Роберт Ладлэм

Уловка Прометея

Прометей спустился с небес, неся с собою дар огня. А зря.

Пролог

Карфаген, Тунис.

03.22

Дождь лил не переставая, а ярость ветра превращала его струи в плети. Огромные волны с грохотом разбивались о берег и, кружась, отступали назад под покровом ночи. На мелководье, неподалеку от берега, болталось около десятка темных фигур, цепляясь за плавучие водонепроницаемые ранцы, словно жертвы кораблекрушения. Внезапный шторм застал этих людей врасплох. Но ничего. Зато он обеспечил такое прикрытие, на которое они и не надеялись.

На берегу дважды мигнул красный огонек – передовая группа сообщала, что высадка безопасна. Безопасность! Что это означало? Что Национальная гвардия не охраняет этот конкретный отрезок тунисского побережья? Но буйство природы казалось куда более устрашающим, чем все, что могла бы придумать тунисская береговая охрана.

Грозные валы швыряли людей, словно щепки, но они все же добрались до берега и одновременно, слаженно и безмолвно выбрались на песок неподалеку от руин древнего пунического порта. Стянув черные прорезиненные костюмы – под ними обнаружилась темная одежда, – люди извлекли из ранцев оружие и принялись распределять между собою свой арсенал: пистолеты-пулеметы «М-10» Хеклера и Коха, автоматы Калашникова и снайперские ружья. Вслед за ними из волн уже выбирались другие.

Высадка была безукоризненно срежиссирована человеком, который на протяжении последних месяцев тренировал их, гоняя до седьмого пота. Эти люди были членами организации «Аль-Нахда», бойцами свободы, уроженцами Туниса, которые вернулись, чтобы освободить свою страну от угнетателей. Но вожаками местных жителей были иностранцы – опытные террористы, разделяющие их веру в Аллаха. Небольшое элитное подразделение борцов за свободу, принадлежащее к наиболее радикальному крылу движения «Хезболла».

Этим подразделением и примерно полусотней тунисцев командовал террорист, известный под именем Абу. Иногда его называли полным прозвищем – Абу Интикваб, «отец мести».

Абу, человек скрытный и жестокий, тренировал бойцов «Аль-Нахда» в Ливии, в лагере, расположенном неподалеку от Зувары. Он совершенствовал их стратегию на макете президентского дворца, выполненном в натуральную величину, и приучал их к тактике, одновременно и более сильнодействующей, и более хитроумной, чем та, к которой они привыкли.

Около тридцати часов назад эти люди сели в ливийском порту Зувара на потрепанное грузовое судно русской постройки водоизмещением в пять тысяч тонн. Этот корабль обычно курсировал между Триполи и тунисским портом Бизерта, перевозя тунисские ткани и ливийские промышленные изделия. Некогда мощное, а ныне обветшалое судно двинулось на северо-запад вдоль тунисского побережья, миновало портовые города Сфакс и Сус, потом обогнуло мыс Бон и вошло в Тунисский залив, пройдя мимо военно-морской базы в Ла-Гулетте. Приняв в расчет график передвижения патрульных катеров береговой охраны, террористы встали на якорь в пяти милях от того места, где находился Карфаген, и проворно спустили на воду прочные надувные плоты, снабженные мощными подвесными моторами. Через несколько минут они уже вошли в бурные прибрежные воды древнего финикийского города. Некогда он был настолько могуч, что в V веке до нашей эры соперничал с самим Римом. Если бы кто-нибудь из служащих тунисской береговой охраны и заметил это судно на экране радара, он только и увидел бы, что корабль ненадолго остановился, а потом двинулся дальше, в сторону Бизерты.

Тем временем на берегу человек, подававший сигналы фонариком, сыпал приказами и приглушенно ругался; голос его был исполнен непререкаемой властности. Это был бородатый мужчина в непромокаемом анораке военного образца и кефье – платке, который бедуины используют в качестве головного убора. Абу.

– Тихо! Глушите мотор! Вы что, хотите переполошить всю Аллахом забытую тунисскую гвардию? Быстрее! Пошевеливайтесь! Дурни неуклюжие! Ваш вождь сгниет в тюрьме, пока вы тут будете копаться! Грузовики ждут!

Рядом с ним стоял человек в очках ночного видения и молча оглядывал окрестности. Тунисцы знали его как Техника. Это был один из ведущих специалистов «Хезболла» по военному снаряжению – красивый мужчина с оливково-смуглой кожей, густыми бровями и яркими карими глазами. Как ни мало окружающим было известно о самом Абу, о Технике, его доверенном советнике, они знали еще меньше. Ходили слухи, будто Техник родился в богатой сирийской семье и вырос в Дамаске и Лондоне, где и научился тонкостям обращения с оружием и взрывчаткой.

В конце концов Техник затянул поплотнее черный водонепроницаемый капюшон, пытаясь укрыться от проливного дождя, и произнес, негромко и спокойно:

– Не хотелось бы сглазить, брат, но операция проходит успешно. Грузовики с оружием расставлены и замаскированы в точности так, как мы и условились, а солдаты, которые встретились на авеню Хабиб-Боргига, сопротивления не оказали. Только что по радио поступило сообщение от первой группы. Они добрались до президентского дворца. Переворот начался.

С этими словами он взглянул на наручные часы. Абу ответил высокомерным кивком. Он был из тех людей, которые всегда ожидают успеха. Отдаленная серия взрывов сообщила Абу и его советнику, что сражение началось. Президентский дворец неминуемо будет захвачен, и через несколько часов Тунис окажется под контролем воинов ислама.

– Не будем прежде времени поздравлять друг друга, – тихим напряженным голосом ответил Абу.

Дождь начал утихать, и вскоре шторм прекратился – так же внезапно, как начался.

Неожиданно тишину побережья разорвали резкие, высокие голоса, выкрикивающиеся что-то по-арабски. Через пляж бежали какие-то люди. Абу и Техник напряглись и потянулись к оружию, но тут же увидели, что это их братья из «Хезболла».

– Ноль-один!

– Засада!

– Аллах всемогущий! Они окружены!

К ним подбежали четверо арабов, запыхавшиеся и испуганные.

– Сигнал бедствия! Ноль-один! – задыхаясь, сообщил тот, у кого за спиной висел армейский передатчик. – Они успели только передать, что их окружили и взяли в плен люди из дворцовой охраны. Потом связь оборвалась! Они сказали, что их ждали!

Абу в тревоге повернулся к своему советнику:

– Как такое могло случиться?

Младший из четырех стоявших перед ними людей произнес:

– Оружие, которое для них приготовили – противотанковые ружья, С-4, боеприпасы, – все оказалось бракованным! Ничего не работало! А солдаты правительства сидели там и поджидали их! Их там ждали с самого начала!

На лице Абу проступила боль, смыв его обычную невозмутимость. Он кивком подозвал своего доверенного советника:

– Йа сахби, мне нужен твой мудрый совет.

Техник поправил наручные часы и подошел поближе к командиру террористов. Абу одной рукой обнял советника за плечи и негромко, спокойно произнес:

– Вероятно, в наши ряды проник предатель. Враги узнали о наших планах.

И Абу щелкнул пальцами. Видимо, это был условный сигнал, поскольку его подручные тут же схватили Техника. Техник отчаянно сопротивлялся, но ему не под силу было справиться с вцепившимися в него тренированными террористами. Сверкнул металл. Абу вонзил Технику в живот кривой зазубренный нож и рванул клинок вниз, стремясь причинить наибольший вред. Глаза Абу яростно сверкали.

– И этот предатель – ты! – выкрикнул он.

Техник задохнулся. Невзирая на мучительную боль, его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным, словно маска.

– Нет, Абу! – запротестовал он.

– Свинья! – выхаркнул Абу, нанося еще один удар. На этот раз зазубренный нож был нацелен в пах Технику. – Никто больше не знал ни о времени, ни о деталях плана! Никто! И именно ты проверял оружие! Предатель – ты! Больше некому!

Внезапно пляж оказался затоплен ослепительно ярким светом. Повернувшись, Абу понял, что они окружены и что противник – десятки солдат в форме цвета хаки – многократно превосходит их числом. Из-за гряды холмов вынырнули бронетранспортеры тунисской Национальной гвардии. Дула пулеметов смотрели на террористов. Донесшийся с неба шум сообщил о приближении штурмовых вертолетов.

Автоматные очереди хлестнули по людям Абу, превращая их в дергающихся марионеток. Потом крики, от которых кровь стыла в жилах, оборвались. Земля была покрыта мертвыми телами, лежащими в странных, неудобных позах. Воцарилась странная, гнетущая тишина. Пули пощадили лишь командира террористов и его специалиста по военному снаряжению.

Но внимание Абу было сосредоточено лишь на одном объекте. Он снова развернулся к человеку, которого только что заклеймил именем предателя, и занес изогнутый клинок для нового удара. Тяжело раненный Техник попытался отразить удар, но вместо этого начал оседать на землю. Потеря крови оказалась чересчур велика. Абу прыгнул вперед, чтобы прикончить своего бывшего советника, но тут чьи-то сильные руки обхватили бородатого командира «Хезболла» сзади и швырнули его на песок.

Глаза Абу вызывающе горели – в точности как и у двоих его людей, которых уже взяли под стражу правительственные солдаты. Абу не боялся никого из правительственных служащих. Он часто обзывал их трусами. Они все равно его отпустят – под предлогом всяческой муры вроде международного права, экстрадиции и репатриации. Дело уладят за кулисами, и Абу тихо, без шума освободят. Даже его присутствие в стране превратится в тщательно охраняемый секрет. Никакое правительство не захочет навлечь на себя шквал ярости террористов «Хезболла».

Командир террористов не стал сопротивляться. Вместо этого он обмяк, так что солдатам пришлось тащить его прочь. Когда его волокли мимо Техника, Абу, дав волю ярости, плюнул тому в лицо и прошипел:

– Тебе недолго осталось жить, предатель! Свинья! Ты заплатишь за свое предательство смертью!

Как только Абу увели, несколько человек осторожно приподняли Техника и переложили на стоящие наготове носилки. К носилкам подошел командир батальона, и остальные, повинуясь его приказу, отступили. Тунисец опустился на колени рядом с Техником и осмотрел рану. Техник поморщился, но не издал ни звука.

– Бог мой, это просто чудо, что вы все еще в сознании! – произнес капитан по-английски, с сильным акцентом. – У вас очень скверная рана. Вы потеряли много крови.

Человек, известный под именем Техника, отозвался:

– Если бы ваши люди чуть более проворно отреагировали на мой сигнал, этого бы не произошло.

Он машинально прикоснулся к наручным часам, в которые был вмонтирован миниатюрный радиопередатчик, работающий на высоких частотах.

Капитан пропустил эту шпильку мимо ушей.

– Сейчас «СА-341», – сказал он, указывая в небо, где завис вертолет, – отвезет вас в засекреченный военный госпиталь в Марокко. Мне не полагается знать ваше настоящее имя и на кого вы на самом деле работаете, потому я не стану ни о чем вас спрашивать, – начал было тунисец. – Но мне кажется, я догадываюсь...

– Ложись! – хрипло выдохнул Техник. Он выхватил из потайной кобуры полуавтоматический пистолет и послал в темноту одну за другой пять пуль. Из пальмовой рощицы донесся вскрик, и убитый рухнул на землю, так и не выпустив из рук снайперской винтовки. Кто-то из бойцов «Аль-Нахда» умудрился уцелеть во время бойни.

– Аллах всемогущий! – испуганно воскликнул капитан-тунисец, медленно приподнимая голову и оглядываясь по сторонам. – Кажется, теперь мы с вами квиты.

– Слушайте, – слабым голосом произнес араб, который не был арабом, – передайте вашему президенту, что его министр внутренних дел – тайный сторонник «Аль-Нахда» и заговорщик. Он стремится захватить президентское кресло. Его поддерживает заместитель министра обороны и...

Но потеря крови наконец-то сделала свое дело. Так и не договорив. Техник потерял сознание.

Часть I

Глава 1

Вашингтон, округ Колумбия.

Пять недель спустя

Зафрахтованный реактивный самолет приземлился на частной посадочной полосе в двадцати милях севернее Вашингтона, и из него вышел человек. Хоть этот человек и был единственным пассажиром самолета, никто из членов экипажа с ним не заговаривал – разве что затем, чтобы убедиться, не нужно ли ему чего-нибудь. Никто не знал имени этого человека. Экипаж знал лишь, что он, по всей видимости, очень важная персона. Похоже, этот рейс не был зарегистрирован ни в каких летных журналах, ни в военных, ни в гражданских.

Безымянного пассажира усадили в неприметный седан, отвезли на окраину Вашингтона и по его просьбе высадили посреди ничем не примечательного квартала, неподалеку от района Дюпон-Серкл. Человек был одет в скромный серый костюм и мягкие кожаные ботинки из тисненой кордовской кожи, поношенные, но хорошо начищенные, и на вид ничем не отличался от тысяч других представителей среднего класса, чиновников и бюрократов, безликих и бесцветных служащих неизменного Вашингтона.

Никто не обратил на него особого внимания, когда он выбрался с автостоянки, а потом, тяжело дыша и заметно прихрамывая, подошел к серовато-коричневому четырехэтажному зданию, дому номер 1324 по Кей-стрит, неподалеку от Двадцать первой авеню. Это здание – сплошной бетон и серые тонированные стекла – ничем не выделялось из массы невысоких домов-коробок, которыми была застроена северо-западная часть Вашингтона. Здесь располагались похожие как две капли воды офисы лоббистских групп и торговых фирм, бюро путешествий и правления промышленных компаний. По обе стороны от главного входа висели две медные дощечки, сообщающие, что здесь находятся офисы фирм «Инновэйшн энтерпрайз» и «Америкэн трейд интернэшнл».

И только опытный инженер, обладающий весьма специфическими познаниями, мог бы подметить некоторые необычные детали: например, тот факт, что все оконные рамы в этом здании снабжены пьезоэлектрическими осцилляторами, делавшими тщетной любую попытку подслушивания при помощи лазерных акустических систем. Или, скажем, высокочастотный генератор «белого шума», накрывающий здание конусом радиоволн, позволяющих вывести из строя большинство электронных подслушивающих устройств.

Но, конечно же, все это не привлекало внимания соседей по Кей-стрит – лысеющих юристов и мрачных бухгалтеров из медленно хиреющих консультационных фирм. По утрам люди приходили в дом номер 1324 по Кей-стрит, а вечером покидали его, и мусор по положенным дням вывозили на авеню Дампстер. И кому какое дело до всего прочего? Именно этого и хотел Директорат: спрятаться на видном месте.

Подумав об этом, безымянный пассажир с трудом сдержал улыбку. Ну кто мог бы заподозрить, что штаб-квартира одного из самых тайных изо всех тайных агентств мира может обосноваться посреди Кей-стрит, в заурядного вида здании?

Центральное разведывательное управление, находящееся в Лэнгли, штат Виргиния, и Агентство национальной безопасности, находящееся в Форт-Миде, штат Мэриленд, располагались в обнесенных рвом крепостях, кричащих о своем существовании. «Вот они мы! – словно заявляли эти организации одним своим видом. – Мы здесь! Обратите на нас внимание!» Они буквально провоцировали противников на попытку проникнуть за завесу их систем безопасности – что, естественно, и происходило. А Директорат, напустивший на себя бюрократический вид, выглядел не таинственнее почтовой службы США.

Человек вошел в вестибюль дома 1324 по Кей-стрит и оглядел лоснящуюся медную панель, на которую был водружен стандартный внутренний телефон-трубка с кнопками. Такие телефоны можно видеть в конторах всего мира. Человек снял трубку и набрал номер – точнее, даже код, определенную последовательность цифр. Потом он нажал указательным пальцем на последнюю кнопку, со знаком #, и подержал несколько секунд, пока не услышал негромкий звонок, означающий, что электронное устройство сосканировало его отпечаток пальца, проанализировало, сравнило с хранящимися в компьютерной памяти отпечатками и признало годным. Затем трижды раздалось гудение зуммера, и бесплотный механический женский голос велел ему сообщить, по какому делу он явился.

– У меня назначена встреча с мистером Маккензи, – сказал человек. За доли секунды его слова были проанализированы и сопоставлены с имеющейся записью голоса. И только после этого из глубины вестибюля донеслось слабое жужжание, позволяющее понять, что первую из внутренних стеклянных дверей можно открыть. Человек повесил трубку и, толкнув тяжелую, пуленепробиваемую дверь, вошел в крохотную прихожую – где и остановился на несколько секунд, ожидая, пока три высокочувствительные видеокамеры зафиксируют его черты и снова сопоставят с хранящимися образцами.

Вторые двери отворились, и за ними открылась небольшая безликая приемная с белыми стенами и серым ковровым покрытием. Она была оборудована потайными следящими устройствами, способными засечь любое спрятанное оружие. В одном углу располагался столик с мраморной крышкой, а на нем – стопка брошюр с логотипом «Америкэн трейд интернэшнл», организации, существующей лишь на бумаге. Брошюры эти содержали статьи, заполненные исключительно общими фразами о международной торговле. Неулыбчивый охранник жестом предложил Брайсону проходить. Тот миновал очередные двери и очутился в красиво обставленном помещении. Стены здесь были обшиты темными узорчатыми панелями из древесины ореха. За столами сидело около десятка людей с внешностью клерков. Так мог бы выглядеть модный художественный салон, расположенный где-нибудь на Манхэттене, на Пятьдесят седьмой улице, или процветающая юридическая фирма.

– Ник Брайсон, лучший из моих людей! – радостно воскликнул Крис Эджкомб, вскакивая из-за компьютера.

Это был уроженец Гвианы, гибкий высокий мужчина со смуглой кожей и зелеными глазами. Он трудился в Директорате вот уже четыре года, работая в отделе связи и координации. Крис принимал сигналы бедствия и в случае необходимости вычислял, как передать нужную информацию полевым агентам. Эджкомб крепко пожал Брайсону руку.

Николас Брайсон знал, что в глазах людей, подобных Эджкомбу, – которые сами мечтали стать оперативниками, – он был чем-то вроде героя. «Поступайте на работу в Директорат – и вы измените мир», – мог бы пошутить Эджкомб на своем певучем английском – и при этом он имел бы в виду не кого иного, как Брайсона. Ник понимал, что работникам центральной конторы редко приходится встречаться с ним; а для Эджкомба это становилось настоящим событием.

– До тебя все-таки кто-то добрался?

На лице Эджкомба было написано сочувствие; он видел перед собой сильного человека, лишь недавно вышедшего из больницы. Потом он вспомнил, что вопросы тут неуместны, и поспешно добавил:

– Я помолюсь за тебя святому Кристоферу. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как станешь совершенно здоров.

Основополагающим принципом Директората было строгое разделение и изоляция. Ни одному агенту и ни одному штатному сотруднику не полагалось знать столько, чтобы от этого могла пострадать система безопасности в целом. Эти ограничения распространялись даже на ветеранов вроде того же Брайсона. Ник, конечно же, был знаком кое с кем из канцеляристов. Но все полевые агенты были строго законспирированы и действовали исключительно через собственную сеть. Если же кому-то и приходилось работать совместно, они знали друг о друге лишь легенды да временные псевдонимы. Эта заповедь соблюдалась куда строже библейских.

– Хороший ты человек, Крис, – откликнулся Брайсон.

Эджкомб застенчиво улыбнулся, потом ткнул пальцем куда-то вверх. Он знал, что Брайсона решил принять – или, возможно, вызвал на ковер? – сам большой начальник, Тед Уоллер. Брайсон улыбнулся, дружески хлопнул Эджкомба по плечу и направился к лифту.

– Не надо, не вставайте! – тепло произнес Брайсон, войдя в расположенный на четвертом этаже кабинет Теда Уоллера. Но Уоллер все-таки поднялся из-за стола, явив все свои шесть футов и четыре дюйма роста и триста фунтов живого веса.

– Боже милостивый! Ты только посмотри на себя! – произнес Уоллер, встревоженно оглядывая Брайсона. – У тебя такой вид, будто ты сюда явился прямиком из лагеря для военнопленных!

– За тридцать три дня в американском правительственном госпитале в Марокко кто угодно станет так выглядеть, – отозвался Брайсон. – Это вам все-таки не отель «Ритц».

– Возможно, мне тоже стоит как-нибудь попробовать напороться на нож чокнутого террориста.

Уоллер похлопал себя по объемистому животу. С тех пор как Брайсон последний раз видел своего начальника, тот успел еще больше раздаться вширь – это бросалось в глаза, несмотря на то что тучное тело Уоллера было элегантно упаковано в костюм из темно-синего кашемира, а высокий воротник рубашки от «Тернбулла и Эссера» отчасти скрадывал габариты бычьей шеи.

– Ник, я страшно сожалею об этом происшествии. Мне сказали, что это был зазубренный веренский нож из Болгарии. Ударь и поверни. Ужасно примитивно, но обычно срабатывает. Такая уж у нас профессия. Не забывай: стоит хоть за чем-то недосмотреть, как именно на это ты и напорешься.

Уоллер тяжело опустился в кожаное кресло, стоящее за дубовым письменным столом. Брайсон пристроился на стуле напротив, чувствуя себя непривычно скованно. Уоллер, всегда такой румяный и пышущий здоровьем, сейчас был бледен, и под запавшими глазами у него залегли тени.

– Врачи говорят, ты хорошо поправляешься.

– Еще несколько недель, и я буду как новенький. По крайней мере, так твердят медики. Еще они сказали, что теперь мне не придется удалять аппендицит. Мне бы и в голову не пришло, что даже с подобного ранения можно поиметь какую-то пользу.

При этих словах Брайсон ощутил тупую боль в брюшной полости – справа внизу.

Уоллер рассеянно кивнул.

– Ты знаешь, почему ты здесь?

– Ну, если человеку велят явиться к начальству, он обычно ожидает выговора.

Брайсон старательно изображал беспечность, но на душе у него было скверно.

– Выговор... – загадочно протянул Уоллер. Он на миг умолк, и его взгляд скользнул по полкам у двери, заставленным книгами в кожаных переплетах. Потом он снова взглянул на Брайсона и произнес с болью в голосе: – Директорат не совсем вписывается в организационную схему, но, я думаю, ты имеешь кое-какое представление о его структурах управления и контроля. Решение не всегда зависит от меня – особенно если речь идет о ведущих специалистах. И как бы много для нас с тобой – черт, да для большинства людей в этой проклятой конторе! – ни значила верность, нашим веком правит холодный прагматизм. Ты сам это знаешь.

У Брайсона за всю его жизнь было всего одно место работы – Директорат. И все же он по интонациям определил, что разговор их плавно движется к сообщению об увольнении. В его душе вспыхнуло стремление оправдаться, но Ник подавил этот порыв. Это было бы несвойственно для Директората. Да и вообще, это было бы непристойно. Нику припомнилось одно из излюбленных высказываний Уоллера: «Нет такой вещи – невезение». Потом ему на ум пришла другая сентенция.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Брайсон. – А эта история закончилась хорошо.

– Мы тебя чуть не потеряли, – возразил Уоллер. – Я тебя чуть не потерял, – с печалью добавил он. Таким тоном мог бы говорить преподаватель о разочаровавшем его студенте-отличнике.

– Это несущественно, – негромко отозвался Брайсон. – Да и в любом случае, на задании невозможно действовать строго по инструкции, от сих до сих. Вы это знаете. Вы сами меня этому учили. На задании приходится импровизировать и подчиняться инстинктам – а не только раз и навсегда установленным правилам.

– Потеряв тебя, мы потеряли бы Тунис. Цепная реакция: если уж мы во что-то вмешиваемся, то делаем это заблаговременно, пока не стало поздно. Каждое действие тщательно рассчитывается, и все ходы анализируются с учетом всех переменных величин. А ты едва не подставил под удар еще несколько тайных операций в Магрибе и других местах в окрестностях «песочницы». Из-за тебя под угрозой оказались жизни других людей, Никки, – другие операции и жизни. Легенда Техника была тесно увязана с другими сфабрикованными нами легендами – и тебе об этом известно. Ты допустил, чтобы твое прикрытие полетело к чертям. Из-за тебя годы работы пошли насмарку!

– Эй, подождите минуту...

– Как тебе только в голову пришло, что можно подсунуть террористам бракованное военное снаряжение и остаться вне подозрений?

– Проклятье, оно не должно было быть бракованным!

– Но оказалось таковым. Почему?

– Я не знаю!

– Ты его проверял?

– Да! Нет! Не знаю. Мне даже в голову не пришло, что с оружием дело обстоит не так, как мне сказали.

– Это была серьезная ошибка. Ник. Ты поставил под удар годы работы, годы, потраченные на операции прикрытия и на внедрение нужных людей. Ты поставил под удар жизни самых ценных наших агентов! Проклятие, Ник, о чем ты думал?

Брайсон некоторое время помолчал.

– Меня подставили, – сказал он наконец.

– Каким образом?

– Я не могу сказать точно.

– Но раз кто-то захотел тебя подставить, значит, ты уже попал под подозрение – верно?

– Я... я не знаю.

– «Я не знаю»? Это не те слова, которые способны вызвать доверие – ты не находишь? И не те, которые мне хотелось бы слышать. Ты всегда входил в число лучших наших оперативников. Что с тобой стряслось. Ник?

– Возможно, я что-то где-то напутал. Не думаете же вы, что я перешел на другую сторону, причем сознательно?

– Я не слышу ответа, Ник.

– Возможно, на этот вопрос нет ответа – по крайней мере, пока что нет.

– Мы не можем позволить себе такой путаницы, Ник. Мы не можем терпеть подобную беспечность. Мы оставляем пределы погрешности. Но за них мы заходить не можем. Директорат не терпит ошибок. Ты всегда это знал.

– Вы думаете, что я мог бы сделать что-нибудь иначе? Или, может, вы считаете, что кто-нибудь другой справился бы с этим заданием успешнее?

– Ты сам знаешь, что был лучшим из наших людей. Но, как я тебе уже сказал, подобные решения принимаются на уровне консорциума, а не мною лично.

Брайсона пробрала дрожь. Официальный тон Уоллера подсказал Нику, что тот уже отстранился от возможных последствий, связанных с его уходом. Тед Уоллер был руководителем и другом Брайсона – а пятнадцать лет назад еще и его учителем. Он присматривал за Ником, пока тот был новичком, и в начале карьеры Брайсона всегда инструктировал его лично, прежде чем отправить на очередное задание. Это была большая честь, и Брайсон поныне гордился, что ему эту честь оказали. Уоллер был самым выдающимся человеком из всех, с кем только Нику доводилось встречаться. Он мог решать в уме дифференциальные уравнения; он знал множество тайн геополитики. Кроме того, за внешней мешковатостью Уоллера таилась незаурядная ловкость. Брайсон помнил, как Тед стоял у огневого рубежа и с расстояния в семьдесят футов небрежно всаживал пулю за пулей в «яблочко», болтая при этом о прискорбном упадке британского портновского искусства. В огромной полной ручище Уоллера пистолет двадцать второго калибра смотрелся детской игрушкой – и слушался его, как часть тела.

– Ты сказал об этом в прошедшем времени, Тед, – произнес Брайсон. – Отсюда следует, что, по твоему мнению, я больше не являюсь лучшим.

– Я имел в виду ровно то, что сказал, – спокойно отозвался Уоллер. – Мне никогда не доводилось работать с сотрудником лучшим, чем ты, – и вряд ли когда-либо доведется.

Благодаря соответствующему обучению и собственному складу характера, Ник умел при необходимости оставаться бесстрастным, но сейчас его сердце забилось гулко и учащенно. «Ты был лучшим из наших людей, Ник». Эти слова звучали словно воздаяние по заслугам – а это понятие, насколько было известно Нику, являлось ключевым элементом ритуала отделения. Брайсон знал, что никогда не забудет, как Уоллер встретил рассказ о его первой удачно завершенной операции – он тогда предотвратил убийство одного политического деятеля Южной Африки, сторонника реформ. Уоллер ограничился лаконичным: «Неплохо», – и поджал губы, сдерживая улыбку. И для Ника это было наивысшей похвалой – куда ценнее всех последующих. А вот если начальство начинает вслух вещать о твоей ценности, значит, оно собирается отправить тебя на покой, щипать травку, – Брайсону это было известно.

– Ник, никто, кроме тебя, не смог бы сделать того, что сделал ты на Коморских островах. Если бы не ты, они до сих пор находились бы в руках этого безумца, полковника Денарда. На Шри-Ланке ты, пожалуй, спас жизнь тысячам людей – причем с обеих сторон, – прикрыв каналы поставки оружия. А то дело в Белоруссии? ГРУ до сих пор не распутало этот клубок и никогда не распутает. Пускай политики теперь раскрашивают рисунок – его контуры уже начерчены нами. Тобою. Историки никогда об этом не узнают, и это, по правде говоря, только к лучшему. Но ведь мы-то знаем, верно?

Брайсон не ответил. Да от него и не требовалось ответа.

– Кстати, Ник, ты не представляешь, сколько народу потерпело неудачу, пытаясь разобраться с делом «Банк-дю-Норд».

Уоллер имел в виду случай, когда Брайсону поручено было проникнуть в тунисский банк, отмывавший деньги для Абу и «Хезболла» и финансировавший попытку переворота. А однажды ночью полтора миллиарда долларов просто исчезли, растворились в киберпространстве. И расследование, тянувшееся несколько месяцев, так и не смогло установить, куда же девались пропавшие финансы. Вопрос повис в воздухе. А в Директорате не любили вопросов, повисающих в воздухе.

– Надеюсь, вы не думаете, что это я запустил лапу в копилку?

– Конечно, нет. Но ты же сам понимаешь, что в подобных случаях неизбежно возникают подозрения. И чем дольше не появляются ответы, тем упорнее становятся вопросы – ты сам это знаешь.

– У меня была куча возможностей обеспечить «личное благосостояние», причем более прибыльных и уж куда более безопасных.

– Да, тебя действительно не раз испытывали, и ты с честью выходил из этих испытаний. Но я спрашиваю о способе, которым была совершена диверсия. О деньгах, которые были переведены на фальшивые счета коллегам Абу, дабы те могли купить компрометирующие сведения.

– Это называется импровизацией. За это вы мне и платите – за то, что я при необходимости действую на свой страх и риск. – Брайсон умолк, внезапно кое-что уразумев. – Но я никому об этом не докладывал!

– Ты сам все выложил, Ник.

– Но я совершенно точно уверен, что никогда... О господи! Тут замешаны химические препараты – верно?

Уоллер заколебался – на долю секунды, но этого хватило, чтобы Брайсон получил ответ на свой вопрос. При необходимости Тед Уоллер способен был лгать легко и непринужденно, но Брайсон знал, что старому другу и наставнику неприятно будет лгать ему.

– Ник, ты же знаешь, что мы никому не открываем – наших каналов поступления информации.

Вот теперь Брайсон понял, почему его так долго продержали в клинике под Лаайоуне – в клинике, весь персонал которой состоял сплошь из американцев. Химические препараты следует давать так, чтобы субъекту об этом ничего не было известно. Наиболее предпочтительный способ – внутривенное вливание.

– Проклятие, Тед! Это что же получается – мне настолько не доверяют, что уже не могут поговорить в открытую и предложить добровольно пройти проверку? И вы можете узнать то, что хотите, только путем тайного расследования? Вы обработали меня препаратами без моего ведома?

– Иногда самым надежным является такой метод ведения расследования, при котором человек не в состоянии учитывать собственные интересы.

– То есть твои парни думают, что я вру, чтобы спасти свою задницу?

Голос Уоллера сделался тихим и леденящим:

– Как только возникает предположение, что какому-то человеку нельзя доверять на все сто процентов, оно начинает углубляться – по крайней мере, на какое-то время. Ты этого терпеть не можешь, и я терпеть не могу, но такова уж проза жизни спецслужбы. Особенно такой замкнутой – или, может, точнее будет сказать, настолько параноидальной, – как наша.

Параноидальной. На самом деле Брайсон давно уже знал, что Уоллер и его коллеги по Директорату глубоко убеждены, что Центральное разведывательное управление, Разведывательное управление Министерства обороны и даже Агентство национальной безопасности засижены подсадными утками, задавлены правилами и инструкциями и безнадежно погрязли в состязании со своими двойниками-противниками из других стран – кто кому подсунет более качественно сработанную дезинформацию. Уоллер любил обзывать все эти агентства, чье существование было расписано в финансовых законопроектах и организационных документах конгресса, «замшелыми мамонтами». В те времена, когда Брайсон только начинал работать в Директорате, он как-то по наивности своей поинтересовался, не будет ли разумным организовать некое взаимодействие с другими агентствами. Уоллер в ответ расхохотался. «Ты имеешь в виду – позволить этим замшелым мамонтам узнать о нашем существовании? Почему бы тогда сразу не отослать сообщение для печати в „Правду“?» Но причины кризиса американских спецслужб, с точки зрения Уоллера, коренилась отнюдь не в проблеме проникновения чужих агентов. Контрразведка представляла собой истинное нагромождение зеркал. "Ты лжешь своему врагу, а потом шпионишь за ним, – заметил как-то Уоллер, – но то, что ты узнаешь, тоже является ложью. Только теперь ложь каким-то образом становится правдой, потому что переходит в категорию «разведданных». Это как поиски пасхального яйца[1]. Сколько народу – причем с обеих сторон – построило свою карьеру на том, что усердно разыскивали яйца, так же усердно запрятанные их коллегами? Прекрасные, замечательно раскрашенные пасхальные яйца – а внутри один пшик".

Они проговорили тогда всю ночь, устроившись в расположенной под землей библиотеке штаб-квартиры на Кей-стрит – полы там были застелены курдскими коврами семнадцатого века, а на стенах висели старинные английские картины с изображением охотничьих сцен, и собаки держали в зубах дичь.

– Понимаешь, какой это гениальный ход? – продолжал Уоллер. – Любая авантюра ЦРУ – вне зависимости от того, напортачили они или справились успешно, – со временем все равно окажется выставленной на всеобщее обозрение. А с нами дело обстоит иначе – просто потому, что нас нет ни на чьих радарах.

Брайсон до сих пор помнил тихое постукивание кубиков льда в тяжелом хрустальном бокале – Уоллер, как обычно, пил свой любимый крепкий бурбон.

– Но нельзя же, чтобы все действовали за пределами сетки координат – практически за пределами закона! – возразил Брайсон. – Прежде всего, это упирается в материальные средства.

– Допустим, у нас нет материальных средств, – но тогда у нас нет ни бюрократии, ни сковывающих ограничений. А для нашей сферы деятельности это крупное преимущество. Наши данные это подтверждают. Если ты работаешь с группами, разбросанными по всему миру, и тебе не приходится бояться чрезмерно агрессивного вмешательства, то все, что тебе нужно, – это небольшое количество отлично обученных оперативников. У тебя имеется значительное преимущество перед наземными войсками. Ты добиваешься успеха, направляя ход событий и координируя желаемые результаты. Тебе не нужна объемистая верхушка шпионской бюрократии. Единственное, что тебе на самом деле нужно, – это мозги.

– И кровь, – сказал Брайсон, которому уже довелось познакомиться со своей долей работы. – Кровь.

Уоллер пожал плечами.

– Иосиф Сталин, это великое чудовище, как-то очень удачно высказался по данному поводу: нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц.

Он заговорил о веке Америки, о ноше бремени империи. О Британской империи девятнадцатого века, в которой парламент по шесть месяцев обсуждал, посылать ли экспедиционные войска на помощь генералу, два года сидящему в осаде. Уоллер и его коллеги по Директорату верили в либеральную демократию, верили страстно и безоговорочно, – но при этом знали, что тому, кто охраняет будущее этой демократии, иногда приходится, как выражался Уоллер, уметь бить ниже пояса. Если твои враги действуют хитростью и коварством, тебе тоже стоит научиться ловчить.

– Мы – необходимое зло, – сказал Уоллер. – И нечего на меня так смотреть – ключевое слово здесь «зло». Мы за пределами закона. За нашей деятельностью никто не наблюдает, никто ее не регулирует. Иногда мне становится не по себе от одного того факта, что мы существуем.

Снова послышалось тихое шуршание льда – Уоллер допил последние капли бурбона.

Нику Брайсону случалось уже встречать фанатиков – и среди врагов, и среди друзей, – и потому двойственность натуры Уоллера представлялась ему успокаивающей. Брайсону казалось, что он никогда до конца не поймет натуру Уоллера, в которой блестящий ум и цинизм сочетались с пылким и каким-то застенчивым идеализмом, как будто солнечный луч прорывался через дымовую завесу.

– Друг мой, – сказал Уоллер, – мы существуем для того, чтобы создать мир, в котором мы будем не нужны.

И вот, когда забрезжил тусклый рассвет, Уоллер положил руки на стол, – он словно старался набраться духу, чтобы выполнить неприятную, но необходимую работу.

– Мы знаем, что тебе пришлось пережить тяжелое время, когда ушла Елена, – начал он.

– Я не желаю разговаривать о Елене! – огрызнулся Брайсон. Он почувствовал, как набрякли жилы у него на лбу. Елена столько лет была его женой, возлюбленной и лучшим другом! И вот шесть месяцев назад, когда Брайсон позвонил ей из Триполи по закрытой телефонной линии, Елена сообщила, что уходит от него. Переубеждать ее не было никакого смысла. Елена наверняка все как следует обдумала, и говорить больше было не о чем. Несколько дней спустя, во время очередной поездки в Штаты (предполагалось, что он отправился закупать оружие), Ник добрался до дома – и обнаружил, что Елена ушла.

– Послушай, Ник, ты, возможно, сделал куда больше добра, чем любой другой служащий разведки.

Уоллер помолчал, потом медленно – он явно давно уже обдумал эти слова – произнес:

– Если бы я позволил тебе остаться, ты начал бы разрушать то, что тобою сделано.

– Возможно, я еще подтянулся бы, – вяло отозвался Брайсон. – Со временем. Мне очень хочется в это верить.

Этот разговор уже не имел смысла, но Брайсон никак не мог остановиться.

– Ты обязательно подтянешься, – спокойно отозвался Уоллер. – Мы называем подобные вещи «сигналом часового». Заблаговременно поданным предупреждением. Ты пятнадцать лет входил в высшую лигу. В высшую. Но пятнадцать лет, Ник! Для полевого агента это такой же солидный срок, как для собаки. Твоя сосредоточенность рассеивается. Ты выгорел, Ник, и страшнее всего то, что ты сам этого не осознаешь.

Не был ли и печальный конец его брака «сигналом часового»? Уоллер продолжал говорить – спокойно, рассудительно, логично, – а Брайсона захлестнули сосем другие чувства, и одним из них был гнев.

– Мои навыки...

– Я ничего не говорю о твоих навыках. Пока речь идет об оперативной деятельности, тебе нет равных – даже сейчас. Я имею в виду сдержанность, самообладание. Это уходит первым. И этого тебе не вернуть.

– Тогда, возможно, мне помог бы отпуск.

В голосе Брайсона проскользнула нотка отчаянья, и Ник почувствовал, что ненавидит себя за это.

– Директорат не дает отпусков, – сухо отозвался Уоллер. – Ты это знаешь. Ник, ты полтора десятка лет творил историю. Теперь ты можешь изучать ее. Я возвращаю тебе твою жизнь.

– Мою жизнь... – бесцветным голосом повторил Брайсон. – Значит, ты имеешь в виду отставку.

Уоллер откинулся на спинку кресла.

– Ты знаком с историей Джона Уоллиса, одного из величайших британских шпионов семнадцатого века? Он творил настоящие чудеса в сороковые годы того века, расшифровывая послания роялистов к членам парламента. Он участвовал в создании английской Черной палаты – тогдашнего прообраза Агентства национальной безопасности. Но когда он ушел от дел, то сделался профессором геометрии в Кембридже и участвовал в разработке современных способов счисления – то есть помог пробиться чему-то новому и на этой стезе. Кто был более важен – шпион Уоллис или ученый Уоллис? Уход в отставку еще не означает безделья.

Это было возражение вполне в духе Уоллера, притча со скрытым смыслом. Но Брайсон едва не расхохотался от его нелепости.

– И чем же, по твоему мнению, я смогу заняться? Пойти в копы, с дубинкой и пистолетом сторожить по ночам какие-нибудь склады?

– Integer vitae, scelerisque purus поп Mauris jaculis, neque arcu, nec venenatis gravida saggittis pharetra. Честному человеку, свободному от греха, не нужно ни мавританское копье, ни лук, ни полный колчан стрел. Гораций, чтоб ты знал. Все складывается один к одному. Вудбриджский колледж как раз собирается ввести у себя курс лекций по истории Ближнего Востока, и они ищут лектора. Ты, благодаря своей ученой степени и лингвистическим познаниям, будешь отличным кандидатом на эту должность.

Брайсон впал в странное, отстраненное состояние духа: он поступал так иногда на задании – как будто паришь над местом действия, холодно и расчетливо наблюдая за происходящим. Ник часто думал о том, что его могут убить при исполнении задания. Эту вероятность он способен был принять в расчет. Но ему и в голову никогда не приходило, что его уволят. И что дорогой его сердцу наставник проведет это увольнение наихудшим образом – уволит его сам!

– Насчет отставки все уже продумано, – продолжал Уоллер. – Праздность, как говорится, – мастерская дьявола. Кое-что мы узнали на горьком опыте. Оставь полевого агента с крупной суммой на руках и без определенного занятия, и он влипнет в неприятности – это верно, как дважды два четыре. Тебе нужен объект приложения сил. Что-нибудь реальное. И ты – прирожденный учитель. Это, кстати, одна из причин, по которой ты так успешно справлялся с оперативной работой.

Брайсон ничего не ответил. Он пытался прогнать болезненное воспоминание об одной операции, проводившейся в маленькой латиноамериканской стране, в сущем захолустье, – воспоминание о лице, маячащем в перекрестье прицела снайперской винтовки. Это лицо принадлежало одному из его «студентов» – парню по имени Пабло, девятнадцатилетнему американскому индейцу. Брайсон учил его разряжать мины и обращаться с взрывчаткой. Упрямый, но толковый парнишка. Родители Пабло были крестьянами, и их горную деревушку недавно заняли повстанцы-маоисты. Если бы стало известно, что Пабло сотрудничает с их врагами, партизаны наверняка убили бы его родителей, причем жестоко и изобретательно, – таков был их почерк. Парень колебался, разрывался между долгом и долгом, и в конце концов решил, что ему не остается ничего иного, кроме как сменить сторону. Чтобы спасти родителей, он рассказал повстанцам все, что знал об их противнике, и назвал имена людей, сотрудничавших с силами правопорядка. Это был упрямый и толковый парень, угодивший в ситуацию, из которой не было правильного выхода. Брайсон долго вглядывался в лицо Пабло через окуляр прицела – лицо потрясенного, несчастного, перепуганного юноши – и отвернулся лишь после того, как нажал на спусковой крючок.

Взгляд Уоллера сделался твердым.

– Тебя зовут Джонас Баррет. Независимый ученый, автор полудюжины высоко оценененных статей в солидных периодических изданиях. Четыре из них – в журнале «Исследование Византии». Статьи – плод коллективных усилий. Их писали наши эксперты по Ближнему Востоку, когда были не особенно загружены. Мы кое-что смыслим в том, как нужно составлять легенды для гражданской жизни.

Уоллер протянул ему папку. Папка была канареечно-желтой. Это означало, что содержащиеся в ней карточки скреплены магнитными лентами и что ее нельзя выносить из здания Директората. В папке находилась легенда – вымышленная биография. Его биография.

Ник бегло проглядел страницы, заполненные убористым шрифтом. В них подробно излагалась жизнь ученого-затворника, чьи лингвистические познания соответствовали познаниям самого Брайсона и чьими профессиональными знаниями можно было быстро овладеть. Сюда легко вписывались основные события его собственной жизни. По крайней мере, большая часть. Джонас Баррет был холост. Джонас Баррет никогда не был знаком с Еленой. Джонас Баррет не был влюблен в Елену. Джонас Баррет не жаждал всем сердцем – даже сейчас – возвращения Елены. Джонас Баррет был вымыслом. И сделать этого человека реальным означало для Ника смириться с утратой Елены.

– Назначение на должность было утверждено несколько дней назад. Вудбридж ждет своего нового лектора в сентябре. И я бы сказал, им повезло, что они заполучили такого лектора.

– У меня нет другого выбора?

– О, мы можем найти тебе работу в любой из десятков межнациональных консультационных фирм. Или, возможно, в одном из этих нефтяных чудищ. Или в какой-нибудь промышленной компании. Но это место подходит тебе лучше всего. Твой ум всегда отличался способностью с одинаковой легкостью оперировать и абстракциями, и фактами. Когда-то я беспокоился, не станет ли это свойство помехой, но оно превратилось в один из источников твоей силы.

– А если я не хочу в отставку? Что, если я не желаю смиренно уходить в тень?

Почему-то ему явственно вспомнился расплывчатый промельк стали, мускулистая рука, вонзающая в него клинок...

– Не надо, Ник, – сказал Уоллер. Лицо его было непроницаемо.

– О господи! – тихо произнес Брайсон. В голосе его прозвучала боль, и Брайсон пожалел, что позволил ей вырваться наружу. Ник знал, когда игру следует считать законченной. И это ему дали понять не слова, которых ему пришлось выслушать так много, а человек, который их произнес. Уоллеру не нужно было прилагать какие-то специальные усилия, чтобы произвести впечатление. Просто не нужно. Брайсон знал, что ему не дадут права выбора, и знал, что припасено для непокорных. Например, такси, которое внезапно закладывает вираж, сбивает пешехода и исчезает. Или укол, которого человек может и не почувствовать, пробираясь через толпу в универмаге, – а потом следует диагноз: «сердечная недостаточность». Или обычное уличное ограбление, пошедшее вдруг наперекосяк, в каком-нибудь городе с высоким уровнем преступности.

– Мы сами выбрали эту работу, – мягко произнес Уоллер. – Лежащая на нас ответственность заставляет нас не считаться ни с какими узами дружбы или привязанности. Я бы очень хотел, чтобы это обстояло иначе. Ты даже не представляешь, насколько мне этого хочется. В свое время мне пришлось... выдать санкцию на троих людей. Это были хорошие люди, но они ушли плохо. Нет, даже не плохо – просто непрофессионально. И эта ноша ни на миг не покидает меня. Ник. Но если понадобится, я пойду на это снова. Три человека. Я очень тебя прошу – не становись четвертым.

Что это было? Угроза? Мольба? И то и другое одновременно?

Уоллер медленно выдохнул.

– Я предлагаю тебе жизнь, Ник. Очень хорошую жизнь.

