свободен. — Викарсон положил трубку. — Пусть немного созреет, и вы тем временем подготовитесь, сэр.

Эндрю согласно кивнул головой, и Викарсон вышел из кабинета: молодой помощник каким-то внутренним чутьем определял, когда президенту нужно побыть одному. Сейчас был именно такой момент. У дверей он на секунду остановился и, обращаясь к Тривейну, который уже успел сесть за рабочий стол, сказал:

— Займусь пока выяснением, нет ли каких-либо новых данных.

— Не сейчас, Сэм. Если не возражаете, вернитесь, пожалуйста, к Филис и Фрэнку. Думаю, они там тоже не в лучшем настроении.

— Хорошо, сэр. — Секунду-другую Викарсон внимательно смотрел на президента Соединенных Штатов, потом повернулся и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Эндрю взял карандаш и вывел на листе бумаги крупным, разборчивым почерком фразу: «Единственное решение — это поиски решения».

Большой Билли Хилл.

Затем подумал и приписал одно слово: «Дерьмо».

Пол Боннер.

И поставил рядом крупный знак вопроса.

Затем поднял трубку.

— Соедините меня с Чикаго, пожалуйста. На другом конце провода, за полторы тысячи миль, ему ответил Йан Гамильтон. И состоялся такой разговор:

— Мистер президент?

— Я хочу, чтобы вы вышли из этого сращивания капиталов.

— Может быть, это звучит немного академически, но у вас нет никаких доказательств, что мы в это вовлечены. Маленький человечек из вашего министерства юстиции так надоедлив...

— Вы знаете, о чем я говорю. И я знаю. Убирайтесь!

— По-моему, вы начинаете нервничать, мистер президент.

— Меня не интересует, что вы думаете. Я просто хочу быть уверен, что вы меня поняли.

Повисла пауза.

— А это важно?

— Не давите на меня, Гамильтон.

— Вы — тоже.

Тривейн посмотрел в окно, на вечно звучащую воду.

— настанет день, когда вы исчезнете безвозвратно. Вам следует понять это. Всем вам!

— Вполне возможно, мистер президент. Однако не в наше время...

Примечания

1

«Френч коннекшн» — название огромной преступной организации, занимавшейся наркобизнесом.

2

Недоделка (ит.).

3

Сведение к рядовому случаю (лат.).

4

Здесь: не вижу логики! (лат.)

Content

Роберт Ладлэм
Тривейн

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть третья

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть четвертая

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Часть пятая

Глава 54

Примечания