Но то, что ожидало Брайсона, нельзя было назвать жизнью. Это было мрачное, смутное состояние, полусмерть. На протяжении пятнадцати лет он жил в постоянном напряжении ума и тела – этого требовала его специфическая, рискованная работа. Теперь в его услугах больше не нуждались. И Брайсон не чувствовал ничего – только полную опустошенность. Он добрался домой, в Фоллз-Чеч, но дом – красивое здание в колониальном стиле – теперь казался ему едва знакомым. Ник обошел дом, словно чье-то чужое жилище, внимательно разглядывая элегантные обюссонские ковры, тщательно отобранные Еленой, заглянул на второй этаж, в жизнерадостную комнатку в пастельных тонах, предназначавшуюся для ребенка, которого у них никогда не было. Дом был пуст и в то же время заполнен призраками. Потом Ник налил себе полный бокал водки. Он намеревался не трезветь на протяжении нескольких ближайших недель.

Дом был полон Еленой – ее аурой, ее вкусом, ее запахом. Брайсон не мог забыть ее.

Это было в Мэриленде. Они сидели на причале, перед их домиком, расположенным на берегу озера, и любовались яхтой... Елена наполнила бокал охлажденным белым вином, протянула Нику и поцеловала его.

– Я скучаю по тебе, – сказала она.

– Но я же здесь, любовь моя.

– Сейчас здесь. А завтра уедешь. В Прагу, в Сьерра-Леоне, в Джакарту, в Гонконг – бог весть куда. И надолго ли? Никто не знает.

Ник взял жену за руку. Он ощущал ее одиночество, но не знал, как избавить Елену от этого.

– Но я всегда возвращаюсь. Разлука только усиливает нежность.

– Mai rarut, mai dragut, – тихо, задумчиво произнесла Елена. – Но ты знаешь, в моей стране говорят немного иначе. Celor се due mai mult dorul, le pare mai dulce odorul. Разлука обостряет любовь, а пребывание рядом – укрепляет.

– Мне нравится, как это сказано.

Елена назидательно подняла палец и погрозила Нику.

– Есть и другая поговорка. Prin departare dragostea se uita. Как это у вас говорят: уедешь надолго – будешь забыт?

– С глаз долой – из сердца вон.

– Сколько пройдет времени, прежде чем ты забудешь меня?

– Но ты всегда со мной, любимая. – Ник постучал себя по груди. – Здесь.

Брайсон не сомневался, что Директорат держит его под электронным наблюдением. Его это мало волновало. Если они решат, что Ник Брайсон угрожает их безопасности, его наверняка уничтожат. «Возможно, достаточное количество водки избавит их от этой проблемы», – мрачно подумал Брайсон. Шли дни. К Брайсону никто не приходил и никто не звонил. Должно быть, Уоллер на уровне консорциума позаботился, чтобы его не беспокоили, – потому что Уоллер знал, что отнюдь не только разрыв с привычным образом жизни на глазах превращал Брайсона в развалину. Дело было в уходе Елены. Елена – суть его существования. Знакомые могли бы сказать, что Ник всегда выглядит спокойным, но на самом деле Брайсон редко чувствовал себя спокойно. Покой дарила ему Елена. Как там сказал о ней Уоллер? «Страстная безмятежность».

Ник не знал, способен ли он полюбить другую женщину настолько же сильно, как он любил Елену. В том водовороте лжи, в котором разворачивалась его карьера, Елена была единственной истиной. И в то же время она тоже была призраком: она должна была им стать, чтобы у них появилась возможность построить совместную жизнь. На самом деле, Елене тоже приходилось иметь дело с секретными материалами. Она работала в Директорате, в шифровальном отделе, – а мало ли что проходило через их руки. Перехваченные сообщения противника зачастую содержат в себе кусочки разведывательной информации о Соединенных Штатах. И, расшифровывая их, ты рискуешь напороться на сокровенные тайны собственного правительства – на информацию, о которой руководство твоего агентства может не иметь ни малейшего представления. Аналитики вроде Елены живут за письменным столом. Их единственное оружие – клавиатура компьютера. И все же они разумом странствуют по миру так же свободно, как и любой полевой агент.

О господи, как же он ее любил!

В некотором смысле слова, Тед Уоллер познакомил их, – хотя на самом деле они повстречались в исключительно неблагоприятных обстоятельствах, когда Брайсон отправился выполнять данное Уоллером задание.

Это было рутинное задание по сопровождению «посылки», которое работники Директората иногда называли «тропой койота», поскольку на самом деле речь шла о нелегальной перевозке людей. Шел конец восьмидесятых, на Балканах разгорался пожар, и Брайсону нужно было вывезти из Бухареста талантливого румынского математика с женой и дочерью. Андрей Петреску был настоящим патриотом своей страны, преподавателем Бухарестского университета, специалистом по криптографии. Его вынудили сотрудничать с пресловутой румынской тайной службой, Секуритате, составлять коды для высших кругов правительства Чаушеску. Петреску писал криптографические алгоритмы, но отказался, когда ему предложили поступить на службу в Секуритате. Он хотел остаться ученым, преподавателем. Кроме того, Секуритате, угнетающая румынский народ, внушала ему глубокое отвращение. В результате Андрей Петреску и его семья фактически оказались под домашним арестом. Им запрещено было куда-либо уезжать; за каждым их шагом следили. Дочь Петреску, Елена, о которой говорили, что талантом она не уступает отцу, училась в аспирантуре, на математическом отделении, и надеялась пойти по стопам отца.

В декабре 1989 года, когда Румыния дошла до точки кипения и возмущение народа начало расшатывать тиранию Николас Чаушеску, Секуритате, эта преторианская гвардия тирана, в ответ прибегла к массовым арестам и убийствам. В Тимишоаре на бульваре 30 Декабря собралась огромная толпа. Демонстранты захватили обком коммунистической партии и начали выбрасывать портреты тирана из окон. Армия и Секуритате день и ночь вели огонь по неуправляемой толпе. Мертвых собрали и похоронили в братской могиле.

Андрей Петреску в порыве отвращения решил внести свой скромный вклад в борьбу с тиранией. Петреску владел ключами от наиболее засекреченных каналов связи Чаушеску, и он решил передать эти ключи врагам тирана. Тогда Чаушеску не смог бы больше тайно связываться со своими приспешниками; все его решения, все приказы становились бы известны в тот самый момент, как он их отдавал.

Это решение нелегко далось Петреску. А что, если в результате опасность нависнет над его любимой Симоной и ненаглядной Еленой? Как только люди Чаушеску обнаружат, что он сделал, – а они непременно все обнаружат, потому что за пределами правительства эти коды знал только сам Петреску, – его тут же схватят вместе с семьей и казнят.

Нет, ему придется покинуть Румынию. Но чтобы выбраться отсюда, нужно было завербоваться на службу какой-нибудь могущественной иностранной организации, лучше всего – к агентству наподобие ЦРУ или КГБ, способному тайно вывезти его семью из страны.

Напуганный Петреску начал осторожно, исподтишка вводить справки. И у него, и у его коллег были кое-какие знакомые. Петреску изложил свое предложение и свои требования. Но и англичане, и американцы отказались вмешиваться в это дело. Они предпочитали вообще не связываться с Румынией. Предложение Петреску было отклонено.

А потом, как-то ранним утром с Андреем Петреску связался некий американец, представитель другого разведывательного агентства, не ЦРУ. Их заинтересовало предложение ученого. Они готовы были ему помочь. У них хватило мужества там, где его недоставало другим.

Подробности операции были разработаны специалистами Директората по материально-техническому обеспечению и усовершенствованы Брайсоном после консультации с Тедом Уоллером. Брайсон должен был вывезти из Румынии математика и его семью и наряду с ними еще пятерых людей, двух мужчин и трех женщин, также представлявших интерес для разведки. Легче всего было пробраться в Румынию. Отправившись из Ньирабрани, города на востоке Венгрии, Брайсон, имея при себе подлинные венгерские документы шофера-дальнобойщика, на поезде добрался до Валя-луй-Михай. Невзрачный рабочий комбинезон и мозолистые руки сделали свое дело: на Брайсона никто не обратил внимания. В нескольких километрах за Валя-луй-Михай Ник отыскал грузовик, оставленный там для него одним из людей, связанных с Директоратом. Старый румынский грузовик-фургон с дизельным двигателем был переделан хитроумным образом и приспособлен для нужд Директората: когда фургон открывали, казалось, что он полностью заставлен ящиками с румынским вином и зуйкой, сливовым бренди. Но на самом деле ящики стояли лишь в один широкий ряд. Они маскировали большой отсек, занимающий основную часть кузова. Туда можно было спрятать шестерых из семи людей, которых Брайсону предстояло вывезти.

Румыны получили свои инструкции. Они должны были встретиться с Брайсоном в Банеазском лесу, в пяти километрах к северу от Бухареста. Брайсон отыскал их на обусловленном месте. На полянке была расстелена скатерть с едой: казалось, что большая семья выбралась на пикник. Но Брайсон видел написанный на лицах этих людей страх.

Лидером небольшой группы явно был математик, Андрей Петреску, тщедушный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Его сопровождала кроткая женщина с круглым, как луна, лицом – видимо, жена. Но вниманием Брайсона безраздельно завладела их дочь. Ник никогда в жизни не встречал такой красивой женщины. Елене Петреску минуло двадцать лет, и это была миниатюрная, гибкая девушка с волосами цвета воронова крыла и темными блестящими глазами. Елена была одета в черную юбку и серый свитер, голова повязана цветным платком. Она помалкивала и смотрела на Брайсона с глубоким подозрением.

Брайсон поздоровался с ними по-румынски.

– Buna ziua, – сказал он. – Unde este cea mai apropriata static Peco? (Где здесь ближайшая бензоколонка?)

– Sinteti ре un drum gresit, – ответил математик. – Вы не туда едете.

Они последовали за ним к грузовику, который Брайсон оставил под прикрытием деревьев. Красивая молодая женщина села вместе с Брайсоном в кабину, как было условлено заранее. Остальные устроились в потайном отсеке: Брайсон припас там бутерброды и бутылки с водой, чтобы скрасить беглецам долгий путь до венгерской границы.

За первые несколько часов Елена не произнесла ни слова. Брайсон пытался завязать разговор, но девушка продолжала отмалчиваться. Ник не мог понять, то ли она стесняется, то ли просто волнуется. Они проехали через Бихорский округ и уже были неподалеку от пропускного пункта в Борше, откуда вела дорога на Бихаркерезтес в Венгрии. Они провели в пути всю ночь и преодолели за это время значительное расстояние. Все шло гладко – даже слишком гладко для Балкан, где всегда могла найтись тысяча мелочей, способных пойти наперекосяк. По крайней мере, так считал Брайсон.

А потому он и не удивился, увидев мигалку полицейской машины. Полицейский в синем мундире проверял машины, движущиеся в сторону границы, до которой оставалось еще восемь километров. Не удивился Брайсон и тогда, когда полицейский, махнув жезлом, велел им остановиться.

– Что это за чертовщина? – поинтересовался Брайсон у Елены, с трудом заставляя себя сохранять непринужденный тон, пока полицейский шел к грузовику.

– Просто обычная проверка на дорогах, – ответила девушка.

– Надеюсь, что вы правы, – сказал Брайсон, опуская боковое стекло. Ник бегло говорил по-румынски, но никак не мог избавиться от акцента. Впрочем, акцент вполне объяснялся его венгерским паспортом. Брайсон приготовился ругаться с полицейским, как сделал бы на его месте любой водитель-дальнобойщик, обозленный внезапно возникшей задержкой.

Полицейский потребовал документы и путевой лист и просмотрел их. Все было в порядке.

– Что-то не так? – спросил Брайсон по-румынски.

Назойливый полицейский ткнул рукой в сторону передних фар. Оказалось, что одна из них не горела. Но этого полицейскому было мало. Он пожелал знать, что в грузовике.

– Экспорт, – коротко объяснил Брайсон.

– Открывай, – приказал полицейский.

Раздраженно вздохнув, Брайсон выбрался из кабины и пошел отпирать заднюю дверь фургона. Под серой рабочей курткой у Ника был спрятан полуавтоматический пистолет. Но Брайсон пустил бы его в ход только в случае крайней необходимости: убийство полицейского было чересчур рискованным шагом. Эту сцену мог увидеть кто-нибудь из проезжающих водителей. А кроме того, если офицер, остановив грузовик, передал его номер по радио, им могли просто перекрыть дорогу. Или сообщить номер на пограничный пропускной пункт. Нет, Брайсону совсем не хотелось убивать этого человека, но Ник понимал, что у него может и не оказаться другого выхода.

Брайсон открыл фургон. Полицейский жадным взглядом уставился на ящики с вином и зуйкой. Брайсон счел это обнадеживающим признаком. Может, если сунуть полицейскому в качестве взятки пару ящиков спиртного, он успокоится и отстанет от них? Но полицейский принялся шарить среди ящиков, словно собираясь провести инвентаризацию, и, конечно, вскоре наткнулся на двойную стену – ведь до нее было чуть больше полуметра. Подозрительно прищурившись, полицейский постучал по стене и услышал гулкий звук.

– Эй, это что за херня? – поинтересовался он.

Рука Брайсона уже скользнула к пистолету, но тут Ник увидел, что Елена Петреску небрежной походкой обогнула грузовик и, дерзко подбоченившись, остановилась перед открытой дверью. Девушка жевала жвачку, а лицо ее покрывало чрезмерное количество косметики. Видимо, Елена успела накраситься за время остановки. Она выглядела, как женщина-вамп, проститутка. Работая челюстью, она подошла вплотную к полицейскому и поинтересовалась:

– Се curu'meu vrei? (Какого хрена тебе здесь надо?)

– Fututi gura! – огрызнулся полицейский. (Трахнуть тебя!)

Он ухватился за ящик и принялся отодвигать его, явно намереваясь отыскать ручку, кнопку или рычаг, которые позволили бы открыть тайник. У Брайсона противно заныло под ложечкой: дотошный румын схватился за выемку, при помощи которой и открывался потайной отсек. Ему никак не удастся объяснить присутствие семи спрятанных пассажиров. Придется прикончить полицейского. Но что за чертовщину задумала Елена? Зачем она задирает этого типа?

– Скажи-ка мне вот что, приятель, – тихо и вкрадчиво поинтересовалась она. – Тебе дорога твоя жизнь?

Полицейский обернулся и смерил Елену взглядом.

– Что ты тут болтаешь, шлюха?

– Я спрашиваю, тебе жизнь дорога? Потому что ты сейчас не просто рискуешь карьерой. Ты вот-вот купишь билет в один конец, до психушки. Или, возможно, до могилы.

Брайсон пришел в ужас. Она же сейчас все испортит! Нужно немедленно ее остановить!

Полицейский расстегнул брезентовую сумку, висящую у него на шее, извлек оттуда старый, неуклюжий военный радиотелефон и принялся набирать номер.

– Если тебе так уж хочется куда-нибудь позвонить, можешь сразу позвонить в главное управление Секуритате и спросить самого Драгана.

Брайсон уставился на Елену, не веря своим глазам. Генерал-майор Раду Драган был вторым лицом в тайной полиции и прославился своей продажностью и склонностью к развратным похождениям.

Полицейский остановился и уставился на Елену.

– Ты мне будешь грозить, сука?

Елена надула пузырь. Пузырь лопнул.

– Слушай, меня не колышет, что ты будешь делать. Если тебе так уж хочется влезть в дела Секуритате, причем на высшем уровне, – милости прошу. Я просто занимаюсь своей работой. Драган любит мадьярских девочек, а когда он с ними позабавится, я перевожу моих девчат обратно через границу. Тебе так приспичило встать у меня на пути? Ну и ладно. Тебе не терпится стать героем и выставить на всеобщее обозрение маленькие слабости Драгана? На здоровье. Но я бы лично не хотела оказаться на твоем месте или на месте кого-нибудь из твоей родни.

Елена закатила глаза.

– Ну давай, звони в контору к Драгану.

И она назвала телефонный номер – судя по коду, бухарестский.

Полицейский медленно, ошалело набрал номер, потом поднес трубку к уху. Потом его глаза расширились, и полицейский быстро нажал на рычажок. Судя по всему, он действительно дозвонился в Секуритате.

Полицейский быстро развернулся и, рассыпаясь в извинениях, кинулся к своему автомобилю, тут же завел его и уехал.

Позже, когда пограничник махнул рукой, давая грузовику сигнал проезжать, Брайсон спросил у Елены:

– А что, это и вправду был номер Секуритате?

– Конечно! – негодующе отозвалась девушка.

– Но откуда ты?..

– Я умею обращаться с числами – тебе разве не сказали?

На свадьбе Ника и Елены Тед Уоллер был шафером. Родителям Елены сделали новые документы и устроили их в Ровине, на Истрийском побережье Адриатики, под защитой Директората. По соображениям безопасности, Елене не позволили их навестить. Она смирилась с этим скрепя сердце, как с жестокой необходимостью.

Елене предложили пойти шифровальщиком в центральное управление Директората, расшифровывать перехваченные закодированные сообщения. Елена была чрезвычайно талантлива – возможно, это был лучший из когда-либо работавших в Директорате шифровальщиков, – и она любила эту работу.

– У меня есть ты, и у меня есть моя работа. Если бы еще мои родители жили где-нибудь поблизости, я была бы совсем счастлива, – сказала она как-то Брайсону.

Когда Ник впервые сообщил Уоллеру о том, что у них с Еленой сложились серьезные отношения, он чувствовал себя так, словно просит разрешения на брак. Словно у отца? Или у работодателя? Брайсон и сам не был уверен. Жизнь сотрудника Директората не позволяла четко разделить личные и профессиональные дела. Но он встретил Елену, выполняя задание Директората, и это казалось достаточным основанием, чтобы поставить Уоллера в известность. Уоллер, кажется, был искренне рад.

– Наконец-то ты нашел женщину себе под стать, – сказал он, расплывшись в улыбке, и тут же, словно фокусник, достающий монетку из уха ребенка, извлек откуда-то бутылку охлажденного «Дом Периньон».

Брайсону вспомнился их медовый месяц. Они провели его на крохотном зеленом, почти не заселенном островке в Карибском море. Пляжи были покрыты розовым песком, а по берегам маленького ручейка раскинулись волшебные заросли тамариска. Они с Еленой бродили по островку лишь затем, чтобы потеряться или сделать вид, будто потерялись, а потом теряли себя, растворяясь друг в друге. Елена называла тот месяц временем, выпавшим из времени. С тех пор, думая о Елене, Брайсон вспоминал, как терялись они тогда – это был их маленький ритуал, – и говорил себе, что до тех пор, пока они вместе, никакие потери им не страшны.

Но теперь он на самом деле потерял Елену и чувствовал себя потерянным – потерянным и лишенным опоры в жизни. В просторном пустом доме царила тишина, но Брайсон слышал ее безжизненный голос, доносящийся по защищенной телефонной линии, слышал, как Елена спокойно сообщила, что уходит от него. Это было как гром среди ясного неба. Такого просто не могло быть! Нет, дело не в многомесячных разлуках, – упорно повторила она. Здесь кроются гораздо более глубокие причины, затрагивающие самую суть.

«Я больше не знаю тебя, – сказала она тогда. – Я не знаю тебя и не доверяю тебе».

Он любил ее. Черт побери, он ее любил! Неужели этого недостаточно? Его мольбы были страстными и бессвязными. Но было поздно, фальшь, черствость, равнодушие становились неизбежными штрихами характера оперативника, которому удавалось выжить. Но так же неизбежно он приносил их домой – и какой брак мог это выдержать? Брайсон многое утаивал от Елены – особенно подробности одного инцидента – и испытывал из-за этого чувство вины.

И вот теперь она собралась уйти, построить свою жизнь заново, без него. Попросила, чтобы ее перевели на другую работу, не в центральном управлении. Ее голос в телефонной трубке казался одновременно и близким, как будто Елена находилась в соседней комнате, и ужасающе далеким. Елена ни разу не повысила тон, и эта ее бесстрастность ранила больнее всего. По-видимому, здесь нечего было обсуждать и не о чем спорить. Это был тон человека, сообщающего очевидные вещи. Два плюс два равно четырем. Солнце встает на востоке.

Брайсон вспомнил свое тогдашнее потрясение.

– Елена, – спросил он, – ты понимаешь, что ты значишь для меня?

Ее ответ – такой безжалостный, что сперва Ник даже не почувствовал боли, – до сих пор эхом отдавался у Брайсона в сознании:

– Я вообще не уверена, что ты знаешь, кто я такая.

Вернувшись из Туниса и обнаружив, что Елена ушла, забрав все свои вещи, Брайсон тут же попытался отыскать ее. Он упросил Теда Уоллера помочь ему в розысках, пустить в ход все доступные каналы. Ему нужно было столько сказать Елене! Но она словно исчезла с лица земли. Елена не желала, чтобы ее нашли, и ее не нашли. Даже Уоллер ничего не смог поделать. Уоллер был совершенно прав, когда давал ей оценку: Брайсон встретил женщину себе под стать.

Алкоголь в достаточных количествах – это новокаин для мозга. Проблема только в том, что, когда он выветривается, пульсирующая боль возвращается снова и единственное средство от нее – новая порция горячительного. Дни и недели, последовавшие за возвращением из Туниса превратились в череду бессвязных картинок. Картинок, написанных сепией. Как-то Брайсон отправился выносить мусор и услышал шум, отчетливое позвякивание стеклянных бутылок. Должно быть, это звонил телефон. Брайсон не стал поднимать трубку. В другой раз раздался звонок в дверь. На пороге, в нарушение всех правил Директората, обнаружился Крис Эджкомб.

– Ты меня беспокоишь, приятель, – сказал Эджкомб. И он действительно выглядел обеспокоенным.

Брайсону не хотелось думать о том, как выглядел он сам в глазах неожиданного гостя, – неопрятный, непричесанный, небритый.

– Это они тебя послали?

– Ты что, смеешься? Они мне задницу в клочья порвут, если узнают, что я здесь был.

Кажется, Брайсон расценил это как вмешательство в свои дела. Он не помнил, что именно наговорил Эджкомбу, – помнил только, что речь его была очень эмоциональна и категорична. Больше Эджкомб не приходил.

В основном Брайсону помнилось, как он просыпался после попойки, кривясь и моргая, с таким ощущением, будто с него заживо спустили шкуру и теперь у него все нервы наружу. До него доносились запахи: ванильный – бурбона и резкий, можжевельниковый – джина. Брайсон смотрел на себя в зеркало и видел проступившую сеточку сосудов и ввалившиеся глаза. Потом он пытался приготовить себе что-нибудь вроде яичницы-болтуньи, и его с души воротило от одного запаха еды.

Несколько бессвязных звуков, несколько рассыпавшихся картинок. Выпавшее из жизни время: не выходные – три месяца.

Соседи Брайсона по Фоллз-Чеч проявляли к нему мало интереса – то ли из вежливости, то ли от безразличия. В конце концов, кто он? Бухгалтер из какой-то промышленной компании, верно? Мужика, должно быть, уволили. Либо он из этого состояния выкарабкается, либо нет. Профессионалы такого класса редко вызывают к себе сочувствие. Кроме того, чтобы расспрашивать соседа, как у него идут дела, все-таки надо знать его получше. А в пригородах люди стараются поддерживать некоторую дистанцию в отношениях.

Но вот в один августовский день в душе у Ника что-то сдвинулось. Он увидел, что зацвели фиолетовые астры – эти цветы посадила Елена в прошлом году. Хоть за ними никто и не ухаживал, они все-таки пробились к жизни. Ему нужно сделать то же самое. Его мусорные мешки больше не позвякивали, когда Брайсон выставлял их на тротуар. Он начал есть нормальную пищу – и даже по три раза в день. Сперва его движения все еще были трясущимися, но пару недель спустя Брайсон причесался, тщательно побрился, надел деловой костюм и отправился на Кей-стрит.

Уоллер попытался спрятать свое облегчение за профессиональной бесстрастностью, но Брайсон видел, как заблестели его глаза.

– Кто это, интересно, придумал, что в жизни американца не бывает второго действия? – невозмутимо поинтересовался Уоллер.

Брайсон ответил ему твердым, спокойным взглядом. Он наконец-то пребывал в мире с самим собой.

Уоллер едва заметно улыбнулся – эту улыбку смог бы распознать лишь тот, кто давно и хорошо знал Теда, – и вручил Брайсону канареечно-желтую папку.

– Что ж, назовем это третьим действием.

Глава 2

Вудбриджский колледж, расположенный в западной Пенсильвании, не принадлежал к числу крупных учебных заведений, но он просто-таки излучал ощущение спокойного процветания и необыкновенной исключительности. Это сквозило даже в ухоженной зелени, окружающей колледж: изумрудные лужайки и изумительные клумбы свидетельствовали о готовности администрации не жалеть средств на эстетику. Кирпичные здания колледжа поросли плющом. Они были выстроены в псевдоготическом стиле, типичном для большинства учебных заведений, возникших в двадцатые годы. С некоторого расстояния их можно было принять за старинные постройки Кембриджа или Оксфорда – особенно если бы колледж можно было забрать из этой захудалой округи, района мелких городков, давнего центра легкой промышленности, и перенести куда-нибудь в Аркадию. Это было солидное, безопасное, консервативное учебное заведение, куда с легкой душой отправляли своих впечатлительных отпрысков самые богатые и влиятельные американские семьи. Служба быта и закусочные кампуса делали состояния на молоке и пшеничных лепешках. Даже в конце шестидесятых этот колледж оставался, как пошутил тогдашний президент, «рассадником покоя».

Джонас Баррет, к собственному удивлению, оказался талантливым преподавателем. Его курс лекций вызывал у студентов намного больший интерес, чем обычно вызывает эта тематика. Некоторые из студентов были очень сообразительны, и почти все они отличались куда большим прилежанием и лучшими манерами, чем он сам в свои студенческие годы. Один из коллег Баррета по факультету, уроженец Бруклина, замкнутый физик, прежде преподававший в Сити-колледже Нью-Йорка, как-то заметил, что здесь поневоле начинаешь чувствовать себя наставником восемнадцатого века, отвечающим за образование отпрысков какого-нибудь английского лорда. Ты живешь среди роскоши, но она тебе не принадлежит.

И все же Уоллер сказал правду: это была хорошая жизнь.

Джонас Баррет обвел взглядом переполненную аудиторию, сотню лиц, на которых читалось ожидание. Он был немало удивлен, когда местная газета, «Кампус конфидентиал», всего лишь после года его преподавательской деятельности в Вудбридже охарактеризовала Баррета как «потрясающе харизматического лектора» и отметила его «непроницаемое и ироничное лицо». Как бы то ни было, но его курс лекций по истории Византии входил в число самых популярных на отделении.

Баррет посмотрел на часы. Пора сворачивать лекцию и наметить переход к следующей теме.

– Римская империя являлась наиболее поразительным политическим достижением за всю историю человечества, и, конечно же, многие мыслители задавались вопросом: почему она пала? – произнес он тоном профессионального лектора, подбавив в голос немного иронии. – Все вы знаете эту печальную повесть. Свет цивилизации замерцал, как свеча на ветру, и начал слабеть. У ворот империи стояли варвары. Лучшие надежды человечества рушились – не так ли?

Аудитория отозвалась невнятным утвердительным гулом.

– Дерьмо собачье! – вдруг воскликнул Баррет. Воцарилась тишина, за ней последовало несколько нерешительных смешков.

– Прошу прощения за мой македонский.

Баррет, приподняв бровь, с вызовом оглядел аудиторию.

– Так называемые римляне утратили возможность претендовать на высокую мораль куда раньше, чем они потеряли возможность претендовать на империю. Именно римляне, чтобы отомстить готам за их продвижение, взяли готских детей-заложников, провели по площадям десятков городов, а потом убили одного за другим. Медленно и мучительно. Проявив тем самым неприкрытую, расчетливую кровожадность, до которой готам было далеко. Западная Римская империя превратилась в арену рабства и кровавых игрищ. А вот в Восточной Римской империи установились куда более мягкие нравы, и она пережила так называемое падение Римской империи. Ее называли «Византией» исключительно жители Западной Европы – сами византийцы всегда считали свое государство подлинной Римской империей, и они сохранили науки и человеческие ценности, которые мы так чтим сегодня. Запад погубил не натиск внешних врагов – он сгнил изнутри. Это утверждение во многом является истинным. Но цивилизация не угасла. Она просто переместилась на восток.

Сделав паузу, Баррет добавил:

– Теперь можете собирать свои конспекты. Желаю вам приятно провести выходные – так, как вы считаете разумным. И помните, что сказал Петроний: «Умеренность во всем. Включая умеренность».

* * *

– Профессор Баррет!

Обратившаяся к нему девушка была белокурой и симпатичной – одна из тех студентов, что всегда устраиваются в первых рядах и слушают очень внимательно. Баррет собрал свои записи с материалами к лекции и уже застегивал битком набитый кожаный портфель. Он почти не слушал, что говорит девушка. А та жаловалась на полученную оценку и настойчиво сыпала избитыми, очень знакомыми словами: «я так старалась... я сделала все, что могла... я действительно старалась...» Баррет вышел из аудитории, потом – из здания и в конце концов добрался до стоянки, где стояла его машина. Девушка упорно шла следом.

– Почему бы нам не обсудить это завтра, на дополнительных занятиях? – вежливо предложил Баррет.

– Но, профессор...

«Что-то неправильно».

Баррет даже не заметил, что произнес это вслух. Но его антенны начали жужжать. В чем дело? Внезапный приступ беспочвенной паранойи? Неужели он в конце концов уподобился солдатам с вьетнамским посттравматическим синдромом, которые, услышав хлопок лопнувшей шины, ныряют в ближайшее укрытие?

Звук. Какой-то звук, явно идущий со стороны. Баррет повернулся к студентке, но смотрел он не на нее. Его взгляд был устремлен за девушку, и боковое зрение Ника готово было засечь любое движение. Да, вокруг творилось что-то неладное. В их сторону шагал широкоплечий мужчина в фланелевом костюме, белой рубашке и безукоризненно завязанном галстуке. Можно было подумать, что он просто прогуливается, наслаждается весенним воздухом и окружающей зеленью, но его небрежное поведение было слишком нарочитым. Кроме того, ни преподаватели, ни даже члены администрации Вудбриджа так не одевались, да и вообще было уже слишком тепло для фланели. Этот человек был чужаком, но притворялся – пытался притвориться – здешним обитателем.

Все инстинкты Брайсона, инстинкты агента-оперативника, тут же ожили. Он весь подобрался, и взгляд его зашарил по сторонам, словно у фотографа, настраивающего резкость при рапидной съемке. Старые привычки воскресли: непрошеные, атавистические, совершенно здесь неуместные.

Но почему? Ведь нет никаких причин нервничать из-за обычного посетителя студгородка – чьего-нибудь родителя, вашингтонского чиновника из сферы образования или, может, какого-то преуспевающего торговца. Брайсон быстро оглядел незнакомца. Пиджак мужчины был расстегнут, и Брайсон краем глаза заметил коричневые подтяжки, поддерживающие брюки. Но одновременно с этим незнакомец носил и пояс, и его длинные штанины низко спускались на черные туфли на каучуковой подошве. Брайсон ощутил выплеск адреналина: он и сам носил подобный наряд – раньше, в прошлой жизни. Иногда приходится надевать сразу и пояс, и подтяжки – если в переднем кармане вы носите какой-нибудь тяжелый предмет. Например, крупнокалиберный револьвер. А отвороты на брюках приходится делать чуть длиннее нормальных, дабы надежно спрятать закрепленную на лодыжке кобуру. «Одежда гарантирует успех», – говаривал когда-то Тед Уоллер, объясняя, как человек в вечернем костюме – в правильно пошитом вечернем костюме – может спрятать на себе целый арсенал.

«Я вышел из игры! Оставьте меня в покое!»

Но покоя не было. И не будет никогда. Для человека, единожды увязшего в этих делах, выхода уже не было, даже если выплата по чекам останавливалась и медицинская страховка закрывалась.

Вражеские спецслужбы жаждали мести. И неважно, насколько строго ты соблюдаешь все меры предосторожности, насколько разработано твое прикрытие, насколько хорошо запутаны следы. «Если они действительно хотели меня найти, они могли это сделать». Думать иначе было бы заблуждением. Все оперативники Директората были свято в том уверены.

«Но кто тебе сказал, что этот человек не из Директората, что там не решили, выражаясь в их циничной манере, провести полную стерилизацию – удалить занозу, стереть все следы?»

Брайсон никогда не встречал ни одного человека, ушедшего из Директората в отставку, хотя такие отставники наверняка должны были существовать. Но если в Директорате кто-то на уровне консорциума усомнился в его лояльности, он тоже может оказаться жертвой полной стерилизации. В этом не было ни малейших сомнений.

«Я больше не играю, я ушел на покой!»

Только вот кто же ему поверит?

Ник Брайсон – потому что теперь он снова был Ником Брайсоном, Джонас Баррет ушел в сторону, был сброшен, как змея сбрасывает старую шкуру, – повнимательнее пригляделся к человеку в костюме. Темные с густой проседью волосы незнакомца коротко подстрижены. Лицо было широким и красноватым. Брайсон напрягся. Чужак подошел поближе, улыбаясь и демонстрируя мелкие белые зубы.

– Мистер Баррет! – окликнул он Брайсона, дойдя до середины зеленой лужайки.

На лице незнакомца застыло, словно приклеенное, успокаивающее, подбадривающее выражение, и это было последним штрихом, меткой профессионала. У обычного человека, обращающегося к тому, с кем он лично не знаком, всегда заметна хотя бы легкая нерешительность.

"Директорат?

Служащие Директората выше классом. Они более естественны и менее заметны".

– Лаура, – негромко сказал Брайсон студентке, – я хочу, чтобы вы вернулись в Северейд-холл. Подождите меня в моем кабинете.

– Но...

– Немедленно! – рявкнул он.

Покрасневшая и утратившая дар речи Лаура развернулась и едва ли не бегом припустила обратно в учебный корпус. Перемена, произошедшая с профессором Джонасом Барретом, была столь разительна, – как объясняла своим соседкам по общежитию вечером Лаура, он внезапно сделался совершенно другим, каким-то пугающим, – что девушка сочла за лучшее подчиниться.

Сзади послышались мягкие шаги. Брайсон резко обернулся. Еще один мужчина: рыжеволосый, веснушчатый, помладше первого, в куртке моряцкого стиля, коричневых брюках из твида и туфлях из оленьей кожи. Это уже более подходящий наряд для студенческого городка – если не считать пуговиц на куртке, чересчур ярко начищенных. Кроме того, куртка была не очень свободной, и там, где могла находиться плечевая кобура, опытный глаз замечал выпуклость.

«Если это не Директорат, то кто? Спецслужбы противника? Конкуренты из других американских агентств?»

Теперь Брайсон опознал звук, первым привлекший его внимание: приглушенный шум автомобильного двигателя, работающего на холостом ходу. Это был «Линкольн Континентал» с тонированными темными стеклами, и пристроился он не на стоянке, а на проходе, перекрывая путь машине самого Брайсона.

– Мистер Баррет?

Мужчина постарше взглянул в глаза Брайсону. Он шагал широко и размашисто, быстро сокращая разделявшее их расстояние.

– Нам очень нужно, чтобы вы поехали с нами.

Судя по мягкому выговору, мужчина был уроженцем Среднего Запада. Остановившись в каком-нибудь полуметре от Брайсона, он указал на «Линкольн».

– В самом деле? – холодно поинтересовался Брайсон. – Мы с вами знакомы?

Незнакомец предпочел ответить без лишних слов: он подбоченился и выпятил грудь, так что под пиджаком вырисовались очертания наплечной кобуры. Едва заметный жест, употребимый лишь в беседе двух профессионалов, один из которых при оружии, а второй – нет. Внезапно мужчина согнулся вдвое от боли, схватившись за район солнечного сплетения. Брайсон молниеносным движением вонзил стальной наконечник своей тонкой перьевой ручки в мускулистый живот незнакомца, и профессионал отреагировал на это совершенно непрофессиональным, зато вполне естественным движением. «Хватайся за орудие, а не за больное место». Это была еще одна из аксиом Уоллера, и это правило, хоть оно и вступало в противоречие с врожденными инстинктами, не раз спасало Нику жизнь. Нет, его незваный собеседник не принадлежал к высшей лиге.

Пока незнакомец зажимал место укола, рука Брайсона нырнула ему под пиджак и вернулась обратно с маленькой, но мощной голубовато-серой «береттой».

«В Директорате „береттами“ не пользуются. Тогда откуда они?»

Ник врезал рукоятью пистолета незнакомцу в висок, услышал тошнотворный хруст кости и глухой стук – старший из двух агентов рухнул на землю – и развернулся к рыжему парню в синей куртке, взяв его на прицел.

– Моя пушка уже на взводе! – бросил Ник. – А ваша?

Отражающаяся на лице у парня смесь смущения и паники выдавала его неопытность. Он понимал, что Ник, услышав щелчок снимаемого предохранителя, при любом раскладе успеет выстрелить первым. Да, шансы были неравны. Но новичок мог оказаться наиболее опасным противником, поскольку им свойственно действовать нерационально и нелогично.

«Урок для дилетанта». Продолжая держать рыжего агента под прицелом, Брайсон принялся медленно отступать к автомобилю, тихо урчащему мотором. Дверцы у них, конечно же, не заперты – на тот случай, если придется действовать быстро. Одним плавным движением Брайсон распахнул дверцу и скользнул на водительское сиденье. Мимолетный взгляд сообщил ему, что в машине, как и полагается, установлены пуленепробиваемые стекла. Брайсону осталось лишь переключить передачу, и машина рванулась вперед. Ник услышал, как куда-то в зад машине ударила пуля – судя по дребезжанию, в номерной знак. Вторая пуля попала в заднее стекло, проделав в нем выбоину, но больше никакого вреда не причинила. Неизвестные – кто бы они ни были – стреляли по колесам, надеясь остановить Брайсона, не дать ему уйти.

Каких-нибудь несколько секунд, и машина промчалась сквозь высокие узорные ворота из кованого железа и оказалась за пределами городка. Ник гнал машину к автостраде, и ум его лихорадочно работал.

«Время истекло, – подумал Брайсон. – Что дальше?»

* * *

«Если бы они действительно намеревались убить меня, я бы уже был покойником».

Брайсон вел машину по автостраде, обшаривая взглядом дорогу то впереди, то позади себя и высматривая преследователей.

«Они застали меня врасплох, без оружия и явно на это и рассчитывали».

Это означало, что неизвестным что-то было нужно. Но что? И каким образом они его разыскали? Может, кто-то сумел забраться в сверхсекретную базу данных Директората. Пока что оставалось слишком много неясных мест и возможных вариантов. Но Брайсон не чувствовал ни малейшего страха – лишь ледяное спокойствие опытного агента-оперативника, каким он был когда-то. Нет, он не поедет ни в какой аэропорт. Там его наверняка поджидают. Вместо этого Брайсон направился прямиком в свой дом в кампусе – в то место, где его стали бы искать в последнюю очередь. Если тем самым он спровоцирует еще одну стычку, значит, так тому и быть. Стычка начнется и кончится, а скрываться можно до бесконечности. А у Брайсона уже не хватит терпения на то, чтобы вести жизнь беглеца. По крайней мере в этом Уоллер был прав.

Свернув с автострады на дорогу, ведущую к его дому в Виллер-Лейн, Брайсон сперва услышал, а потом и увидел рыскающий по небу вертолет. Он двигался в сторону посадочной площадки, расположенной на башне научного корпуса (его построили на пожертвования миллиардера, главы компьютерной корпорации) – самого высокого здания в кампусе. Обычно так прибывали главные жертвователи, но у этого вертолета были федеральные опознавательные знаки. Это за ним. Наверняка. Что ж, этого следовало ожидать. Брайсон затормозил перед домом, обветшавшим жилищем, построенным в стиле королевы Анны, с мансардой и оштукатуренным фасадом. Дом был пуст, и по показаниям собственноручно установленной сигнализации Брайсон мог сказать, что с тех пор, как он утром ушел на работу, сюда никто не входил.

Войдя в дом, Брайсон первым делом проверил, не взломал ли кто систему сигнализации. Сквозь окно гостиной лился поток солнечного света, и от согретых солнцем широких сосновых досок пола исходил смолистый дух. Это было главной причиной, заставившей Брайсона купить именно этот дом: запах сосны напоминал ему о том счастливом времени, когда отец Ника служил на военной базе под Висбаденом и они обитали в наполовину деревянном доме. Нику тогда было семь лет. Брайсона нельзя было назвать типичным отпрыском военного – в конце концов, его отец был генералом, и их семью обычно обеспечивали комфортабельным жильем и обслуживающим персоналом. И все же Ник очень рано узнал, что это такое – собирать все свое имущество и заново распаковывать его уже на другом краю света. Переезды развили природную склонность мальчика к языкам, всегда приводившую окружающих в изумление. Труднее всего было заводить новых друзей, но со временем Ник овладел и этим искусством. Он повидал слишком много детей военных, которые держались мрачно и нелюдимо, и вовсе не желал уподобляться им.

Теперь он был дома. Брайсон решил выждать. На этот раз встреча пройдет на его территории и по его правилам.

Ему не пришлось долго ждать.

Не прошло и нескольких минут, как на их улочку свернул черный правительственный «Кадиллак» с небольшим флажком Соединенных Штатов на антенне. Брайсон, наблюдая за ним из окна, понял, что вся эта демонстративность имела лишь одну цель – успокоить его. Шофер в форме обошел машину, открыл дверцу, и из автомобиля вышел невысокий жилистый мужчина. Брайсону уже доводилось видеть его – это лицо мелькало на телевизионном канале, транслирующем заседания конгресса. Кто-то из чинов разведки. Брайсон вышел на крыльцо.

– Мистер Брайсон, – произнес мужчина хрипловатым голосом, с явственным акцентом уроженца Нью-Джерси. По прикидкам Брайсона, ему было немного за пятьдесят. Копна седых волос, узкое морщинистое лицо, немодный коричневый костюм. – Вы знаете, кто я?

– Человек, которому многое следует объяснить.

Правительственный чиновник кивнул и сокрушенно развел руками.

– Мы обгадились, мистер Брайсон, – или, если вам угодно, мистер Баррет. Я несу за это полную ответственность. Потому я и явился сюда, чтобы лично принести вам свои извинения. И объяснения.

Изображение с телеэкрана совместилось в голове у Брайсона с белыми буквами подписи.

– Вы – Гарри Данне, заместитель директора ЦРУ.

Брайсон вспомнил, что пару раз смотрел, как Данне давал показания на заседании какой-то подкомиссии конгресса.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал Данне.

– Мне нечего вам сказать. Я бы с удовольствием отправил вас прямиком к вашему мистеру Брейеру, или как там его зовут, но я с ним незнаком.

– Я не прошу вас ни о чем говорить. Я прошу просто послушать.

– Так это были ваши головорезы, те, с которыми я разделался?

– Да, наши, – признался Данне. – Они превысили свои полномочия. И еще они вас недооценили. Они решили – и совершенно зря, – что после пяти лет в отставке вы потеряли форму. Кроме того, вы преподали им пару тактических уроков. Это им впоследствии пригодится, особенно Элриджу – после того, как с него снимут швы.

Данне рассмеялся, и в горле у него глухо заклокотало.

– Так что я честно вам скажу – вы в отличной форме.

Данне медленно поднялся на крыльцо. Брайсон стоял, прислонившись к деревянной колонне и заложив руки за спину. «Беретта» была засунута сзади за брючный ремень, так что при необходимости Ник мог мгновенно ее выхватить. По телевизору, при выступлении в воскресных ток-шоу, Данне выглядел довольно представительно; сейчас же, при личной встрече, он казался каким-то съежившимся, чуть маловатым для своей одежды.

– Я не давал никаких уроков! – запротестовал Брайсон. – Я всего-навсего защищался от двоих людей, которые неизвестно зачем явились в колледж и, похоже, были настроены очень недоброжелательно по отношению ко мне.

– Да, должен признать, что в Директорате вас отлично подготовили.

– К сожалению, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы все отлично понимаете. Но мы и предполагали, что вы будете скрытничать.

– Думаю, вы обознались, – спокойно отозвался Брайсон. – Вы принимаете меня за кого-то другого. Я не понимаю, о чем идет речь.

Церэушник шумно выдохнул и закашлялся.

– К несчастью, не все ваши бывшие коллеги настолько сдержанны – или, возможно, правильнее было бы сказать, настолько принципиальны, как вы. Клятвам верности свойственно ослабевать, когда речь заходит о деньгах. Я имею в виду действительно серьезные деньги. Никто из ваших коллег не продешевил.

– Теперь вы окончательно сбили меня с толку.

– Николас Лоринг Брайсон. Место рождения – Афины, Греция. Единственный ребенок генерала и миссис Джордж Винтер Брайсон, – монотонно принялся цитировать Данне. – Образование – школа Сент-Олбени в Вашингтоне, округ Колумбия, Стэнфорд и Джорджтаунский институт иностранных дел. Еще во время учебы в Стэнфорде поступил на работу в вездесущее, но незримое разведывательное агентство, именуемое Директоратом, о котором известно лишь ограниченному кругу лиц. Стал агентом-оперативником. Пятнадцать лет безукоризненной и тщательно законспирированной службы. Действовал в...

– Классная биография, – перебил его Брайсон. – Жаль, что не моя. Нам, ученым, иногда нравится мечтать о деятельной жизни, проходящей за этими монастырскими стенами, увитыми плющом, – произнес он с некоторой бравадой. Легенда Брайсона была рассчитана на то, чтобы уклоняться от подозрений, а не противостоять им.

– Ни у вас, ни у меня нет лишнего времени, – сказал Данне. – Надеюсь, вы по крайней мере поняли, что мы не собирались причинять вам никакого вреда.

– Ничего такого я не понял. У ваших ребят из ЦРУ, судя по тому, что я читал, богатая коллекция способов причинения вреда. Пуля в голову, например. Или двенадцатичасовая обработка скополамином. Может, поговорим о несчастном Носенко, имевшем неосторожность перейти на нашу сторону? Ваши господа приняли его с распростертыми объятиями, не так ли? Двадцать восемь месяцев в склепе с мягкими стенами. Вы готовы были пойти на все, лишь бы сломать его.

– Вы ведете речь о незапамятных временах, Брайсон. Но я понимаю и принимаю вашу подозрительность. Что я должен сделать, чтобы развеять ее?

– Что может быть подозрительнее, чем необходимость развеивать подозрительность?

– Если бы я действительно хотел уничтожить вас, мы бы с вами сейчас не разговаривали, – возразил Данне, – и вы сами это знаете.

– Это может оказаться не так легко, как вам кажется, – лениво отозвался Брайсон. Он холодно улыбнулся, давая церэушнику время оценить завуалированную угрозу. Ник решил прекратить притворяться: похоже, в этом не было особого смысла.

– Мы знаем, что вы способны натворить голыми руками. Я не нуждаюсь в наглядной демонстрации. Все, что мне от вас нужно, – это чтобы вы меня выслушали.

– Ну так говорите.

Насколько подробно ЦРУ осведомлено о его работе в Директорате? Как им удалось пробить брешь в системе охраны данных?

– Послушайте, Брайсон, похитители не умоляют. Полагаю, вам известно, что я не тот человек, который может между делом заглянуть на чай. Мне нужно кое-что рассказать вам, и это будет непросто выслушать. Вы знаете нашу контору в Блу-Ридж?

Брайсон пожал плечами.

– Мне бы хотелось отвезти вас туда. Мне нужно, чтобы вы выслушали то, что я хочу вам сказать, и посмотрели на то, что я хочу показать. А потом вы, если захотите, отправитесь домой, и мы никогда больше вас не побеспокоим. – Данне жестом указал на свою машину. – Пойдемте со мной.

– Ваше предложение – чистейшей воды безумие. Думаю, вы и сами это понимаете – ведь правда? Сперва парочка третьеразрядных головорезов подкарауливает меня после лекции и пытается силой затащить в машину. Потом ко мне домой заявляется человек, которого я прежде видел только по телевизору в выпусках новостей – высокопоставленный чин из разведывательного агентства, мало заслуживающего доверия, – и пытается заморочить мне голову при помощи щекочущей смеси из приманок и угроз. И как, по-вашему, я должен на это реагировать?

– Честно говоря, – не сморгнув, откликнулся Данне, – я думаю, что вы все-таки со мной поедете.

– А почему вы так в этом уверены?

После короткой паузы Данне произнес:

– Потому что для вас это единственный способ удовлетворить свое любопытство. Единственный способ когда-либо узнать правду.

Брайсон фыркнул.

– Правду о чем?

– Для начала, – ровным тоном отозвался церэушник, – правду о себе самом.

Глава 3

ЦРУ облюбовало для себя в горах Блу-Ридж, на западе Виргинии, неподалеку от границ с Теннеси и Северной Каролиной, уединенный участок леса – примерно две сотни акров, густо поросших канадской елью, сосной и хемлоком. Это была часть Национального парка Джефферсона, дикие места по Литл-Уилсон-Крик, гористый край, усеянный озерами, ручьями, речушками и водопадами, расположенный вдали от туристских маршрутов. Ближайшие города, Траутдейл и Волни, тоже находились на приличном расстоянии. Этот участок глухомани, обнесенный оградой с проволочной спиралью по верху – и все это под напряжением, – был известен среди сотрудников ЦРУ под безликим, незапоминающимся названием Зона.

Здесь, среди каменистых горных склонов, испытывались различные экзотические разновидности снаряжения – например, миниатюрные взрывные устройства. Здесь же начинался путь разнообразных передатчиков и следящих устройств: их отлаживали подальше от пристального взгляда враждебных спецслужб.

Можно было достаточно долго пробродить по Зоне и так и не заметить невысокое здание из стекла и бетона, служащее одновременно штабом, учебным центром, местом для проведения совещаний и казармами. Примерно в сотне метров от здания находилась посадочная площадка для вертолетов: благодаря особенностям местности и окрестной растительности, ее было почти невозможно отыскать.

По дороге сюда Гарри Данне большей частью помалкивал. На самом деле, нормально можно было разговаривать только в тот краткий промежуток времени, пока лимузин добирался от дома Брайсона до посадочной площадки кампуса. А во время полета в Виргинию на обоих мужчинах, которых сопровождал молчаливый адъютант Данне, были надеты защитные звукоизолирующие шлемы. Добравшись до места, они выбрались из темно-зеленого правительственного вертолета, и их встретил ассистент, человек с неприметной внешностью.

Брайсон и Данне – помощники двигались следом, – прошли через ничем не примечательный главный вестибюль и спустились по лестнице в расположенное под землей спартанского вида помещение с низким потолком. На стенах, выкрашенных в белый цвет, висели, словно черные прямоугольные полотна, два больших плоских экрана. Данне и Брайсон уселись за стол из полированной стали. Один из молчаливых ассистентов исчез, второй занял пост за дверью.

Как только они уселись, Данне заговорил, не тратя времени на вступление или другие церемонии.

– Давайте я вам расскажу, кем, на мой взгляд, вы себя считаете, – начал он. – Вы считаете себя гребаным невоспетым героем. Это, по сути дела, основное непоколебимое убеждение, позволившее вам выдержать полтора десятка лет такой напряженной жизни, что человек послабее давно бы уже сломался. Вы верите, что пятнадцать лет служили своей стране, работая на сверхсекретную спецслужбу, так называемый Директорат. О ее существовании не известно никому – в прямом смысле этого слова, – даже среди высших слоев правительства США. Возможно, исключением являются председатель президентского совета по вопросам внешней разведки и пара ведущих деятелей в Белом доме, выяснившие это случайно. Замкнутая система в чистом виде – или, точнее, настолько замкнутая, насколько этого можно добиться в нашем искаженном мире.

Брайсон, решив ни в коем случае не позволять своим эмоциям вырваться наружу, дышал ровно и размеренно. Но он был потрясен: этот церэушник знал о вещах, которые всегда держались в строжайшем секрете.

– Десять лет назад вы даже получили Почетную медаль за мужество и героизм, и все такое прочее, – продолжал Данне. – Но ваши операции были настолько засекречены, что награждение проходило безо всяких церемоний и без присутствия президента, и я могу поспорить, что саму медаль вам так и не отдали.

На миг эта сцена снова воскресла в памяти Брайсона. Уоллер открыл коробочку и показал ему тяжелый бронзовый кругляшок. Конечно, требования секретности не позволяли рисковать, и это было бы совершенно немыслимо – приглашать Брайсона на процедуру награждения в Белый дом. И все-таки Ника захлестнула тогда волна гордости. Уоллер спросил, не задевает ли его тот факт, что он получил высшую награду США, а никто об этом так и не узнает. Брайсон, подумав, честно ответил, что не задевает. Об этом знал Уоллер, и знал президент, и его работа сделала мир чуть безопаснее – этого было достаточно. Брайсон говорил тогда совершенно искренне. Таковым, если излагать его в двух словах, и был дух Директората.

Данне тем временем пробежался пальцами по кнопкам панели управления, вделанной в стальную крышку стола, и плоские экраны, замерцав, ожили. На одном из них появилась фотография Брайсона времен его обучения в Стэнфорде – не официальное фото из документов, а снимок, сделанный без его ведома. Вторая фотография была сделана в горном районе Перу, и на ней был изображен Брайсон, уставший до полного изнеможения; впрочем, подкрашенная кожа и начинающая седеть борода скрывали эту усталость, превращая Брайсона в Джамиля Аль-Муалима, сирийского специалиста по военному снаряжению.

Удивление – это такое чувство, которое не может длиться долго. Брайсон почувствовал, что его потрясение постепенно сменяется раздражением, переходящим в гнев. Очевидно, он угодил в эпицентр внутренней грызни агентств по поводу законности методов Директората.

– Очаровательно, – сухо заметил Брайсон, в конце концов нарушив молчание. – Но я полагаю, что вам стоит обсуждать этот вопрос с другими людьми. Теперь я занимаюсь исключительно чтением лекций – я думаю, что вам это известно.

Данне дружески похлопал Брайсона по плечу, явно пытаясь успокоить своего гостя.

– Друг мой, вопрос не в том, что нам известно. Он заключается в том, что известно вам, – и еще более в том, что вам неизвестно. Вы верите, что отдали пятнадцать лет жизни ради службы своей стране. – Данне повернулся и впился в Брайсона пронзительным взглядом.

– Я знаю, что я делал, – спокойно и твердо отозвался Брайсон.

– А вот тут вы, к сожалению, ошибаетесь. Что, если я скажу вам, что на самом деле Директорат не является организацией, состоящей на службе у правительства Соединенных Штатов? И никогда ею не являлся. А даже прямо наоборот.

Данне откинулся на спинку стула и пригладил растрепавшуюся копну седых волос.

– Черт подери! Я понимаю, что вам нелегко это слышать. Но и мне нелегко это говорить – честно вам признаюсь. Двадцать лет назад мне довелось разбираться с одним парнем. Он считал, что работает на Израиль, и держался, как настоящий фанатик. Мне пришлось объяснить парню, что его надули. Что на самом деле он получал плату за свою службу от Ливии. Все пароли, все связные, встречи в тель-авивских гостиницах – все это было частью интриги. Достаточно неуклюжей, по правде говоря. В любом случае, нечего ему было вести двойную игру. Но мне даже стало жаль этого парня, когда он узнал, на кого на самом деле работал. Я никогда не забуду, какое у него сделалось лицо.

Брайсон почувствовал, что краснеет.

– А эта чертовщина тут при чем?

– На следующий день мы должны были передать его в министерство юстиции для закрытого судебного заседания. Но прежде, чем мы успели это проделать, парень застрелился.

На одном из экранов возникло другое изображение.

– Это человек, который завербовал вас, – верно?

Это была фотография Герберта Вудса, одного из преподавателей Стэнфорда, консультанта Брайсона и выдающегося ученого. Вудс всегда нравился Брайсону за свою исключительную способность к языкам – он бегло говорил на дюжине – и непревзойденную память. А еще, возможно, и потому, что не походил на сложившийся стереотип сутулого ученого. В здоровом теле здоровый дух – Вудс вполне подходил под это определение.

Экран померк, потом на нем появилась не очень качественная фотография молодого Вудса. Вудс стоял на улице – Брайсон тут же узнал московскую улицу Горького, которой после окончания «холодной войны» вернули ее дореволюционное название. Тверская.

Брайсон рассмеялся, не скрывая своего отношения к этой нелепости.

– Чушь какая! Вы собираетесь открыть мне тот ужасающий факт, что Герб Вудс в молодости симпатизировал коммунистам? Мне очень жаль, но вы зря старались: об этом и так все знают. Вудс никогда не скрывал своего прошлого. Именно поэтому он и сделался таким убежденным антикоммунистом: он на собственном опыте проверил, какой притягательной может быть вся эта дурацкая утопическая риторика.

Данне покачал головой, и на лице его появилось загадочное выражение.

– Возможно, я чересчур забегаю вперед. Чуть раньше я вам сказал, что все, чего я от вас хочу, – это чтобы вы меня выслушали. Вы ведь теперь у нас историк, так? Тогда, надеюсь, вы меня простите, если я прочту вам небольшой урок по истории. Вы, конечно же, знаете о «Тресте»?

Брайсон кивнул. «Трест» считался величайшей шпионской операцией двадцатого столетия. Эта операция внедрения, задуманная Феликсом Дзержинским, длилась семь лет. Вскоре после русской революции ЧК, советская спецслужба, выросшая позднее в КГБ, втайне создала мнимую группу инакомыслящих, куда входило некоторое число якобы недовольных высокопоставленных членов Советского правительства, которые считали (по крайней мере, так гласили тайно распускавшиеся слухи), что падение СССР неизбежно. Через некоторое время с «Трестом» начали сотрудничать антисоветские эмигрантские группы. Фактически западные разведслужбы постепенно начали зависеть от информации – которая, конечно же, на самом деле являлась дезинформацией, – поставляемой «Трестом». Это был не просто блестяще произведенный обман, предназначенный для того, чтобы ввести в заблуждение все зарубежные правительства, желавшие краха Советского Союза; для Москвы это был великолепный способ внедрить своих людей в крупнейшие организации внутренних противников. И сработал он безукоризненно – настолько безукоризненно, что «Трест» стал классическим образцом дезинформации, который изучали во всех разведслужбах мира.

К тому времени, когда истинная природа этой операции выплыла на свет божий – а произошло это в конце двадцатых, – было уже поздно. Большинство лидеров антисоветской эмиграции были похищены или убиты, подпольные организации противников советской власти уничтожены, предполагаемые отступники казнены. Внутренняя оппозиция никогда уже не оправилась от этого удара. Это была, говоря словами одного американского аналитика, «дезинформация, на которой было построено Советское государство».

– Теперь уже вы ведете речь о незапамятных временах, – с отвращением произнес Брайсон и нетерпеливо заерзал на стуле.

– Никогда не забывайте принимать в расчет силу вдохновения, – сказал Данне. – В начале шестидесятых в ГРУ, советской военной разведке, сложился небольшой кружок очень умных людей – если это сочетание не кажется вам противоречивым.

Данне хмыкнул.

– Эти парни пришли к выводу, что все их разведслужбы выродились, сделались совершенно неэффективны и кормятся из того же корыта с дезинформацией, которое сами же и создают, – или, иначе говоря, мутной воды много, рыбки мало. Они вычислили – а все они, ясное дело, были гениями, коэффициент умственного развития у них буквально зашкаливал, – что агенты теперь тратят большую часть времени на погоню за собственным хвостом. Эти парни называли себя «Шахматистами». Они презирали неуклюжих русских оперативников и еще сильнее презирали тех американцев, растяп и неудачников, которые соглашались сотрудничать с ними. Они вспомнили о «Тресте» и решили попробовать извлечь урок из этой истории. Они хотели привлечь к себе на службу самых лучших, самых умных людей из вражеского лагеря – таких, как мы, – и они придумали способ добиться этого. Так же, как и мы. Приманить их на жизнь, полную приключений.

– Я вас не понимаю.

– Мы и сами не понимали – до последнего времени. ЦРУ лишь несколько лет назад узнало о существовании Директората. И о том – а это куда важнее, – что Директорат из себя представляет.

– Говорите яснее.

– Я говорю о величайшем шпионском гамбите всего двадцатого столетия. Все это было тщательно проработанной хитрой затеей, понимаете? Как «Доверие». Эти гении из ГРУ придумали мастерский ход для проникновения на вражескую территорию – на нашу территорию. Сверхсекретное разведывательное агентство, укомплектованное множеством талантливых людей, которые понятия не имеют, кто их настоящие боссы – их знают лишь под названием «консорциум», – и которым ведено скрывать свою деятельность от всех правительственных служащих. Восхитительный ход! Вы не имеете права никому ничего рассказывать, и особенно – правительству, на которое вы якобы работаете! Я веду речь о настоящих, добропорядочных американцах, которые встают утром, пьют свой кофе «Максвелл-хауз», поджаривают тосты из «Уандерберда»[2], едут на работу в своих «Бьюиках» и «Шевроле», а потом разъезжаются по всему миру и рискуют жизнью – так и не узнав, на кого они на самом деле работают. Схема действует безукоризненно, как часовой механизм.

Брайсон не мог больше слушать эту литанию.

– Черт побери! Довольно, Данне! Все это ложь, сплошное нагромождение лжи. Если вы и вправду думаете, что я могу клюнуть на эту удочку, то, значит, вы совсем выжили из ума!

Брайсон стремительно поднялся.

– Выпустите меня отсюда. Я устал от вашей низкосортной театральной постановки.

– Я не очень-то надеялся, что вы мне поверите – по крайней мере, сразу, – спокойно откликнулся Данне. Он даже не пошевелился. – Проклятье, я бы и сам в это не поверил! Но уделите мне еще минуту вашего времени.

Данне жестом указал на экран:

– Вам знаком этот человек?

– Тед... Эдмунд Уоллер! – выдохнул Брайсон. Он смотрел на фотографию Уоллера – только этот Уоллер был намного младше, его коренастая фигура еще не сделалась тучной, и он был одет в советскую военную форму. Кажется, снимок был сделан во время какого-то праздника на Красной площади. Во всяком случае, на заднем плане виднелась часть Кремля. Рядом с фотографией на экране появились биографические данные. Имя: Геннадий Розовский. Год и место рождения: 1935-й, Владивосток.

С детства считался «шахматным чудом». С семи лет учился американскому английскому у носителя языка. Получил образование в военно-политическом училище. Список орденов и других правительственных наград прилагается.

– «Шахматное чудо», – пробормотал Брайсон себе под нос. – Это что за чертовщина?

– Говорят, он мог бы побить Спасского и Фишера вместе взятых, если бы захотел выбрать карьеру шахматиста, – пояснил Данне, и голос его сделался резким. – К сожалению, он решил играть в более серьезные игры.

– Фотографии можно подделать, данные – фальсифицировать... – начал было Брайсон.

– Кого вы пытаетесь убедить, меня или себя? – перебил его Данне. – Так или иначе, у нас в распоряжении достаточно оригиналов, и я с удовольствием позволю вам их исследовать. Я вас уверяю, мы проверили все это под микроскопом. Мы могли так никогда и не узнать об этой операции. Можно сказать, что нам повезло. Mirabile dictu[3], профессор, мы получили доступ к кремлевским архивам. Деньги сменили хозяина, и похороненные архивы были извлечены на свет божий. Там, среди всего прочего, обнаружилось несколько весьма интригующих клочков бумаги. По чести говоря, они бы нам ничего не дали, если бы не счастливая случайность – пара функционеров среднего звена, которые как раз в это время перебежали на нашу сторону и выложили все, что знали. По отдельности сообщенные ими сведения выглядели совершенно бессмысленно. Когда же мы свели их воедино и добавили сюда документы из архива, начала вырисовываться некая картина. Именно таким образом мы и узнали о вас, Ник. Но это было отнюдь не все, поскольку внутренний круг явно держал всю операцию разбитой на невероятно мелкие части – как это принято среди террористических организаций.

И мы начали выяснять недостающие фрагменты. На протяжении последних трех лет это было важнейшей нашей работой. Мы очень смутно представляли себе, кто за всем этим стоит – не считая, конечно, вашего друга Геннадия Розовского. Надо отдать ему должное, он обладает своеобразным чувством юмора. Знаете, в честь кого он взял себе это имя? Эдмунд Уоллер – это был такой малоизвестный и чрезвычайно лживый поэт семнадцатого века. Он когда-нибудь разговаривал с вами о гражданской войне в Англии?

Брайсон с трудом сглотнул и кивнул.

– Я знаю, вас это повеселит. Во времена междуцарствия Эдмунд Уоллер писал хвалебные поэмы в честь Кромвеля, лорда-протектора. Но при этом, чтоб вы знали, он участвовал в роялистском заговоре. После Реставрации Уоллер занял почетное место при королевском дворе. Вас это не наводит ни на какие мысли? Розовский взял себе имя величайшего двойного агента английской поэзии. Как я уже говорил, я уверен, что Розовский сделал это нарочно, чтобы поддеть высоколобых интеллектуалов.

– Вы хотите сказать, что меня еще во время учебы в колледже завербовали в какую-то подставную организацию и все, что я делал после этого, было обманом, подлогом, – я вас правильно понимаю?

– Правильно – за одним исключением. Эти махинации начались не тогда. Они начались раньше. Гораздо раньше.

Данне снова пробежался по клавишам, и на экране возникло еще одно оцифрованное изображение. На левом экране Ник увидел своего отца, генерала Джорджа Брайсона, сильного, красивого мужчину с квадратным подбородком, и рядом с ним – свою мать, Нину Лоринг Брайсон, тихую, мягкую женщину, дававшую уроки игры на пианино и без единого слова жалобы следовавшую за мужем, которого то и дело переводили с места на место. На правом появилась другая картинка – расплывчатая фотография из полицейского файла, запечатлевшая искореженный автомобиль на заснеженной горной дороге. Старая, памятная боль ударила Брайсона под дых; даже после стольких лет она оставалась почти невыносимой.

– Если не возражаете, Брайсон, я хотел бы вас кое о чем спросить. Вы верите, что это был несчастный случай? Вам тогда сравнялось пятнадцать лет – вы уже были блестящим студентом, прекрасным спортсменом, великолепным образчиком американской молодежи, и все такое прочее. И вдруг ваши родители в одночасье погибли. Ваши крестные забрали вас...

– Дядя Пит, – бесцветным тоном произнес Брайсон. Он находился сейчас в своем собственном мире, мире, заполненном потрясением и болью. – Питер Мунро.

– Да, именно так его звали, но это не было его настоящим именем. Он позаботился о том, чтобы вы поступили именно в тот колледж, который нужно, и принял много других решений у вас за спиной. Все это значительно повышало вероятность того, что в конечном итоге вы окажетесь у них в руках. Я имею в виду Директорат.

– Вы утверждаете, что, когда мне исполнилось пятнадцать, мои родители были убиты, – ошеломленно протянул Брайсон. – Вы утверждаете, что вся моя жизнь была одним... грандиозным обманом.

Данне заколебался и, поморщившись, мягко произнес:

– Если это вас сколько-нибудь утешит, вы были не одиноки. Подобная участь постигла десятки людей. Просто вы оказались самым значительным успехом Директората.

Брайсону хотелось настаивать на своем, спорить с церэушником, вскрыть нелогичность его доводов, указать на изъяны в рассуждениях. Но вместо этого Ник почувствовал, что силы покидают его, голова кружится, и его захлестывает мучительное ощущение вины. Если Данне сказал правду – хотя бы отчасти, – что тогда в его жизни было настоящим? Что было правдой? Знал ли он, Ник Брайсон, кто он такой на самом деле?

– А Елена? – с каменным выражением лица спросил он, не желая слышать ответ.

– Да, Елена Петреску тоже. Интересный случай. Мы полагаем, что она была агентом румынской Секуритате и ее перевели в Директорат, чтобы следить за вами.

Елена... нет, этого не может быть! Она не могла быть агентом Секуритате! Ее отец был врагом Секуритате – отважный математик, выступивший против правительства. И Елена... он спас ее и ее родителей, они строили совместную жизнь...

* * *

Они ехали верхом вдоль бесконечной полосы пустынного песчаного пляжа на одном из островов Карибского моря. Сперва они пустили лошадей в галоп, потом постепенно перешли на рысь. Луна заливала все вокруг серебристым светом. Ночь дышала прохладой.

– И весь этот остров – наш, Николас? – в восторге воскликнула Елена. – У меня такое чувство, будто мы здесь одни, будто все, что мы видим, принадлежит нам!

– Так и есть, любовь моя, – отозвался Брайсон, заражаясь ее безудержным весельем. – Разве я тебе не говорил? Я снял деньги с дискреционных счетов и купил этот остров.

Радостный смех Елены звучал словно музыка.

– Николас, ты ужасен!

– «Ник-о-лас» – мне нравится, как ты произносишь мое имя. Где ты научилась так хорошо ездить верхом? Я даже не знал, что в Румынии есть лошади.

– Ну конечно же, есть! Я училась верховой езде на ферме у моей бабушки Николеты, в предгорьях Карпат. Я ездила на гуцульской лошадке. Их разводят для работы в горах, но они прекрасно подходят для верховой езды – такие проворные, сильные и надежные.

– Ты как будто говоришь о себе.

Волны накатывались на берег, совсем рядом с ними, и с шумом рассыпались. Елена снова рассмеялась.

– Ты на самом деле так и не видел моей страны – ведь правда, дорогой? Коммунисты совершенно изуродовали Бухарест, но сельские края – Трансильвания и Карпаты – по-прежнему прекрасны. Там все еще живут по старинке и ездят на телегах. Когда мы уставали от университетской жизни, то уезжали к Николете, в Драгославеле. Она кормила нас мамалыгой, кашей из кукурузной муки, и киорбой – это мой любимый суп.

– Ты скучаешь по родине.

– Немного. Но больше всего я скучаю по родителям. Мне очень их не хватает. Это просто ужасно, что я не могу повидаться с ними. Эти телефонные звонки по засекреченной линии, пару раз в год – мне этого недостаточно!

– Но, по крайней мере, они находятся в безопасности. У твоего отца много врагов. Они убили бы его, если бы знали, где он находится. Остатки Секуритате – профессиональные убийцы. Они винят твоего отца в раскрытии кодов – ведь это привело к падению правительства Чаушеску, позволявшего им властвовать. Теперь им самим приходится скрываться и в Румынии, и за ее пределами, но они ничего не забыли. Они образуют особые команды из так называемых «чистильщиков», выслеживают старых врагов и уничтожают их. И они очень хотят отомстить человеку, которого считают худшим из изменников.

– Он герой!

– Конечно, он герой. Но для них он – предатель. И они не остановятся ни перед чем, лишь бы отомстить.

– Ты пугаешь меня!

– Просто напоминаю, насколько важно, чтобы твои родители оставались в укромном месте.

– О господи, Николас, я молюсь, чтобы с ними ничего не случилось!

Брайсон натянул поводья, заставляя свою лошадь остановиться, и повернулся к жене.

– Я обещаю тебе, Елена. Я сделаю все, что в человеческих силах, чтобы защитить их.

* * *

В молчании прошла минута, затем другая. В конце концов Брайсон, нехорошо прищурившись, произнес:

– Но это все не имеет ни малейшего смысла! Я выполнял очень важную работу. Я неоднократно...

– ...сажали нас в лужу, – перебил его Данне. Он вертел в руках сигарету, но не закуривал. – Каждая ваша успешная операция была сокрушительным ударом по интересам Америки. И должен сказать, что я испытываю к вам глубочайшее уважение как к профессионалу. Ну, давайте посмотрим. Вот, скажем, тот кандидат, «сторонник умеренных реформ», которого вы защищали. Он находился на содержании у «Сендеро луминозо», террористической организации. На Шри-Ланке вы очень эффективно уничтожили тайную коалицию, которая готова была начать мирные переговоры между тамилами и сингальцами.

На экране появилась новая фотография: цвета и контуры были словно бы размытыми. Брайсон узнал это лицо, хотя изображение и было нечетким.

Это был Абу.

– Тунис! – с силой выдохнул Брайсон. – Этот человек... он собирался устроить там государственный переворот. Он и его последователи – форменные фанатики. Я внедрился в их организацию, вычислил, кто во дворце работает на обе стороны...

Эти воспоминания были не из тех, что вызывали у Брайсона теплые чувства. Ник знал, что никогда не забудет резню на авеню Хабиб-Боргига. Равно как и тот момент, когда Абу разоблачил его и едва не прикончил.

– Теперь давайте посмотрим, – произнес Данне. – Вы подставили этого человека. И сдали его правительству.

Это было чистой правдой. Он действительно подставил Абу под удар элитной труппы правительственных спецвойск, и те отправили Абу в тюрьму вместе с несколькими десятками его приверженцев.

– И что произошло дальше? – поинтересовался Данне, словно испытывая Брайсона.

Ник пожал плечами.

– Он умер в заключении несколько дней спустя. Не могу сказать, чтобы я сильно скорбел о нем.

– К сожалению, не могу сказать того же, – произнес Данне внезапно посуровевшим голосом. – Абу был одним из наших людей. Точнее даже, одним из моих. Я сам его обучал. Он был самым ценным нашим агентом в этом регионе – я говорю обо всей треклятой «песочнице».

– Но попытка государственного переворота... – слабо попытался возразить Брайсон, чувствуя, как голова идет кругом. Что за бессмыслица!

– Гребаное прикрытие, предназначенное для того, чтобы скрыть его истинные намерения от этих сумасшедших. Да, верно, он возглавлял «Аль-Надха» – затем, чтобы похоронить ее к чертовой матери. Абу разработал глубокое, очень глубокое прикрытие. Это было совершенно необходимо, просто для того, чтобы выжить. Вы что, думаете, это легко – внедриться в террористическую организацию, особенно в «Хезболла», эту их святая святых? Они все подозрительны, как черти. Если вы не принадлежите к известной почтенной семье, от вас будут ожидать, чтобы вы проливали кровь галлонами, кровь израильтян, – или вам никогда не станут доверять. Абу был пронырливым ублюдком, ведущим жестокую игру, – но это был наш пронырливый ублюдок! И ему приходилось играть жестоко. Но благодаря этому ему удалось подобраться к Каддафи. Очень близко подобраться. Каддафи рассчитывал, что если Абу удастся захватить Тунис, то эту страну можно будет превратить в провинцию Ливии. Абу вот-вот должен был стать его закадычным приятелем. Мы почти заполучили ключик ко всем террористическим группам, действующим на севере Сахары. Но тут Директорат подложил ему свинью – подсунул бракованное снаряжение, – и к тому времени, когда наши люди узнали об этом, было уже слишком поздно. Вся наша сеть, которую мы строили двадцать лет, полетела к чертям. Блестящая работа. Узнаю почерк «Шахматистов». Действительно, блестящий ход – чтоб им пусто было! – убрать одного американского агента руками другого. Хотите, чтобы я продолжал? Может, рассказать вам о Непале и о том, чего вы там на самом деле добились? Или о Румынии, где ваши парни, наверно, думали, что помогают сбросить Чаушеску? Что за фарс! В один прекрасный день приверженцы прежнего режима просто-напросто сменили облик и создали новое правительство, только и всего! Подчиненные Чаушеску долгие годы плели заговоры, стараясь сбросить этого ублюдка – и они охотно швырнули своего босса волкам, чтобы самим остаться у власти. Именно этого и желали в Кремле. И что же в результате произошло? Имеем инсценированный государственный переворот. Диктатор и его жена пытаются спастись бегством на вертолете. Внезапно возникшие «технические проблемы» мешают побегу. Их арестовывают, устраивают закрытое судебное разбирательство, совершенно игнорирующее всякую законность, и под Рождество расстреливают. Все разыграно как по нотам! А кто остался в выигрыше? Марионеточные режимы Восточной Европы рушатся один за другим, как костяшки домино. Партийных аппаратчиков вышвыривают пинком под зад. Государства устанавливают у себя демократию и откалываются от просоветского блока. Но Москва не намерена терять еще и Румынию. Конечно, Чаушеску должен уйти – он создал себе слишком скверную репутацию. Этот тип для Москвы – что заноза в заднице. Он всегда таким был. Итак, Москва желает сохранить Румынию, поддержать спецслужбы и поставить у власти новую марионетку. А кто же будет выполнять грязную работу? Кто же, если не вы и ваши добрые друзья из Директората?

Боже правый! Брайсон, насколько много вы на самом деле хотите знать?

– Проклятие! – взорвался Брайсон. – Это полная бессмыслица! Вы что, за дурака меня держите? Чертово ГРУ, русские заговоры – все это в прошлом! Может, ваши ковбои из Лэнгли не слушают новостей? Ну так я вам сообщаю: «холодная война» закончилась!

– Да, – хрипло и едва слышно отозвался Данне. – А Директорат по каким-то загадочным причинам живет и процветает.

Брайсон молча посмотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Он прямо-таки чувствовал, как его лихорадочно работающий мозг перегревается – вот-вот полетят искры.

– Я буду с вами откровенен, Брайсон. Было время, когда мне хотелось убить вас, убить собственными руками. Это было до того, как мы разобрались во всей этой истории и в том, как работает Директорат. Нет, говоря начистоту, я соврал бы и вам и себе, если бы заявил, что мы разобрались во всем досконально. Нам до сих пор известны лишь отдельные фрагменты. На протяжении десятилетий все это было всего лишь слухами, такими же весомыми, как пух одуванчика. Когда «холодная война» закончилась, вся эта операция застыла – по крайней мере, насколько мы могли судить. А вообще это здорово напоминает старую притчу о слепце и слоне. Мы можем пощупать тут хобот, там хвост, но на более высоком уровне мы так и не знаем, с каким зверем имеем дело. Точно мы знаем только одно, что вас – последние пять лет мы держали вас под наблюдением – крупно надули. Именно поэтому я и стал разговаривать с вами по-хорошему, вместо того чтобы вцепиться вам в глотку.

Данне горько рассмеялся, но тут же поперхнулся кашлем – хриплым кашлем курильщика.

– В общем, мы предполагаем следующее: похоже, после окончания «холодной войны» эта организация порвала со своими изначальными хозяевами. Контроль перешел в другие руки.

– В чьи? – настороженно и угрюмо поинтересовался Брайсон.

Данне пожал плечами.

– Не знаю. Пять лет назад организация явно вступила в период относительного бездействия: вы были не единственным агентом, которого вывели из игры, – та же участь постигла многих. Возможно, эта контора собиралась прекратить работу. Трудно что-либо утверждать наверняка. Но сейчас у нас появились основания думать, что она возобновила деятельность.

– Что вы понимаете под возобновлением деятельности?

– Точно не знаю. Именно поэтому мы и решили привлечь вас к этому делу. До нас дошли неприятные слухи. Похоже, ваше прежнее начальство по каким-то причинам снова собирает силы.

– По каким-то причинам... – тупо повторил Брайсон.

– Вы можете сказать, что они замышляют усилить всеобщую нестабильность – по крайней мере, так это могли бы сформулировать наши сильно умные аналитики. Но я невольно спрашиваю себя: зачем это им? Что они замышляют дальше? И я не знаю. А когда я не знаю подобных вещей, мне начинает становиться страшно.

– Очень интересно, – сардонически произнес Брайсон. – До вас доходили слухи, вы полагаете, вы демонстрируете мне какие-то расплывчатые фотографии – и при этом у вас нет ни малейшей зацепки, позволяющей разобраться, о чем же вы говорите.

– Именно поэтому нам и нужны вы. Прежний советский строй мог рухнуть, но нельзя сбрасывать со счетов военную верхушку. Посмотрите хотя бы на генерала Бушалова: на русской политической сцене он выглядит очень серьезным претендентом. И стоит только произойти какой-то неприятности; как он тут же обвиняет во всем Соединенные Штаты. Я предсказываю, что он взлетит на вершину власти. Совещательная демократия? Множество русских скажут только: ее нет – и не надо! В Пекине сидит сильная реакционная клика, соединяющая Собрание народных представителей и Центральный комитет. Я уж не говорю о китайской Народной освободительной армии, которая является самостоятельной силой. Неважно, как вы на это смотрите, но на карту поставлены большие деньги и большая власть. Уже один только общий образ мыслей способен заставить остатки «Шахматистов» объединиться с их пекинскими братьями. Но все это – лишь мои догадки. Потому что истины не знает никто, кроме плохих парней, а они нам ничего не скажут.

– Если вы действительно верите во все это, действительно считаете, что я сыграл роль полного болвана в крупнейшей шпионской игре века, то на кой черт я вам понадобился?

Двое мужчин долго смотрели друг другу в глаза.

– Вы учились у одного из лучших их умов, у одного из основателей. Кстати, в России у Геннадия Розовского было прозвище «Волшебник». Чародей. Знаете, в кого вы превратились в результате? – Данне рассмеялся, и снова закашлялся. – В ученика чародея.

– Черт побери! – снова взорвался Брайсон.

– Вы знаете, как думает Уоллер. Вы были его лучшим учеником. Вы понимаете, что я прошу вас сделать – ведь верно?

– Конечно! – язвительно откликнулся Брайсон. – Вы хотите, чтобы я снова вернулся туда.

Данне медленно кивнул.

– Вы – наша самая большая надежда. Я мог бы воззвать к вашему патриотизму, к лучшим сторонам вашей натуры. Но чтоб я сдох, если вы просто не задолжали нам этого!

У Брайсона голова шла кругом. Он не знал, что и думать, не знал, что ответить церэушнику.

– Не хотелось бы вас обидеть, – сказал Данне, – но если уж пытаться выследить их, то нам нужна лучшая ищейка, которую мы только сможем отыскать. Как бы поудачнее выразиться...

Он так долго вертел в руках незажженную сигарету, что из нее начали сыпаться крошки табака.

– Вы – единственный, кому знаком их запах.

Глава 4

Лучи яркого полуденного солнца заливали квартал на Кей-стрит и заставляли сверкать зеркальные стекла разнообразных учреждений и компаний. С противоположной стороны улицы Николас Брайсон внимательно наблюдал за домом номер 1324, одновременно и знакомым до мелочей, и глубоко чуждым. По лицу Брайсона катился пот. Белая рубашка постепенно становилась влажной. Ник остановился у окна пустого конторского помещения, осторожно поднес к глазам крохотный бинокль, быстро подстроил его и ладонью заслонил глаза от солнца. Несомненно, агент по продаже недвижимости, выдавший ему ключи от пустующего, сдающегося внаем помещения, нашел несколько странным желание бизнесмена провести одному несколько минут в комнате, которая, возможно, станет его кабинетом, чтобы, видите ли, ощутить ее – фэн-шуй и прочие подобные штучки. Агент наверняка принял Брайсона за одного из этих сверхчувствительных деловых людей из «Нового века»[4], но, во всяком случае, он на некоторое время оставил клиента одного.

Сердце Брайсона бешено колотилось, в висках пульсировала кровь. В современном деловом здании, служившем штаб-квартирой его работодателям, – в здании, которое так долго было его базой, его убежищем и местом обновления, островком постоянства и спокойной уверенности в непрерывно изменяющемся, полном насилия мире, – теперь не было ничего успокаивающего или радушного. Брайсон примерно с четверть часа наблюдал за ним из темной пустой комнаты, пока в дверь не постучали. Агент вернулся и хотел знать, какое решение принял клиент.

Было совершенно ясно, что дом 1324 по Кей-стрит изменился, хотя перемены эти были едва уловимы. Таблички у входа в здание, сообщающие о том, кто его занимает, сменились другими, на вид такими же банальными, как предыдущие. Гарри Данне говорил, что штаб-квартира на Кей-стрит покинута, но Брайсон решил не полагаться безоговорочно на его мнение. В конце концов, Директорат великолепно умел прятаться на видном месте. «Голая шкура – лучшая маскировка», – любил говаривать Уоллер.

Так что, неужели они действительно переехали? «Американский совет текстильного производства» и «Департамент зерновых культур Соединенных Штатов» звучало так же правдоподобно, как и названия несуществующих организаций, чьи вывески прежде служили маскировкой Директорату. Но зачем могла понадобиться эта замена? Кроме того, в здании 1324 по Кей-стрит произошли и другие перемены. За каких-нибудь четверть часа, пока Брайсон наблюдал за ним, через центральную дверь прошло необычайно много людей. Их явно было слишком много, чтобы все они могли являться сотрудниками Директората или даже работать на него, сами того не ведая. Значит, здесь теперь располагалась какая-то другая организация.

Возможно, Данне действительно был прав. Но у Брайсона уже включилась система сигнализации. «Никогда не принимай ничего на веру; подвергай сомнению все, что тебе говорят». Еще одно из правил Теда Уоллера. Оно отлично подходило и Уоллеру, и Данне, да и вообще любому человеку, занимающемуся подобной деятельностью.

Брайсон долго бился над вопросом: как пробраться в здание, не насторожив его обитателей? Ник подошел к этой задаче, как подошел бы к любой другой головоломке, возникшей в ходе оперативной деятельности и требующей решения. Он мысленно разработал десяток остроумных способов проникновения. Но все они не давали гарантии успеха и были сопряжены с совершенно непропорциональным риском. А потом Ник вспомнил еще один трюизм Уоллера («Не Уоллера, черт подери! Геннадия Розовского!»): «Если сомневаешься – иди через парадный вход». Пожалуй, это действительно было самым перспективным вариантом: войти нагло, в открытую.

И все же игра требовала подстраховки – таковы были ее правила. Брайсон поблагодарил агента, сказал, что заинтересован в этом предложении и попросил подготовить договор об аренде. Он вручил агенту одну из своих поддельных визитных карточек, а потом сказал, что спешит на другое деловое свидание.

Брайсон направился к парадному входу здания номер 1324. Все его чувства были обострены до предела. Ник готов был уловить любое внезапное движение, любое изменение в расцветке или поведении толпы, могущее послужить сигналом опасности.

Так где же теперь находится Тед Уоллер?

Где кроется правда? Кто в своем уме, а кто уже свихнулся?

На Брайсона обрушился грохот и скрежет уличного движения – просто потрясающая какофония.

" – Для вас это единственный способ когда-либо узнать правду.

– Правду о чем?

– Для начала – правду о себе самом".

Но что было правдой? Что было ложью?

«Вы считаете себя гребаным невоспетым героем... Вы верите, что пятнадцать лет служили своей стране, работая на сверхсекретную спецслужбу, так называемый Директорат».

Хватит! Так и свихнуться можно!

Елена! Неужели и ты тоже? Елена, любовь всей моей жизни, исчезнувшая из моей жизни так же внезапно, как появилась...

«Вы верите, что пятнадцать лет служили своей стране».

Кровь, которую я проливал; страх, выворачивающий все нутро; множество случаев, когда я находился на краю гибели или отнимал жизни других людей...

" – Я говорю о величайшем шпионском гамбите всего двадцатого столетия.

– Вы утверждаете, что вся моя жизнь была одним... грандиозным обманом?

– Если это вас сколько-нибудь утешит, вы были не одиноки. Подобная участь постигла десятки людей. Просто вы оказались самым значительным успехом Директората".

Что за безумие!

«Вы – единственный, кому знаком их запах».

Кто-то врезался в Брайсона, и Ник мгновенно развернулся, чуть пригнувшись, напрягшись, приготовившись атаковать. Но это оказался не какой-нибудь агент-профессионал, а всего лишь рослый, атлетически сложенный чиновник со спортивной сумкой, из которой торчали теннисные ракетки. Мужчина со страхом уставился на Брайсона. Ник извинился. Чиновник смерил его пристальным взглядом и поспешно двинулся прочь.

Взгляни в лицо прошлому! Взгляни в лицо правде! Взгляни в лицо Теду Уоллеру, которого на самом деле звали вовсе не так! По крайней мере в этом Брайсон уже не сомневался. У него до сих пор сохранились собственные контакты с бывшими работниками КГБ и ГРУ, которые ушли в отставку или оказались вынуждены сменить работу в меркантильные времена, наставшие после окончания «холодной войны». Были сделаны кое-какие запросы, документы проверены, данные подтверждены. Имели место несколько телефонных разговоров, прошедших под чужими именами, на вид совершенно бестолковых, но в которых проскользнуло несколько чрезвычайно многозначительных фраз. Ник связался с людьми, которых знал в прошлой жизни – в той жизни, которая, как он полагал, осталась позади. Торговец алмазами в Антверпене; бизнесмен-поверенный в Копенгагене; высокооплачиваемый «консультант» и «посредник» международной торговой фирмы в Москве. У всех этих людей имелась одна общая черта: все они в прошлом были офицерами ГРУ, успевшими с тех пор эмигрировать и расстаться со шпионской жизнью – как расстался с нею и сам Брайсон. По крайней мере, так он считал совсем недавно. И все они хранили кое-какие документы в банковских сейфах, или прятали зашифрованные магнитные ленты, или просто надеялись на свою незаурядную память. Все они удивлялись, слегка нервничали или даже пугались, когда к ним обращался человек, слывший легендой среди лиц их прежней профессии, человек, который некогда щедро платил им за информацию и помощь. Проверка была проведена по нескольким независимым каналам. Результаты подтвердились.

Геннадий Розовский и Эдмунд Уоллер действительно являлись одним и тем же лицом. Сомнений быть не могло.

Тед Уоллер – лучший друг, руководитель, наставник Брайсона! – на самом деле был глубоко законспирированным агентом ГРУ. Этот церэушник, Гарри Данне, снова оказался прав. Что за сумасшедший дом!

* * *

Войдя в вестибюль, Брайсон увидел, что панель интеркома, на которой он некогда набирал кодовый, постоянно изменяющийся номер, теперь исчезла. На ее месте красовался застекленный стенд с перечнем расположенных в этом здании юридических фирм и лоббистских организаций. Под названием каждой фирмы располагался список главных сотрудников этой фирмы и номера их телефонов. Брайсон с удивлением обнаружил, что на двери нет ни сигнального устройства, ни замка, ни какого-либо заграждения. Любой мог беспрепятственно войти в здание и выйти оттуда.

Внутренний вестибюль за стеклянной дверью – кажется, теперь там стояло обычное стекло, не пуленепробиваемое, – слегка изменился. Он выглядел как обычная приемная, и за высокой полукруглой мраморной стойкой сидел единственный охранник, он же секретарь. Молодой чернокожий парень в голубом блейзере и с красным галстуком поднял голову и с легкой заинтересованностью взглянул на Брайсона.

– У меня назначена встреча с... – Ник заколебался на долю секунды, потом у него в памяти всплыло имя из списка сотрудников одного из крайних лобби, – Джоном Оуксом из Американского совета текстильного производства. Я – Билл Тэтчер, помощник конгрессмена Вогэна.

Брайсон подбавил в свою речь легкий техасский акцент. Конгрессмен Руди Вогэн был весьма влиятельным политическим деятелем, представителем Техаса и председателем одной из комиссий конгресса. Он, несомненно, что-то да значил для текстильного совета.

Начались обычные предварительные переговоры. Охранник позвонил директору лоббистской группы. Исполнительный заместитель директора ничего не знал о запланированном визите главного помощника конгрессмена Вогэна по законодательным вопросам, но был счастлив встретиться со столь влиятельным лицом. Энергичная молодая женщина с белокурыми волосами тут же спустилась в вестибюль и провела Брайсона к лифту, всю дорогу извиняясь за произошедшую накладку.

Они поднялись на третий этаж. Прямо у лифта их встретил светловолосый мужчина в дорогом костюме: его волосы были тщательно уложены, и вообще он казался несколько излишне прилизанным. Мистер Оукс готов был кинуться к Брайсону с распростертыми объятьями.

– Мы чрезвычайно благодарны конгрессмену Вогэну за поддержку! – воскликнул лоббист, схватив руку Брайсона обеими руками и энергично встряхнув. Потом добавил доверительным тоном: – Я знаю, что конгрессмен Вогэн понимает, как это важно – защитить Америку от дешевого экспорта, сбивающего цены. То есть мавританские ткани – это не то, что нужно нашей стране! Я уверен, что конгрессмен прекрасно это понимает!

– Конгрессмен Вогэн хотел бы побольше узнать о билле, касающемся международных трудовых стандартов, который вы поддерживаете, – сказал Брайсон, оглядываясь по сторонам, пока они вместе с мистером Оуксом шли по коридору, некогда столь знакомому. Никого из прежнего персонала было не видать – ни Криса Эджкомба, ни других служащих, которых Брайсон знал лишь в лицо. Не видно было ни мини-АТС, ни модулей, ни экранов спутниковой связи. Изменилось все, вплоть до мебели. Даже план этажа изменился, словно весь этаж выпотрошили. Маленькая кладовая со стрелковым оружием исчезла, и на ее месте возник конференц-зал со стенами из тонированного стекла, с внушительного вида столом из красного дерева и такими же стульями.

Хорошо – даже чрезмерно хорошо – одетый лоббист провел Брайсона в свой кабинет и предложил присесть.

– Мы понимаем, что конгрессмен Вогэн готовится к выборам следующего года, – сказал Оукс, – и мы считаем своим долгом оказывать содействие тем членам конгресса, которые осознают, насколько важно поддерживать американскую экономику на надлежащей высоте.

Брайсон рассеянно кивнул, оглядываясь по сторонам. Это был тот самый кабинет, что некогда принадлежал Теду Уоллеру. Если до сих пор у Ника еще оставалась какая-то тень сомнения, то теперь она развеялась. Организация, занимающая ныне это помещение, не была липовой, созданной исключительно ради прикрытия.

Директорат исчез. И на прежнем месте не осталось ни следа Теда Уоллера, единственного человека, который мог подтвердить – или опровергнуть – рассказ церэушника Гарри Данне о том, что на самом деле стоит за Директоратом.

Кто лжет? Кто говорит правду?

Как ему отыскать свое прежнее начальство, если организация взяла и исчезла с лица земли, как будто никогда и не существовала?

Брайсон оказался в тупике.

Двадцать минут спустя Брайсон вернулся на крытую стоянку, к арендованному автомобилю, и быстро проверил все оставленные им метки – это давно уже стало для него второй натурой. Крохотная, чувствительная к натяжению нить, которую Ник примостил на дверной ручке со стороны водителя, по-прежнему была на месте. Ни один человек, который попытался бы отомкнуть замок или каким-либо другим способом проникнуть в машину, не смог бы этого сделать, не потревожив метки. Брайсон присел и быстро осмотрел днище автомобиля, дабы убедиться, что к нему не прикреплены никакие устройства. Ни на Кей-стрит, ни по дороге к гаражу Ник не замечал за собой слежки, но он не мог больше довольствоваться такими примитивными способами противодействия наблюдению. Включив зажигание, Брайсон почувствовал знакомую тяжесть под ложечкой, нервное напряжение, какого ему не случалось испытывать уже несколько лет. Момент истины прошел безболезненно: в машине не оказалось взрывного устройства, срабатывающего от зажигания.

Он спустился на несколько этажей, к выезду из гаража, и сунул магнитный билет в щель автомата, управляющего шлагбаумом. Автомат выплюнул карточку обратно. «Черт подери!» – проворчал себе под нос Брайсон. Это было почти забавно – почти, но все-таки не совсем: после всех предосторожностей его задерживала дурацкая неполадка автомата. Ник снова сунул карточку в автомат. Тот по-прежнему отказывался поднимать шлагбаум. Скучающий служитель вышел из своей будки, наклонился к открытому окошку машины и предложил:

– Сэр, давайте я попробую.

Служитель сунул карточку в автомат, и тот опять ее выплюнул. Служитель посмотрел на голубой кусочек картона, кивнул – на лице его отразилось понимание – и снова приблизился к машине.

– Сэр, это точно та самая карточка, которую вам выдали на въезде? – поинтересовался служитель, протягивая карточку Брайсону.

– А что это еще должно быть? – раздраженно спросил Брайсон. Что этот тип имеет в виду? Действительно ли эта машина принадлежит ему, Брайсону, или он прихватил чужой автомобиль? Он повернулся, чтобы взглянуть на служителя, и тут же ощутил смутную тревогу: что-то было не то с руками этого типа...

– Нет, сэр, вы меня не поняли, – произнес служитель, наклоняясь. И Брайсон внезапно почувствовал, что к его левому виску прижалась холодная сталь пистолетного ствола. Служитель держал в руках мелкокалиберный курносый пистолет, и его дуло смотрело точнехонько в висок Брайсону. Сумасшедший дом!

– Я хочу сказать, сэр, что вам лучше держать обе руки на руле, – негромко, но твердо произнес служитель. – Тогда мне не придется пускать в ход эту штуку.

Боже правый!

Вот в чем дело! Маникюр на руках! У этого типа были мягкие, хорошо ухоженные руки человека, тщательно следящего за своим внешним видом, человека, который вращается среди обеспеченных людей и хочет соответствовать своему кругу общения. Такие руки не могут принадлежать смотрителю автостоянки! Но осознание запоздало на какую-то долю секунды. Служитель рывком распахнул дверцу и запрыгнул на заднее сиденье. Его пистолет снова смотрел в висок Брайсону.

– Поехали! Быстро! – прикрикнул лжеслужитель, как только шлагбаум приподнялся. – И руки держите на руле. Мне бы очень не хотелось от какого-нибудь рывка автомобиля случайно нажать на курок. Надеюсь, это вам понятно? Нас с вами ждет небольшая поездка. Подышим свежим воздухом.

Брайсон спрятал свое оружие в «бардачок», и теперь ему не оставалось ничего иного, кроме как вывести машину из гаража и ехать по Кей-стрит в сторону, указанную лжеслужителем. Когда его автомобиль влился в поток уличного движения, Брайсон почувствовал, как пистолетное дуло вдавилось в кожу на левом виске, и услышал негромкий, подтрунивающий голос сидящего сзади человека.

– Вы знали, что этот день приближается, верно? – сказал профессионал. – У каждого из нас всегда есть шанс, что такое случится. Вы переступаете границу, слишком далеко заходите. Толкаете там, где следовало тянуть. Суете нос в дела, которые вас больше не касаются.

– Вы не будете так любезны объяснить, куда мы направляемся? – спросил Брайсон, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. Сердце его бешено колотилось, а голова лихорадочно работала. Он добавил, будто бы про себя: – Вы не возражаете, если я послушаю новости?

Брайсон небрежно потянулся к кнопке радио, но на его голову тут же обрушился пистолетный ствол.

– Черт бы тебя взял! – рявкнул убийца. – Руки на руль, живо!

– О господи! – вскрикнул от боли Брайсон. – Поосторожнее!

Убийца, конечно, не знал, что «глок» Брайсона висит на поясе сзади, но не собирался предоставлять своей жертве ни малейшего шанса.

И как же теперь добраться до пистолета? Наемный убийца (а Брайсон не сомневался, что это наемный убийца, настоящий профессионал, – и неважно, является ли он сотрудником Директората или работает по контракту) требовал, чтобы Брайсон постоянно держал свои руки на виду. Ник предпочел пока что подчиниться и дождаться момента, когда убийца отвлечется. Этот человек нес на себе вполне определенный отпечаток, и это чувствовалось во всем: в дерзком плане действий, в быстрых, выверенных движениях, даже в бойкой речи.

– Можно считать, что мы едем куда-нибудь за окружную, в какое-нибудь место, где двое мужчин могут спокойно, без помех поговорить.

Но Брайсон отлично понимал: разговор – это последнее, что могло стоять у убийцы на повестке дня.

– Двое мужчин, занимающихся одним и тем же делом, которые – так уж вышло – оказались по разные стороны одного пистолета. Ничего личного. Я уверен, что ты это и сам понимаешь. Дело, и ничего больше. Только что ты смотрел сквозь прицел – и вот уже на тебя смотрит дуло. Бывает. Такова жизнь. Я уверен, что в свое время ты был настоящим профи, и потому не сомневаюсь, что ты примешь это, как настоящий мужчина.

Брайсон не ответил – он обдумывал варианты действий. Ему неоднократно приходилось бывать в подобных ситуациях, но никогда – не считая времен обучения – по другую сторону пистолета. Ник знал, как думает сидящий позади него человек, по какой схеме движутся его мысли: «Если А, то Б...» Любое неожиданное движение Брайсона, проигнорированное указание, неправильный поворот руля немедленно вызвали бы ответные меры. Впрочем, убийца постарается не нажимать на курок, пока они находятся в движении, поскольку машина может выйти из повиновения и похоронить под обломками их обоих. Брайсон знал, какие варианты действий доступны для его врага, и это был один из его немногих козырей.

Но при этом Брайсон нимало не сомневался, что при необходимости убийца, не колеблясь ни секунды, выстрелит ему в голову и нырнет вперед, чтобы перехватить руль. Нику этот вариант не нравился.

Тем временем они подъехали к Кей-Бридж.

– Налево! – отрывисто приказал убийца, указав в сторону Национального аэропорта Рейгана. Брайсон повиновался, стараясь казаться угодливым, безропотным, смирившимся с неизбежностью, – в общем, старался заставить своего врага утратить бдительность.

– Теперь к этому выходу, – снова подал голос убийца. Следуя по этому пути, они должны были оказаться в примыкающем к аэропорту районе, где располагалось большинство агентств, сдающих автомобили в аренду.

– Вы могли разделаться со мной еще там, на стоянке, – пробормотал Брайсон. – На самом деле, вам бы стоило именно так и поступить.

Но убийца был слишком искушен в своем ремесле, чтобы дать втянуть себя в спор о тактике или позволить Брайсону поставить под сомнение свою компетентность. Очевидно, соответствующий специалист как следует проинструктировал его, объяснив, как мыслит Брайсон и как он скорее всего будет действовать в подобных обстоятельствах.

– Э, ну вот этого не надо! – негромко хохотнув, отозвался профессионал. – Ты видел, сколько там видеокамер – это ж сплошные потенциальные свидетели. Ты и сам это отлично знаешь. Бьюсь об заклад, ты бы так не поступил. По крайней мере, если судить по тому, что я о тебе слыхал.

Брайсон подумал, что тут убийца допустил промах. Этот человек явно был чужаком, работающим по найму, – а значит, вряд ли его кто-нибудь подстраховывает. Он наверняка действует на свой страх и риск. А вот штатного сотрудника Директората непременно прикрывали бы другие. Это было весьма ценной информацией, которую стоило иметь в виду.

Брайсон свернул в сторону пустынной автостоянки, в дальний ее конец, где обычно стояли возвращенные автомобили. Ник остановил машину там, где было велено. Он повернул было голову вправо, чтобы обратиться с своему спутнику, и тут же почувствовал, как пистолетное дуло больно врезалось в висок: профессионал не собирался скрывать своего неудовольствия.

– Не шевелись! – раздался стальной голос.

Вернув голову в прежнее положение и глядя прямо перед собой, Брайсон поинтересовался:

– Почему бы вам, по крайней мере, не покончить с этим побыстрее?

– Потому что сейчас ты чувствуешь то, что чувствовали другие, – отозвался профессионал. Похоже, это его забавляло. – Страх, ощущение тщетности всех твоих усилий, безнадежность. Смирение с неизбежным.

– По-моему, вы слишком много философствуете. Могу поспорить – вы даже не знаете, кто выписывает вам чеки на оплату.

– До тех пор, пока мне по ним платят, меня это особо не волнует.

– Вне зависимости от того, кто они такие и что делают, – негромко произнес Брайсон. – Вне зависимости от того, работают они на США или против.

– Я уже сказал: до тех пор, пока мои чеки оплачивают, меня это не волнует. Я не лезу в политику.

– Отличный образ мыслей. После нас – хоть потоп.

– Такая уж у нас работа.

– Вовсе не обязательно доводить до этого.

Брайсон сделал многозначительную паузу.

– Не обязательно, если мы сумеем найти общий язык. Все мы кое-что припрятываем. От нас этого ожидают. Дискреционные счета, предоставленные в твое распоряжение, возмещаемые расходы – завышенные, конечно. Проценты с этих сумм откладываются, отмываются и выгодно помещаются. Деньги должны работать на хозяина. И я хочу, чтобы они поработали на меня прямо сейчас.

– Чтобы выкупить тебе жизнь, – понимающе отозвался убийца. – Но ты, похоже, подзабыл, что я зарабатываю на жизнь не только на тебе. Может, у тебя и вправду неплохой счет, – но у них целый чертов банк. А против конторы одиночке не вытянуть.

– Да, против конторы одиночке не вытянуть, – согласился Брайсон. – Но тебе и не нужно этого делать. Ты просто доложишь, что объект оказался даже лучше, чем тебе рассказывали, – еще опытнее. Умудрился уйти. О господи, ну этот мужик хорош! Они не усомнятся в твоих словах – они сами хотят в это верить. Ты сохраняешь свой аванс, свой задаток, а я удваиваю сумму гонорара. Договоримся, как деловые люди, приятель.

– В наше время за счетами очень тщательно следят, Брайсон. С тех пор, как ты ушел из дела, многое изменилось. Все расчеты ведутся через компьютер, и перемещение денег теперь легко отследить.

– Наличные следов не оставляют, если их не пометить.

– В наши дни следы оставляет все, и ты сам это знаешь. Извини, но мне надо выполнять свою работу. И на этот раз мы имеем дело с обыкновенным самоубийством. Понимаешь, у тебя развилась депрессия. Никакой личной жизни, заслуживающей упоминания, у тебя нет, а академическим кущам никогда не сравниться с напряженной шпионской работой. Твоя клиническая депрессия была засвидетельствована видным психиатром и психофармакологом...

– Извини, но с психиатром я встречался всего раз в жизни, много лет назад, когда поступал на военную службу.

– Несколько дней назад, – с мрачной усмешкой в голосе поправил его убийца. – Ты уже больше года состоишь на учете у психиатра.

– Что за чушь!

– В наше время компьютеризации возможно все. Рецепты тоже все на месте: тебе выписывали антидепрессанты, и ты их покупал, наряду с успокоительными препаратами и снотворным. А в твоем домашнем компьютере, насколько я понимаю, найдут предсмертную записку.

– Предсмертные записки обычно пишут от руки, а не печатают на машинке и не набивают в компьютер.

– Охотно верю. Я вижу, мы оба поднаторели в имитации самоубийств. Но можешь мне поверить, в этом деле никто копаться не станет. И никакого вскрытия не будет. Родственников, которые могли бы потребовать провести аутопсию, у тебя нет.

Слова профессионала, – хоть он, несомненно, просто повторял то, что ему сказали, – причинили Брайсону боль. Убийца сказал правду: с тех пор, как Елена покинула его, у Ника не осталось родственников. «Точнее говоря, с тех пор, как Директорат убил моих родителей», – с горечью подумал он.

– Но должен признать, я был польщен, получив это задание, – подытожил убийца. – В конце концов, они сказали, что ты был одним из лучших агентов-оперативников.

– А как ты думаешь, почему это задание поручили именно тебе? – поинтересовался Брайсон.

– Не знаю и знать не хочу. Меня это не интересует. Работа есть работа.

– И ты думаешь, что надолго меня переживешь? Что тебе позволят бродить и трепать языком? Откуда им знать, что я успел тебе наговорить? Ты что, всерьез надеешься остаться в живых?

– Да плевал я! – неубедительно огрызнулся профи.

– Нет, я не думаю, чтобы твои работодатели вообще намеревались оставить тебя в живых, – мрачно протянул Брайсон. – Мало ли, что я мог тебе растрепать...

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил убийца после короткой неуютной паузы. Похоже, он наконец-то заколебался. Брайсон почувствовал, как давление пистолетного дула на мгновение исчезло. Одна-две секунды нерешительности со стороны предполагаемого убийцы – вот все, что было нужно Нику. Его левая рука тихо, плавно соскользнула с руля и нырнула за спину. Готово! Он добрался до «глока»! Не оборачиваясь, Брайсон несколько раз выстрелил назад, быстро нажимая на спусковой крючок. Салон автомобиля наполнился оглушительным грохотом; крупнокалиберные пули кромсали обшивку в клочья. Попал ли он в убийцу? Брайсон стремительно развернулся, не выпуская пистолет из рук, и понял, что его непрошеный спутник мертв: пуля снесла ему половину черепа.

* * *

На этот раз они встретились в Лэнгли, на седьмом этаже нового здания агентства, в кабинете Данне. Стандартные процедуры были отодвинуты в сторону, и Брайсона пропустили в штаб-квартиру ЦРУ с минимумом церемоний.

– И почему меня не удивляет, что парни из Директората объявили на вас охоту? – поинтересовался Гарри Данне с хриплым смешком, тут же сменившимся привычным кашлем. – Только они, кажется, забыли, с кем имеют дело.

– Это в каком смысле?

– Да в таком, Брайсон, что вы лучше любого их человека, которого они могут на вас натравить. Боже милостивый! Теперь эти гребаные ковбои будут знать, с кем имеют дело!

– Они также знают, что им не хочется видеть меня здесь, в этом здании и этом кабинете, – и эта мысль здорово подтачивает мое мужество.

– Главное, чтобы было что подтачивать, – отозвался Данне. – Но они заодно знают, как держать вас в изоляции. Вам неизвестны их настоящие имена – одни лишь легенды. А с них, конечно, пользы просто немерено. Особенно если учесть, что эти легенды предназначены – или были предназначены – для внутреннего пользования Директората и с нашей собственной базой данных никак не пересекаются. Взять хоть того же Просперо, о котором вы упоминали.

– Я же вам уже сказал: это все, что мне о нем известно. Кроме того, это было пятнадцать лет назад. Для оперативной работы это все равно что геологическая эпоха. Я полагаю, что Просперо был датчанином или, по крайней мере, имел датские корни. Очень изобретательный оперативник.

– Лучшие художники-портретисты ЦРУ нарисовали портрет по вашему описанию, и теперь мы пытаемся отыскать кого-нибудь похожего среди хранящихся в архивах фотографий, карандашных набросков и словесных описаний. Но наше программное обеспечение все еще недостаточно приспособлено для нужд разведки. Так что эта тяжелейшая работа ведется почти наудачу. И пока что у нас нашлась только одна зацепка. Тот парень, с которым вы вместе вели в Шанхае одно очень щепетильное дельце об эксфильтрации...

– Сигма.

– Огилви. Фрэнк Огилви, житель Хилтон-Хэд, Южная Каролина. Или, возможно, мне следовало бы сказать – бывший житель.

– Переехал? Перевелся?

– Жаркий день, забитый отдыхающими пляж. Дело было семь лет назад. Споткнулся, упал, умер. Инфаркт. Или, по крайней мере, выглядело как инфаркт. Как сказал нам один свидетель, это происшествие вызвало легкую толкотню на пляже, и без того переполненном.

Несколько мгновений Брайсон сидел молча, разглядывая стены кабинета Данне – окон здесь не было, – и размышлял. Потом вдруг произнес:

– Если ищешь муравьев, отправляйся на пикник.

– Опять что-то вспомнилось?

Данне и на этот раз рассеянно теребил незажженную сигарету.

– Это была одна из присказок Уоллера. «Если ищешь муравьев, отправляйся на пикник». Вместо того чтобы искать их там, где они были, нам надо вычислить, где они сейчас. Спросите себя: что им нужно? Чем они склонны заняться?

Данне бросил растерзанную сигарету и поднял глаза, внезапно насторожившись.

– Ответ будет гласить: оружие. Боевая техника. Складывается впечатление, будто они пытаются обзавестись целым арсеналом. Мы полагаем, что они провоцируют какую-то заварушку на южных Балканах, но окончательная их цель иная.

– Оружие...

У Ника в голове зашевелилась какая-то мысль.

– Огнестрельное оружие и боеприпасы. Всякая хитроумная фигня. – Данне пожал плечами. – То, что может устроить шумиху в ночи. Когда принимаются летать бомбы и пули, ваши собственные генералы всегда начинают выглядеть более привлекательно. Что бы они ни замышляли, мы найдем способ положить этому конец. Любыми средствами.

– Любыми средствами?

– Мы с вами понимаем смысл этого высказывания. А вот человеку, идущему к цели напролом, – как тот же Ричард Ланчестер, – его не понять. Добрых намерений куча. И куда весь этот идеализм приводит в конечном итоге?

(Достопочтенный и глубокоуважаемый Ричард Ланчестер был директором Совета национальной безопасности при Белом доме).

– Дик Ланчестер верит в правила и предписания. А мир не хочет играть по правилам. В любом случае, время от времени их приходится нарушать, чтобы кого-то спасти.

– Игра без правил, так? – спросил Брайсон, припомнив слова Уоллера.

– Расскажите-ка мне, где вы обычно добывали оружие. Не могли ж вы заказывать его правительству США? На улице вы это добро собирали или как?

– На самом деле мы всегда были очень разборчивы в том, что касалось наших «инструментов», как мы выражались. Что касалось военного снаряжения. И вы правы – из-за ограничений, из-за режима полной секретности, мы сами обеспечивали себя этим добром. Просто заявиться на какой-нибудь военный склад с накладной и разрешением на вывоз мы не могли. Возьмем для примера какую-нибудь типичную операцию, требующую применения серьезного оружия, – хотя бы то дело на Коморах в восемьдесят втором. Суть следующая: нужно было остановить банду наемников и помешать им захватить власть.

– Это были люди ЦРУ, – почти устало перебил его Данне. – И они находились там ради нескольких англичан и американцев, которых какой-то чокнутый полковник Патрик Денард похитил ради выкупа.

Брайсон поморщился, но продолжал:

– Прежде всего, несколько десятков автоматов Калашникова. Они дешевые, надежные, легкие и производятся в десятке стран, так что концов не найти. Еще вам понадобилось некоторое количество снайперских винтовок с инфракрасными прицелами – лучше всего «BENS-9304» или «ягуар» с ночным прицелом. Противотанковые и подствольные гранатометы, предпочтительно «CPAD-Tex». Можно также прихватить некоторое количество, «стингеров» – греки купили лицензию и навыпускали целую кучу, так что их легко достать. Вы обращаетесь, скажем, к курдским повстанцам, и те за наличные охотно продают все это оружие... ну, «Тиграм Тамил илама».

– Я что-то не улавливаю вашу мысль.

Брайсон нетерпеливо вздохнул.

– Когда вы закупаете оружие нелегально, значительное его количество вечно куда-то девается. Какая-то порция теряется с каждым грузовиком.

– Вываливается за борт.

– В определенном смысле слова – да. Затем вам, конечно же, надо запастись патронами. Любители вечно совершают одну и ту же ошибку: они закупают слишком много огнестрельного оружия и слишком мало боеприпасов.

Данне как-то странно взглянул на своего собеседника.

– Вы и вправду были очень хороши. Это не было вопросом, но и комплиментом это тоже трудно было назвать.

Брайсон вдруг вскочил, его глаза расширились.

– Я знаю, где их найти! По крайней мере, откуда начать поиск. Как раз в это время, – он взглянул на наручные часы, проверяя сегодняшнюю дату, – да, примерно в течение десяти дней каждый год проходит плавучая оружейная ярмарка в Коста-де-Морте, за пределами территориальных вод Испании. Она проводится уже лет двадцать – так же регулярно, как парад «Мэйси» на День благодарения. Здоровенный контейнеровоз, набитый под завязку военной амуницией высшего класса, а вокруг кишит туча контрабандистов, торгующих оружием.

Брайсон на миг умолк, потом добавил:

– Корабль зарегистрирован под названием «Испанская армада».

– Пикник, – с хитрой улыбкой протянул Данне. – Где собираются муравьи. Точно. Неплохая идея.

Брайсон кивнул. Мысленно он уже был далеко отсюда. Идея о возвращении к прежнему роду деятельности – особенно теперь, когда Ник понял, как его обманывали, – наполняла его отвращением. Но наряду с этим в Брайсоне поднималось и другое чувство. Жажда мести. И еще одно, более спокойное, – потребность понять, что к чему, разобраться в собственном прошлом. Пробраться к правде сквозь все нагромождения тайн и лжи. К правде, которая даст ему силы жить дальше.

– Верно, – устало согласился Брайсон. – Для любой группы, которая желает обзавестись оружием, не попадая под официальный надзор – будь эта группа нелегальной или правительственной, но глубоко законспирированной, – визит на «Испанскую армаду» станет настоящим пикником.

Глава 5

Атлантический океан. Тринадцать морских миль к юго-западу от Кабо-Финистерре, Испания

Корабль словно материализовался из тумана – огромный, уродливый, длинный, как городской квартал. Или даже несколько городских кварталов. Он насчитывал тысячу футов в длину. Черный корпус глубоко сидел в воде. Гигантское судно было под завязку загружено разноцветными контейнерами из рифленого металла, размером девять на двадцать футов, уложенными в ряды по три штуки в высоту и восемь в длину. От носа до кормы помещался десяток таких рядов. Вертолет «Белл-407» описал круг над кораблем и завис прямо над баком. Брайсон тем временем быстро произвел подсчеты. Только на палубе находилось двести сорок огромных контейнеров. В трюме их могло разместиться втрое больше. Это был огромный груз, и успокаивающее однообразие металлических ящиков, содержимое каждого из которых являлось загадкой, лишь делало его еще более зловещим.

Фары вертолета залили ровную, чистую палубу ослепительным светом, выхватив из тумана кормовую часть и высокую надстройку, нависающую над рядами контейнеров, белую, с темными провалами иллюминаторов. Мостик ощетинился спутниковыми антеннами и радаром самого современного вида. Рубка выглядела так, будто ее перенесли сюда с какого-то совершенно другого судна, скорее всего с роскошной яхты. «Да, это не какой-нибудь рядовой контейнеровоз», – подумал Брайсон, когда вертолет мягко опустился поверх огромной буквы Н в круге, нарисованном на баке.

Это была сама «Испанская армада», давно уже ставшая легендой в теневом мире террористов, оперативников, действующих под прикрытием, и прочих людей, занимающихся нелегальной или полулегальной деятельностью. Впрочем, вопреки названию, «Испанская армада» представляла собой не целый флот, а один-единственный огромный корабль, под завязку набитый оружием, как экзотическим, так и широко распространенным. Никто не знал, где Калаканис, таинственный владыка этой плавучей ярмарки оружия, берет свой товар, но ходили слухи, что большую его часть он совершенно легально закупает на складах тех народов, что имеют слишком много оружия и маловато денег, в странах вроде Болгарии, Албании и прочих государствах Восточной Европы, а также в России, Корее и Китае. Среди покупателей Калаканиса можно было найти представителей всего человечества – или, скорее, его отбросов. Они съезжались отовсюду, от Афганистана до Конго, где только бушевали гражданские войны. Зачастую представители законно избранных правительств прибывали сюда, чтобы оплатить долги, и закупленное ими оружие служило топливом для больших пожаров. «Испанская армада» стояла на якоре в тринадцати морских милях от побережья Испании, в относительно мелких водах над континентальным шельфом, уже за пределами испанских территориальных вод, и потому могла заниматься своими делами совершенно свободно, без оглядки на законы какой бы то ни было страны.

Брайсон снял свой шлемофон. Остальные три пассажира последовали его примеру. Он прилетел в Мадрид, а оттуда на самолете испанской авиакомпании добрался в Галисию, в Ла-Корунью. В Ла-Корунье он и другие сели в вертолет, потом ненадолго остановились в портовом городе Мурос, расположенном в сорока семи милях к юго-западу от Ла-Коруньи, и уже оттуда совершили тринадцатимильный перелет до корабля. Пассажиры вертолета почти не разговаривали друг с другом, не считая вежливых, ничего не значащих шуток. Каждый из них предполагал, что все прочие отправляются за покупками, для заключения каких-то сделок с Калаканисом; говорить особо было не о чем. Один из пассажиров был ирландец, возможно, ирландский террорист, второй, судя по внешности, откуда-то с Ближнего Востока, третий – из Восточной Европы. Пилотом вертолета был угрюмый, неразговорчивый баск. Вертолет отличался роскошной внутренней отделкой – кожаная обивка кресел, огромные иллюминаторы: похоже, Калаканис с расходами не считался.

Брайсон был одет в модный итальянский костюм, куда более броский, чем консервативные наряды, которые он обычно носил, – обновку купили специально для этого случая на деньги ЦРУ. Брайсон путешествовал по старой легенде Директората, которую он сам же и придумал несколько лет назад.

Джон Т.Кольридж, канадский бизнесмен сомнительной репутации, глубоко увязший в каких-то темных делишках. Оказывал услуги посредника некоторым азиатским преступным синдикатам и государствам Персидского залива, объявленным международным сообществом вне закона, при случае мог даже договориться о заказном убийстве. Хотя Кольридж был человеком неуловимым, его имя знали в определенных кругах, и сейчас это было очень важно. На самом деле Кольридж не показывался на людях уже лет семь, но при его профессии в этом не было ничего необычного.

Гарри Данне настаивал, чтобы Брайсон воспользовался новой легендой, которую специально создали для него волшебники из отдела технического обслуживания и подразделения графической репродукции – мастера «липы», занимающиеся тем, что обычно эвфемистично называли «аутентификацией и легализацией». Но Брайсон отказался. Он не желал никакой утечки, никаких бюрократических бумаг, способных оставить после себя след. Может ли он доверять Гарри Данне – этот вопрос оставался открытым. Но Ник совершенно точно знал, что организации Данне он не доверяет. Брайсон слишком много лет выслушивал истории о допущенных ЦРУ утечках информации, оплошностях и нечистоплотных ходах, чтобы теперь доверять этой конторе. «Премного благодарен, конечно, но лучше уж обойтись собственным прикрытием».

Но Брайсон никогда прежде не встречался с Калаканисом и никогда не поднимался на борт «Испанской армады», а Бэзил Калаканис известен был своей осторожностью в вопросе о том, с кем он желает встречаться, а с кем – нет. В его бизнесе слишком легко было на чем-нибудь погореть. Потому Брайсон заранее подготовил почву, дабы быть уверенным, что его здесь примут.

Он договорился об одной сделке. Оплата пока что не производилась – так далеко дело еще не зашло, и сделка пока что не была заключена, – но Брайсон связался с одним немецким торговцем оружием, с которым прежде несколько раз встречался под именем Кольриджа. Торговец проживал в роскошном отеле в Торонто. Он недавно угодил в ловушку, запутавшись в паутине взяток, которые давал лидерам немецкой Христианско-демократической партии. Теперь этот немец жил в Канаде, но трясся от страха перед экстрадицией: в Германии ему наверняка пришлось бы предстать перед судом. Известно было также, что он отчаянно нуждается в деньгах. Потому Брайсон не удивился, когда немец радостно ухватился за предложение Джона Кольриджа провернуть одно совместное дельце.

Брайсон-Кольридж дал понять, что он представляет консорциум генералов из Зимбабве, Руанды и Конго, желающих приобрести некое мощное, дефицитное и очень дорогое оружие, достать которое может только Калаканис. Но Кольридж был достаточно реалистичен, чтобы понять, что ему вряд ли удастся устроить эту сделку, не получив доступ на плавучую ярмарку Калаканиса. Если немец, которому случалось иметь дело с Калаканисом, замолвит за него словечко, то ему перепадет приличная часть комиссионных – только за то, что он отправит на корабль Калаканиса факс и представит Кольриджа хозяину судна.

Когда Брайсон и остальные пассажиры выбрались из вертолета, их встретил рыжий, крепко сбитый мужчина, молодой, но уже начинающий лысеть. Подобострастно улыбаясь, он пожал гостям руки. Мужчина не обращался к гостям по именам. Сам же он представился как Ян.

– Большое вам спасибо за то, что вы приехали, – сказал Ян, как будто они были старыми товарищами, явившимися на помощь больному другу. Если судить по манере разговора и произношению, он вполне мог принадлежать к высшим слоям британского общества. – Вы выбрали для визита к нам прекрасную ночь: спокойное море, полная луна. Более приятного вечера нельзя и желать. Вы прибыли как раз к ужину. Пожалуйста, сюда.

Он указал на пятачок рядом с посадочной площадкой.

Там маячили три рослых охранника с автоматами в руках.

– Я несказанно сожалею, что вынужден провести вас через эту процедуру, но вы же знаете сэра Бэзила! – Ян пожал плечами и с извиняющейся улыбкой добавил: – Забота о безопасности. В эти дни никакая предосторожность не кажется сэру Бэзилу чрезмерной.

Три смуглых охранника быстро, со знанием дела обыскали новоприбывших, не сводя с них подозрительного взгляда. Ирландец оскорбился до глубины души и то и дело огрызался, но не пытался помешать охраннику. Брайсон ожидал этого ритуала и потому не взял с собой никакого оружия. Обыскивавший его охранник проверил все места, где обычно прячут оружие, и кое-какие из необычных, но, конечно же, ничего не нашел. Потом он попросил Брайсона открыть портфель.

– Бумаги, – сказал охранник с акцентом, выдававшим в нем уроженца Сицилии, и успокоившись, неразборчиво проворчал что-то еще.

Брайсон огляделся по сторонам, отметив про себя панамский флаг на корме и наклейки «Взрывчатка, класс 1», красующиеся на многих контейнерах. Несколько привилегированных покупателей, которым дозволялось проверить приобретаемый товар, как раз заглядывали в контейнеры. Но здесь ничего не разгружалось. «Испанская армада» должна была впоследствии зайти в какой-нибудь из избранных, безопасных портов – скажем, в эквадорский порт Гуаякиль, считавшийся основной базой Калаканиса, или в бразильский порт Сантос, – самые коррумпированные пиратские притоны во всем полушарии. В Средиземном море корабль мог зайти в албанский порт Влера, один из главных центров незаконной торговли оружием. В Африке такими центрами являлись Лагос в Нигерии и Монровия в Либерии.

Брайсон прошел проверку.

Он попал на пикник.

– Сюда, пожалуйста, – сказал Ян, указывая в сторону рубки, где располагались каюты членов экипажа, мостик, личная каюта Калаканиса и, видимо, кабинет, в котором заключались сделки. Четверо гостей последовали в указанном направлении, и вслед за ними на некотором расстоянии тенями двинулись вооруженные охранники. Вертолет поднялся в воздух, и к тому моменту, как покупатели дошли до рубки, его шум уже стих. Теперь Брайсон мог слышать знакомый шум моря, крики чаек, тихий плеск волн о борт корабля. Он чувствовал солоноватый запах моря, смешанный с густым, едким запахом корабельного дизельного топлива. Над водами Атлантики ярко сияла луна.

Пятеро мужчин с трудом поместились в маленьком лифте, поднявшем их с главной палубы на палубу 06.

Когда дверь лифта открылась, Брайсон был поражен. Он не видал такой роскоши даже на яхтах самых экстравагантных богатеев. Здесь не считались ни с какими расходами. Полы были выложены мрамором, стены обшиты панелями из красного дерева, вся фурнитура сделана из бронзы и начищена до блеска. Гости миновали комнату отдыха, видеозал, фитнесс-центр, оборудованный самыми хитроумными тренажерами, сауну и библиотеку. В конце концов они оказались в огромном салоне, окна которого выходили на корму и левый борт, – он служил хозяину корабля личными апартаментами. Салон был двухэтажным и обставлен с таким богатством, какое нечасто встретишь даже в шикарнейших отелях.

Человек пять стояли у бара, и их обихаживал бармен в галстуке-бабочке. Облаченная в белую форму стюардесса, белокурая красотка с потрясающими зелеными глазами, предложила Брайсону высокий хрустальный бокал с шампанским и одарила ослепительной улыбкой. Брайсон взял бокал, поблагодарил девушку и принялся осматриваться, стараясь, чтобы это не очень бросалось в глаза. Мраморные полы здесь были застелены роскошными восточными коврами; в уголках для отдыха стояли обитые бархатом диваны; несколько стен были сплошь заняты полками с книгами, каковые, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказались муляжами. С потолка свисали хрустальные люстры. Единственным выбивающимся из общей картины штрихом были чучела крупных рыб, развешанные по стенам, – видимо, трофеи с каких-то состязаний рыболовов.

Приглядевшись к гостям – некоторые из них вели друг с другом непринужденную светскую беседу, – Брайсон понял, что кое-кто кажется ему знакомым. Но кто они такие? Голова у него пошла кругом; Брайсон до предела напряг свою феноменальную память. Постепенно смутно знакомые лица совместились с досье. Пакистанский посредник, высокопоставленный офицер временной Ирландской республиканской армии, торговец оружием, сыгравший, возможно, самую значительную роль в разжигании ирано-иракской войны. То тут, то там стояли посредники и розничные торговцы, явившиеся сюда за оптовыми партиями своего товара. Брайсон похолодел от напряжения, пытаясь вспомнить, встречался ли он с кем-либо из этих людей в своей прошлой жизни. Знает ли его кто-либо из присутствующих как Кольриджа либо под любым из множества его имен? Впрочем, риск лишиться маски существовал постоянно, и ситуация, когда ты представляешься одним именем, а тебя тут же окликают другим, всегда была возможна. Такова уж специфика профессии. Брайсон обычно был начеку и никогда не забывал о подобной вероятности.

Впрочем, пока что во взглядах присутствующих не читалось ничего серьезнее легкого любопытства – так могли бы посматривать хищники на потенциального конкурента. Похоже, никто его не узнал. Покалывающего ощущения в затылке, которое свидетельствовало бы, что ему полагается знать кого-то из этих людей, тоже не возникло. Владевшее Ником напряжение понемногу стало ослабевать.

Краем уха Брайсон услышал, как кто-то пробормотал что-то насчет «мультирежимного радара Доплера». Еще кто-то упомянул «скорпионы», чешский вариант ракет «стрела» класса «земля – воздух».

Ник заметил, что белокурая стюардесса украдкой поглядывает на него, и улыбнулся ей.

– А где ваш босс? – поинтересовался Брайсон.

Этот вопрос чем-то смутил девушку.

– Мистер Калаканис? – уточнила она.

– Ну а кто же еще?

– Он присоединится к гостям после ужина. Не желаете ли икры, мистер Кольридж?

– Никогда не любил эту гадость. Аль-Бика?

– Простите?

– Ваш акцент. Это левантийский диалект арабского языка, распространенный в долине Бекаа. Верно?

Стюардесса смущенно зарделась.

– Вы очень догадливы.

– Я вижу, мистер Калаканис набирает себе людей отовсюду. Он, должно быть, из тех бизнесменов, которые поддерживают идею о равных возможностях.

– Да, вы правы. Здешний капитан – итальянец, офицеры – хорваты, команда – филиппинцы.

– Модель Соединенных Штатов в миниатюре.

Стюардесса робко улыбнулась.

– А клиенты? – не унимался Брайсон. – Они откуда?

Улыбка тут же исчезла с лица девушки, и ее тон внезапно сделался куда более прохладным.

– Я никогда этим не интересовалась, сэр. Прошу прощения, мне нужно работать.

Брайсон понял, что он слишком сильно надавил на стюардессу. Работникам Калаканиса полагалось вести себя дружелюбно, но при этом держать язык за зубами. Конечно, спрашивать о хозяине тем более не следовало, но благодаря совещанию у Данне и сведениям, полученным еще во время работы в Директорате, Брайсон представлял себе общую картину. Василий Калаканис был выходцем из состоятельного греческого семейства, проживающего в Турции. Его послали учиться в Итон, и Василий оказался в одном классе с отпрыском влиятельнейшей английской семьи, занимавшейся производством оружия. Каким-то образом – никто не знал, каким именно, – Калаканис установил прочные связи с семьей одноклассника, а затем вошел в дело, продавая от имени этого британского семейства оружие грекам, воюющим против киприотов. Постепенно возникали полезные знакомства, отыскивался подход к влиятельным британским политикам, и Василий стал Бэзилом, а затем и сэром Бэзилом. Он сделался вхож в лучшие лондонские клубы. Еще более крепкие узы связывали Калаканиса с Францией: одной из главных его резиденций была огромная вилла на авеню Фок в Париже, и сэр Бэзил не раз принимал там гостей с Ke-д'Орсе.

После падения Берлинской стены Калаканис принялся скупать излишки оружия в странах Восточной Европы, особенно в Болгарии. Он получал огромную прибыль, продавая партии вертолетов одновременно и Ирану, и Ираку. Он проворачивал крупные сделки с Ливией и с Угандой. От Афганистана до Конго, повсюду, где только вспыхивала гражданская война, тут же объявлялся Калаканис и подбрасывал в огонь топливо в виде автоматов, гранатометов, пистолетов, мин и ракет. Роскошь этих покоев бь1ла оплачена кровью сотен тысяч невинных людей.

Один из стюардов принялся обходить гостей и сдержанно говорить что-то каждому их них.

– Ужин подан, мистер Кольридж, – сообщил он.

Обеденный зал был еще роскошнее и еще экстравагантнее, чем салон, в котором гости находились до этого. Стены здесь были расписаны потрясающими фресками с морскими пейзажами, и казалось, будто гости обедают под открытым небом, а со всех сторон их окружает океанская гладь, залитая светом полуденного солнца, и изящные парусники. Длинный стол был застелен белоснежной льняной скатертью и уставлен хрустальными бокалами и подсвечниками, а с потолка свисала огромная хрустальная люстра.

Стюард провел Брайсона на одно из почетных мест во главе стола, туда, где сидел крупный широкогрудый мужчина с коротко стриженной седой бородкой и оливково-смуглой кожей. Стюард наклонился к седобородому мужчине и что-то прошептал.

– Мистер Кольридж, – произнес Бэзил Калаканис глубоким, раскатистым басом русского оперного певца и протянул Брайсону руку: – Извините, что не встаю.

Брайсон крепко пожал Калаканису руку и уселся рядом.

– Ничего-ничего. Очень приятно с вами познакомиться. Я столько о вас слышал!

– Взаимно и взаимно. Просто удивительно, что нам понадобилось так много времени, чтобы встретиться.

– Увы, мне понадобилось слишком много времени, чтобы избавиться от посредника, – сухо произнес Брайсон. – Право, мне уже надоело платить розничную цену.

Калаканис встретил эту реплику раскатистым смехом. Прочие бизнесмены, сидевшие за столом, изо всех сил делали вид, что их ничуть не интересует беседа между хозяином судна и загадочным гостем, пользующимся таким расположением с его стороны. Брайсон отметил про себя, что одного из гостей, внимательно прислушивающихся к разговору, в баре он не видел. Это был модно одетый мужчина в двубортном пиджаке в тонкую полоску, с густыми волосами длиной по плечи. Брайсон похолодел от нехорошего предчувствия; этот человек был ему знаком. Хоть они никогда и не встречались, Брайсон знал его лицо по видеозаписям, сделанным при наблюдении, и фотографиям в досье. Это был француз, как-то очень ловко внедрившийся в здешние круги и ныне известный своими связями с экстремистскими террористическими группами. Брайсон не мог вспомнить его имя, но точно знал, что длинноволосый мужчина был эмиссаром влиятельного и могущественного французского торговца оружием, некоего Жака Арно. Значит ли это, что Арно поставляет оружие Калаканису или наоборот?

– Если бы я знал, как прекрасен ваш корабль, я бы уже давно сюда приехал, – продолжал тем временем Брайсон. – Он просто невероятен.

– Вы мне льстите, – небрежно произнес делец. – «Невероятен» – не то слово, которое стоит употреблять по отношению к этой ржавой плавучей калоше. Она уже и на плаву-то держится с трудом. Видели бы вы ее десять лет назад, когда я только-только купил этот корабль у судоходной компании «Мэшк». Они хотели избавиться от этой старой лохани, а я никогда не мог пройти мимо хорошей сделки. Но, боюсь, на этой сделке они выиграли больше, чем я. Чертово судно отчаянно нуждалось в ремонте и покраске. Плюс к тому еще пришлось соскрести добрую тонну ржавчины.

Калаканис щелкнул пальцами, и рядом тут же возникла белокурая красавица-стюардесса с бутылкой «Шассань-Монтраше». Она наполнила бокал для Калаканиса и второй для Брайсона. Девушка едва замечала Брайсона. Калаканис приподнял свой бокал и, подмигнув Брайсону, произнес:

– За военную добычу!

Брайсон выпил, не моргнув и глазом.

– Так или иначе, «Испанская армада» ходит, как вполне приличное судно – двадцать пять – тридцать узлов, но жрет по двести пятьдесят тонн топлива в день. Это уже немного перебор – кажется, так вы, американцы, говорите?

– Я на самом деле канадец, – отозвался Брайсон, слегка насторожившись. Калаканис вроде бы не относился к людям, способным на такие промахи. Ник осторожно добавил: – Я сомневаюсь, что корабль попал к вам сразу с такой внутренней отделкой.

– Эти злосчастные жилые помещения больше всего напоминали старую больницу для бедных. – Калаканис оглядел сидящих за столом гостей. – Впрочем, любую вещь, которую покупаешь, все равно приходится доводить до ума самому. Итак, мистер Кольридж, насколько я понимаю, ваши клиенты – африканцы. Верно?

– Мои клиенты, – произнес Брайсон с вежливой улыбкой, весь само воплощение осмотрительности, – это глубоко заинтересованные покупатели.

Калаканис снова подмигнул собеседнику.

– Африканцы всегда входили в число моих лучших постоянных клиентов – Конго, Ангола, Эритрея. Там всегда найдется какая-нибудь группировка, сражающаяся с другой, и каким-то образом у обеих сторон всегда оказывается довольно много денег. Разрешите, я попробую угадать: их интересуют вечные и неизменные «АК-47», побольше патронов к ним, мины, гранаты. Возможно, реактивные снаряды. Снайперские ружья с инфракрасным прицелом. Ну что, угадал я?

Брайсон пожал плечами.

– Ваши автоматы Калашникова – они действительно русского производства?

– Забудьте о русских. Дерьмовый товар. У меня полные ящики болгарских «Калашниковых».

– О, у вас все только самое лучшее!

Калаканис одобрительно улыбнулся.

– Совершенно верно. Эти «Калашниковы» производит болгарский «Арсенал», и они – лучшие в своем классе. Господин Калашников сам предпочитал автоматы болгарского производства. А как вы снова встретились с Гансом-Фридрихом?

– Я помог ему продать большую партию тайссеновских цистерн в Саудовскую Аравию – представил его кое-каким пропитанным нефтью приятелям с берегов Персидского залива. Так или иначе, в том, что касается «Калашниковых», я безоговорочно полагаюсь на ваше мнение, – любезно сказал Брайсон. – А пулеметы?..

– Для вас просто невозможно придумать что-то лучше, нежели южноафриканский «вектор CR21», калибра 5,56. Безукоризненная вещь. Тот, кто ее испробует, никогда уже не захочет пользоваться ничем другим. Цельно-осевой оптический прицел «вектора» увеличивает вероятность попадания с первого же выстрела на шестьдесят процентов. Даже если вы сами плохо соображаете, что творите.

– Как насчет снарядов с обедненным ураном?

Калаканис приподнял бровь.

– Возможно, я сумею откопать для вас некоторое количество. Любопытный выбор. Вдвое тяжелее свинцовых, но это лучшее противотанковое оружие, какое только можно найти. Проходит через танк, как нагретый нож через масло. Плюс к тому еще и радиоактивность. Так откуда, вы говорите, ваши клиенты – из Руанды и Конго?

– Я пока что ничего такого не говорю.

От регулярно повторяющегося прощупывания нервы Брайсона натянулись до предела. Это было не обсуждение сделки, а гавот, тщательно отрежиссированный танец, где каждый внимательно наблюдал за партнером, ожидая, когда тот оступится. Что-то в манерах Калаканиса заставило Брайсона предположить, что делец знает куда больше, чем показывает. Принял ли хитроумный торговец оружием Джона Т.Кольриджа за чистую монету? А вдруг его осведомители глубоко – слишком глубоко – проникли в мир спецслужб? Вдруг в те годы, когда Брайсон уже ушел из Директората, легенда Кольриджа была свернута, разоблачена Тедом Уоллером из соображений бдительности – или из мстительности?

Крохотный сотовый телефон, лежавший на столе рядом с тарелкой Калаканиса, внезапно зазвонил. Калаканис взял телефон и грубо произнес:

– В чем дело?.. Да, Чики, но я боюсь, он исчерпал свой кредит.

Он нажал на кнопку и положил телефон обратно.

– Мои клиенты также интересуются ракетами «стингер».

– О да, они сейчас пользуются большим спросом. Похоже, в наши дни каждая террористическая или партизанская группа хочет обзавестись «стингерами» – и побольше. Спасибо американскому правительству, расплодилось их достаточно. Американцы привыкли раздавать «стингеры» своим друзьям, как леденцы. Только в конце восьмидесятых, во время войны в Персидском заливе, когда иранские канонерские лодки именно «стингерами» сбили несколько американских вертолетов, Штаты вдруг спохватились и решили скупить их обратно. Вашингтон предлагает сто тысяч долларов за каждый возвращенный «стингер» – это вчетверо больше его изначальной цены. Но я, конечно же, плачу лучше.

Калаканис умолк, и Брайсон понял, что белокурая стюардесса стоит справа от грека, держа в руках поднос с блюдами. Когда Калаканис кивнул, стюардесса принялась накладывать ему изумительно сервированное тимбале из лосося, с жемчужно поблескивающей черной икрой.

– Кроме того, у меня есть для вас хороший клиент в Вашингтоне, – негромко произнес Брайсон.

– У них, как вы выражаетесь, глубокие карманы, – неопределенно отозвался Калаканис.

– Но в определенных кругах стало известно, что с недавних пор покупки производятся по единой схеме, – продолжал Брайсон, понизив голос. – Якобы существуют некие организации в Вашингтоне, некие тайные агентства, имеющие полномочия действовать без надзора, и они-то в последнее время закупают у вас достаточно крупные партии товара...

Брайсон старался сохранять небрежный тон, но Калаканис сразу же просек, что к чему, и искоса взглянул на собеседника.

– Вас интересует мой товар или мои клиенты? – холодно спросил делец.

Брайсон оцепенел, осознав свой промах. Калаканис начал было подниматься со стула.

– Прошу прощения. Кажется, я уделяю слишком мало внимания другим своим... гостям.

– У меня есть причина задавать такие вопросы, – быстро и доверительно произнес Брайсон. – Деловая причина.

Калаканис настороженно повернулся к нему:

– И какого же рода дела вы можете вести с правительственными агентами?

– У меня есть что предложить, – сказал Брайсон. – Нечто такое, что может заинтересовать серьезного игрока, который официально не связан с правительством, но у которого, как выражаетесь вы, глубокие карманы.

– Вы хотите что-то предложить мне? Боюсь, я вас не понимаю. Если вы желаете самостоятельно вести дела, то я вам не нужен.

– В данном случае, – произнес Брайсон, еще сильнее понизив голос, – не имеется другого приемлемого канала.

– Канала? – Кажется, Калаканис начинал выходить из себя. – Что вы имеете в виду?

Теперь Брайсон почти перешел на шепот. Калаканис наклонил голову, прислушиваясь.

– Чертежи, – прошептал Брайсон. – Кальки, спецификации, за которые определенные группировки с неограниченным, скажем так, бюджетом могут выложить большие деньги. Но моих усилий для этого недостаточно. Я не могу установить нужные связи. А ваши услуги канала, или посредника, если вам так больше нравится, будут щедро вознаграждены.

– Вы меня интригуете, – сказал Калаканис. – Думаю, нам следует продолжить эту беседу наедине.

* * *

Библиотека Калаканиса была обставлена изящной антикварной мебелью, аккуратно прикрепленной к полу. Две стеклянных стены задернуты римскими занавесками и шторами; прочие стены украшены старинными морскими картами в рамочках. Посреди одной из стен красовалась дубовая дверь. Брайсон понятия не имел, куда она ведет.

Приманкой, ради которой грек так стремительно покинул собственный званый ужин, были кальки и листы спецификаций, – Калаканис сейчас держал эту пачку в руках. Бумаги были сработаны специалистами из отдела технического обеспечения ЦРУ, настоящими мастерами своего дела, и могли выдержать подробный осмотр со стороны любого торговца оружием, поднаторевшего в изучении подобных документов.

Калаканис даже не пытался скрыть охватившее его волнение. Делец оторвал взгляд от кальки. В его глазах горела алчность.

– Это новое поколение противотанкового комплекса «Джавелин»! – произнес он с потаенным благоговением. – Где вы умудрились это раздобыть?

Брайсон скромно улыбнулся.

– Вы держите свои торговые секреты при себе, и я тоже.

– Легкий, переносной, с автоматическим наведением. Снаряд тот же самый, конечно, – калибра 127 миллиметров, – но система запуска выглядит гораздо более сложной и, похоже, отличается высокой устойчивостью к внешним воздействиям. Если я правильно понял, норма попадания – почти сто процентов!

Брайсон кивнул:

– Так мне дали понять.

– У вас есть исходные коды?

Брайсон знал, что так называют программное обеспечение, позволяющее менять изначально заданную настройку.

– Конечно.

– Тогда в клиентах недостатка не будет. Единственный вопрос – у кого из них имеются соответствующие возможности. Это сильно повлияет на цену.

– Я так понимаю, что у вас уже есть на примете клиент.

– Он прямо сейчас находится на борту корабля.

– Среди обедающих?

– Он очень вежливо отклонил мое приглашение. Он предпочитает не смешиваться с толпой. В настоящий момент он осматривает товар.

Калаканис набрал на своем сотовом телефоне какой-то номер. Ожидая ответа, он заметил:

– Организация, которую представляет этот джентльмен, в последнее время только и делает, что покупает. Значительные партии легкого вооружения. Я не сомневаюсь, что подобное оружие их заинтересует, а деньги для его начальства, похоже, не проблема.

Грек умолк, потом произнес в трубку:

– Пожалуйста, попросите мистера Жанретта подняться в библиотеку.

Заинтересованная сторона, как нарек его Калаканис, возник в дверях буквально пять минут спустя. Его сопровождал начинающий лысеть рыжеволосый мужчина по имени Ян – тот самый, который встретил Брайсона у вертолета.

Нового гостя звали Жанретт, но Брайсон тотчас понял, что это лишь последнее в длинном ряду его вымышленных имен. Мужчина средних лет, с седеющими волосами и усталым лицом, пересек библиотеку, остановился у стола Калаканиса – и встретился взглядом с Брайсоном.

Коулун.

Бар на крыше гостиницы «Мирамар».

Жанретт был оперативником Директората – Брайсон знал его под именем Ванса Гиффорда.

«Организация, которую представляет этот джентльмен, в последнее время только и делает, что покупает. Значительные партии легкого вооружения. Я не сомневаюсь, что подобное оружие их заинтересует, а деньги для его начальства, похоже, не проблема».

Деньги – не проблема... организация, которую представляет этот джентльмен... намерена приобрести...

Ване Гиффорд все еще был связан с Директоратом. А это значило, что Гарри Данне прав: Директорат все еще существует.

– Мистер Жанретт, – сказал Калаканис, – я хочу познакомить вас с этим джентльменом. В его распоряжении имеется интересная новая игрушка, которую вы и ваши друзья, возможно, пожелаете приобрести.

Ян, телохранитель и адъютант, выпрямившись, застыл у порога и молча наблюдал за происходящим.

На долю секунды на лице Ванса Гиффорда появилось ошеломленное выражение. Но тут же его черты расслабились, и он улыбнулся – весьма фальшивой, на взгляд Брайсона, улыбкой.

– Мистер... мистер Кольридж, если не ошибаюсь?

– Пожалуйста, называйте меня Джон, – небрежно произнес Брайсон. Его тело словно сковал паралич, но разум лихорадочно работал.

– Почему-то мне кажется, будто мы с вами уже где-то встречались, – произнес работник Директората, изображая дружелюбие.

Брайсон издал небрежный смешок, пытаясь расслабиться. Но это было лишь притворством, хитростью – Ник внимательно наблюдал за выражением глаз Гиффорда, за тончайшей мимикой лица, неизбежно выдающей правду. Ване Гиффорд и поныне пребывал на службе у Директората. Брайсон был полностью в этом уверен.

Гиффорд находился на службе, когда они с Брайсоном восемь-девять лет назад встретились в Восточном секторе, в Коулуне, в гостинице «Мирамар», – та встреча являлась частью очень напряженного графика. «Мы были едва знакомы друг с другом. Мы провели вместе около часа, обговаривая всяческие дела: скрытое консолидирование долгов, экономический спад и все такое прочее. И в силу принципа максимального разделения никто из нас даже не подозревал, что его собеседник работает на ту же самую организацию».

И Гиффорд по-прежнему продолжал на нее работать, иначе Калаканис не позвал бы его сюда, дабы проверить образец-наживку.

– Может, в Гонконге? – спросил Брайсон. – Или в Тайбее? Ваше лицо мне кажется знакомым.

Брайсон держался с ленивой небрежностью, как будто его забавляла эта неразъясненная путаница. Но сердце его бешено колотилось. Ник почувствовал, что на лбу у него выступает испарина. Инстинкты оперативника остались при нем, отточенные, как прежде; но его психология, его чувства были уже не те. «Гиффорд играет, – понял Брайсон. – Он знает, кто я такой, но не понимает, что я тут делаю. Слава богу, он опытный оперативник и с этим справился».

– Ну, как бы там ни было, я рад снова вас видеть.

– Я всегда слежу за новыми игрушками, – небрежно произнес оперативник. Взгляд Гиффорда-Жанретта был пронзителен.

«Он наверняка знает, что я вышел из игры». Когда какому-нибудь агенту Директората случалось погореть, эта новость молниеносно разносилась повсюду, дабы предотвратить попытки проникновения со стороны человека, лишившегося такого права. "Но известно ли ему об обстоятельствах, при которых закончилась моя служба? Станет ли он воспринимать меня как врага? Или как нейтральное лицо? Может, он предположит, что я действую в частном порядке – ведь многие агенты, действовавшие под прикрытием, после окончания «холодной войны» занялись поставками военного снаряжения? Нет, для этого Гиффорд слишком умен. Он не может не увидеть, что ему предлагают украденную сверхсекретную технологию. И он знает, что это трудно считать обычной сделкой, даже в таком странном мире, как черный рынок оружия.

Вариантов может быть несколько. Он может предположить, что его провоцируют, предлагают наживку с припрятанным крючком. В таком случае он решит, что я перешел на службу в другую правительственную контору – или даже сменил сторону! Крючок с наживкой – это же классическая технология вербовки, ее используют все спецслужбы мира".

У Брайсона голова пошла кругом.

"Возможно, он предположит, что это все – часть какой-то междоусобной бюрократической войны, какая-то ловушка...

Или хуже того – вдруг Гиффорд заподозрит, что я мошенник, участвующий в какой-то операции против Калаканиса или даже против его клиентов?"

Сумасшедший дом! Предугадать реакцию Гиффорда было совершенно невозможно. Оставалось лишь одно: быть готовым ко всему.

Лицо Калаканиса сохраняло непроницаемое выражение. Грек кивком подозвал оперативника Директората к своему столу, на котором он разложил кальки и техническую документацию к хитроумной конструкции. Гиффорд подошел и, наклонившись, с напряженным вниманием принялся изучать документацию.

Потом он что-то шепнул дельцу, не глядя на него и почти не шевеля губами.

Калаканис кивнул, поднял голову и вежливо произнес:

– Прошу прощения, мистер Кольридж. Нам с мистером Жанреттом нужно побеседовать наедине.

Поднявшись из-за стола, Калаканис открыл дубовую дверь, ведущую, как теперь увидел Брайсон, в личный кабинет. Жанретт двинулся следом, и дверь закрылась за ними. Брайсон уселся в одно из антикварных кресел, расставленных вдоль стен, и застыл там, словно муха в янтаре. Со стороны казалось, что он терпеливо ждет – посредник, жадно размышляющий о сделке, на которой можно сорвать крупный куш. Внутри же его разум напряженно работал, отчаянно пытаясь предугадать следующий ход. Все зависело от того, по каким правилам решит играть Жанретт. Что он прошептал Калаканису? Как Жанретт сможет объяснить Калаканису, откуда он знает Брайсона, не упоминая при этом о его работе в Директорате? Готов ли Жанретт пойти на такой шаг? Как много он сможет разгласить? Насколько надежно его собственное прикрытие? Любой из этих вопросов мог оказаться решающим, но все они оставались открытыми. Кроме того, человек, называющий себя Жанреттом, понятия не имел, что Брайсон здесь делает. Исходя из доступной ему информации, Брайсон на самом деле действовал как частное лицо и продавал новую модель оружия. Откуда Жанретту-Гиффорду знать, что это не так?

Дверь кабинета отворилась, и Брайсон поднял взгляд. На пороге появилась белокурая стюардесса. Она держала поднос с пустыми бокалами и бутылкой вина – судя по виду, портвейна. Очевидно, она явилась по вызову грека и вошла в кабинет Калаканиса через какую-то другую дверь. Словно не замечая Брайсона, девушка собрала со стола пустые бокалы и рюмки, потом двинулась в сторону гостя. На миг остановившись, чтобы вытряхнуть окурки кубинских сигар из большой стеклянной пепельницы, стоящей на небольшом столике рядом с Брайсоном, стюардесса вдруг заговорила – едва слышно.

– Вы очень популярный человек, мистер Кольридж, – произнесла она, даже не взглянув на Брайсона, и переставила пепельницу к себе на поднос. – В соседней комнате вас уже ждут четверо друзей.

Брайсон взглянул ей в лицо и увидел, как девушка показала глазами в сторону дубовой двери, расположенной на другом конце библиотеки.

– Постарайтесь не испачкать кровью эту ковровую дорожку. Это очень редкая вещь, и мистер Калаканис очень ее любит.

И с этими словами стюардесса исчезла.

Брайсон напрягся, ощутив выплеск адреналина. Но теперь он знал достаточно, чтобы сохранять неподвижность, делая вид, будто ничего не произошло.

Что все это значит?

Действительно ли в соседней комнате его ждет засада? А стюардесса что, тоже участвует в операции? А если нет – почему она его предупредила?

Внезапно дверь кабинета распахнулась. На пороге появился Калаканис собственной персоной, в сопровождении Яна, своего телохранителя, маячащего за спиной у шефа. Жанретт-Гиффорд стоял позади.

– Мистер Кольридж, – позвал Калаканис, – вы к нам не подойдете?

Долю секунды Брайсон смотрел на него, пытаясь угадать намерения грека.

– Сейчас, одну минутку, – отозвался он. – Кажется, я оставил в баре одну важную вещь.

– Мистер Кольридж, боюсь, у нас очень мало времени, – громко и резко произнес Калаканис.

– Это буквально одна минута, – сказал Брайсон, поворачиваясь к двери, ведущей в обеденный зал. Выход, как он теперь увидел, перегораживал вооруженный охранник. Но вместо того, чтобы застыть на месте, Брайсон продолжал шагать к двери, как будто ничего особенного не произошло. И теперь он находился всего в нескольких футах от коренастого телохранителя.

– Прошу прощения, мистер Кольридж, но нам с вами настоятельно надо переговорить, – произнес Калаканис и кивнул, явно подавая сигнал охраннику в дверях. Коренастый телохранитель повернулся, перекрывая проход. Брайсон почувствовал выброс адреналина.

Пора!

Ник метнулся вперед, припечатав охранника к дверному косяку – Брайсону удалось застать его врасплох. Тот попытался было оказать сопротивление, потянулся к оружию, но правая нога Брайсона впечаталась ему в живот.

Внезапно включилась сигнализация, громкая и пронзительная, – толчком к тому явно послужил вопль Калаканиса. Когда телохранитель на мгновение потерял равновесие, Брайсон воспользовался кратким преимуществом, чтобы врезать телохранителю коленом в солнечное сплетение, а потом ударить рукой в лицо и уложить противника на пол.

– Стоять! – рявкнул Калаканис.

Брайсон стремительно обернулся и увидел, что второй телохранитель, Ян, принял характерную позу стрелка и уже вскинул двумя руками пистолет 38-го калибра.

В то же мгновение коренастый телохранитель, собрав все силы, попытался с криком вскочить, но Брайсон, воспользовавшись его движением, подтолкнул телохранителя вперед и вверх, вцепившись при этом ему в глаза. В результате голова телохранителя оказалась в точности перед лицом Брайсона, словно живой щит. Теперь Ян не мог стрелять, не рискуя попасть в коллегу.

Вдруг раздался взрыв, и Брайсон почувствовал, как на него брызнула кровь. Посреди лба телохранителя появилось темно-красное отверстие. Мужчина обмяк и мертвым грузом повис на руках у Брайсона. Ян – наверняка случайно – застрелил собственного товарища.

Брайсон развернулся, резко изогнувшись вбок, – как раз вовремя, чтобы пропустить вторую пулю у себя над головой, – и бросился в открытую дверь и дальше, в коридор. Пули жужжали вокруг, расщепляя дерево и оставляя выбоины на металлических переборках. Брайсон, сопровождаемый оглушительными воплями сирены, понесся по коридору.

* * *

Вашингтон, округ Колумбия

– Давайте взглянем ситуации в лицо. Вы не собираетесь оспаривать мои слова, не так ли?

Роджер Фрай выжидающе взглянул на сенатора Джеймса Кэссиди. За те четыре года, в течение которых Фрай исполнял обязанности главы группы поддержки, он регулярно помогал набрасывать черновики политических заявлений для заседаний конгресса и речей для предвыборных выступлений. Всякий раз, когда возникал какой-либо щекотливый вопрос, сенатор обращался именно к Фраю. Когда речь заходила о настроениях избирателей, Кэссиди мог безоговорочно положиться на этого худощавого рыжего мужчину, недавно перешагнувшего сорокалетний рубеж. Политика цен, поддерживающая фермеров-животноводов? Если займешь одну позицию, городские адвокаты поднимут крик о безжалостном убийстве, а если займешь другую, тебя возьмет в оборот сельскохозяйственное лобби. В таких случаях Фрай зачастую говорил: «Джим, это все помои. Голосуй, как совесть подскажет». Он знал, что именно таким образом Кэссиди и сделал карьеру.

Лучи предзакатного солнца проникали через венецианские шторы, образуя рисунок на полу сенаторского кабинета и заставляя блестеть полированный письменный стол из красного дерева. Кэссиди, сенатор от Массачусетса, оторвался от бумаг с инструкциями и встретился взглядом с Фраем.

– Надеюсь, Родж, вы понимаете, как высоко я вас ценю, – произнес сенатор, и на его губах заиграла улыбка. – Прежде всего за то, что вы так замечательно умеете управляться с прагматичной, изворотливой, ловкаческой стороной этого дела, а я тем временем могу себе позволить иногда встать на дыбы и высказать все, что считаю нужным.

Фрая всегда изумляло, насколько выразительно, именно по-сенаторски, выглядит Кэссиди: искусно уложенная копна волнистых серебряных волос и лицо, словно вышедшее из-под резца ваятеля. Рослый сенатор – в нем было чуть больше шести футов – был очень фотогеничен благодаря своему широкому лицу и высоким скулам, но самой его выигрышной чертой являлись глаза. Они могли становиться теплыми и дружескими, заставляя избирателей верить, что они нашли в сенаторе Кэссиди родственную душу, а могли делаться холодными и беспощадными, пронизывая насквозь свидетеля, вызванного на заседание сенатской комиссии и ведущего себя по-дурацки.

– Иногда? – Фрай покачал головой. – Я бы сказал – чертовски часто. Чересчур часто для сохранности вашего политического здоровья. Когда-нибудь это выйдет вам боком. Даже последние выборы были потруднее прогулки в парке, осмелюсь вам напомнить.

– Вы слишком много беспокоитесь, Родж.

– Должен же хоть кто-то этим заниматься.

– Послушайте, избиратели волнуются. Я показывал вам это письмо?

Письмо пришло от некой женщины, жительницы северного побережья Массачусетса. Она выставила иск против маркетинговой компании и обнаружила, что компания располагает тридцатью убористо исписанными страницами сведений о ней, собранных на протяжении пятнадцати лет. Эта информация была сгруппирована более чем по девятистам вопросам – от того, какое снотворное предпочитает эта женщина и чем лечится от изжоги и геморроя, и до того, каким мылом пользуется, принимая душ. Сведения касались ее развода, медицинских процедур, выплат по кредитам, совершенных ею нарушений правил дорожного движения. И в этом не было ничего уникального: компания располагала подобными досье на миллионы американских граждан. Уникальным было лишь то, что эта дама узнала о существовании своего досье. Это письмо и еще несколько ему подобных стало первым, что привлекло интерес Кэссиди к данному вопросу.

– Вы забыли, Джим, – я лично отвечал на это письмо, – отозвался Фрай. – Я только говорю, что вы даже не подозреваете, какую бучу подняли на этот раз. Это затрагивает самую суть нынешней манеры ведения дел.

– Именно потому об этом стоит говорить, – спокойно произнес сенатор.

– Иногда важнее остаться в живых и сохранить возможность вступить в бой на следующий день.

Но Фрай знал, как ведет себя Кэссиди, когда ему попадает вожжа под хвост: возмущение, вызванное таким попранием закона, перевесит холодный расчет и политические интересы. Сенатор не был святым. Временами он чересчур много выпивал, а еще – особенно когда был помоложе и волосы его были глянцевито-черными – не всегда отличался разборчивостью в любовных связях. Но при всем при этом Кэссиди твердо придерживался весьма определенных политических убеждений: при прочих равных сенатор старался поступать честно, по крайней мере, когда ясно представлял себе, что в данном случае означает «поступить честно» и чем он за это заплатит. Фрай всегда ругал Кэссиди за эту склонность к идеализму – и все же она внушала ему невольное уважение.

– Помните, как Амброз Бирс определял, что такое государственный деятель? – Сенатор подмигнул Фраю. – Политик – это тот, кто в результате равного давления со всех сторон остается прямым.

– Я вчера заглядывал в уборную и обнаружил, что к вам приклеилось новое прозвище, – сказал Фрай, едва заметно улыбнувшись. – Вам оно понравится, Джим, – «сенатор Кассандра».

Кэссиди нахмурился.

– Никто не хотел прислушаться к Кассандре – а стоило бы, – проворчал он. – По крайней мере, эта девица имела право сказать потом, что она предупреждала...

Сенатор умолк, не окончив фразы. Они уже прошли через этот этап и все обговорили. Фрай попытался предостеречь сенатора, и Кэссиди выслушал его. Но теперь разговор был окончен.

Сенатор Кэссиди делал то, что считал нужным, и не собирался останавливаться.

Вне зависимости от того, чего это могло ему стоить.

Глава 6

Брайсон помчался в сторону центрального лестничного колодца; он слышал, как позади грохочут по стальной палубе шаги преследователей. Завидев лифт, он притормозил на долю секунды, но тут же отверг эту идею. Лифт двигался слишком медленно и стал бы для него вертикально поставленным гробом – Брайсон оказался бы легкой добычей любого, кто сумеет отключить подъемный механизм. Нет уж, лучше он воспользуется лестницей, хоть это и шумно. Других способов выбраться из надпалубного сооружения не было. У Брайсона не оставалось иного выбора. Вверх или вниз? Если он бросится наверх, в сторону ходовой рубки и мостика, это будет неожиданный ход, но рискованный: на верхнюю палубу ведут всего несколько выходов, и он легко может очутиться в ловушке. Нет, это неудачная идея. Единственный разумный шаг – двигаться вниз, на главную палубу, и там искать путь к бегству.

К бегству? Но каким образом? С корабля вел лишь один путь – на главную палубу и оттуда в воду: то ли просто спрыгнуть – но воды Атлантики сейчас настолько холодны что это станет форменным самоубийством, – либо спуститься по сходням, но это слишком долго, и все это время он будет живой мишенью.

О господи! Отсюда невозможно выбраться!

Нет, нельзя допускать таких мыслей. Должен существовать способ скрыться с корабля, и он его найдет.

Брайсон сам себе напоминал крысу в лабиринте: он не знал внутренней планировки этого огромного корабля, и это давало его преследователям заметное преимущество. Но при том сами размеры судна гарантировали наличие бесконечных коридоров, в которых легко при необходимости оторваться от погони и спрятаться.

Ник помчался вниз по лестнице, перепрыгивая по две-три ступеньки за раз, а сверху разносились крики. Один из телохранителей был мертв, но, несомненно, их оставалось достаточно, и теперь, после воплей сирены и предупреждений по переговорным устройствам, они все явно были начеку. Грохот шагов и крики, доносящиеся из лестничного колодца, делались все громче и яростнее. Преследователей Брайсона становилось все больше, и, похоже, появление подкрепления из других частей корабля было делом нескольких секунд.

Грубые вопли и грохот металла сливались с корабельным свистком и ревом сирены, образуя в результате форменную какофонию. От лестничной площадки отходил короткий коридор, который, кажется, вел наружу, на палубу. Брайсон тихо открыл дверь, бесшумно затворил ее за собой, бросился вперед и оказался в кормовой части палубы, открытой всем стихиям. Небо было черным. Волны тихо плескались о корму. Брайсон помчался к леерному ограждению, выискивая скобы, которые иногда приваривают к борту корабля, чтобы они служили лестницей на случай срочной эвакуации. У Ника промелькнула мысль, что по таким скобам он мог бы спуститься на другую палубу и оторваться от преследователей.

Но никаких скоб на корпусе не обнаружилось. Выбраться отсюда можно было, только прыгнув за борт.

Вдруг раздался залп. Пуля попала в кабестан и с пронзительным визгом срикошетировала. Брайсон отскочил от ограждения и метнулся в тень швартовочной лебедки – подъемный ворот был, словно некая гигантская катушка ниток, обмотан стальным канатом – и нырнул под ее защиту. Пули ударили в металл всего в нескольких футах над головой Ника.

Преследователи палили не переставая, и Брайсон понял, что прыгни он в море, тогда они вообще смогли бы стрелять безбоязненно, не опасаясь попортить что-нибудь из корабельного навигационного оборудования.

А на корабле им приходилось быть поосторожнее и смотреть, куда они стреляют. И это было только на руку Брайсону! Эти люди убьют его, не задумываясь, но они не захотят повредить свой корабль – или его драгоценный груз.

Значит, нужно побыстрее убираться с открытого места и нырять в чрево судна. Там не только можно найти множество укромных местечек – там он получит преимущество перед преследователями, которые уже не смогут палить напропалую.

Да, но как это сделать? В настоящий момент Брайсона застукали на палубе, и защитой ему служил лишь огромный стальной ворот. Это было самое опасное для него место на всем корабле.

Похоже, на палубе сейчас находилось не то два, не то три стрелка, не больше и не меньше. Противник явно превосходил Брайсона численностью. Нику нужно было как-то отвлечь внимание врагов, сбить их с толку. Но как? Брайсон принялся лихорадочно озираться и кое-что заметил. За металлическим кнехтом, высоким цилиндром, поднимающимся на несколько футов над палубой, стояла банка с краской, явно забытая каким-то палубным матросом. Брайсон прополз по палубе к кнехту и схватил банку. Та была почти пуста.

Стрельба тем временем почему-то участилась. Брайсон быстро вернулся на прежнее место, прихватив банку с собой, и тут же швырнул ее в сторону леерного ограждения. Банка ударилась о клюз. Ник украдкой выглянул из-за своей баррикады и увидел, что оба его преследователя повернулись в ту сторону, откуда донесся стук. Один из них побежал туда, прочь от того места, где прятался Брайсон. Второй, сохраняя классическую позу стрелка, слегка поворачивался из стороны в сторону, контролируя пространство вокруг. Пока первый бежал к правому борту, второй следил за левым, продолжая неотрывно держать лебедку под прицелом. Он-то и почувствовал какой-то подвох, заподозрил, что Брайсон пустился на хитрость и что на самом деле тот так и сидит, забившись под лебедку.

А вот чего он не ожидал, так это того, что Брайсон двинется вокруг лебедки в его сторону. Теперь Брайсон находился всего в нескольких футах от второго охранника. Вдруг раздался крик первого охранника, сообщающего, что Брайсона здесь нет, – совершенно непрофессиональный ход. Второй охранник – теперь их с Брайсоном разделяло всего лишь несколько дюймов – в замешательстве повернулся.

Пора!

Брайсон метнулся вперед и швырнул противника на палубу, врезав ему коленом в солнечное сплетение. Охранник задохнулся, попытался вскочить – и тут локоть Брайсона впечатался в его горло. Хрящ хрустнул. Охранник взревел от боли, и Брайсон получил те несколько секунд, которых ему недоставало, чтобы вцепиться в пистолет охранника и попытаться вырвать его. Но охранник был профессионалом и не собирался так легко расставаться со своим оружием. Несмотря на жестокую боль, солдат Калаканиса продолжал сопротивляться, отказываясь отдать пистолет. Первый охранник бросился на помощь коллеге, стреляя на ходу, – но дерущиеся сплелись так тесно, что он не мог нормально прицелиться. Брайсон продолжал выкручивать оружие, пока у охранника в запястье что-то не хрустнуло. Судя по звуку, у него порвались связки. Теперь дуло пистолета смотрело прямиком в грудь охраннику. Брайсон нащупал спусковой крючок, изогнул запястье и выстрелил.

Солдат выгнулся дугой. В груди у него возникла зияющая дыра. Даже в горячке драки Брайсон сохранял безукоризненную меткость: пуля попала охраннику в сердце.

Вырвав оружие из обмякших пальцев, Брайсон вскочил и принялся яростно палить в сторону бегущего противника. Тот перестал стрелять в ответ, поскольку понимал, что на бегу нормально прицелиться не сумеет. Эта краткая пауза и была нужна Брайсону. Он переключил полуавтоматический пистолет на стрельбу одиночными и вогнал пулю противнику в лоб. Охранник рухнул, сминая леерное ограждение, – уже мертвый.

Брайсон прикинул, что на ближайшие несколько секунд он в безопасности. Но он слышал грохот шагов по палубе – шум приближался и становился все громче – и слышал крики, которыми эти шаги сопровождались. Так что в целом говорить о безопасности было преждевременно.

И куда же теперь?

И в этот момент взгляд Брайсона упал на дверь с надписью: «Дизельный отсек». Она вела в машинное отделение и показалась Брайсону наилучшим путем для бегства. Ник промчался через палубу, нырнул в дверь и ринулся вниз по узкой металлической лестнице, выкрашенной в зеленый цвет. Брайсон оказался в большом зале, где царил оглушительный шум. Двигатель был отключен, а вспомогательные дизели работали, обеспечивая корабль энергией. В несколько больших прыжков Брайсон перемахнул через ограждение, идущее вдоль зала и окружающее гигантские генераторы.

Даже сквозь царящий здесь грохот Ник слышал, что преследователи продолжают гнаться за ним. Через несколько мгновений Брайсон увидел несколько расплывчатых фигур, быстро спускающихся по лестнице. При здешнем тусклом освещении тошнотворного зеленого оттенка они казались лишь тенями.

Их было четверо, и они мчались по лестнице так ловко и легко, что Брайсон на миг озадачился – пока не увидел, что на двоих надеты очки ночного видения, а остальные вооружены снайперскими винтовками с инфракрасным прицелом. Это было ясно даже по силуэтам.

Брайсон вскинул трофейный пистолет, быстро прицелился в человека, бежавшего первым, и...

Внезапно в машинном отделении сделалось темно!

Кто-то выключил свет – возможно, с какого-то центрального пульта управления. Неудивительно, что его противники выбрали такую экипировку! Они надеялись, что при отсутствии освещения их хитроумное оружие обеспечит им преимущество. На таком корабле, как этот – настоящем плавучем арсенале, – явно не чувствовалось нехватки подобного снаряжения.

Но Брайсон все равно выстрелил – во тьму, в том направлении, куда он целился пару секунд назад. Он услышал крик, потом грохот. Кто-то упал. Но продолжать вести стрельбу в темноте, в то время как его противники были отлично экипированы, а сам Брайсон даже не знал, сколько патронов у него осталось, и взять их было негде, – так вот, продолжать стрельбу в подобных обстоятельствах было бы полнейшим безумием.

Именно этого они от него и добивались.

Они ожидали, что Брайсон поведет себя как загнанное в угол животное, как тонущая крыса. Бросится спасаться бегством, не разбирая дороги. Станет наугад палить во тьму. Бессмысленно, по-дурацки растрачивать патроны. А потом его поймают в перекрестье инфракрасного прицела и без проблем прикончат.

Брайсон принялся шарить руками вокруг себя, нащупывая препятствия, стараясь избегать их и при этом подыскать что-нибудь подходящее, за чем можно было бы спрятаться. Его противники носили инфракрасные монокуляры – линзы либо вставлялись в шлем, либо крепились поверх глаз. У прочих ружья были оборудованы хорошими инфракрасными прицелами. Оба устройства позволяли видеть в полной темноте, поскольку воспринимали разницу в уровне тепла, излучаемом живыми телами и неживыми предметами. Инфракрасные прицелы для стрельбы на короткое расстояние с большим успехом использовались в 1982 году на Фолклендах, и в 1991-м, во время войны в Персидском заливе. Но его противники, как заметил Брайсон, пользовались инфракрасными прицелами «Раптор». Эти прицелы были настоящим произведением искусства – легкие, сверхточные, позволяющие стрелять на большое расстояние. Их часто использовали военные снайперы, устанавливая эти прицелы на снайперские винтовки пятидесятого калибра.

Боже милостивый! При таком раскладе шансы становились неравными. Впрочем, они не были равны с самого начала.

Казалось, будто в темноте шум генераторов сделался еще громче.

И тут Брайсон краем глаза заметил в непроглядной тьме крохотную пляшущую красную точку.

Кто-то засек его и теперь целился прямо ему в лицо!

Провести триангуляцию, быстро! Определить местонахождение снайпера по направлению, откуда тянутся к нему визирные лучи. Брайсону не в первый раз приходилось стрелять в снайпера, пользующегося инфракрасным прицелом, и он умел вычислять расстояние до противника.

Но каждая секунда промедления давала его врагу, которому Брайсон представлялся зеленой тенью на темно-зеленом или черном фоне, время прицелиться получше. Кроме того, враг точно знал, где находится Брайсон, а самому Нику приходилось полагаться на удачу и слегка подрастерянный опыт. И как же ему целиться в темноте? Во что тут целиться?

Брайсон прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть, но в этой темноте глазу не за что было зацепиться. Тогда Ник вскинул пистолет и выстрелил.

Раздался чей-то крик.

Брайсон все-таки попал в кого-то, хоть и не мог сказать, насколько серьезно пострадал этот противник.

Но через пару секунд пуля, громко взвизгнув, ударила в металл слева от него. Невзирая на инфракрасные прицелы, стреляли его враги неважно. Но их, похоже, не волновало, повредят они при этом генератор или нет. Впрочем, здесь все механизмы были заключены в стальные оболочки, толстые и прочные.

А потому, собственно, противников Брайсона и не беспокоил вопрос, попадут они или промажут.

Так сколько же их? Если еще один действительно вышел из игры, это означает, что осталось двое. Но генератор, увы, работал с таким шумом, что Брайсон не мог расслышать ни приближающихся шагов, ни хриплого дыхания раненого. В результате он оказался не только слеп, но и глух.

Брайсон пустился бежать по узкому рабочему помосту вокруг генератора, вытянув одну руку перед собой, чтобы ни на что не натолкнуться, и сжимая во второй пистолет, – и тут он снова услышал выстрелы. Одна из пуль просвистела так близко от его головы, что Брайсон ощутил кожей дуновение воздуха.

Затем его вытянутая рука наткнулась на что-то твердое – на переборку. Он добрался до стены этого огромного похожего на пещеру зала. Брайсон пошарил сперва справа от себя, потом слева, но каждый раз он натыкался на стальное ограждение.

Он оказался в ловушке.

Потом Брайсон увидел во тьме пляшущую красную бусину: это один из снайперов целился в зеленый овал – именно так выглядела в инфракрасном прицеле его, Брайсона, голова.

Брайсон вскинул пистолет, изготовившись снова стрелять в никуда. Потом он выкрикнул:

– Ну давай! Если ты промажешь, то рискуешь повредить генератор. Здесь полно всякого электронного оборудования, а электронные чипы легко бьются. Разбей генератор, и ты оставишь весь корабль без энергии – посмотрим, что на это скажет Калаканис!

На долю секунды воцарилось молчание. Нику даже показалось, будто красная точка дрогнула, но он знал, что это могло быть всего лишь обманом зрения.

Затем раздался чей-то смех, и инфракрасные визирные нити снова появились в поле его зрения, и...

Глухой хлопок – такой издает оружие с глушителем. Еще три хлопка, один за другим, а потом – чей-то крик и шум тела, упавшего на стальной пол помоста.

Что?

Кто стрелял в его врагов? Кто-то подстрелил одного из них – и Брайсон знал, что это не его рук дело! Кто-то сделал несколько выстрелов из пистолета с глушителем.

Кто-то стрелял в его преследователей – и, возможно, даже уничтожил их!

– Стоять! – крикнул Брайсон в темноту, обращаясь к последнему оставшемуся стрелку. Этот крик не имел никакого смысла, и Брайсон это знал – с чего бы вдруг кому-то из его противников, экипированных приборами ночного видения, обращать внимание на его вопли? – но такой крик, неожиданный и нелогичный, мог купить ему несколько секунд отсрочки.

– Не стреляйте! – отозвался чей-то чужой голос, еле слышный из-за шума генераторов.

Женщина.

Этот голос принадлежал женщине.

Брайсон застыл как вкопанный. Ему казалось, что по лестнице спускались только мужчины – но, с другой стороны, громоздкая экипировка вроде того же бронежилета легко может замаскировать женскую фигуру.

Но что, собственно, она хотела сказать этим «не стреляйте»?

– Брось оружие! – крикнул Брайсон.

Вспышка света ослепила его, и Брайсон осознал, что в зале внезапно включилось освещение. И даже сделалось ярче, чем было до того.

Да что здесь происходит?

Его глазам потребовалось одна-две секунды, чтобы приспособиться к свету. А потом Брайсон разглядел со своего помоста, приподнятого над залом, фигуру женщины, обратившейся к нему. Женщина была одета в белую форму – форму стюардессы Калаканиса, прислуживавшей за ужином, который казался теперь далеким прошлым.

На голове у женщины был шлем. Лицо наполовину скрывали линзы инфракрасного монокуляра. Теперь Брайсон узнал в ней ту роскошную блондинку, с которой он перекинулся парой фраз перед ужином и которая торопливо прошептала ему несколько слов как раз перед началом этой заварухи. После всего произошедшего Брайсон склонен был рассматривать эти слова как искреннее предупреждение.

И вот теперь женщина стояла, чуть пригнувшись, сжимая рукоять «ругера» с навинченным на дуло длинным глушителем, и водила пистолетом из стороны в сторону. Кроме того, Брайсон осознал, что на полу машинного зала валяются четыре тела – два на палубе, рядом с генератором, одно у входа на помост, на котором сейчас стоял Брайсон, и еще одно – в каких-нибудь шести футах от Ника, пугающе близко.

И еще Брайсон увидел, что женщина не целится в него. Она прикрывала его, защищала от других! Стюардесса стояла рядом с маленьким контрольным пультом; именно там и находился выключатель, которым она воспользовалась.

– За мной! – крикнула она, перекрывая монотонный гул. – Сюда!

Да что за чертовщина тут творится?

Брайсон недоуменно воззрился на стюардессу.

– За мной! – сердито крикнула она. – Скорее!

Она определенно говорила с ближневосточным акцентом.

– Что вам нужно? – крикнул в ответ Брайсон, скорее для того, чтобы выиграть время. А вдруг это ловушка – очень умная, но тем не менее ловушка?

– А вы как думаете? – огрызнулась женщина, направляя оружие в его сторону и снова принимая стойку стрелка. Брайсон тут же прицелился в стюардессу, но ровно в то мгновение, когда он уже готов был нажать на спусковой крючок, он увидел, что дуло ее пистолета поднялось на несколько дюймов выше, и услышал еще один приглушенный хлопок.

Сразу же вслед за этим раздался треск, и с помоста, расположенного над головой у Брайсона, рухнуло чье-то тело.

Еще один снайпер, вооруженный винтовкой с инфракрасным прицелом. Мертвый.

Женщина убила его – сейчас, сию секунду.

Снайпер бесшумно подкрался к Брайсону и уже готов был его прикончить, но женщина опередила этого типа.

– Шевелитесь! – крикнула она Брайсону. – Скорее, пока сюда остальные не набежали! Если хотите жить, скорее уносите свою задницу!

– Кто вы? – крикнул в ответ ошеломленный Брайсон.

– Это сейчас неважно!

Она сдвинула очки ночного видения на верх шлема.

– Пожалуйста, сейчас не время! Ради бога, прикиньте, в какой ситуации вы оказались и сколько у вас шансов! Что вам еще остается?

Глава 7

Брайсон ошеломленно смотрел на женщину.

– Скорее! – крикнула она. В ее голосе звенело отчаяние. – Если бы я хотела вас убить, я бы уже это сделала. У меня имелись для этого все преимущества. У меня был инфракрасный прицел, а у вас – нет.

– Теперь у вас нет этого преимущества, – отозвался Брайсон. Он продолжал крепко сжимать рукоять трофейного пистолета, но опустил руку.

– Я знаю все закоулки на этом корабле. А теперь, если вы хотите остаться здесь и продолжить свои игры – на здоровье. Но мне придется убираться с корабля – другого выхода нет. Служба безопасности Калаканиса многочисленна – у него еще полно народу, и, возможно, они как раз бегут сюда.

Женщина указала свободной рукой на какой-то предмет, прикрепленный к переборке у самого потолка. Брайсон узнал в нем камеру наблюдения.

– На корабле много камер, но они не везде. Так что можете либо пойти за мной и спастись, либо оставайтесь здесь и ждите, пока вас убьют. Выбор за вами!

Стюардесса быстро развернулась, сбежала с помоста и принялась подниматься по металлической лестнице к какому-то люку. Отворив люк, женщина обернулась и кивнула в сторону отверстия, приглашая Брайсона следовать за ней.

Поколебавшись несколько мгновений, Брайсон принял приглашение. Его разум лихорадочно работал; Брайсон пытался понять мотивы этой женщины. Вопросы, одни вопросы! Кто она такая? Что она здесь делает? Чего она хочет? Почему она здесь очутилась?

Эта женщина – явно не простая стюардесса.

Так кто же она такая?

Женщина поманила Брайсона за собой. Ник прошел сквозь люк, по-прежнему не выпуская оружия.

– Кто вы?.. – начал было он.

– Тихо! – прошипела женщина. – Здесь звуки разносятся далеко.

Она затворила за ним люк и вернула на место тяжелый засов. Болезненно громкий шум генераторов поутих.

– К счастью для нас, это антипиратский корабль. Он нарочно устроен таким образом, чтобы проходы можно было запереть, перекрыть.

Брайсон поймал ее взгляд, и редкая красота женщины на миг отвлекла его внимание.

– Вы правы, – тихо, но с нажимом произнес он. – Сейчас у меня нет особого выбора, но все-таки вы мне лучше скажите, что здесь происходит.

Женщина ответила ему взглядом, одновременно и прямым, и дерзким, и прошептала:

– Сейчас не время для объяснений. Я здесь тоже под чужим именем. Изучаю пути поступления оружия к определенным группировкам, которые хотели бы отбросить Израиль назад, в каменный век.

«Моссад», – сказал себе Брайсон. Но акцент женщины явственно выдавал в ней ливанку из долины Бекаа. Что-то здесь не сходилось. Может ли оперативник Моссада быть ливанцем, а не израильтянином?

Женщина чуть склонила голову набок, словно прислушиваясь к какому-то отдаленному шуму, которого Брайсон не улавливал.

– Сюда, – отрывисто произнесла она, вспрыгивая на стальную лестницу. Брайсон последовал за ней на лестничную площадку, потом через люк, выведший их в длинный, темный, пустой коридор. Женщина застыла на мгновение, глядя то вправо, то влево. Когда глаза Брайсона приспособились к тусклому освещению, он увидел, что коридор уходит в обе стороны, насколько хватает взгляда. Похоже, он пронизывал весь корабль насквозь, от носа до кормы. Вероятно, это был какой-то мало используемый служебный проход.

– Вперед! – прошипела женщина и внезапно сорвалась с места.

Брайсон бросился следом за ней, перейдя на размашистый шаг, чтобы приспособиться к ее быстрой походке. Он невольно отметил про себя ее необычную поступь – стремительную, легкую и практически бесшумную. Брайсон постарался подражать этой походке, поняв, что женщина пытается свести до минимума вибрацию стальной поверхности: видимо, чтобы ее слышно не было, а сама она могла услышать любого преследователя.

Через минуту, когда они пробежали по темному коридору несколько сотен футов, Брайсону показалось, что он слышит позади, со стороны кормы, какой-то приглушенный шум. Брайсон обернулся и заметил вдали какое-то мельтешение теней. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, женщина нырнула вправо и ничком растянулась на палубе, вплотную к переборке, за вертикальной стальной балкой. Брайсон последовал ее примеру, замешкавшись на какую-нибудь секунду.

Раздался яростный залп. Пули принялись барабанить по переборке, со звоном падая на палубу.

Осторожно выглянув, Брайсон увидел в дальнем конце коридора характерный фонтанчик пламени, возникающий при стрельбе из автомата, и смутные, расплывчатые очертания стрелка. Затем последовала новая очередь, и убийца помчался в их сторону.

Женщина тем временем воевала с крышкой люка.

– Черт! Его закрасили наглухо! – прошептала она. Быстро взглянув на длинный темный коридор и приближающегося убийцу, она произнесла: – Сюда!

И, неожиданно выпрыгнув из-за укрытия, распрощавшись с защитой, которую обеспечивали переборка и стальная балка, женщина побежала вперед. Она поступила правильно: в противном случае они бы оказались заперты здесь, как в ловушке, и стали живыми мишенями. Брайсон выглянул из-за балки и увидел, что стрелок замедлил шаг, вскинул свой «узи» и целится в женщину.

Брайсон не колебался ни мгновения. Он прицелился в убийцу и дважды нажал на спусковой крючок. Во второй раз пистолет вместо выстрела издал лишь негромкий щелчок. Все, обойма закончилась.

Но стрелок упал. Когда он неловко завалился набок, его «узи» с грохотом ударился о палубу. Даже отсюда Брайсону было видно, что их противник мертв.

Стюардесса обернулась – лицо ее было мрачным и пугающим – и увидела, что произошло. Она смерила Брайсона взглядом, который можно было бы назвать одобрительным, но ничего не сказала. Ник припустил вперед, стараясь нагнать женщину.

На некоторое время они были в безопасности. Женщина резко свернула вправо и остановилась словно вкопанная перед еще одной секцией переборки, также отделенной вертикальными балками. Она подалась вперед, ухватилась за железную полосу, закрепленную поперек овального отверстия в переборке, размером с обычный люк, и ловко нырнула в эту дыру ногами вперед, словно ребенок, играющий в обезьяну на перекладине. И мгновенно исчезла. Брайсон повторил этот трюк, хотя и более неуклюже; при всем проворстве Ника ему не хватало знакомства с кораблем.

Они оказались в низком, напоминающем ящик отсеке, где царила почти непроглядная темнота. Свет проникал сюда лишь через скудно освещенный служебный проход. Когда глаза Брайсона привыкли к темноте, он понял, что они находятся в квадратном помещении, связанном с другим подобным помещением таким же лазом – а дальше виднелся еще один такой же отсек, и еще... Насколько понял Брайсон, это был идущий поперек судна коридор, разделенный тяжелыми стальными балками. Женщина заглянула в следующий отсек, а потом безо всякого предупреждения ухватилась за перекладину и перебросила свое тело в следующий отсек – точно так же, ногами вперед.

Брайсон последовал ее примеру, но в то мгновение, когда он поднялся на ноги, женщина прошипела:

– Тс-с! Слышите?

Теперь и Брайсон услышал отдаленный грохот тяжелых шагов по стали. Должно быть, этот звук исходил из служебного прохода, через который они сюда добрались; и еще кто-то шел уровнем выше. Похоже, там было не меньше полудюжины человек.

Женщина быстро произнесла приглушенным голосом:

– Они наверняка нашли того типа, которого вы убили. Теперь они знают, что вы вооружены и что вы, возможно, профессионал.

Она говорила по-английски с сильным акцентом, но вполне бегло. Интонации женщины показались Брайсону вопросительными, но он не видел ее лица.

– Впрочем, это и так очевидно, раз вы до сих пор живы. И еще они понимают, что вы – мы – не могли уйти далеко.

– Я даже не знаю, кто вы такая, и однако вы рискуете ради меня жизнью. Вы, конечно, ничем мне не обязаны, но я с признательностью выслушал бы хоть какое-нибудь объяснение.

– Слушайте, если мы отсюда выберемся, у нас будет время поговорить. А пока что его нет. У вас есть еще какое-нибудь оружие?

Брайсон покачал головой:

– Только эта хреновина, да и в ней патроны кончились.

– Плохо. Противник значительно превосходит нас численностью. Их тут достаточно, чтобы разбиться на группы и обыскать каждый коридор и каждый трюм. А как мы только что видели, у них в распоряжении имеется очень даже серьезное оружие.

– Уж чего-чего, а оружия на этом корабле хватает, – заметил Брайсон. – Далеко ли отсюда до контейнеров?

– Контейнеров?

– До ящиков. До груза.

Когда до женщины дошло, что имеет в виду Брайсон, она улыбнулась – эта белозубая улыбка была заметна даже в полумраке.

– Ага! Нет, недалеко. Но я не знаю, что в них.

– Ну, мы посмотрим и узнаем. Нам нужно для этого выбираться отсюда?

– Нет. В полу одного из этих прогонов прорезан проход. Но я не знаю, в каком именно, а без освещения мы рискуем попросту туда провалиться.

Брайсон выудил из кармана спичечный коробок и чиркнул спичкой. Отсек озарился тусклым желтоватым светом. Ник двинулся к проходу в следующий отсек. Движение воздуха загасило спичку, и Брайсон зажег еще одну. Женщина, двигаясь бок о бок с ним, заглянула в соседнее помещение.

– Да, здесь, – сказала она.

Брайсон загасил спичку прежде, чем та успела обжечь ему пальцы. Женщина забрала у него коробок. Брайсон отдал, понимая, что, пока дорогу разыскивает она, ей спички нужны больше.

Когда вокруг них снова воцарилась темнота, женщина ухватилась за металлическую полосу и снова нырнула в отсек ногами вперед. Оказавшись там, она выпрямилась и, держась за поручень, принялась осторожно постукивать ногой по толстой стальной палубе.

– Отлично. Осторожнее.

Брайсон скользнул в отверстие и осторожно пробрался в отсек, стараясь ступать вдоль стены. Женщина уже начала спускаться в вертикальный проход по приваренному там стальному трапу. Дожидаясь своей очереди, Брайсон услышал приближающиеся громкие шаги, сопровождаемые криками. Потом он увидел, как по тому коридору, откуда они пришли, метнулся луч сильного фонаря. Брайсон бросился ничком на пол, и вовремя – луч фонаря прошелся над ним, медленно скользя из стороны в сторону.

Брайсон застыл, прижавшись лицом к холодной стали. Он ощущал громкий вой корабельных сирен, продолжающих беспрестанно вопить, – но вой этот был отдаленным, приглушенным и почти превратился в какой-то звуковой фон, не мешающий Брайсону слышать другие, более тихие звуки.

Брайсон затаил дыхание. Луч пробежался по центру прохода, потом остановился, как будто враги заметили Ника. Сердце Брайсона колотилось так сильно, что этот стук наверняка был слышен далеко вокруг: по крайней мере, сам Брайсон готов был бы в этом поклясться. Потом луч скользнул по стене и исчез.

Громкие шаги, похоже, начали удаляться.

– Здесь пусто! – крикнул чей-то голос.

Брайсон полежал неподвижно еще минуту и лишь после этого позволил себе шевельнуться. Эта минута показалась ему вечностью. Потом он осторожно принялся ощупывать закругленные края отверстия, пока его пальцы не коснулись стали трапа.

Несколько секунд спустя он уже тоже спускался вниз.

Казалось, что этот спуск протянулся на сотни футов, хоть Брайсон и знал, что расстояние было гораздо меньшим. В конце концов трап закончился, и Брайсон со своей спутницей принялись пробираться по длинному темному горизонтальному туннелю. Здесь было сыро и пахло трюмной водой. Туннель был таким низким, что они не могли распрямиться в полный рост. Женщина двигалась как-то по-крабьи, наклонившись вперед, но довольно быстро, и Брайсон снова последовал ее примеру. Затем в туннеле обнаружилось ответвление, уходящее вправо, а в нем – еще один трап. Женщина ухватилась за металлические перекладины и принялась проворно взбираться, Брайсон – следом за ней. Но на этот раз подъем оказался коротким. Похоже, он вывел беглецов в другой проход. Женщина зажгла спичку. В ее свете стали видны крутые высокие стены из рифленого железа. Секунду спустя Брайсон понял, что на самом деле это не стены, а тыльные стороны контейнеров, стоящих вплотную друг к другу. Проход шел между двумя длинными рядами контейнеров.

Женщина остановилась, опустилась на колени, снова чиркнула спичкой и осмотрела ярлык, наклеенный на одном из контейнеров.

– «Стальной орел» 105, 107, 111... – негромко прочла она.

– Ножи. Для войсковой разведки и прочих подобных подразделений. Ищите дальше.

Женщина перешла к следующему контейнеру.

– Технологии «Омега»...

– Всякая военная электроника. О господи, у них тут буквально все, от и до! Но нам она ни к чему.

– «Марк-двенадцать IFF Крипто»...

– Криптосистемы для импульсных опознавательных систем «свой – чужой». Гляньте в следующем ящике. Скорее!

Сам Брайсон тем временем присел у противоположного ряда, пытаясь в тусклом свете спички, которую держала женщина, прочесть надпись на ярлыке.

– Кажется, здесь нам кое-что сгодится, – произнес он. – Шоковые гранаты «ХМ84», безосколочные, к смертельному исходу не приводят. Дает вспышку и оглушает. Я бы лично предпочел что-нибудь, приводящее к смертельному исходу, но дареному коню в зубы не смотрят, – пробормотал он себе под нос.

Женщина продолжала негромко читать надписи на контейнерах:

– AN/PSC-11 SCAMP.

– Многоканальный переносной передатчик, с защитой от помех. Давайте дальше.

Женщина затушила спичку и зажгла следующую.

– ANFATDS.

– Армейская полевая артиллерийская тактическая система управления зенитным огнем. Вряд ли она нам пригодится.

– AN/PRC-132 SOHFRAD.

– Специальный войсковой высокочастотный радиопередатчик. Не катит.

– «Тадиран»...

– Израильская марка электроники и видеотехники, – оборвал ее Брайсон. – С вашей родины. Ничего такого, чем мы могли бы воспользоваться.

Тут он заметил наклейку на соседнем контейнере. Гранаты «М-76» и «М-25 CS». Армия и полиция использовала такие для разгона толпы.

– Вот оно! – взволнованно произнес Брайсон, не забывая, впрочем, сдерживать голос. – Это именно то, что нам нужно! Слушайте, а вы знаете, как открыть эту штуку?

Женщина повернулась к нему:

– Все, что нам нужно, это кусачки. Все эти контейнеры тщательно опечатываются, чтобы предотвратить мелкие кражи, но на самом деле они толком не заперты.

Первый контейнер легко отворился, стоило лишь сорвать пломбы. Металлическое крепление, перекрывающее переднюю часть контейнера, быстро соскользнуло, и дверь открылась. Внутри оказались деревянные ящики с гранатами и прочим вооружением: пещера Аладдина в оружейном варианте.

Десять минут спустя они собрали груду отложенного оружия. Быстро разобравшись, как всем этим пользоваться и какие меры принимать, чтобы ничего не сработало случайно, Брайсон и его спутница начали распихивать некрупные предметы – гранаты, запасные обоймы и тому подобное – по карманам своих кевларовых бронежилетов, позаимствованных здесь же. Предметы покрупнее они размещали на теле при помощи импровизированных заменителей кобуры, рюкзачков и веревочных петель. Самые крупные они собирались просто нести в руках. Кроме того, они надели кевларовые шлемы с пластинами, защищающими лицо.

Вдруг прямо у них над головами что-то оглушительно загрохотало. Потом еще раз. Металл заскрежетал о металл. Брайсон скользнул в узкую щель между двумя контейнерами и жестом приказал женщине спрятаться. На потолке появилась яркая светящаяся полоса – кто-то поднимал крышку люка, ведущего в этот отсек грузового трюма. Источником света служили мощные фонари, а держали эти фонари трое-четверо людей Калаканиса. За их спинами и по сторонам от них толпились другие, множество других людей – и даже глядя на них снизу, наискосок, Брайсон видел, что все они отлично вооружены.

Нет! Он ждал стычки, но не здесь, не так скоро! Здесь у него не было никакой возможности продумать стратегию и согласовать свои действия с безымянной загадочной блондинкой, которая почему-то вдруг принялась ему помогать.

Брайсон на ощупь отыскал рукоять автомата Калашникова, «АК-47», болгарского производства, и медленно поднял ствол, наскоро припоминая особенности этого оружия. Но если он сейчас откроет стрельбу, он тем самым распишется в своем местопребывании. А пока что люди Калаканиса не могли быть уверены, что Брайсон и женщина находятся именно здесь.

Потом Брайсон краем глаза заметил поблескивание груды оружия, которое так и осталось валяться на полу, посреди прохода. Оно, несомненно, должно было сообщить врагам, что их предположения подтвердились, что они правильно определили источник доносящихся снизу звуков, что их добыча здесь или только что была здесь.

Но почему они не стреляют?

Когда противник превосходит вас численностью, делайте ставку на неожиданность, на натиск. Инстинкты требовали от Брайсона, чтобы он первым открыл огонь, вне зависимости от того, заметили их или нет, дабы уничтожить как можно больше врагов.

Брайсон поднял автомат, прищурился, чтобы рассмотреть хоть что-то в тусклом, неверном свете, поставил оружие на стрельбу одиночными патронами и нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел, и сразу вслед за ним – крик боли. Один из солдат Калаканиса перевалился через ограждение. Брайсон не потерял своей меткости: противник, получивший пулю в лоб, был мертв.

Брайсон нырнул в нишу между контейнерами – он знал, что сейчас последует ответный залп из разнообразного оружия.

Но ничего такого не произошло!

Сверху донесся чей-то окрик, какая-то лающая команда. Солдаты отступили, держа оружие на изготовку, но никто из них не начал стрелять!

Что за чертовщина?

Удивленный Брайсон снова поднял оружие и, тщательно целясь, сделал еще два одиночных выстрела. Один из противников рухнул мертвым. Второй вскрикнул от боли, зашатался и осел.

Внезапно Брайсон понял, в чем дело: им приказали не стрелять!

Они не могли вести обстрел в такой близости от контейнеров! Эти ящики из рифленого железа были заполнены легко воспламеняющимися, мощными взрывчатыми веществами – не все, конечно, но здесь таких было достаточно, чтобы это становилось опасным. Одна шальная пуля, пробившая стальной бок контейнера, могла вызвать детонацию ящика бомб или пластиковой взрывчатки С-4, или еще бог весть чего, и спровоцировать мощный пожар, способный охватить весь корабль.

До тех пор, пока Брайсон искал укрытия между контейнерами, его противники не могли стрелять. Но стоит только ему или женщине появиться из укрытия и отойти на безопасное расстояние от груза, какой-нибудь снайпер тут же попытается их прикончить. Это означает, что Брайсону ничего не угрожает, пока он остается здесь. Но отсюда нет выхода, нет пути к бегству, и врагам наверняка это известно. Они могут позволить себе подождать, пока Брайсон допустит какую-нибудь ошибку.

Ник сообразил, что по-прежнему держит в руках автомат, и отпустил оружие. Автомат повис на импровизированной перевязи. Со своего места Брайсон видел, что блондинка скорчилась между двумя контейнерами, футах в двадцати от Ника, и наблюдала за ним, стараясь понять, что он намеревается делать дальше. Брайсон указал большим пальцем сперва направо, потом налево, изображая безмолвный вопрос: где выход?

Ответ последовал немедленно, тоже на языке жестов. Похоже, единственный способ выбраться отсюда заключался в том, чтобы выскочить из-под прикрытия контейнеров и прорываться в том направлении, откуда они пришли. Проклятье! У них не остается другого выхода! Придется серьезно рискнуть. Брайсон ткнул пальцем в себя, давая понять, что он пойдет первым. Потом он вскинул свое другое тактическое оружие, на которое особо полагался, – «узи» южноафриканского производства. Одновременно с этим Брайсон начал выбираться из щели-укрытия, прижимаясь спиной к одному из контейнеров и целясь в охранников, стоящих наверху. А потом, оказавшись в проходе, он двинулся к единственному выходу – настолько быстро, насколько это позволял навьюченный на него груз оружия.

Женщина тоже медленно выбралась из своего укрытия, и теперь они вдвоем пробирались вдоль наклонного спуска, двигаясь впритирку к контейнерам. Мощные фонари преследователей держали их в перекрестье лучей, слепя беглецов и освещая каждое их движение. Краем глаза Брайсон заметил, что несколько стрелков перемещаются, целясь в них под углом, – чтобы стрелять, не рискуя попасть в контейнер. Но для этого требовалась чрезвычайная меткость.

А Брайсон не намеревался давать им возможность прицелиться как следует.

Продолжая держать стрелков под прицелом, он почти добрался до безопасной зоны – и тут сзади послышался громкий стук. Брайсон стремительно обернулся и увидел, что несколько человек выбираются из того самого люка, который должен был послужить путем отступления для него и его спутницы! Эти люди находились куда ближе, и целиться им было куда проще, а потому они вряд ли станут долго колебаться, прежде чем открыть стрельбу. Он и незнакомка окружены! Единственный путь к бегству отрезан!

Внезапно простучала автоматная очередь. Это стреляла женщина, успевшая снова нырнуть в щель между контейнерами. Послышались вопли, крики, и несколько человек попадали на палубу, то ли раненые, то ли убитые. Воспользовавшись возникшим замешательством, Брайсон выхватил из кармана бронежилета осколочную гранату, выдернул чеку и швырнул гранату в людей Калаканиса, столпившихся наверху. Поднялся целый хор воплей. Все бросились врассыпную, и в этот миг граната взорвалась, расшвыряв во все стороны град шрапнели и сбив кое-кого с ног. Осколок со звоном ударился о лицевую пластину шлема Брайсона.

Женщина дала еще одну очередь по группе противников которые как раз выбрались из люка и бросились в сторону беглецов, разворачиваясь веером и вскидывая на ходу пистолеты. Брайсон выхватил еще одну гранату и швырнул ее вперед; граната взорвалась даже быстрее первой но с таким же разрушительным результатом. Потом он полоснул из «узи» по подбегающим солдатам. Несколько человек упали. Двое, облаченные в бронежилеты, продолжали продвигаться вперед. Брайсон дал еще одну очередь. Невзирая на кевларовые жилеты, силы удара хватило, чтобы сбить одного из них с ног. Следующей очередью Брайсон попал последнему противнику в незащищенную часть горла. Тот умер мгновенно.

– Скорее! – крикнула женщина. Брайсон увидел, что она, пятясь, пробирается в глубь узкого прохода между контейнерами, все дальше во тьму. Кажется, ей пришел в голову какой-то другой маршрут. Брайсону оставалось лишь положиться на свою спутницу и поверить, что она знает, что делает и куда направляется. Дав еще одну яростную очередь для прикрытия, Брайсон выскочил из своего безопасного угла на открытое место и бросился бежать, поливая огнем все вокруг. Это казалось безумием, но это сработало. Он нырнул в проход как раз вовремя, чтобы увидеть, что женщина исчезает в лазе между контейнерами, волоча за собой какой-то длинный тяжелый предмет.

Брайсон узнал эту штуковину. Задержавшись на миг, он сорвал кольцо еще с одной гранаты и швырнул ее в людей Калаканиса – во всяком случае, в тех, кто еще продолжал стоять.

Что за дурь! Женщина волокла это здоровенное оружие, значительно замедлявшее их бегство!

– Вперед! – прошептал он своей спутнице. – Я ее потащу.

– Спасибо.

Брайсон перехватил оружие, забросил его за спину и затянул ремень на груди. Женщина тем временем принялась спускаться по ограждению, ведущему к следующему, нижнему ряду контейнеров. Брайсон спустился следом, потом подобрался поближе к блондинке. Та протискивалась по очередному ряду. Со всех сторон слышались шаги – впрочем, по большей части они доносились сверху и сзади, и Брайсон решил, что их преследователи разбились на маленькие группы. Куда она держит путь? Зачем она так настаивает, чтобы они волокли с собой эту чертову железяку?

Женщина двигалась по какому-то странному, зигзагообразному маршруту – сперва они шли между контейнерами, потом снова принялись спускаться на ярус ниже. Под палубой, под грузовыми люками было восемь, если не больше, таких уровней с контейнерами, – а сколько рядов, и вовсе неведомо! Форменный лабиринт! Брайсон давно уже утратил ориентацию. Он понятия не имел, куда идет его спутница, но она двигалась быстро и явно целенаправленно, потому он продолжал следовать за ней, хотя тяжелое оружие и ограничивало его подвижность.

В конце концов они выбрались к другой вертикальной шахте, в стену которой был вделан стальной трап. Женщина припустила по нему почти бегом. Брайсон почувствовал, что начинает задыхаться. Дополнительные тридцать-сорок фунтов груза не шли ему на пользу. А вот стюардесса, насколько он мог заметить, находилась в превосходной физической форме. Шахта поднялась примерно футов на пятьдесят и вывела их в темный горизонтальный туннель, достаточно высокий, чтобы в нем можно было стоять выпрямившись. Как только Брайсон выбрался из шахты, женщина захлопнула за ним люк и заперла на засов.

– Это длинный туннель, – сказала она. – Но если мы сумеем добраться до его конца, на вторую палубу, можно считать, что мы вырвались.

Она сорвалась с места и побежала вперед – быстрым, размашистым шагом. Брайсон старался не отставать.

Внезапно раздался громкий щелчок, эхом разнесшийся по коридору, и они оказались в полной темноте.

Брайсон, повинуясь привычке, выработанной за годы работы оперативником, мгновенно залег и услышал, что женщина сделала то же самое.

Тут же последовала автоматная очередь, и по переборке в каких-нибудь дюймах над их головами застучали пули. Прицел был слишком хорош, чтобы оказаться случайным – их противники явно пустили в ход приборы ночного видения. Грянула новая очередь, и Брайсон получил удар в грудь.

Пуля ударила в кевларовый жилет; ощущение было таким, словно кто-то от души врезал Нику кулаком. У Брайсона не было инфракрасного прицела – в их «пещере Аладдина» подобного снаряжения не нашлось. Но у ливанки он имелся.

Или нет?

– У меня его нет! – хрипло прошептала женщина, словно прочитав мысли Брайсона. – Я его где-то обронила!

Теперь они слышали шаги. Кто-то приближался к ним во тьме – не бегом, но быстрым, уверенным шагом. Это была уверенность человека, видящего в темноте и различающего свою цель так же ясно, как при полной луне. Но все-таки он хотел подойти поближе, чтобы было видно еще лучше.

– Не вставай! – прошипел Брайсон, вскидывая «узи», и дал очередь в сторону преследователя. Но из этого ничего не вышло; Брайсон чувствовал, что убийца продолжает размеренно приближаться.

Потроша контейнеры, Брайсон натолкал в левый карман бронежилета разные гранаты и теперь принялся вспоминать их характеристики. Гранаты «М651 CS», со слезоточивым газом. Нет, это было бы ошибкой. В таком ограниченном пространстве они и сами пострадают, ведь средств защиты у них нет. Дымовая граната «М90», создающая густую дымовую завесу. От нее особого толку не будет – дым не помеха инфракрасному прицелу.

Но где-то там – Брайсон точно это помнил – должна быть еще одна разновидность ручных гранат, которая могла сгодиться в этой ситуации.

Тогда Брайсону некогда было объяснять женщине, что он собирается делать. Он просто прихватил кое-что из запасов Калаканиса. Но как же быть теперь? Ему нужно сказать ей кое-что, но так, чтобы убийца, или убийцы, его не поняли.

И побыстрее!

Брайсон отыскал гранату, опознав ее среди прочих по необычной обтекаемой форме. Ник проворно выдернул чеку, выждал требуемые несколько секунд и бросил гранату так, чтобы она упала в нескольких футах от предполагаемого нынешнего местонахождения человека Калаканиса.

Вспышка оказалась короткой, но ослепительно яркой, фосфоресцирующе-белой, и силуэт убийцы вырисовался четко, словно в свете фотовспышки. Брайсон видел, как противник, держа автомат навскидку, изумленно вскинул голову. Но свет исчез так же быстро, как появился, и Брайсон почувствовал, что воздух наполнился обжигающе горячим дымом. Убийца оказался захвачен врасплох, и Брайсон воспользовался этим моментом, чтобы подхватить переносную пусковую установку для ракеты, а затем ринулся вперед, крикнув женщине по-арабски:

– Беги! Быстро вперед! Он нас сейчас не видит!

И действительно, американская дымовая граната «М76», будучи взорванной, создавала густую дымовую завесу, пронизанную горячими медными хлопьями. Они плавали в воздухе и очень медленно оседали на землю. Это была высокотехнологичная завеса, специально предназначенная для того, чтобы мешать системам слежения улавливать инфракрасное излучение. Частицы горячего металла сбили инфракрасный прицел убийцы с толку; прибор больше не мог распознать человеческое тело на более холодном фоне. В воздухе висел горячий металлический туман, и убийца видел перед собой лишь плотное пятнистое облако.

Брайсон бросился вперед. Женщина мчалась почти след в след за ним. Несколько секунд спустя, когда их враг опомнился и открыл лихорадочную, беспорядочную стрельбу, Брайсон со своей спутницей уже миновали его и удалились на значительное расстояние. Пули лишь без толку барабанили по стальным переборкам.

Брайсон почувствовал прикосновение чужой руки: блондинка провела его через какой-то люк и втащила на трап. В конце концов Брайсон сориентировался и начал подниматься по ступенькам через непроглядную тьму. Сзади донесся грохот еще одной автоматной очереди – солдат палил вслепую. Потом стрельба внезапно оборвалась. "У него закончились патроны, – подумал Брайсон. – Ему нужно перезарядить автомат.

Но он не успеет".

Женщина отворила люк, и внезапно Брайсон обрел способность видеть. В тот же самый миг он почувствовал, как благословенный прохладный ночной воздух наполняет его легкие, и увидел, что они находятся снаружи, под открытым небом, на небольшом участке палубы, по правому борту. Женщина закрыла люк, через который они выбрались, и задвинула засов. Небо было темным и беззвездным, затянутым тучами, но после тьмы туннелей оно казалось почти ярким.

Они находились на палубе 02, на уровень выше главной палубы. Брайсон отметил про себя, что вой сирен умолк, сигнализация выключилась. Проворно пробираясь среди больших бухт стальных канатов, покрытых смазкой, которые свернулись на палубе, словно клубки змей, женщина сделала несколько шагов в направлении к фальшборту.

Опустившись на колени, она отвязала фал от крепежного крюка, освобождая стрелу шлюпбалки, и та закачалась над бортом. В шлюпбалке покоилась спасательная шлюпка двадцати семи футов длиной, патрульный катер «Магна марине», один из самых быстроходных в своем классе.

Беглецы забрались в катер; тот неприятно покачивался на талях. Женщина дернула за линь, снимая катер с фиксатора, и внезапно они камнем рухнули вниз. Освободившись от талей, катер с громким плеском приводнился.

Женщина включила мотор, и тот заработал с утробным урчанием, а затем катер рванулся вперед и почти полетел над поверхностью воды. Женщина встала к рулю, а Брайсон тем временем возился с длинной стальной трубой, здоровенной ракетой, которую он проволок через весь корабль. Они неслись вперед на скорости шестьдесят миль в час, выжимая из катера все, на что тот был способен. Огромный корабль Калаканиса маячил невдалеке, здоровенный, как небоскреб, высокий, темный и зловещий.

Громкий шум, поднятый катером, явно привлек внимание людей Калаканиса – во всяком случае, черное небо внезапно озарилось ослепительно яркими лучами света. Загрохотали выстрелы. Люди из службы безопасности толпились вдоль фальшборта, забираясь на ограждение и прочие возвышения. Их автоматы и снайперские винтовки выплевывали сгустки пламени. Но без толку – Брайсон и его спутница уже были вне пределов досягаемости огня.

Они спаслись, и им больше ничего не угрожало!

Но тут Брайсон заметил несколько реактивных пусковых установок, поднятых на палубу; их дула смотрели в сторону беглецов.

«Они собираются взорвать нас».

Брайсон услышал визг еще одного мотора, перешедший в мощный рев. Прямо по курсу, вынырнув из-за кормы «Испанской армады», шел патрульный катер «Бостон вейлер», двадцатисемифутовое судно класса «Виджилент», с установленными на нем пулеметами. Это судно не принадлежало испанской береговой охране; оно явно было частным.

И оно неслось к беглецам, приближаясь с каждым мигом, а его пулеметы тем временем стреляли, не переставая.

Женщина сперва услышала, потом увидела погоню – и она не нуждалась в подсказках. Она довернула дроссель, включив максимальную скорость. Их катер явно был выбран Калаканисом за быстроходность – но то же самое можно было сказать и о патрульном катере, который их нагонял.

Беглецы стремительно неслись в сторону берега, но у них не было ни малейшей уверенности в том, что им удастся выиграть эту гонку. Преследующий их патрульный катер уже почти вошел в пределы дальности эффективной стрельбы, и его пулеметы непрерывно плевались огнем. Еще немного – и враги нагонят их. Град пуль вспенивал поверхность моря.

А мощные пусковые установки на палубе «Испанской армады» тем временем явно готовились открыть огонь; беглецы еще не вышли из дальности стрельбы подобных установок.

– Стреляй! – крикнула женщина. – Стреляй, пока нас не подстрелили!

Но Брайсон уже и сам вскинул «стингер» на плечо: рукоять упора в правой руке, пусковая труба в левой, брезентовый ремень поперек груди. Прищурившись, Ник взглянул в прицел. Отлично разработанная электроника «стингера» работала с безукоризненной точностью, используя оптический инфракрасный пеленгатор. Они уже довольно значительно вышли за рекомендуемую минимальную дистанцию в двести метров.

Брайсон проверил прицел, отключил опознавательную функцию «друг/враг» и активировал автоматику ракеты.

Звуковой сигнал сообщил, что ракета наведена на цель.

Брайсон выстрелил.

Раздался мощный взрыв, и отдача отшвырнула Брайсона назад. Двигатель на двойной тяге заработал и понес ракету к цели. Пусковая труба плюхнулась в воду.

Ракета, ориентирующаяся на тепловое излучение, взмыла в воздух и помчалась по пологой дуге к патрульному катеру, оставляя за собой длинный дымный хвост, похожий на небрежные, наспех нарисованные каракули.

Секундой позже патрульный катер превратился в огненный шар и выплюнул облако зеленовато-серого дыма. Океан забурлил, и огромные волны нагнали беглецов, продолжающих мчаться вперед.

Воздух пронзил громкий протяжный гудок аварийной сирены «Испанской армады»; за ним последовала серия коротких гудков и еще один длинный.

Женщина развернулась и зачарованно, с ужасом уставилась назад. Лица Брайсона коснулась волна сильного жара. Ник поднял вторую ракету – единственную оставшуюся, ту, которая была в одной связке с первой, – и запихнул ее в пусковое устройство. Затем он развернул пусковое устройство влево и навел инфракрасный прицел на надпалубные сооружения «Испанской армады». Ракета начала попискивать, давая понять, что цель зафиксирована.

Задержав дыхание и пытаясь унять бешено бьющееся сердце, Брайсон выстрелил.

Ракета рванулась к огромному контейнеровозу; на ходу она отклонялась, корректируя свой путь, но неуклонно стремилась к самому сердцу судна.

Мгновение спустя раздался взрыв: похоже, он произошел где-то в недрах корабля и вырвался наружу. Обломки корабля взмыли в небо вместе с черным дымом и языками пламени, а потом, подчинясь некой своеобразной последовательности, прозвучал еще один взрыв, даже более громкий, чем первый.

А потом еще один. И еще.

Контейнеры перегревались один за другим, и их легковоспламеняющееся содержимое детонировало.

Небо было заполнено пламенем – огромным, клубящимся огненным шаром, – дымом и взлетающими в воздух обломками. От грохота у беглецов заболели уши. По воде потянулись черные нефтяные полосы, и по ним мгновенно побежали языки пламени. Вокруг был лишь дым, огонь и бушующие волны.

Огромное судно Калаканиса, превратившееся ныне в полуразрушенный остов, накренилось набок – вся эта сцена была по большей части скрыта едким черным дымом – и начало погружаться в океанскую пучину.

«Испанская армада» прекратила свое существование.

Часть II

Глава 8

Они пристали к узкой каменистой косе, где яростные волны непрестанно разбивались об отвесные скалы. Это был Коста-да-Морте, Берег Смерти – он получил свое название из-за несметного количества судов, потерпевших крушение у этого опасного, негостеприимного побережья.

Не произнося ни слова, они вытащили катер на песок – настолько далеко, насколько им это удалось, – припрятав его в потаенной бухточке, подальше от прожекторов береговой охраны и алчных взоров контрабандистов; по крайней мере, здесь катер не смыло бы первой же большой волной. Брайсон снял с себя заметное оружие – «АК-47» и «узи» – и спрятал автоматы неподалеку от катера, засыпав их песком, обломками камня, галькой, привалил сверху некрупными валунами. Теперь автоматы нельзя было заметить, даже подойдя вплотную к этому месту. Вовсе не стоило бродить в здешних краях, напоминая видом двух солдат удачи. А кроме того, в карманах их бронежилетов было припрятано достаточное количество прочего, не такого габаритного оружия.

Двое беглецов принялись с трудом пробираться между скал. Арсенал, распиханный по карманам и закрепленный на плечах или спине, изрядно затруднял их продвижение. Одежда – и белый форменный наряд женщины, и итальянский костюм Брайсона – конечно же, промокла, и беглецы дрожали от холода.

Брайсон отчасти представлял себе местность, к которой они причалили, поскольку изучал предоставленные ЦРУ подробные карты галисийского побережья Испании – участка суши, ближайшего к той точке, где, согласно данным спутниковой съемки, бросила якорь «Испанская армада». Ник полагал, что они высадились на берег неподалеку от селения Финистерре, или Фистерра, как называли его сами галисийцы. Финистерре – «конец земли». Самая западная точка Испании. Некогда эти края были западной границей известного испанцам мира – и местом, где бессчетное количество контрабандистов нашли свой ужасный, но милосердно быстрый конец на обросших ракушками скалах.

Первой молчание нарушила женщина. Дрожа всем телом, она присела на камень, запустила пальцы в волосы и сорвала белокурый парик. Под париком обнаружились коротко подстриженные каштановые волосы. Затем женщина вынула запечатанную пластиковую сумочку и достала оттуда маленькую белую пластмассовую коробочку, футляр для контактных линз. Прикоснувшись к глазам, женщина быстрым движением извлекла цветные контактные линзы и спрятала их в футляр. Теперь ее изумительные зеленые глаза сделались темно-карими. Брайсон зачарованно наблюдал за этим превращением, но помалкивал. Потом женщина достала из пластиковой сумочки компас, карту, покрытую водонепроницаемой пленкой, и крохотный фонарик-"карандаш".

– Здесь нам оставаться нельзя, это ясно. Береговая охрана прочешет каждый дюйм побережья. О господи, что за кошмар!

Женщина включила фонарик и, заслоняя светящееся пятнышко ладонью, принялась изучать карту.

– Интересно, почему мне кажется, что вам уже приходилось участвовать в подобных кошмарах? – спросил Брайсон.

Женщина оторвалась от карты и смерила его пронзительным взглядом.

– Я действительно должна вам что-то объяснять?

– Вы ничего мне не должны. Но вы рискнули жизнью, чтобы спасти меня, и мне хотелось бы понять, что к чему. А кроме того, брюнеткой вы мне нравитесь больше. Вы некоторое время назад упомянули, что изучали тут «пути поступления оружия», предположительно – в интересах Израиля. Моссад?

– В известном смысле, – загадочно отозвалась женщина. – А вы – из ЦРУ?

– В известном смысле.

Брайсон всегда придерживался того принципа, что знать нужно только самое необходимое, и не испытывал никакой потребности откровенничать.

– Ваша цель? Ваша сфера интересов? – не унималась женщина.

Брайсон на миг заколебался, прежде чем ответить.

– Давайте скажем, что я выступаю против некой организации, куда более серьезной, чем вы можете себе представить. Но разрешите и мне задать вам несколько вопросов. Почему? Почему вы это сделали? Пустили насмарку все усилия, которые затрачивали, чтобы занять это место, и даже рискнули жизнью?

– Можете мне поверить, я это сделала не по собственному желанию.

– А по чьему?

– По стечению обстоятельств. Попросту говоря, так получилось. Я совершила глупейшую ошибку, когда предупреждала вас, – попала в зону видимости камеры наблюдения. Они у Калаканиса были понатыканы повсюду.

– А откуда вы об этом узнали?

– Да просто, когда началась эта свистопляска, меня оторвали от исполнения непосредственных обязанностей и сказали, что меня хочет видеть мистер Богосян. Богосян – это главный головорез Калаканиса. То есть был главным головорезом. Когда он хотел кого-то видеть... ну, я знала, что это означает. Они проверили видеозапись. Вот с этого мгновения я поняла, что надо бежать.

– Но все равно остается открытым вопрос – почему вы меня предупредили?

Женщина покачала головой:

– Я не видела никаких причин позволять им расправиться с еще одной жертвой. Особенно если учесть, что конечная моя цель – помешать террористам и фанатикам проливать кровь невинных людей. И я не думала, что этим самым поставлю под удар собственную деятельность. Очевидно, я просчиталась.

И с этими словами женщина вернулась к изучению карты, по-прежнему пряча фонарик в горсти.

Тронутый прямотой женщины, Брайсон мягко произнес:

– Как вас зовут?

Женщина снова подняла голову и едва заметно улыбнулась.

– Я – Лейла. А вы – не Кольридж.

– Джонас Баррет, – назвался Брайсон. Вопрос о том что же он здесь делал, Ник предпочел оставить без ответа. «Пусть себе прощупывает почву, – подумал он. – Обменяемся информацией потом, когда выпадет подходящий момент. Если выпадет». Ложь, элементы легенды, вымышленные имена снова стали слетать с его уст с прежней легкостью. «Так кто же я на самом деле?» – спросил сам себя Брайсон. Мелодраматический вопрос юноши, загадочным образом перенесенный в сознание обезумевшего бывшего оперативника, который неожиданно обнаружил, что потерпел жестокое поражение. В воздухе висел гул прибоя. С маяка, возвышающегося над морем, время от времени разносился печальный звук туманного горна. Брайсон знал, что это знаменитый маяк в Кабо-Финистерре.

– Это еще вопрос, действительно ли вы просчитались, – с признательностью произнес он.

Лейла одарила его мимолетной печальной улыбкой и выключила фонарик.

– Мне нужно нанять вертолет или частный самолет, что-нибудь такое, на чем мы могли бы отсюда убраться, и побыстрее.

– Ближайшее место, где можно отыскать что-либо подобное, – это Сантьяго-де-Компостелла. Примерно в шестидесяти километрах к юго-востоку отсюда. Это главная в здешних краях приманка туристов – город паломников, святой город. Думаю, рядом с ним должен находиться аэропорт – там даже могут быть прямые международные рейсы. Возможно, там нам удастся нанять вертолет или самолет. Во всяком случае, попытаться стоит.

Женщина холодно взглянула на него:

– Вы знаете эти места.

– Не особо. Просто изучал карту.

Внезапно по берегу скользнул луч мощного прожектора, он прошел всего в нескольких ярдах от беглецов, и сработавшие инстинкты агентов-оперативников швырнули их на землю. Брайсон бросился за большой валун и застыл. Женщина, называющая себя Лейлой, распласталась за каменным выступом. Ник лежал, вжавшись лицом в холодный влажный песок. Женщина находилась всего в нескольких футах от него, и Брайсон слышал ее ровное дыхание. За всю свою карьеру Брайсону редко приходилось работать с женщинами-оперативниками, но он был уверен, хоть и редко высказывал свое мнение вслух, что из тех немногочисленных женщин, которым удавалось преодолеть препятствия, воздвигнутые наставниками – в большинстве своем мужчинами, – получались исключительно хорошие агенты. Вот и об этой загадочной Лейле он не знал практически ничего, кроме того, что она была отличным агентом-оперативником – опытным, сохраняющим спокойствие в любой ситуации.

Брайсон видел, как луч прожектора обшаривает берег. Он на мгновение задержался у того самого места, где они спрятали катер в небольшой бухточке и соорудили из собранных камней дополнительное укрытие. Возможно, в результате их стараний мешанина камней, водорослей и всяческих обломков, плавающих на волнах и выброшенных на берег, начала выглядеть как-то неестественно, и наметанный глаз способен был это заметить. Пользуясь тем, что валун обеспечил его укрытием, Брайсон огляделся по сторонам. Поисковое судно двигалось параллельно линии берега; лучи двух мощных прожекторов шарили по обрывистым скалам. Несомненно, у тех, кто занимался поисками, имелись в распоряжении мощные бинокли. Приборы ночного видения на таком расстоянии были бесполезны, но Брайсон не желал рисковать и попадаться так по-дурацки, просто из-за того, что кто-то не вовремя повернет прожектор. Зачастую выключение прожекторов служило лишь прелюдией к настоящему поиску: именно после того, как свет гаснет, разнообразные существа выползают из своих укрытий. Потому Брайсон не шевелился еще пять минут после того, как берег снова погрузился во тьму. Лейла поступила точно так же, причем без какой бы то ни было подсказки со стороны Брайсона, и это произвело на Ника глубокое впечатление.

В конце концов беглецы выбрались из укрытий и, вздрагивая от судорог, сводящих мышцы, принялись взбираться по каменистому склону, густо поросшему чахлыми соснами. Наконец они добрались до гребня холма. Там обнаружилась узкая грунтовая дорога, посыпанная гравием. Вдоль дороги тянулись высокие массивные гранитные стены, ограждающие крохотные земельные участки. Над участками возвышались старинные каменные дома, замшелые от времени. При каждом имелся амбар, выстроенный на высоких столбах, конические решетки для сена, подпорки, густо поросшие виноградными лозами, скрюченные фруктовые деревья, усыпанные плодами, – везде одно и то же. Брайсон вдруг как-то особенно отчетливо осознал, что здешние обитатели жили и работали на этой земле точно так же, как до них жили бессчетные поколения их предков. Здесь не любили незваных гостей. К человеку, спасающемуся бегством, здесь отнесутся с подозрением. Любого чужака здесь заметят и доложат куда надо.

Вдруг за спиной у беглецов, в какой-нибудь сотне футов от них, послышался хруст шагов по гравию. Брайсон резко развернулся, выхватив пистолет, но темнота и туман не позволяли ему что-либо разглядеть. Видимость была сильно ограничена, а дорога к тому же петляла, так что рассмотреть приближающегося человека не было никакой возможности. Брайсон заметил, что Лейла тоже сжимает в руках оружие, пистолет с навинченным на ствол глушителем. Стойка женщины была безукоризненной, почти стилизованной. Беглецы застыли, прислушиваясь.

Снизу, со стороны наносной полосы песка, донесся оклик. Неизвестных было как минимум двое, а может, и больше. Но откуда они взялись? И каковы их намерения?

И снова неподалеку послышался шум: ворчливый голос что-то произнес на непонятном Брайсону языке, и по гравию опять зашуршали шаги. Впрочем, до Ника быстро дошло, что это за язык. Гальего, древнее наречие Галисии, сочетающее в себе элементы португальского и кастильского языков. Брайсон понимал из него лишь отдельные фразы.

– Vena! Axina que carallo fas ai? Que e о que che leva tanto tempo? Movete!

Быстро переглянувшись, беглецы безмолвно двинулись вдоль каменной стены к источнику шума. Приглушенные голоса, глухой стук, лязганье металла. Обогнув угол, Брайсон увидел две расплывчатые фигуры: какие-то люди грузили ящики на дряхлый грузовик с откидными бортами. Один устроился в кузове, а второй снизу подавал ему ящики. Брайсон взглянул на часы: начало четвертого. Что, собственно, эти люди делают в такую рань? Должно быть, это рыбаки. Крестяне-рыбаки, собирающие на мелководье местных моллюсков, их еще называют «морской уточкой», или, возможно, разводящие мидий на мехильонерас – плотах, установленных неподалеку от берега.

Впрочем, эти люди, кто бы они ни были, с головой ушли в свое занятие и непосредственной опасности не представляли. Брайсон спрятал оружие и жестом велел Лейле сделать то же самое. В подобной ситуации пистолеты могли только помешать; в открытой конфронтации пока что не было нужды.

Присмотревшись поближе, Брайсон увидел, что один из неизвестных – мужчина средних лет, а второй – паренек, едва вышедший из подросткового возраста. Оба они были крепко сбиты и казались привычными к крестьянскому труду. Похоже, это были отец и сын. Подросток находился в кузове грузовика, а мужчина подавал ящики.

Старший прикрикнул на младшего:

– Vena, movete, non podemos perde-lo tempo!

После бесчисленных операций, проведенных в Лиссабоне, и нескольких визитов в Сан-Паулу, Брайсон усвоил португальский в достаточной степени, чтобы понять, о чем идет речь. «Шевелись, шевелись, – сказал старший. – Нам некогда возиться. Расписание поджимает».

Брайсон быстро взглянул на Лейлу и крикнул по-португальски:

– Рог favor, non poderian axudar? Metimo-lo coche na cuneta, e a mina muller e mais eu temos que chegar a Vigo canto antes. (Извините, вы нам не поможете? Наша машина слетела в кювет, а нам с женой нужно побыстрее попасть в Виго.)

Крестьяне с подозрением воззрились на пришельцев. Теперь Брайсон увидел, что они грузят – и это вовсе не были ящики с моллюсками или мидиями. Это были запечатанные картонные коробки с сигаретами, по большей части английскими и американскими. Нет, эти люди были не рыбаками, а контрабандистами, и возили они контрабандный табак, который как раз недавно подорожал.

Старший мужчина поставил коробку на гравий.

– Иностранцы? Откуда вы взялись?

– Мы ехали из Бильбоа. Были там на празднике, смотрели достопримечательности. А потом эта чертова арендованная машина превратилась в груду металлолома. Трансмиссия полетела ко всем чертям, и мы съехали в канаву. Если вы сможете нас подбросить, мы вас хорошо отблагодарим за потраченное время.

– Думаю, мы сможем вам помочь, – сказал старший и подал знак юноше. Тот спрыгнул на землю и зашагал к чужакам, явственно направляясь к Лейле. – А, Хорхе?

Внезапно юноша выхватил пистолет, древний «астра кадикс» тридцать восьмого калибра, и прицелился в Лейлу. Подойдя еще на несколько шагов, он крикнул:

– Vaciade os petos! Agora mesmo! (Выворачивайте карманы! Быстро доставайте все, что там, и без фокусов! Пошевеливайтесь!)

Теперь у старшего мужчины в руках тоже появился револьвер, и его дуло смотрело на Брайсона.

– И ты тоже, дружище. Вытаскивай свой бумажник и кинь его мне, – прорычал он. – И эти замечательные часы тоже. Быстро! Или твоя очаровательная женушка получит пулю, а потом и ты.

Юноша метнулся вперед, схватил Лейлу за левое плечо, рывком развернул женщину и приставил пистолет к ее виску. До него, похоже, не дошло, что лицо Лейлы ни капли не изменилось, что женщина не вскрикнула и даже не шелохнулась. А ведь если бы он заметил, с каким спокойствием держится его жертва, он, возможно, понял бы, что у него появились причины для беспокойства.

Женщина взглянула в глаза Брайсону; тот ответил едва заметным кивком.

Одно внезапное движение, и в руках у Лейлы возникли пистолеты: в левой – компактный «хеклер и кох», а в правой – массивный, мощный израильский «орел пустыни» пятидесятого калибра. В тот же самый миг Брайсон выхватил «беретту-92» и взял старшего контрабандиста на прицел.

– Назад! – по-португальски прикрикнула Лейла на незадачливого юнца, и тот в испуге попятился. – Брось оружие или я тебе все мозги вышибу!

Юнец на миг подобрался и заколебался, словно обдумывая, как ему лучше поступить. Лейла тут же нажала на спусковой крючок здоровенного «орла пустыни». Выстрел оказался поразительно громким – и тем более пугающим, что пуля свистнула над самым ухом подростка. Паренек тут же выронил свой древний «астра кадикс», вскинул руки вверх и заголосил:

– Non! Non dispare! (Нет! Не стреляйте!)

Револьвер ударился о землю, но не выстрелил.

Брайсон улыбнулся и подступил поближе к старшему мужчине.

– Бросай оружие, амиго мио, или моя жена пристрелит твоего сына, или племянника, или кем он там тебе приходится. Ты же сам видишь, она из тех женщин, которым трудно держать себя в руках.

– Рог Cristo benditto, esa muller esta tola! – сплюнул контрабандист, опустился на колени и осторожно положил свое оружие на гравий. (Христос всемогущий, да она просто чокнутая!) Он тоже поднял руки вверх. – Se pensan que nos van toma-lo pelo, estan listos! Temos amigos esperando рог nos о final da estrada. (Если ты собираешься нас обчистить, так ты идиот. На дороге нас ждут друзья...)

– Ладно, ладно, – нетерпеливо перебил его Брайсон. – Ваши сигареты нам без надобности. Нам нужен ваш грузовик.

– О meu camion? Рог Deus, eu necesito este camion! (Боже милостивый, но этот грузовик мне самому нужен!)

– Ну что ж, значит, тебе не повезло, – сказал Брайсон.

– На колени! – приказала Лейла подростку, и тот мгновенно повиновался. Парнишка покраснел и дрожал всем телом, словно перепуганный ребенок, а при каждом взмахе «орла пустыни» его начинало трясти.

– Polo menos nos deixaran descarga-lo camion? Vostedes non necesitan a mercancia! – взмолился старший. (Но вы хотя бы позволите нам разгрузить грузовик? Вам же не нужен наш товар!)

– Давайте, только быстро, – согласилась Лейла.

– Нет! – возразил Брайсон. – У них там может быть припрятано еще какое-нибудь оружие, на случай, если их попытаются ограбить. Эй, вы, оба! Развернитесь и идите по дороге. И не останавливайтесь до тех пор, пока окончательно не перестанете слышать шум мотора. Только попробуйте погнаться за нами, открыть стрельбу или позвонить куда-нибудь, и мы вернемся обратно и придем по вашу душу с таким оружием, какого вы отродясь не видели. Поверьте мне на слово – с нами лучше не связываться.

Он двинулся к кабине грузовика, кивком приказав Лейле забираться с другой стороны. Продолжая держать двух галисийцев под прицелом своей «беретты», Брайсон скомандовал:

– А ну пошли!

Оба контрабандиста, младший и старший, нерешительно поднялись и побрели по дороге. Они так и не опустили руки.

– Нет, погоди, – вдруг произнесла Лейла. – Я не хочу рисковать.

– Ты о чем?

Женщина засунула пистолет поменьше в один из карманов бронежилета, а взамен извлекла другой пистолет, довольно странный на вид, – но Брайсон сразу же его узнал. Ник кивнул и улыбнулся.

– Non! (Нет!) – обернувшись, вскрикнул младший контрабандист.

Старший – вероятно, отец подростка – закричал:

– Non dispare! Estamos facendo о que nos dicen! Virxen Santa, non imos falar, por que famos? (He стреляйте! Мы сделаем все, что вы скажете! Матерь божья, мы не станем никому ничего рассказывать – зачем нам это надо?)

Контрабандисты бросились наутек, но не успели они удалиться и на несколько ярдов, как раздались два громких хлопка – по выстрелу на каждого. И с каждым выстрелом мощный заряд диоксида углерода вышвырнул из ствола иньектор с сильнодействующим транквилизатором. Это оружие предназначалось для того, чтобы обездвиживать диких животных, не убивая их. Пожалуй, на человека этот транквилизатор будет действовать минут тридцать, не меньше. Контрабандисты рухнули на землю, и еще несколько мгновений их тела судорожно подергивались – а потом застыли.

* * *

Старенький грузовик дребезжал и грохотал, а его страдающий артритом двигатель, надсаживаясь, волок свою ношу по крутой и извилистой горной дороге. Над зазубренными скалами вставало солнце, окрашивая горизонт в пастельные тона и заливая сланцевые крыши рыбачьих деревушек, мимо которых проезжали беглецы, странным бледным сиянием.

Брайсон думал о прекрасной, необыкновенной женщине, которая спала сейчас на соседнем сиденье, прислонившись головой к мелко вибрирующему оконному стеклу.

В ней чувствовалась некая жесткость, стальной хребет, и в то же время – уязвимость и даже какая-то печаль. На самом деле, это была очень притягательная комбинация, но инстинкты Брайсона протестовали – по множеству причин. Эта женщина была слишком похожа на самого Ника: человек, привыкший выживать, человек, за чьей суровой внешностью скрывается в высшей степени запутанный внутренний мир – настолько запутанный, что иногда находится в состоянии войны сам с собой.

И еще оставалась Елена, вечная и неизменная Елена – ее призрачное присутствие, ее неразрешенная загадка. Женщина, которую он на самом деле никогда не знал. Надежда отыскать ее сделалась для Ника пением сирены, манящим, ускользающим и предательским.

А отношения с Лейлой означали не более чем партнерство, союз, продиктованный банальной выгодой. Они просто использовали друг друга, помогали друг другу. В их взаимоотношениях, продиктованных соображениями тактики, было что-то почти болезненное. И ничего более. Она была всего лишь средством, позволяющим добиться цели.

Брайсон почувствовал, что изнеможение начинает одолевать его. Тогда он загнал грузовик в молодой лесок, чтобы подремать – как он прикидывал, минут двадцать. На самом же деле он проснулся лишь несколько часов спустя и подскочил, словно ужаленный. Лейла все еще спала, тихо посапывая. Брайсон мысленно выругался: не стоило терять столько времени. Это было непозволительной роскошью. Но с другой стороны... Чрезмерная усталость зачастую служила причиной просчетов и промашек, так что подобная жертва могла чересчур дорого обойтись.

Вырулив обратно на шоссе, Брайсон заметил, что дорога теперь была забита людьми, идущими в сторону Сантьяго-де-Компостелла. Если с утра здесь можно было увидеть лишь отдельных путников, то теперь по дороге двигался людской поток. Большая часть народу передвигалась пешком, хотя некоторые ехали на велосипедах, а некоторые – даже верхом. Лица их были опалены солнцем. Многие шли, опираясь на посохи. Путники были одеты в простые грубые наряды и несли заплечные сумки, на которых болтались створчатые раковины. Насколько помнилось Брайсону, створчатая раковина служила символом пилигрима, идущего по Камино-де-Сантьяго, дороге паломников, протянувшейся больше чем на сотню километров, от Ронсевальского ущелья в Пиренеях до древней гробницы святого Иакова в Сантьяго. Чтобы проделать это путешествие пешком, требовалось обычно около месяца. Вдоль дороги то тут, то там стояли ручные тележки, и цыгане бойко торговали сувенирами – открытками, пластмассовыми птичками, умеющими хлопать крыльями, раковинами и яркими нарядами.

Но вскоре Брайсон приметил нечто такое, на что у него не было готового объяснения. В нескольких километрах от Сантьяго плотность транспортного потока резко возросла. Легковые машины и грузовики сбросили скорость и двигались теперь бампер в бампер. Впереди явно наличествовало какое-то препятствие, возможно – дорожная пробка. Дорожные работы?

Нет.

Когда Брайсон свернул за поворот, впереди обнаружились деревянное заграждение и мигающие огоньки сгрудившихся в кучу служебных машин. А вот, похоже, и объяснение. Полицейская застава. Испанские полицейские проверяли машины, осматривая водителей и пассажиров. Легковушки пропускали быстро, а вот с грузовиками возились подолгу, требуя у водителя права и сверяя регистрационный номер. Толпы пилигримов текли мимо, бросая любопытствующие взгляды. Их полицейские не задерживали.

– Лейла! – позвал Брайсон. – Проснись, скорее!

Женщина мгновенно проснулась и огляделась по сторонам, готовая действовать.

– Что случилось?

– Они ищут наш грузовик.

Но Лейла уже и сама увидела заставу.

– О господи! Эти ублюдки, должно быть, очнулись и нажаловались в полицию...

– Нет. Не они сами, не напрямую. Люди вроде них стараются не связываться с властями без крайней необходимости. Кто-то должен был подтолкнуть их к этому, посулить им неплохой куш. Кто-то, имеющий прямой выход на испанскую полицию.

– Береговая охрана? Люди Калаканиса вряд ли бы на это пошли, даже если бы кто-то из них и выжил.

Брайсон покачал головой:

– Я полагаю, это кое-что совершенно другое. Организация, которая знала о моем пребывании на судне.

– Враждебная спецслужба.

– Да, но не такого рода, как ты можешь подумать.

«Враждебная – не то слово, – подумал Брайсон. – Возможно, тут лучше подошло бы „дьявольская“. Организация, протянувшая свои щупальца в правительства нескольких мировых держав. Директорат».

Брайсон резко повернул руль, бросив грузовик в образовавшуюся в потоке пилигримов брешь. Послышались возмущенные вопли торговцев с тележками и гудение автомобильных сигналов.

Остановившись на обочине, Брайсон выскочил наружу и складным ножом быстро отвинтил номерные знаки, а потом вернулся вместе с ними в кабину.

– Это просто на тот случай, если поисковый отряд настолько туп, что будет ориентироваться только на номера. Вот в чем фокус: они будут искать пару, мужчину и женщину, путешествующих вместе и подпадающих под наше описание, возможно, быстро меняющих маскировку. Очевидно, нам в таком случае стоило бы разделиться и пойти пешком, но мы сделаем кое-что получше...

Заметив краем глаза неподалеку одну из ручных тележек, Брайсон понизил голос:

– Погоди-ка.

Несколько минут спустя он уже беседовал по-испански с полной цыганкой, торгующей шалями и прочими деталями национального костюма. Цыганка ожидала, что этот покупатель – судя по выговору, чистокровный кастилец – будет торговаться как проклятый, и очень удивилась, когда мужчина без лишних слов выложил перед ней пачку песет. Быстро переходя от тележки к тележке, Брайсон собрал целую груду одежды и с ней вернулся к грузовику. Глаза Лейлы слегка расширились; потом она кивнула и серьезным тоном произнесла:

– Значит, отныне я – паломница.

* * *

Хаос, полнейший хаос!

Автомобильные клаксоны надрывались, разъяренные водители вопили и сыпали проклятиями. Поток пилигримов превратился в толпу, в скопище поразительно разных людей – единственное, что объединяло их, это искренняя вера. Здесь можно было увидеть стариков с палочками, выглядящими так, будто они вряд ли способны сделать еще хоть шаг, и старух, наряженных сплошь в черное и укутанных в черные платки, так что открытой оставалась лишь верхняя часть лица. Многие паломники были одеты в шорты и футболки. Некоторые шли, ведя за руль велосипеды. Попадались усталые родители, несущие пищащих младенцев, – а дети постарше тем временем радостно визжали и сновали среди толпы. В воздухе висел запах пота, лука, ладана – словом, всего, чем только может пахнуть от человека. Брайсон натянул на себя средневековую рясу и шел, опираясь на трость. Это монашеское одеяние, дошедшее из далекого прошлого, до сих пор носили члены некоторых духовных орденов. Здесь же ее продавали как сувенир. Ряса обладала существенным достоинством – капюшоном, каковой Брайсон не преминул натянуть. Капюшон отчасти закрывал лицо, а отчасти прятал его в тени. Лейла шла ярдах в пятидесяти позади. Она была одета в своеобразного покроя сорочку из грубой ткани, напоминающей миткаль, и свитер кричащей расцветки, расшитый блестками, а на голове у нее красовалась ярко-красная косынка. Странный наряд, что и говорить, – но зато он позволял с легкостью затеряться в этой толпе.

Деревянное заграждение было установлено с таким расчетом, чтобы в нем оставался широкий проход для пешеходов. Два офицера полиции стояли по сторонам и вглядывались в лица пилигримов – впрочем, без особого старания. По второй половине дороги пропускались машины, по одной за раз. Брайсон с облегчением заметил, что поток пешеходов движется с обычной скоростью, практически не замедляя шага. Сам Брайсон шел неровной походкой, тяжело наваливаясь на трость, как пристало идти человеку в конце долгого, утомительного пути. Он не смотрел на полицейских, но и не игнорировал их чересчур подчеркнуто. Полицейские, похоже, не обратили на него внимания. Несколько секунд, и он без помех миновал заграждение – поток людей просто пронес его мимо.

Яркая вспышка. Это лучи утреннего солнца сверкнули на какой-то отражающей поверхности. Повернув голову, Брайсон увидел, на чем играло солнце: еще один полицейский стоял на скамье, прижав к глазам мощный бинокль. Подобно его коллегам, стоящим у заграждения, этот полицейский тоже разглядывал лица людей, входящих в город по авениде Хуана Карлоса Первого. Он работал дублером, вторым фильтром, и его взгляд прочесывал толпу размеренно и методично. Несмотря на ранний час, солнце уже припекало, и светлая кожа полицейского покраснела.

И эта светлая кожа, и белокурые волосы, выбивающиеся из-под фуражки, озадачили Брайсона. В этой части Испании блондины встречались редко, но все же не были чем-то неслыханным. Но внимание Брайсона привлекли не столько волосы, сколько светлая, почти белая кожа наблюдателя. В этом климате лицо любого полицейского или служащего береговой охраны очень быстро покрывалось загаром или, по крайней мере, приобретало красноватый оттенок – со здешним солнцем иначе просто не могло быть. Даже чиновники, прикованные к письменному столу, неизбежно выходили под солнце – если не во время работы, так хотя бы во время обеденного перерыва.

Нет, этот человек – не здешний уроженец и не местный житель. Скорее всего он даже и не испанец.

Полицейский опустил бинокль и вытер согнутой рукой пот, обильно покрывающий лицо, – и в это мгновение Брайсон впервые увидел его черты.

Обманчиво сонные глаза, в которых сейчас таилась яростная сосредоточенность, тонкие губы, белоснежная кожа, пепельные волосы. Этот человек был знаком Брайсону.

Хартум.

Этот блондин считался техническим экспертом из Роттердама, прибывшим в суданскую столицу в составе группы европейских специалистов – они консультировали иракских чиновников по вопросам постройки завода производящего баллистические ракеты, а сюда приехали чтобы заказать оборудование для слежки, которое можно было бы использовать при сборке ракет «скад». Но на самом деле блондин являлся перехватчиком, агентом проникновения. Работником Директората. Кроме того, он выполнял обязанности ликвидатора и был специалистом по быстрому убийству. Брайсон сидел на тот момент в Хартуме, собирая доказательства, которые можно было бы впоследствии использовать против Ирака. У него тогда состоялась краткая встреча с белокурым убийцей. Брайсон снабдил его микрофильмами – досье на людей, которые должны были стать мишенями, – включая информацию об их местопребывании, распорядке дня и предположительных огрехах их охраны. Брайсон не знал имени блондина; он знал лишь, что этот человек – хладнокровный убийца, один из лучших в своем ремесле, очень опытный и, возможно, страдающий социопатическими наклонностями. В общем, идеальный агент-ликвидатор.

Директорат послал одного из лучших своих специалистов, чтобы прикончить его, Брайсона. Теперь можно было не сомневаться, что бывшие работодатели поставили на Нике штамп – «в расход».

Но как же они его отыскали? Должно быть, контрабандисты, разъярившись из-за потери грузовика и желая урвать щедрый куш, принялись трепать языком. В этой части страны не так уж много дорог, а маршрутов, проходящих через Финистерре, и того меньше. А значит, их легко можно осмотреть с воздуха, если воспользоваться вертолетом. Правда, Брайсон не видел и не слышал никаких вертолетов, но они могли пройти над ним, пока он спал. Кроме того, дряхлый грузовик тарахтел так громко, что вполне мог заглушить шум вертолета, прошедшего прямо над головой.

И теперь брошенный грузовик служил сигнальным маяком для их преследователей, доказательством того, что Брайсон и Лейла находятся где-то неподалеку. А по этой дороге можно двигаться лишь в двух направлениях: в Сантьяго-де-Компостелла или прочь от города. Оба направления наверняка уже перекрыты, и на всех развилках стоят заставы.

Брайсону захотелось оглянуться, удостовериться, что Лейла продолжает следовать за ним и что ей ничего не грозит, но он не мог пойти на такой риск.

Пульс Брайсона участился. Ник отвел взгляд, но было поздно. Он заметил мгновенное узнавание, промелькнувшее в глазах убийцы. «Он увидел меня; он меня знает».

И все же бежать нельзя. Любой резкий рывок, попытка перейти на бег – и он, можно сказать, выбросит флаг, подтверждая подозрения убийцы. Все-таки с момента их встречи в Хартуме прошли годы, и, кроме того, капюшон рясы отчасти скрывал лицо Брайсона, а опытный убийца не станет стрелять без разбора, в кого попало.

Время словно застыло, пока мысли Брайсона лихорадочно метались. Тело захлестнула волна адреналина, сердце бешено колотилось, но все же Ник из последних сил сдерживал себя, чтобы не перейти на бег. Нельзя, ни в коем случае нельзя выделяться из толпы!

Краем глаза Брайсон заметил, что убийца повернулся и смотрит в его сторону, а рука его тем временем тянется к кобуре на поясе. Толпа паломников была такой плотной, что Брайсон продвигался вперед, почти не прикладывая к тому усилий, но при этом темп был мучительно медленным. «Как убийца может быть уверен, что я – тот самый человек, который ему нужен? С этим капюшоном...» И тут Брайсон до головокружения отчетливо осознал, что именно натянутый на голову капюшон и выделял его из толпы. Конечно, некоторые мужчины надевали шляпы, чтобы защититься от жгучего солнца, но в капюшоне по такой погоде было просто невыносимо жарко. Ни один паломник, нарядившийся в это старомодное монашеское одеяние, не надевал сейчас капюшона. Ни один, кроме Брайсона.

Хотя Брайсон и не смел обернуться, он все же уловил боковым зрением какое-то резкое движение, блики света на каком-то металлическом предмете – скорее всего на пистолете. Убийца извлек оружие из кобуры; Брайсон ощутил это почти инстинктивно.

Ник внезапно зашатался и осел, симулируя тепловой удар. Те, кто шел следом, конечно же, тут же об него споткнулись. Раздались раздраженные возгласы, какая-то женщина обеспокоенно вскрикнула.

А долю секунды спустя послышался смертоносный кашляющий звук – выстрел из оружия с глушителем. И новые крики, пронзительные и полные ужаса. Молодая женщина, шедшая в нескольких футах левее Брайсона, рухнула – ее макушка словно взорвалась. Футов на шесть вокруг все оказалось забрызгано кровью. Паломники обратились в паническое бегство; над толпой повисли крики страха и боли. Несколько пуль ударили в землю, и комья брызнули во все стороны. Убийца стрелял быстро, переключившись на полуавтоматический режим. Он наметил себе цель, и его больше не волновало, что могут пострадать ни в чем не повинные люди.

Брайсон оказался в самом центре этого ада кромешного и понял, что обезумевшая толпа вот-вот затопчет его. Ник попытался встать, но его тут же снова сбили с ног. Вокруг, исходя криком, валялись раненые и умирающие. Брайсон все же умудрился подняться на ноги и рванул вперед, то и дело сталкиваясь с людьми, стремящимися убежать от этого безумия.

Конечно, у него имелось оружие, но выхватить сейчас пистолет и открыть ответный огонь было бы равносильно самоубийству. Враги, несомненно, превосходили его числом. Стоит лишь ему нажать на спусковой крючок, и он тем самым даст знать о своем местонахождении всем убийцам, которых прислал сюда Директорат и которые думали сейчас лишь об одном. И потому вместо того, чтобы открыть стрельбу, Брайсон бежал, стараясь пригнуться пониже и затеряться в мешанине тел.

Новая очередь простучала по металлическому дорожному знаку, футах в десяти от Брайсона, свидетельствуя, что белокурый убийца упустил свою жертву из виду, потерял в бурлящей толпе. Футах в двадцати впереди раздался вскрик, и какой-то велосипедист выгнулся дугой: пуля ударила его в спину. Блондин теперь стрелял в призраков и тем самым только помогал Брайсону – создавал максимальную суматоху, в которой нетрудно было затеряться. Ник позволил себе оглянуться – многие оглядывались, пытаясь понять, откуда стреляют, – и с удивлением увидел как белокурого убийцу внезапно швырнуло вперед. Кто-то всадил в него пулю! Стрелок сложился вдвое, потом рухнул рядом с ограждением, не то убитый, не то серьезно раненный. Но кто же его подстрелил? Алая вспышка – ярко-красный платок промелькнул и исчез в толпе.

Лейла.

Облегченно вздохнув, Брайсон повернулся и двинулся дальше вместе с толпой, словно деревяшка, увлекаемая сильным течением. Впрочем, двигаться против потока он не мог бы, даже если бы и захотел. И, уж конечно, он не посмел бы подать Лейле какой-либо сигнал. Брайсон знал, как в Директорате организовывали операции перворазрядной важности – а эта, несомненно, относилась именно к таким. Сил на них не жалели. Агенты-ликвидаторы – они как тараканы: если заметил одного, значит, неподалеку имеются и другие. Но где же они? На первый взгляд могло показаться, что белокурый стрелок из Хартума действовал в одиночку, но это означало лишь, что остальные до времени остаются в резерве. Да, пока что никто из резерва себя не проявил. Но Брайсон слишком хорошо знал манеру действий Директората, чтобы поверить, что блондин был тут сам по себе.

Толпа паломников сделалась к этому моменту совершенно неуправляемой: бурлящее, бушующее скопление перепуганных людей. Некоторые из них пытались бежать по авениде, другие норовили помчаться в противоположную сторону. Толпа, конечно, служила идеальным прикрытием, но это уже начинало становиться опасным. Брайсону и Лейле нужно было как-то выбраться из объятой паникой толпы, затеряться в Сантьяго и найти способ добраться до аэропорта в Лабаколле – километрах в одиннадцати к востоку отсюда.

Брайсон протолкался сквозь поток пешеходов, с трудом увернулся от какого-то велосипедиста и вцепился в уличный фонарь, чтобы его не смело, пока он будет ожидать появления Лейлы. Ник выискивал среди проносящихся мимо людей ее лицо – точнее, ее алый платок, – не забывая, впрочем, высматривать и другие выделяющиеся детали: блеск металла, полицейский мундир, характерный взгляд наемного убийцы. Брайсон понимал, что он, должно быть, выглядит странно – он притягивал взгляды. Особенно он заинтересовал какого-то паломника прячущего что-то – кажется. Библию – в складках монашеского одеяния. Похоже, тот с неприкрытым любопытством разглядывал Брайсона с противоположной стороны бурлящей авениды Хуана Карлоса Первого. Ник встретился с ним взглядом в то самое мгновение, когда паломник вытащил припрятанный предмет на свет божий – только он оказался длиннее Библии и отливал синевой стали.

Пистолет.

Мозг обработал поступившую информацию за какую-нибудь долю секунды, и Брайсон мгновенно метнулся вправо. Он врезался в какого-то велосипедиста и сбил его; велосипедист – мужчина средних лет – гневно завопил, пытаясь удержаться от падения.

Выстрел. В лицо Брайсону плеснуло кровью. Висок велосипедиста превратился в зияющую рану, тошнотворное красное месиво. Крики зазвучали с новой силой. Несчастный велосипедист был мертв, а убивший его стрелок – стоящий футах в пятидесяти отсюда человек в монашеской рясе – продолжал вести огонь.

Что за безумие!

Брайсон откатился в сторону, получив попутно несколько весьма чувствительных пинков в голову и в спину от перепуганных людей, которые разбегались, не разбирая дороги. Он выхватил из кобуры свою «беретту».

– Unha pistola! Ten unha pistola! – закричал какой-то мужчина. (У него пистолет!)

Пули с громким звоном застучали по железному уличному фонарю и посыпались на землю. Брайсон с трудом поднялся на ноги, усилием воли заставил себя успокоиться, отыскал убийцу в обличье монаха и нажал на спусковой крючок.

Первая пуля ударила убийцу в плечо, заставив его выронить пистолет; вторая, пришедшаяся точно в центр груди, сбила его с ног.

Периферийным зрением Брайсон засек слева от себя некий предмет, который, как подсказывали ему инстинкты, являлся оружием. Ник развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как еще один мужчина – тоже в наряде пилигрима, – стоящий в каких-нибудь двадцати футах, целится в него из маленького черного пистолета. Брайсон резко метнулся вправо, уходя с линии огня, но по внезапной вспышке боли в левом плече, прошившей всю руку и докатившейся до груди, понял, что в него попали.

Брайсон пошатнулся, и ноги у него подогнулись. Он рухнул на мостовую. Боль была мучительная; Брайсон чувствовал, как теплая кровь пропитывает рубашку. Его левая рука онемела.

Кто-то вцепился в него. Ник уже начал терять ориентацию – все вокруг виделось словно через пелену тумана. Он готов был ударить нападающего, но услышал голос Лейлы:

– Это я. Сюда. Сюда!

Женщина подхватила его под локоть свободной руки и, поддерживая, помогла подняться.

– С тобой все в порядке! – с облегчением воскликнул Брайсон. Восклицание – совершенно нелогичное, ведь это его ранили, а не ее, – затерялось в общем хаосе.

– Я в порядке. Уходим!

Лейла потянула его в сторону, сквозь беснующуюся толпу, чья паника уже достигла точки кипения. Брайсон заставил себя двигаться, постепенно превозмогая боль и ускоряя шаги. Он заметил еще одного монаха, стоящего в несколько шагах. Монах смотрел на Брайсона и тоже что-то сжимал в руках. Эта картина подстегнула Ника и заставила действовать. Он вскинул пистолет, прицелился – и увидел, как монах поднимает некий продолговатый предмет – Библию, – подносит ее к губам, целует и читает молитву посреди всей этой вакханалии безумия и насилия.

Они оказались у входа в парк – большой, просторный, с подстриженными кустами и рядами эвкалиптов.

– Нам нужно найти место, где вы сможете отдохнуть, – сказала Лейла.

– Нет. Это всего лишь поверхностное ранение...

– Кровь!

– Думаю, это не более чем сильная ссадина. Ну да, пуля явно зацепила несколько кровеносных сосудов, но дело вовсе не так серьезно, как может показаться на первый взгляд. Мы не можем позволить себе передышки. Нам нужно двигаться!

– Но куда?

– Давайте посмотрим. Прямо впереди – через дорогу – собор и площадь Празо-до-Обраидоро, битком забитая людьми. Нам надо смешаться с толпой, раствориться среди этих людей. Куда бы мы ни направились, нам необходимо держаться вместе. – Он почувствовал, что Лейла на миг заколебалась, и добавил: – Мы позаботимся о моей ране попозже. А сейчас у нас есть проблемы посерьезнее.

– Я сильно подозреваю, что вы не понимаете, как быстро вы теряете кровь.

Бесстрастно, словно врач, Лейла расстегнула несколько верхних пуговиц его рубашки и осторожно стянула с плеча пропитанную кровью ткань. Брайсона захлестнула новая волна боли. Лейла осторожно прощупала рану. Боль усилилась, превратившись в зазубренную молнию.

– Ну что ж, – заявила Лейла, – о ране мы сможем позаботиться позже, но кровь нужно остановить прямо сейчас.

Стянув с головы красный платок, женщина туго перевязала Нику плечо и закрепила повязку на предплечье, соорудив некое подобие жгута. На первое время этого должно хватить.

– Вы можете шевелить рукой?

Брайсон поднял руку и скривился.

– Могу.

– Больно? Только не стройте из себя героя.

– Я не герой. Я никогда не пренебрегаю болью. Это один из самых ценных сигналов, которые тело подает нам. И да, рана болит. Но мне случалось испытывать и много худшую боль, уж поверьте мне на слово.

– Я верю. А теперь насчет этого собора там, на пригорке...

– Это главный собор Сантьяго. Площадь, на которой он стоит, – это Празо-до-Обраидоро, иногда еще именуемая Празо-де-Эспанья. Конечный пункт странствия пилигримов. И потому здесь всегда полно народу. Отличное место, если вам надо оторваться от преследователей и найти какой-нибудь транспорт. А нам нужно незамедлительно выбраться отсюда.

Они двинулись по окаймленной эвкалиптами дорожке. Вдруг мимо них с дребезжанием пронеслись двое велосипедистов, едва не зацепив Брайсона и Лейлу, и помчались дальше. Ничем не примечательные велосипедисты – возможно, двое паломников, направляющихся к центру города, – но чем-то это происшествие напугало Брайсона. Возможно, потеря крови притупила его реакцию. Наемники, работающие на Директорат, с дьявольским хитроумием маскировались под благочестивых пилигримов. А значит, любой встречный, любой человек из толпы мог оказаться убийцей, посланным по его душу. Даже на минном поле наметанный глаз сапера может своевременно заметить мину. А тут глазу не за что зацепиться.

«Если не считать знакомых лиц».

В число агентов-ликвидаторов входили люди, которых Брайсон знал – не всех, конечно, лишь некоторых, их руководителей, – с которыми в прошлом имел какие-то дела, пусть даже кратковременные и мимолетные. Их прислали сюда потому, что им будет легче отыскать Брайсона в толпе. Но этот меч был обоюдоострым: если они узнали его, то и он мог узнать их. Если быть бдительным и держаться начеку, он сможет заметить своих врагов прежде, чем они заметят его. Это не такое уж большое преимущество, но это все, чем Ник располагал, и потому следовало использовать его с максимальной выгодой.

– Погодите! – отрывисто произнес Брайсон. – Меня засекли, а значит, засекли и вас. Но они могут пока что не знать, кто вы такая. А меня они знают. А тут еще эта окровавленная рубашка и красный жгут. Нет, нельзя давать им такой козырь.

Лейла кивнула.

– Давайте-ка я раздобуду нам другую одежду.

Они думали в унисон.

– Я подожду здесь. Нет, постойте.

Ник указал на маленькую замшелую старинную церквушку, что высилась среди парка, окруженная всякими экзотическими образчиками растительного царства.

– Я подожду в ней.

– Хорошо.

И Лейла поспешно двинулась в сторону главной площади, а Брайсон повернулся и побрел к церквушке.

* * *

Брайсон ждал, устроившись в полутемной прохладной пустынной церкви. Его терзало беспокойство. Уже несколько раз тяжелая деревянная дверь церкви отворялась; каждый раз это оказывался благочестивый пилигрим или турист – по крайней мере, именно так эти люди выглядели. Женщины с детьми, молодые пары. Укрывшись в нише в притворе, Брайсон внимательно изучал каждого посетителя. Конечно, твердых гарантий тут быть не могло, но Ник ни в ком не заметил ничего подозрительного, и его внутренняя сигнализация так и не сработала. Двадцать минут спустя дверь отворилась снова. Это была Лейла, и она несла большой бумажный сверток.

Они по очереди переоделись в уборной рядом с церковью. Лейла подобрала Нику одежду в точности по его размеру. Теперь они были одеты неброско, как туристы среднего класса: Лейла – в прямую юбку, блузку и широкополую, весело разукрашенную шляпу; Брайсон – в брюки цвета хаки, белую рубашку с коротким рукавом и бейсболку. Кроме того, Лейла прихватила пару больших бинтов и дезинфицирующее средство на йодной основе, чтобы хоть отчасти обработать рану. Она даже умудрилась где-то раздобыть видеокамеры – дешевую незаряженную камеру для Брайсона и 35-миллиметровую, еще более дешевую камеру с ремнем для себя.

Десять минут спустя, надев предварительно модные очки, они рука об руку, словно молодожены, вышли на огромную, суматошную Празо-до-Обраидоро. Площадь кишела паломниками, туристами, студентами; продавцы-разносчики старались всучить прохожим открытки и сувениры. Брайсон остановился перед собором и притворился, будто снимает на пленку его прекрасный фасад – восемнадцатый век, барокко. Центральное место на нем занимала Портико-де-ла-Глория, потрясающий образчик романского стиля, скульптурная группа двенадцатого века, изображающая ангелов и бесов, чудовищ и пророков. Брайсон приник к видоискателю, повел камерой, словно снимая собор, а потом перевел объектив на толпу – как будто кинооператор-любитель задался целью запечатлеть некую жанровую сценку.

Опустив видеокамеру, он повернулся к Лейле и закивал, улыбаясь, с видом довольного собою туриста. Лейла прикоснулась к его руке, и они с преувеличенной старательностью принялись изображать молодоженов, дабы развеять подозрения любого наблюдателя. Брайсону, правда, приходилось сейчас обходиться минимумом маскировки, но, по крайней мере, козырек бейсболки отчасти затенял лицо. Возможно, этого хватит, чтобы внушить наблюдателям сомнение и неуверенность.

Затем Брайсон засек некое движение, синхронное перемещение сразу в нескольких точках. Площадь кипела движением – но это перемещение было скоординированным и симметричным. Человек, не имеющий опыта агентурной работы, просто не заметил бы его. Но оно произошло – в этом Брайсон был твердо уверен!

– Лейла, – негромко произнес он. – Я хочу, чтобы ты рассмеялась, как будто я что-то сказал.

– Рассмеялась?

– Сию секунду. Я только что сказал тебе нечто безумно смешное.

И Лейла внезапно расхохоталась, самозабвенно запрокинув голову. Это выглядело настолько убедительно, что Брайсону, хоть он и сам попросил Лейлу об этом и был к этому готов, стало несколько не по себе. Эта женщина была искусной лицедейкой. И сейчас она в мгновение ока превратилась в восторженную влюбленную, которой каждая шутка новообретенного супруга кажется верхом остроумия. Брайсон улыбнулся, скромно, но с достоинством, как человек, знающий о своем незаурядном уме. Улыбаясь, он приник к видеокамере, взглянул в видоискатель и повел камерой по толпе – точно так же, как несколько мгновений назад. Но на этот раз он выискивал вполне определенные признаки.

Невзирая на улыбку, голос Лейлы звучал напряженно:

– Ты что-то увидел?

Да, он действительно кое-что увидел.

Классическое построение треугольником. Три точки, расположенные на границах площади. Три человека, стоящие неподвижно и сквозь бинокли глядящие в сторону Брайсона. По отдельности ни один из них ничем не выделялся и не заслуживал внимания; по отдельности любой из них мог быть обычным туристом, любующимся местными красотами. Но вместе они складывались в зловещий узор. С одной стороны площади стояла молодая женщина с льняными волосами. Она была одета в куртку-блейзер, слишком теплую для нынешнего жаркого дня, но идеально подходящую для того, чтобы замаскировать наплечную кобуру. На другой стороне, образуя еще одну вершину равнобедренного треугольника, маячил крепко сбитый бородатый мужчина в черном облачении священнослужителя; его мощный бинокль невольно бросался в глаза и как-то не вязался с нарядом своего обладателя. В третьем углу располагался еще один мужчина, смуглый и мускулистый на вид – чуть за сорок. Его лицо затронуло какие-то струнки в памяти Брайсона и заставило приглядеться повнимательнее. Ник повозился с объективом, выставил его на увеличение и еще раз взглянул на смуглого мужчину.

И похолодел.

Он знал этого человека. Ему несколько раз приходилось иметь с ним дело при исполнении особо важных заданий. Точнее говоря, Брайсон сам нанимал его от имени Директората. Это был крестьянин по имени Паоло, выходец из окрестностей Чивидали. Паоло всегда действовал в паре со своим братом Никколо. Их охотничьи успехи вошли в легенды того захолустного горного района на северо-западе Италии, где им довелось расти. А потом они с легкостью переключились на охоту на двуногую дичь и сделались редкостно талантливыми убийцами. Эти братья были охотниками, за голову которых обещали щедрое вознаграждение, наемниками, убийцами, работающими по заказу. В своей прошлой жизни Брайсон время от времени нанимал их для выполнения того или иного нестандартного задания – например, для проникновения в русскую фирму «Вектор», о которой ходили слухи, что она якобы причастна к разработке и производству биологического оружия.

Куда шел Паоло, туда же направлялся и Никколо. А это значит, что за пределами треугольника притаился как минимум еще один человек.

У Брайсона глухо застучало в висках, по коже побежали мурашки.

Но как, каким образом врагам удалось настолько быстро засечь их с Лейлой? Ведь они оторвались от преследователей – в этом Брайсон был совершенно уверен. Как их обнаружили снова, в такой большой толпе, после того, что они сменили одежду?

Может, как раз в одежде что-то не то? Может, она слишком новая, слишком яркая или еще какая-нибудь не такая? Но, выйдя из церквушки, служившей им приютом, Брайсон старательно извозил свои новенькие кожаные туфли в пыли и видел, что Лейла сделала то же самое со своими. Они даже слегка притрусили одежду пылью, для большего правдоподобия.

Так как же их вычислили?

Постепенно до него дошло, и от ужасающей однозначности ответа Брайсона замутило. Он почувствовал на левом плече кровь, просочившуюся сквозь повязку. Рана продолжала кровоточить, размеренно и обильно. Кровь впитывалась в ткань, и на белом рукаве расплылось большое ярко-алое пятно. Эта кровь выдала их, сработала маяком, свела на нет все принятые меры предосторожности и напрочь уничтожила маскировку.

Преследователи в конце концов отыскали его и теперь приближались, чтобы убить.

* * *

Вашингтон, округ Колумбия

Сенатор Джеймс Кэссиди чувствовал на себе взгляды коллег – то скучающие, то настороженные. Он тяжело поднялся, положил руки на хорошо отполированные деревянные перила и заговорил приятным, звучным баритоном:

– На заседаниях палат и комиссий мы – все мы – занимаемся важными делами, обсуждаем нехватку ресурсов и назревающие опасности. Мы говорим о том, как наилучшим образом обойтись с нашими тающими природными ресурсами в эпоху, когда, как может показаться, все продается и все покупается, когда на всем стоит ценник и штрих-код. Ну что ж, сегодня я хочу говорить еще об одной грозящей опасности, еще об одном исчезающем товаре – о самом понятии частной жизни. Тут я прочел высказывание одного знатока Интернета. Он говорит: «Тайны частной жизни больше не существует. Можете о ней забыть». Что ж, вы меня знаете, и знаете, что я не намерен о ней забывать и от нее отказываться. Остановитесь и оглядитесь по сторонам – говорю я вам. Что вы видите? Видеокамеры, сканеры, безразмерные базы данных – вот что определяет теперь понимание человека. Дельцы от маркетинга могут проследить за любой стороной нашей жизни, от первого телефонного звонка, который мы делаем поутру, до того момента, как включенная сигнализация сообщает, что мы ушли из дома, от видеокамер на таможенных постах до кредитных карточек, по которым мы платим за ленч. Присмотритесь, и вы увидите, что каждое наше действие отслеживается и фиксируется так называемыми специалистами по информации. Частные компании обращаются в Федеральное бюро расследования с предложением купить у бюро их архивы, их информацию, как будто информация – это имущество, приватизированное правительством. Это очень тревожная тенденция – рождение прозрачного государства. Общества, живущего под надзором.

Кэссиди обвел присутствующих взглядом и понял, что наступил редкостный момент: он на самом деле завладел вниманием своих коллег. Некоторые из них застыли, словно пригвожденные к месту, некоторые смотрели скептически. Но все они слушали его.

– И я спрашиваю вас: в каком мире вы хотите жить? Я не вижу ни малейших причин надеяться, что наше заветное понятие права на частную жизнь имеет хоть малейшие шансы выстоять в борьбе против тех сил, что ополчились на нее, – против чрезмерно рьяных национальных и межнациональных организаций, занимающихся поддержанием правопорядка, против дельцов от маркетинга, корпораций, страховых компаний, их новообразующихся конгломератов, против миллионов щупалец, опутывающих каждый частный и правительственный концерн. Люди, желающие поддерживать порядок, и люди, желающие выжать из вас каждый пенни, – силы порядка и силы коммерции: это страшный союз, друзья мои! Вот чему противостоит частная жизнь, наша с вами частная жизнь. Это решительное и чудовищно неравное сражение. И я задаю почтенным коллегам, сидящим в этом зале, лишь один простой вопрос: «На чьей вы стороне?»

Глава 9

– Не смотри туда, – тихо приказал Брайсон, продолжая рассматривать толпу через увеличивающий видоискатель. – Не верти головой. Насколько я понимаю, их тут трое.

– На каком расстоянии? – тихо и напряженно спросила Лейла, продолжая при этом улыбаться. Эффект подучился причудливый.

– Семьдесят-восемьдесят футов. Равнобедренный треугольник. На три часа от тебя[5] стоит белокурая женщина в блейзере и слишком больших солнечных очках, с подобранными волосами. На шесть часов стоит крупный бородатый мужик в черном, одетый священником. И на девять часов – мускулистый мужчина под сорок, смуглый, в темной рубашке с коротким рукавом и темных брюках. У всех с собой бинокли, и я уверен, что все они вооружены. Ясно?

– Все ясно, – едва слышно отозвалась Лейла.

– Один из них – командир группы; они ждут его сигнала. А сейчас я буду указывать тебе на разные виды, чтобы ты их якобы засняла. Скажешь мне, когда засечешь этих троих.

Брайсон широким, размашистым жестом оператора-любителя указал на портик собора и протянул видеокамеру своей спутнице.

– Джонас! – встревоженно произнесла Лейла. Она впервые назвала его по имени – пусть даже и вымышленному, не его собственному. – О господи, кровь! Твоя рубашка!

– Со мной все в порядке, – быстро произнес Брайсон. – К несчастью, они засекли это кровавое пятно.

Встревоженное выражение на лице Лейлы тут же сменилось причудливой, неуместной улыбкой, и женщина захихикала, играя на публику – прежде всего, на троих преследователей. Потом Лейла приникла к видоискателю, а Брайсон тем временем провел видеокамеру по широкой дуге.

– Белокурая женщина, фиксирую, – сообщила Лейла. Несколько секунд спустя она добавила: – Бородатый священник в черном, фиксирую. Тип помладше, в темной рубашке, фиксирую.

– Отлично, – Брайсон улыбнулся и кивнул, продолжая разыгрывать представление. – Я так полагаю, они стараются избежать повторения событий у полицейского заграждения. Не то чтобы им действительно не хотелось убивать случайных, ни в чем не повинных прохожих, – но они постараются по возможности обойтись без этого, хотя бы для того, чтобы избежать политических последствий. А иначе они меня уже бы пристрелили.

– Или, возможно, они не уверены, что это и вправду ты, – заметила Лейла.

– Судя по их расположению, можно сказать, что, если несколько минут назад у них еще и были какие-то сомнения, теперь они развеялись, – понизив голос, произнес Брайсон. – Эти трое движутся вполне целенаправленно.

– Но я не понимаю – кто они такие? Ты, похоже, что-то о них знаешь. Для тебя они не просто безликие преследователи.

– Я знаю их, – подтвердил Брайсон. – Я знаю их методы, знаю, каким образом они действуют.

– Откуда?

– Я читал их учебные пособия, – загадочно откликнулся Брайсон, давая понять, что он не склонен вдаваться в подробности.

– Если ты их знаешь, то должен хотя бы отчасти представлять, чего от них ожидать. Ты сказал о «политических последствиях» – следует ли из этого, что они работают на какое-то правительство? На американцев? На русских?

– Думаю, здесь лучше всего подойдет слово «транснациональный». Над ними никто не стоит – ни русские, ни американцы, ни французы, ни испанцы. Это организация, которая действует меж границ, в подполье – там, где границы перестают иметь значение. Они работают с различными правительствами, но не на них. Похоже, они сейчас наблюдают, выжидают, когда вокруг меня образуется свободное пространство. Судя по расстоянию, на котором они стоят, они учитывают вероятность погрешности. Но если я сделаю какое-нибудь резкое движение, скажем, попытаюсь смыться, – они откроют огонь, и к черту случайных прохожих.

Со всех сторон их окружали туристы и паломники. Толпа была такой плотной, что через нее трудно было пробиться. Брайсон продолжил:

– А теперь я хочу, чтобы ты сняла блондинку. Только действуй очень осторожно, когда будешь вынимать пистолет – они могут следить за каждым твоим движением. Может быть, они не знают, кто ты такая, но знают, что ты со мной, а больше их ничего и не интересует.

– Это в каком смысле?

– В таком, что они считают тебя по крайней мере моей соучастницей, а возможно, и полноправной напарницей.

– Чудно! – простонала Лейла и улыбнулась. Улыбка совершенно не вязалась с ее тоном.

– Извини. Мне очень жаль – но я ведь не просил тебя вмешиваться.

– Знаю, знаю. Я сама ввязалась.

– До тех пор пока нас со всех сторон окружает эта толпа, ты можешь совершенно свободно двигать руками ниже уровня пояса. Но исходи из предположения, что они видят каждое твое движение, проделанное чуть выше.

Лейла кивнула.

– Скажешь мне, когда вытащишь пистолет.

Лейла снова кивнула. Брайсон увидел, как женщина потянулась к своей большой матерчатой сумке.

– Готово, – сообщила она.

– Теперь левой рукой сними камеру с шеи и сфотографируй меня на фоне собора. Сделай широкоформатный снимок – так ты сможешь попутно наблюдать за блондинкой. Повозись с ним подольше: ты всего лишь любитель и не слишком уверенно управляешься со всей этой техникой. Никакой спешки, никаких уверенных или профессиональных движений.

Лейла поднесла камеру к лицу и прищурила правый глаз.

– Отлично. Теперь я забавляюсь и пытаюсь заснять, как ты фотографируешь меня. Как только я подниму камеру, изобрази раздражение – я испортил тебе отличный кадр. Резко опусти камеру. Такое внезапное движение отвлечет наблюдателей и собьет их с толку. Потом прицелься и стреляй. Сними блондинку.

– С такого расстояния? – недоверчиво переспросила она.

– Я видел, как ты стреляешь. Ты – один из лучших стрелков, какие только мне встречались. Так что в тебе я не сомневаюсь. А потом не мешкай ни секунды – сразу ныряй вправо и падай.

– А ты? Что ты сам собираешься делать?

– Стрелять в бородача.

– Но здесь же трое...

– Мы не в состоянии снять троих сразу. Из-за их чертова построения такая попытка будет чистейшим безумием.

Лейла еще раз нацепила на лицо неискреннюю улыбку, а потом поднесла свою видеокамеру к глазам, одновременно с этим правой рукой поднимая «хеклер и кох» на уровень пояса.

Брайсон проказливо улыбнулся и тоже поднял видеокамеру. Одновременно с этим его свободная рука аккуратным, едва заметным движением скользнула за пояс и извлекла из кобуры «беретту». Руки у Брайсона дрожали: дышал он с трудом.

Бородатый лжесвященник – он стоял точнехонько за Лейлой, футах в шестидесяти-восьмидесяти, и его прекрасно было видно через объектив камеры, – опустил бинокль. Что бы это значило? Уловки Брайсона сбили их с толку и они решили покамест не стрелять? Или они не хотят открывать огонь в таких условиях, когда вокруг полно посторонних, ни в чем не повинных людей? Если это и вправду так, они с Лейлой получили небольшую отсрочку, небольшой выигрыш во времени.

Если же нет...

Внезапно бородач встряхнул кистью руки – на вид совершенно невинный жест. Ну подумаешь, затекла у человека рука, он и восстанавливает циркуляцию крови. Но это явно был сигнал. Несколько кратких мгновений, и Брайсон осознал, что сейчас произойдет. Нет!

У них не осталось времени, совсем не осталось.

Пора!

Ник бросил видеокамеру, вскинул пистолет и трижды подряд выстрелил поверх плеча Лейлы.

В тот же самый миг Лейла отпустила свою камеру, и та закачалась на ремне, – а Лейла, стремительно поворачиваясь из стороны в сторону, принялась палить из своего «магнума» 45-го калибра поверх голов толпы.

Последовало секундное замешательство, тут же сменившееся вспыхнувшей пальбой. Выстрел следовал за выстрелом с молниеносной скоростью, и со всех сторон зазвучали крики ужаса. Брайсон бросился на землю, но успел еще увидеть, как бородач зашатался и осел – очевидно, он словил-таки свою пулю. Лейла нырнула вниз и упала рядом с Брайсоном, попутно сбив с ног какую-то молодую женщину. В человека, стоящего совсем рядом, ударила шальная пуля, и он упал – раненный, но, к счастью, несерьезно.

– Готово! – выдохнула Лейла, перекатившись на бок. – Блондинка готова – я видела, что она упала.

Пальба прекратилась так же внезапно, как началась, но в воздухе по-прежнему висели перепуганные крики.

Двое предполагаемых убийц Брайсона вышли из игры – возможно даже, навсегда. Но по крайней мере еще один оставался в строю – Паоло, наемник из Чивидали. И можно было не сомневаться в наличии других; братец Паоло наверняка находился где-нибудь в ближайших окрестностях.

Разбегающиеся люди то и дело врезались в лежащих Брайсона и Лейлу и спотыкались об них. Пинки получались весьма чувствительные. Толпа обратилась в паническое бегство, и Брайсон с Лейлой снова оказались посреди разбушевавшегося хаоса. Они кое-как поднялись на ноги и тоже припустили бежать, затерявшись среди обезумевшей толпы.

Петляя среди людского потока, Брайсон вдруг увидел отходящую от площади узкую улочку, мощенную камнем. Она была лишь чуть шире переулка – там с трудом могла проехать машина. Брайсон бросился туда, пробивая себе дорогу через толпу. Он твердо вознамерился добраться до этой улочки и уйти по ней как можно дальше, дабы скрыться от братьев-итальянцев и всех прочих, кто мог гнаться за ним. Насколько можно было судить на первый взгляд, эта улочка, застроенная старинными домами, была полна небольших двориков и переулочков, выходящих на другие улочки. Словом, настоящий лабиринт, в котором нетрудно затеряться.

Раненое плечо Ника запульсировало, кровь потекла горячим ручейком – рана, начавшая было подсыхать, снова открылась. Боль сделалась нестерпимой. Но Брайсон все-таки заставил себя бежать быстрее. Лейла без усилий держалась рядом с ним. Их шаги эхом раскатились по пустынной улочке. Брайсон оглядывался на бегу, выискивая дворик, подворотню, магазинчик – любое укрытие, куда можно было бы нырнуть. Вот маленькая романская церковь, притулившаяся меж двух каменных зданий, на вид еще более древних, – но она заперта; написанное от руки объявление, висящее на тяжелой деревянной двери, сообщало, что церковь закрыта на ремонт. Похоже, в этом городе величественных церквей и соборов церкви поменьше, которые не привлекали особого внимания туристов, не могли рассчитывать на хороший уход и приличное финансирование.

Поравнявшись с церковью, Брайсон внезапно остановился, вцепился в массивное железное кольцо, служащее дверной ручкой, и дернул.

– Что ты делаешь? – встревоженно спросила Лейла. – Шумно же! Оставь ее, уходим!

Дыхание женщины было учащенным, грудь тяжело вздымалась, лицо покраснело. По улице грохотали приближающиеся шаги.

Брайсон не ответил. Одним мощным рывком он наконец-то одолел дверь. Висячий замок был маленьким и проржавевшим, а петли, в которые он был продет, – еще более ржавыми, и они с громким треском оторвались от двери. Как правило, люди не врываются в церковь силой; замок выполнял чисто символическую функцию, а большего от него в этом набожном городе и не требовалось.

Брайсон распахнул дверь и вошел в темный центральный портал. Лейла, издав раздраженное ворчание, последовала за ним, не забыв затворить дверь. Теперь полумрак притвора нарушал лишь тусклый свет, проникающий через маленькие пыльные оконца в виде четырехлистника, расположенные под самым потолком. Пахло сыростью и плесенью, воздух пробирал холодом. Брайсон быстро огляделся, потом прислонился к холодной каменной стене. Его сердце бешено колотилось от перенапряжения; изматывающая боль в раненом плече и потеря крови лишали Ника сил. Лейла двинулась вдоль нефа, вероятно, выискивая то ли дверь, то ли укрытие.

Несколько минут спустя дыхание Брайсона успокоилось и он вернулся к входной двери. Сломанный замок непременно должен был привлечь внимание любого человека хоть немного знающего этот город; его следовало либо повесить обратно так, чтобы он казался целым, либо убрать вовсе. Но когда Ник взялся за ручку двери и уже готов был ее отворить, послышались приближающиеся шаги.

Снаружи донесся топот, а затем раздался голос, выкрикивающий что-то на странном языке, который не был ни испанским, ни галисийским. Брайсон застыл, глядя на дверь и на узкие полоски света, пробивающегося сквозь расположенные у самого пола вентиляционные отверстия. Опустившись на колени. Ник приник ухом к отверстию и замер, прислушиваясь.

Язык казался ему странно знакомым.

– Niccolo, о crodevi di velu viodut! Ju par che strade ca. Cumo о control!, tu continue a cjala la plaza!

Брайсон узнал этот язык и понял слова. «Кажется, я его вижу, Никколо! – произнес этот голос. – Там, дальше по улице. А ты следи за площадью!»

Это был малоизвестный, исчезающий язык – фриульяно. Брайсону уже много лет не доводилось слышать его. Некоторые утверждали, что это древний диалект итальянского, другие же считали его самостоятельным языком. На нем говорило лишь ничтожно малое количество крестьян, проживающих в северо-восточном углу Италии, рядом со словенской границей.

Брайсон, чья способность к языкам часто оказывалась такой же полезной для выживания, как и его умение стрелять, выучил фриульянский лет десять назад, когда нанял на работу двух молодых крестьян из глухого горного района близ Чивидали, выдающихся охотников и убийц. Двух братьев. Наняв Паоло и Никколо Санджованни, Брайсон решил выучить их странный язык – в основном для того, чтобы приглядывать за братьями и слушать, о чем те разговаривают между собой, – но никогда не давал понять, что понимает их речь.

Да, это был Паоло. Он действительно вышел живым из перестрелки на Празо-до-Обраидоро и сейчас обращался к своему брату. Эти двое итальянцев были превосходными охотниками и никогда не подводили Брайсона, безукоризненно выполняя все его задания. От них трудно было скрыться, но Брайсон и не намеревался скрываться.

Он услышал шаги Лейлы и поднял голову.

– Найди какую-нибудь веревку или канат, – прошептал он.

– Веревку?

– Скорее! Из церкви должна вести какая-нибудь дверь – к дому приходского священника, к ближайшей уборной ну хоть куда-нибудь. Пожалуйста, скорее!

Лейла кивнула и побежала обратно в неф, в сторону алтаря.

Брайсон быстро поднялся, слегка приоткрыл дверь и выкрикнул несколько слов на фриульянском. Поскольку Ник обладал практически безукоризненным слухом во всем, что касалось различных языков и наречий, он мог воспроизвести любой акцент. Кроме того, Брайсон напряг связки, добиваясь, чтобы его голос звучал выше, как можно ближе к тембру голоса Паоло. Он всегда считал эту способность к подражанию одним из самых полезных своих талантов. Несколько коротких, приглушенных фраз – возгласов, словно доносящихся откуда-то издали и искаженных эхом, – заставят Паоло поверить, что он слышит своего брата.

– Ou! Paulo, pessee! Lu ai, al eju! (Эй! Паоло, скорее! Я нашел его – он готов!)

Ответ последовал мгновенно:

– La setu? (Ты где?)

– Са! Li da vecje glesie – cu le sieradure rote! (В старой церкви – тут сломан замок!)

Брайсон быстро метнулся в сторону и распластался вдоль одной из стен портика, рядом с дверным косяком, сжимая «беретту» в левой руке.

Топот шагов ускорился, потом сделался медленнее, затем приблизился. Послышался голос Паоло – на этот раз буквально из-за двери:

– Никколо!

– Са! – отозвался Брайсон, прижав ко рту рукав, чтобы голос звучал глуше. – Moviti! (Да! Иди сюда!)

Секундная заминка – и тяжелая дверь отворилась. В дверной проем хлынул поток света, и в этом свете Брайсон увидел смуглую кожу, поджарое, мускулистое тело и тугие черные завитки коротко подстриженных волос. Паоло сощурился. На лице его застыло жестокое, неприятное выражение. Он осторожно вошел в церковь, опустив оружие и поглядывая по сторонам.

Брайсон метнулся вперед и со всего маху врезался в Паоло. Его правая рука жестко хлестнула итальянца по гортани и смяла хрящ – достаточно сильно, чтобы лишить Паоло возможности внятно говорить, но недостаточно, чтобы привести к смерти. Паоло испустил вопль боли и изумления. Одновременно со всем этим Брайсон прицелился и левой рукой ударил Паоло рукоятью «беретты» по затылку.

Паоло без сознания рухнул на пол. Но Брайсон знал, что он устроил итальянцу лишь легкое сотрясение и что тот вскоре придет в себя. Он подхватил пистолет итальянца, «люгер», и быстро обыскал тело, выискивая припрятанное оружие. Поскольку. Ник сам обучал братьев Санджованни оперативной работе, то твердо знал, что еще какое-нибудь оружие непременно обнаружится, и знал, где его искать: под широкой штаниной, пристегнутым к левой икре. Брайсон забрал и этот пистолет, а потом вытащил из висящих на поясе ножен зазубренный рыбацкий нож.

Лейла наблюдала за всем этим в некотором ошеломлении. Но теперь она поняла, что к чему. Женщина бросила Брайсону большой моток электропровода в изоляционной оплетке. Да, не совсем то, что надо, но провод хотя бы крепкий. И, во всяком случае, выбирать тут не приходится. Соединенными усилиями они сноровисто скрутили итальянцу руки и ноги, с таким расчетом, чтобы узлы на лугах затягивались тем сильнее, чем сильнее он вздумает брыкаться. Это предложила Лейла, и предложение было весьма разумным. Брайсон проверил узлы, удостоверился, что держат они хорошо, и с помощью Лейлы отнес убийцу в ризницу, расположенную в поперечном нефе. Здесь было еще темнее, но их глаза уже приспособились к подобному освещению.

– Впечатляющий экземпляр, – бесстрастно произнесла Лейла. – Сильный, как сжатая пружина.

– Они с братом – прирожденные атлеты, на редкость одаренные. Оба – охотники, с врожденными навыками и инстинктами горного льва. И с его безжалостностью.

– Он когда-то работал на тебя?

– В прошлой жизни. Он и его брат. Несколько мелких, краткосрочных заданий и одно крупное, в России.

Лейла вопросительно взглянула на Брайсона; он решил, что особо скрытничать смысла нет. Особенно сейчас, после всего, что эта женщина для него сделала.

– В Кольцове, под Новосибирском, расположен некий институт под названием «Вектор». В середине и конце восьмидесятых среди американских спецслужб циркулировали слухи о том, что этот самый «Вектор» – не просто научно-исследовательский институт, что на самом деле он связан с разработкой и производством компонентов биологического оружия.

Лейла кивнула:

– Поставленные на поток сибирская язва, оспа, даже чума. Да, были такие слухи...

– По словам одного перебежчика, который перешел на нашу сторону в конце восьмидесятых, – он в прошлом был заместителем руководителя советской программы по развитию биологического оружия, – русские наметили в качестве цели для первого удара биологического оружия главные города США. Техническая разведка почти ничего не могла нам сказать. Скопление невысоких зданий, обнесенных оградой. Через ограду пропущен ток, территорию патрулируют вооруженные охранники. Вот и все, что было известно обычным американским разведслужбам, ЦРУ или АНБ. А без конкретных доказательств ни правительство США, ни правительства других стран, входящих в НАТО, не желали ничего предпринимать.

Брайсон покачал головой.

– Пассивное поведение, очень типичное для частя бюрократов от разведки. И потому меня отправили с очень рискованным заданием, за которое прочие разведслужбы просто не посмели бы взяться. Мне следовало проникнуть в этот институт. Я собрал собственную команду, составленную из специалистов по взлому и боевиков, туда входили и эти два парня. Мои работодатели составили список заказов: качественные снимки защитного оборудования, воздушных шлюзов, ферментационных баков, предназначенных для выращивания вирусов и вакцин. Но сильнее всего им хотелось получить образцы микробов – чашки Петри.

– О господи... Твои работодатели – но ты сказал, что прочие разведслужбы даже не пытались за это браться... Разве ЦРУ...

Брайсон пожал плечами:

– Оставим это.

«А впрочем, где та грань, на которой стоит остановиться?» – подумал он.

– Эти парни, братья Санджованни, должны были взять на себя часовых – как-нибудь ночью снять их, быстро и бесшумно. Они были боевиками, причем высочайшей категории. – Брайсон мрачно улыбнулся.

– И как твои боевики управились?

– Мы получили то, что хотели.

Пока Паоло лежал в беспамятстве, Лейла сходила к входной двери, вернула на место сломанную дужку и примостила замок так, чтобы он казался целым. Брайсон тем временем приглядывал за итальянцем. Минут через двадцать Паоло начал шевелиться, и глазные яблоки задвигались под опущенными веками. Потом он сдавленно застонал и открыл глаза, но взгляд его все еще оставался расфокусированным.

– Al e pasat tant timp di quand che jerin insieme a Novosibirsk, – сказал Брайсон. (Много лет прошло после Новосибирска.) – Я всегда знал, что понятия верности для тебя не существует. Где твой брат?

Глаза Паоло расширились.

– Кольридж, ты ублюдок!

Он попытался освободить руки и скривился: тонкий провод врезался ему в запястья. Итальянец прорычал сквозь испачканные кровью зубы:

– Bastard, tu mi fasis pensa a che vecie storie dal purcit, to tratm come un sior, a viodin di lui, i dan dut chel che a voe di ve, e dopo lu copin.

Брайсон улыбнулся и перевел для Лейлы:

– Он повторяет одну старую крестьянскую поговорку на фриульянском, насчет свиньи. Дескать, с ней носятся, кормят, холят и лелеют – а потом в один прекрасный день забивают на мясо.

– И кто в данный момент подразумевается под свиньей? – поинтересовалась Лейла. – Ты или он?

Брайсон повернулся обратно к Паоло и произнес по-фриульянски:

– Мы сейчас сыграем в одну небольшую игру под названием «правда или последствия». Ты скажешь мне правду или столкнешься лицом к лицу с последствиями. Начнем с несложного вопроса: где твой брат?

– Нигде!

– Ну что ж, на один мой вопрос ты уже ответил – ты сообщил мне, что Никколо явился сюда вместе с тобой. Вы чуть не убили меня там, на площади. Так-то вы решили отблагодарить вашего прежнего руководителя?

– No soi ancimo freat dal dut! – проревел Паоло. (Я тебя еще не отблагодарил!) Он снова дернулся в путах и снова скривился.

– Нет, – с усмешкой отозвался Брайсон. – Как и я тебя. Кто вас нанял?

Итальянец плюнул Брайсону в лицо.

– Пошел на хрен! – крикнул он по-английски – одна из немногих английских фраз, которые он знал.

Брайсон стер плевок рукавом.

– Я спрошу тебя еще раз, и если не получу правдивого ответа – ключевое слово здесь «правдивый», – я буду вынужден воспользоваться вот этим, – и он продемонстрировал «беретту».

Лейла подступила поближе и негромко произнесла:

– Я пойду понаблюдаю за дверью. А то все эти вопли могут привлечь нежелательное внимание.

– Хорошая мысль, – кивнул Брайсон.

– Ну давай, убей меня! – насмешливо произнес наемник на своем родном языке. – Только это ничего не изменит. Здесь вокруг полно других. Возможно, мой брат будет иметь удовольствие прикончить тебя лично – это будет мой предсмертный подарок ему.

– О, я вовсе не собираюсь тебя убивать, – холодно отозвался Брайсон. – Ты – храбрый человек; я сам видел, как ты без страха смотрел смерти в лицо. Смерть тебя не пугает – это одна из причин, делающих тебя столь хорошим в своем ремесле.

Итальянец с подозрением сощурился: он пытался сообразить, что бы все это значило. Брайсон видел, как Паоло шевелит то ногами, то кистями рук, пробуя путы на прочность. Но слабины в них не было.

– Нет, – продолжил Брайсон. – Вместо этого я отниму у тебя единственное, что ты ценишь, – твою способность охотиться: неважно, на какую дичь, твоего драгоценного дикого кабана или на человека, за голову которого лжецы, втайне манипулирующие правительством, объявили награду.

Он на миг умолк и прицелился в колено наемника.

– Если ты лишишься одного колена, ты, конечно же, сможешь ходить – в наши дни протезирование достигло таких высот! Но ты наверняка не сможешь больше бегать. А если ты останешься без обоих колен... ну, это наверняка лишит тебя радости жизни, ведь верно?

Лицо убийцы залила мертвенная бледность.

– Ах ты, шкура продажная! – прошипел он.

– Это так они тебе сказали? И кому же, по их утверждению, я продался?

Паоло смотрел все так же вызывающе, но нижняя его губа дрожала.

– Итак, я спрашиваю еще раз. Подумай хорошенечко, прежде чем отказываться отвечать или пытаться лгать мне. Кто тебя нанял?

– Пошел на хрен!

Брайсон выстрелил. Итальянец закричал. Его штанина мгновенно окрасилась кровью. Похоже, большая часть его коленной чашечки просто перестала существовать. Отныне ему не светило наслаждаться охотой ни на человека, ни на животных. Паоло скорчился от боли и принялся пронзительным голосом выкрикивать ругательства на фриульяно.

Внезапно раздался треск двери, за ним последовал возглас какого-то мужчины и низкий, горловой выкрик Лейлы. Брайсон стремительно обернулся. Что случилось? Ее ударили? Он бросился к выходу и увидел в полумраке две сцепившиеся в схватке фигуры. Одна из них – Лейла, а кто второй? Брайсон вскинул пистолет и выкрикнул:

– Стоять – или ты покойник!

– все в порядке, – долетел в ответ голос Лейлы. Брайсон почувствовал, как его захлестнула волна облегчения. – Ублюдок просто попытался пустить в ход грязные приемы.

Пришелец оказался братом Паоло, Никколо, и руки его уже были скручены за спиной. С шеи у него свисал провод – все, что осталось от гарроты, которую Лейла, очевидно, затянула у него на горле в то мгновение, когда итальянец ворвался в церковь. Проступившая на шее тонкая темно-красная полоса красноречиво свидетельствовала о том, что Никколо едва не сделался удавленником. На стороне Лейлы была внезапность, и женщина сумела воспользоваться этим преимуществом; она так искусно соорудила путы, что в результате чем сильнее Никколо старался освободить руки, тем туже затягивалась петля у него на горле. Но ноги у него, однако, не были связаны, и, даже лежа на полу, итальянец продолжал брыкаться и не оставлял попыток подняться.

Брайсон прыгнул на грудь Никколо, вышибив из того дух. Сильный удар и навалившаяся тяжесть на миг ошеломили наемника. Лейла воспользовалась предоставившейся возможностью, набросила провод сперва на колени, потом на лодыжки Никколо и крепко связала ему ноги. Никколо взревел, как взбесившийся бык, и его вопли вплелись в поток проклятий, которыми сыпал его брат, валяющийся в ризнице.

– Довольно! – с отвращением произнес Брайсон. Он оторвал от рубашки Никколо полосу ткани и, скомкав, засунул итальянцу в рот, чтобы заглушить его рев. Лейла притащила откуда-то моток прочной упаковочной ленты – наверное, из того же чулана, где она раздобыла провод, – и закрепила кляп, чтобы Никколо не мог его выплюнуть. Брайсон оторвал от рубашки Никколо еще кусок, вручил его Лейле и попросил позаботиться о втором брате.

Пока Лейла занималась этим делом, Брайсон оттащил Никколо в глубину нефа и засунул его в исповедальню.

– Твой брат только что получил рану, причем очень скверную, – сообщил Брайсон итальянцу, помахивая «береттой». – Но, как ты можешь слышать, он еще жив. Правда, он больше не сможет ходить.

Никколо яростно замотал головой и взревел так, что было слышно даже через кляп. Он брыкался и катался по каменному полу – живое воплощение немого, животного неповиновения и ярости.

– А теперь, старый приятель, я собираюсь упростить для тебя эту ситуацию, насколько это будет в моих силах. Я хочу, чтобы ты сказал мне, кто тебя нанял. Я хочу получить полные словесные портреты, коды, имена и пароли. Одним словом, все. Я желаю, чтобы ты начал говорить сразу же, как только я выну кляп. И не вздумай кормить меня побасенками, потому что твой брат уже кое-что рассказал мне. И если твои слова разойдутся с его рассказом, я буду исходить из предположения, что солгал он. И я убью его. Потому что я терпеть не могу лжецов. Ты меня понял?

Никколо, уже переставший брыкаться, лихорадочно закивал; его широко раскрытые глаза шарили по лицу Брайсона. Угроза явно оказалась действенной – Брайсон отыскал единственное уязвимое место убийцы.

С другой стороны церкви доносилось приглушенное бормотание и стоны – это Паоло пытался что-то сказать сквозь кляп.

– Моя напарница сидит сейчас рядом Паоло. Стоит мне подать знак, и она пустит пулю ему в лоб. Тебе ясно?

Никколо закивал еще неистовее.

– Вот и отлично.

Брайсон содрал с лица Никколо широкую упаковочную ленту – довольно болезненная процедура, надо заметить. На лице осталась красная полоса. Затем он вытащил скомканную мокрую тряпку изо рта итальянца.

Никколо принялся судорожно глотать ртом воздух.

– Теперь, если ты решишь совершить серьезную ошибку и солгать мне, помолись сперва, чтобы твой брат придумал сходную ложь. В противном случае, ты убьешь его – убьешь так же верно, как если бы ты сам нажал на спусковой крючок. Понял?

– Да! – выдохнул Никколо.

– Но я бы на твоем месте предпочел говорить правду. Так будет лучше для всех. И, кстати, имей в виду – я знаю, где живет твоя семья. Как там нонна Мария? А твоя мать, Альма, – она по-прежнему проживает в своем пансионе?

Взгляд Никколо сделался одновременно и яростным, и больным.

– Я буду говорить правду! – крикнул он по-фриульянски.

– Именно так мы и договорились, – ровным тоном отозвался Брайсон.

– Но мы не знаем, кто нас нанял! Процедура была точно такая же, как тогда, когда мы работали на тебя! Мы же mus, пушечное мясо! Они нам ничего не рассказывают!

Брайсон задумчиво покачал головой.

– Ничего не происходит в вакууме, друг мой. Ты это знаешь не хуже меня. Даже если ты имеешь дело с посредником, ты как минимум знаешь его псевдоним. Волей-неволей, но ты будешь подбирать какие-то крохи информации. Они могут не говорить тебе, почему проводится та или иная операция, но они всегда скажут тебе, как ее проводить, и это уже может быть очень красноречивым свидетельством.

– Я же сказал, мы не знаем, кто нас нанял!

Брайсон повысил голос, позволив своему гневу вырваться наружу:

– Ты работал в группе, под началом какого-то командира; ты получил инструкции; и люди всегда о чем-то да говорят. Так что ты отлично знаешь, кто вас нанял! – И он повернулся в сторону ризницы, словно намереваясь подать знак.

– Нет! – крикнул Никколо.

– Твой брат...

– Мой брат ничего не знает. Я не знаю, что он вам сказал, но он ничего не знает! Вы же знаете, как это делается! Нас просто наняли и заплатили наличными!

– Язык! – прикрикнул Брайсон.

– Che... язык?

– Группа, с которой вы работали. На каком языке они говорили друг с другом?

Взгляд Никколо сделался безумным.

– На разных языках!

– Командир группы!

– По-русски! – с отчаянием выкрикнул Никколо. – Он русский!

– КГБ, ГРУ?

– Да откуда мне знать?

– Ты знаешь лица! – прикрикнул, словно сплюнул, Брайсон и, повысив голос, позвал: – Лейла!

Лейла, уразумев игру, которую вел Брайсон, приблизилась.

– Мне воспользоваться глушителем? – будничным тоном поинтересовалась она.

– Нет! – крикнул Никколо. – Я расскажу все, что вы хотите!

– Я даю ему еще шестьдесят секунд, – сказал Брайтон. – Потом, если я так и не услышу того, что желаю услышать, стреляй – и кстати, насчет глушителя ты хорошо придумала.

Потом, повернувшись к Никколо, он добавил:

– Они наняли тебя для того, чтобы прикончить меня, потому что мы знакомы и ты знаешь меня в лицо. Никколо кивнул и зажмурился.

– Но они знали, что ты когда-то работал вместе со мной, и они не могли просто подрядить тебя на это убийство, не состряпав какой-нибудь правдоподобной истории. Хотя для вас двоих понятие верности почти ничего не значит, даже вам нужно было что-то сказать. И потому они сказали тебе, что я – продажная шкура, предатель. Верно?

– Да.

– Так кого и что я предал?

– Они просто сказали, что ты продал имена агентов и что нас и всех, кто когда-либо работал с тобой, теперь опознают, разоблачат и казнят.

– Кто вас казнит?

– Вражеские спецслужбы... Я не знаю, они не сказали!

– Но ты им все-таки поверил.

– А почему я не должен был им верить?

– За мою голову назначили премию или расценки были обычные?

– Премию.

– Сколько?

– Два миллиона.

– Лир или долларов?

– Долларов! Два миллиона долларов.

– Я польщен. Вы с братом могли бы уйти в отставку, отправиться в родные горы и в свое удовольствие охотиться на cinghiale. Но тут одна проблема: если предложить премию группе, ее эффективность и взаимодействие падает – каждый хочет добиться успеха самостоятельно и заполучить все. Скверная стратегия, самоубийственная. Группой командовал бородач?

– Да.

– Это он говорил по-русски?

– Да.

– Ты знаешь его имя?

– Точно – нет. Я слыхал, как кто-то назвал его Милюковым. Но я помню его лицо. Он такой же, как я, как мы, – тоже работает по заданию.

– Наемник-одиночка?

– Поговаривали, что он работает на... какого-то богача, русского магната. На одну из тех тайных сил, которые стоят за спиной Кремля. Некий очень богатый человек, владелец концерна. Хотя он вроде бы тайно бежал из России.

– Пришников.

В глазах итальянца промелькнула тень узнавания. Он явно уже слышал это имя.

– Возможно.

Пришников. Анатолий Пришников. Основатель и председатель огромного теневого консорциума «Нортек». Невероятно богатый и могущественный. Действительно сила, стоящая за троном. Сердце Брайсона лихорадочно заколотилось. Но зачем Анатолию Пришникову посылать кого-то уничтожать Брайсона?

Почему?

Напрашивалось единственное логичное объяснение: либо Пришников находится под контролем Директората, либо сам его контролирует. Церэушник Данне говорил, что Директорат основала и с самого начала контролировала небольшая группа «гениев из ГРУ», как он их назвал.

«Что, если я скажу вам, что на самом деле Директорат не является организацией, состоящей на службе у правительства Соединенных Штатов? – спросил тогда Данне. – И никогда ею не являлся... Все это было тщательно разработанной хитростью, понимаете?.. Операция по проникновению прямо в душу врагу – нам в душу».

А потом, после окончания «холодной войны», когда советские разведслужбы переживали упадок, контроль над Директоратом перешел в другие руки – так он сказал. Число агентов начали ограничивать.

Его тогда подставили, а потом выставили.

А Елена? Она исчезла – что это означает? Она добровольно и обдуманно решила расстаться с ним? Неужели разгадка именно в этом? Или хозяева по каким-то своим причинам решили их разлучить? Потому что он и она что-то знали и вместе могли бы что-то совершить?

"...Но сейчас у нас появились основания думать, что эта организация возобновила деятельность, – сказал Данне. – Похоже, ваше прежнее начальство по каким-то причинам снова собирает силы... Можно сказать, что они вознамерились усилить всеобщую нестабильность... Похоже, они пытаются обзавестись запасом оружия. Мы подозреваем, что они намереваются устроить какую-то заварушку на юге Балканского полуострова, хотя их цель – весь мир.

Их окончательная цель – весь мир".

Общие места, неясные заявления, расплывчатые утверждения. Очертания оставались зыбкими и неясными. Брайсон мог работать лишь с фактами, а их у него было слишком мало.

Факт: группа убийц, состоящая из оперативников Директората – неизвестно, кстати, работают ли они на Директорат до сих пор или только работали в прошлом, – пытается разделаться с ним.

Но почему? Работники Калаканиса могли попросту счесть его человеком, сующим нос не в свои дела, агентом проникновения, которого следовало уничтожить. Но убийцы, действующие здесь, в Сантьяго-де-Компостелла, казались слишком хорошо организованными и действовали слишком слаженно, чтобы счесть происходящее всего лишь реакцией на события, разыгравшиеся на борту корабля Калаканиса.

Факт: братьев Санджованни подрядили убить его, причем наем состоялся до его появления на борту «Испанской армады». Наблюдатели Директората решили, что Брайсон представляет для них первостепенную угрозу. Но как и почему?

Факт: руководитель группы убийц состоял на службе у Анатолия Пришникова, невероятно богатого частного лица. Следовательно, Пришников – один из тех, кто контролирует Директорат. Но зачем якобы частному лицу возглавлять тайную разведывательную организацию?

Не следует ли отсюда, что Директорат перешел в частные руки – сделался имуществом нового владельца, сотрудничающего с Анатолием Пришниковым? Не стал ли он частной армией самого могущественного и самого таинственного из русских магнатов?

Но тут Брайсона посетила новая мысль.

– Ты сказал, что члены группы говорили на разных языках, – обратился он к Никколо. – Ты упоминал французский.

– Да, но...

– Никаких «но»! Кто из членов группы говорил по-французски?

– Блондинка.

– Белокурая женщина, которая была на площади? Такая, с зачесанными наверх волосами?

– Да.

– И что ты утаиваешь о ней?

– Утаиваю? Ничего!

– Очень любопытно. А вот твой брат был разговорчивее, когда наша беседа коснулась этой темы. – Брайсон блефовал напропалую, но делал это с чрезвычайно уверенным видом, и потому его слова звучали убедительно. – Намного разговорчивее. Возможно, он все выдумал, насочинял – ты это хочешь сказать?

– Нет! Я не знаю, что он вам сказал, – мы просто кое-что подслушали, так, по мелочам. Возможно, имена.

– Имена?

– Я слышал, что она разговаривала по-французски с другим агентом, который был на борту корабля с оружием – тем, который взорвался. Ну, «Испанская армада». Это был француз, который вел какие-то дела насчет покупки оружия с тем греком.

– Дела?

– Про этого француза поговаривали, что он двойной агент – был двойным агентом.

Брайсон вспомнил длинноволосого, элегантно одетого француза, сидевшего в обеденном зале Калаканиса. Француз считался посланцем Жака Арно, самого богатого и влиятельного французского торговца оружием. Не являлся ли он при этом еще и сотрудником Директората или по крайней мере не работал ли и на него? Не значит ли это, что Жак Арно, французский торговец оружием, известный своими крайне правыми взглядами, находится в союзе с Директоратом – а значит, и с самым богатым частным лицом России?

А что, если на самом деле два могущественных бизнесмена, русский и француз, контролируют Директорат и используют его для подстрекания мирового терроризма? И какова в таком случае их цель?

* * *

Они оставили братьев-итальянцев в старой церкви, связанных и с заткнутыми ртами. Брайсон попросил Лейлу, имевшую медицинскую подготовку, попытаться остановить кровь, сочившуюся из простреленного колена Паоло, и наложить давящую повязку на рану.

– Но как вы можете заботиться о человеке, который пытался убить вас? – некоторое время спустя с искренним удивлением спросила Лейла.

Брайсон пожал плечами:

– Он просто выполнял свою работу.

– Мы в Моссаде привыкли действовать иначе! – с возмущением произнесла Лейла. – Если человек попытался убить тебя и потерпел неудачу, ни за что не позволяй ему уйти. Это нерушимое правило.

– У меня другие правила.

Они устроились на ночь в безымянном маленьком hospedaje на окраине Сантьяго-де-Компостелла. Лейла первым делом обработала рану Брайсона: промыла ее перекисью водорода, приобретенной в аптеке, наложила шов и покрыла антибактериальной мазью. Женщина работала быстро, с ловкостью профессионального медика.

Оценивающе взглянув на обнаженный торс Брайсона, Лейла провела пальцем вдоль длинного ровного шрама – памяти о ране, которую нанес Нику Абу Интикваб в Тунисе, во время последнего задания Брайсона, и которую высокооплачиваемые хирурги Директората зашили с такой искусностью. Зажившая рана больше не болела, но память осталась – по-прежнему болезненная.

– Памятка от старого друга, – мрачно произнес Брайсон. За маленьким окошком шел дождь, барабанил по крышам и замшелым каменным стенам.

– Ты чуть не умер.

– Мне обеспечили хороший врачебный уход.

– На тебя часто нападали, – Лейла указала на след от другой раны, небольшой, размером с десятицентовую монету, пятачок сморщенной кожи на правом бицепсе. – А это? – поинтересовалась она.

– Еще одна памятка.

Брайсона снова захлестнули воспоминания о Непале, необыкновенно мощные и яркие, – о наводящем страх военном советнике по имени Анг By, офицере-ренегате китайской армии. Брайсон задумался – а что же на самом деле произошло в той перестрелке? Каков был истинный смысл его задания и в чьих интересах оно выполнялось? Неужели он и вправду был лишь орудием зловещего заговора, сути которого до сих пор не понимал?

Столько крови было пролито, столько жизней потрачено впустую! И ради чего? Чем была наполнена его собственная жизнь? Чем больше Брайсон узнавал, тем меньше он понимал. Ник подумал о своих родителях, о том, как в последний раз видел их живыми. Неужели их действительно убили по приказу негласных руководителей, стоящих за Директоратом? Брайсон подумал о Теде Уоллере, человеке, которому он некогда доверял, как никому другому, и ощутил вспышку гнева.

Как там Никколо, наемник-фриульянец, назвал себя и своего брата – пушечным мясом? Эти люди нанимали рабочую силу, пешек для отвратительной игры, правила которой пешкам никто не объяснял. Брайсону вдруг подумалось, что на самом деле он ничем не отличается от братьев-наемников. Все они были всего лишь инструментами, которыми пользовалась какая-то неведомая сила. Всего лишь пешками.

Все это время Лейла сидела на краю кровати. Теперь же она поднялась и прошла в крохотную ванную комнату, и несколько мгновений спустя вернулась со стаканом воды.

– Аптекарь дал мне антибиотики. Я сказала, что утром занесу рецепт, и он все порывался нагрузить меня такой кучей таблеток, что их хватило бы засыпать тебя с головой.

Она вручила Брайсону стакан и несколько капсул.

В Брайсоне тут же заговорила привычная подозрительность: что это за безымянное лекарство она ему подсовывает? Но голос разума заглушил подозрительность, заявив: «Если бы она хотела убить тебя, она бы это уже сделала – за последние двадцать часов ей представлялась для этого масса возможностей. И кроме того, тогда ей бы уж точно незачем было рисковать своей жизнью, спасая твою». Брайсон проглотил капсулы и запил их глотком водопроводной воды.

– У тебя отсутствующий вид, – сказала Лейла, собирая медикаменты. – Как будто ты где-то далеко отсюда. Ты думаешь о чем-то неприятном.

Брайсон поднял взгляд и медленно кивнул. Делить комнату с красивой женщиной – пусть даже спальные места были распределены вполне целомудренно: Лейле отвели кровать, а Нику диван – такого с ним не случалось со времен неожиданного исчезновения Елены, то есть уже несколько лет. Время от времени подворачивались всяческие возможности, но Брайсон продолжал вести монашеский образ жизни. Он словно наказывал себя – за какие-то свои поступки, заставившие Елену уйти.

Свои ли?

А какая часть их совместной жизни была задана и срежиссирована Тедом Уоллером?

Брайсону снова вспомнился один момент, очень важный момент, когда он солгал Елене. Он солгал, чтобы защитить ее. Он кое-что утаил от нее. Уоллер очень любил цитировать Блейка. «Мы готовы уверовать в ложь, коль не видим ее во взгляде», – продекламировал бы он.

Но Брайсон вовсе не желал, чтобы Елена увидела, узнала, что он сделал для нее.

Теперь же Ник снова принялся копаться в воспоминаниях, воскрешая тот вечер в Бухаресте, который он утаил от Елены.

Что есть правда? Где ее искать?

Преисподняя, где обретаются специалисты по закулисной деятельности, несмотря на всю свою паранойю и вечные разборки, весьма тесна, и слухи по ней расходятся быстро. И вот из нескольких надежных источников к Брайсону дошли сведения о том, что группа бывших «чистильщиков», работавших на Секуритате, предлагает крупную сумму денег за любую информацию, которая помогла бы определить местонахождение доктора Андрея Петреску математика и криптолога, предавшего революцию и продавшего на сторону шифры правительства Чаушеску. Ко всему, что было связано с переворотом, свергнувшим правительство их покровителя и устранившим их от власти, озлобленные бывшие сотрудники зловещей тайной службы относились с величайшей горечью. Они не намерены были ни прощать предателей, ни забывать о них, и были преисполнены решимости настичь их и отомстить любой ценой – и неважно, сколько времени на это уйдет. Они избрали своей мишенью нескольких перебежчиков, и в их числе – Андрея Петреску. Они желали, чтобы все счета были оплачены и месть свершилась.

Действуя на ощупь, Брайсон договорился о встрече с главой «чистильщиков», некогда бывшим второй по значению фигурой в Секуритате. Встреча должна была состояться в Бухаресте. Хотя чину из Секуритате ничего не было известно о человеке, которым прикидывался Брайсон, Ник потрудился засвидетельствовать серьезность своих намерений. Было отправлено письмо, гласящее, что Брайсон обладает некой срочной информацией, которая, несомненно, должна представлять большой интерес для «чистильщиков». Он обязался прийти на свидание один – так чтобы это можно было проверить; так же должен был поступить и чин из Секуритате.

Для Брайсона это было личным делом. Он занялся им без ведома Директората. Подобные несанкционированные встречи в его службе крайне не приветствовались – слишком уж велики могли оказаться последствия. Но Брайсон не мог попросить разрешения на встречу, поскольку рисковал нарваться на отказ. А эта встреча была очень важна для Елены – а значит, и для него самого. И потому он просто уведомил штаб-квартиру, что после завершения операции в Мадриде очень хотел бы взять короткий отпуск и провести его в Барселоне. Брайсон действовал наперекор политике Директората, но у него не было другого выхода. Так было нужно. Он купил билеты на самолет – за наличные, на вымышленное имя, никогда не фигурировавшее в базе данных Директората.

Точно так же Брайсон утаил свой замысел и от Елены, и это было существеннее всего, ибо Елена никогда не одобрила бы намерения Ника встретиться с главой группы которая стремится убить ее отца. Ей это не понравилось бы, и не только потому, что она сочла бы это слишком опасным для мужа – Елена несколько раз недвусмысленно давала понять Нику, что он ни при каких обстоятельствах не должен ввязываться в дела, касающиеся ее родителей. Она боялась и за мужа, и за родителей, боялась потерять их. Боялась, что они разворошат осиное гнездо и навлекут на себя месть Секуритате. Если бы это зависело от нее, Брайсон никогда бы не отправился на подобное свидание. А до сих пор Ник считался с ее желаниями. Но сейчас ему подвернулась возможность, которую нельзя было упускать.

Брайсон встретился с бывшим чином из Секуритате в темном баре-погребке. Он, как и обещал, пришел совершенно один, но тщательно продумал любые варианты развития событий. Вся возможная помощь была оговорена заранее, все взятки выплачены.

– Вы действительно располагаете информацией о семье Петреску? – спросил генерал-майор Раду Драган, когда они с Брайсоном заняли слабо освещенную кабинку.

Драган ничего не знал о Брайсоне, а вот Брайсон, покопавшись в разнообразных источниках, хорошо справился со своим домашним заданием. Впервые он услышал это имя от Елены в ночь их бегства из Бухареста – Елена упомянула имя Драгана, чтобы припугнуть настырного полицейского, чересчур заинтересовавшегося грузовиком; как оказалось, его имя и телефон были хорошо известны Елене – даже чересчур хорошо, потому что это именно Раду Драган вербовал ее отца. Неудивительно, что Драган счел измену Петреску личным оскорблением.

– Совершенно верно, – отозвался Брайсон. – Но сперва мы обсудим условия.

Драган, мужчина лет шестидесяти, с болезненно-желтоватым, грубо вылепленным лицом, приподнял брови.

– Я с радостью перейду к обсуждению, как вы выражаетесь, условий, но лишь после того, как пойму, какого плана информацию вы можете мне предоставить.

Брайсон улыбнулся.

– Конечно-конечно. «Информация», которую я собираюсь вам предоставить, чрезвычайно проста.

И он толчком послал через стол лист бумаги. Драган поймал его и с недоумением принялся изучать.

– Что... что это? – спросил он. – Но эти имена...

– Это имена членов вашего многочисленного семейства, всех родственников, а также их адреса и телефонные номера. Вы приложили массу усилий и приняли множество мер предосторожности, дабы защитить своих близких. А потому вы должны понять, какими возможностями я располагаю, раз уж мне удалось добыть эту информацию. А следовательно, вы должны понимать, что мне и моим коллегам несложно будет вновь выследить любого из ваших родственников, даже если вы сумеете их перепрятать.

– Nu te mai pis a impras tiat! – рявкнул Драган. (Нечего на меня лапу задирать!) – Кто ты такой? Как ты смеешь говорить со мной в подобном тоне?!

– Я просто хочу убедить вас, что вам следует немедленно отозвать всех своих «чистильщиков».

– Думаешь, если кто-то из моих людей продал тебе информацию, ты уже можешь мне грозить?

– Вы хорошо знаете, что никто из ваших людей не имел доступа к этой информации. Даже самым доверенным вашим помощникам известны лишь несколько имен да примерное местонахождение. Уж поверьте мне – я получаю информацию не из вашего окружения, а из куда более надежных источников. Можете прошерстить ваших людей, можете ликвидировать всех подозрительных – это ничего не изменит. А теперь слушайте, что я вам скажу. Если вы, или любой работающий на вас человек, или любой связанный с вами человек причинят хоть малейший вред семье Петреску, мои товарищи искалечат, а потом перебьют всех ваших родственников.

– Вон отсюда! Убирайся немедленно! Твои угрозы меня не интересуют.

– Я даю вам возможность отозвать своих «чистильщиков». – Брайсон посмотрел на часы. – У вас есть семь минут на то, чтобы выполнить приказ.

– Или?

– Или кто-то из ваших близких умрет.

Драган расхохотался и налил себе еще пива.

– Ты только даром отнимаешь у меня время. В этом погребке сидят мои люди и наблюдают за нами. И стоит мне подать сигнал, как тебя сразу же возьмут к ногтю и ты не успеешь никому позвонить.

– На самом деле это именно вы тратите время даром. И в действительности вы куда больше моего заинтересованы в том, чтобы я имел возможность позвонить кому надо. Видите ли, в эту самую минуту один из моих товарищей находится в некой квартире на улице Победы, и его пистолет приставлен к виску женщины по имени Думитра.

И без того бледное лицо Драгана сделалось еще бледнее.

– Да-да, именно. К голове вашей любовницы, стриптизерши из «Секси-клуба», что расположен на улице Тринадцатого Сентября. Это не единственная ваша любовница, но с ней вы поддерживаете отношения уже несколько лет, так что, наверное, испытываете к ней хоть какие-то теплые чувства. Мой товарищ ждет моего звонка. Если я не позвоню ему в ближайшие... – Брайсон снова взглянул на часы, – шесть, нет, уже пять минут, то он, как ему приказано, всадит этой женщине пулю в голову. Как я уже сказал, вам сейчас остается лишь надеяться, что наши мобильники – мой и моего товарища, – вполне исправны.

Драган насмешливо фыркнул, но Брайсон заметил в его глазах беспокойство.

– Вы можете спасти ей жизнь, если прямо сейчас отмените приказ об уничтожении семьи Петреску. Или можете ничего не делать, и тогда она умрет – и ее кровь будет на ваших руках. Если у вас нет мобильного телефона, воспользуйтесь моим. Только постарайтесь не посадить батарейку, если хотите, чтобы я имел возможность связаться с моим товарищем.

Драган приложился к кружке с пивом, старательно напуская на себя беспечный вид.

Но он не произнес ни единого слова. Четыре минуты пролетели быстро.

Когда до назначенного срока осталась одна минута Брайсон позвонил на улицу Победы.

– Нет, – сказал он, когда на том конце подняли трубку. – Драган отказывается отменить свой приказ. А потому, видимо, тебе придется действовать по намеченному плану. Но окажи мне любезность, передай трубку Думитре – может, ее мольбы тронут каменное сердце любовника.

Брайсон подождал, пока в трубке не раздастся исполненный отчаяния женский голос, и передал телефон Драгану.

Драган взял телефон, бросил резкое «алло». Пронзительные мольбы женщины были слышны даже Брайсону, хоть он и сидел на другом конце стола. Лицо Драгана исказилось, но он ничего не сказал. Он явно узнал голос Думитры и понял, что это не мистификация.

– Время истекло, – произнес Брайсон, в последний раз взглянув на часы.

Драган покачал головой.

– Вы подкупили эту суку, – сказал он. – Уж не знаю, сколько вы ей заплатили, чтобы она разыграла этот фарс, но уверен, что немного.

Из трубки донесся грохот выстрела – Брайсон услышал его с расстояния четырех футов. За ним тут же последовал сдавленный вопль. Потом еще один выстрел – и тишина.

– Она действительно такая хорошая актриса? Или нет? – Брайсон поднялся и забрал свой телефон. – Ваше упрямство и скептицизм стоили жизни вашей женщине. Ваши люди доложат вам о произошедшем. Или можете сами съездить к ней на квартиру и посмотреть лично – если, конечно, у вас хватит сил.

Брайсон чувствовал, что его подташнивает. Он внушал себе ужас и отвращение. Но он знал, что у него не было другого способа доказать серьезность своих намерений.

– На этом листке записаны сорок шесть имен. Каждый день мы будем убивать одного из этих людей – и так до тех пор, пока вся ваша семья не погибнет. У вас есть лишь один способ остановить это – отменить приказ о преследовании семьи Петреску. И позвольте еще раз вам напомнить: если с кем-либо из членов этой семьи хоть что-нибудь случится, вашу семью ликвидируют. Всю одновременно.

Брайсон развернулся и вышел из погребка. Он никогда больше не видел Раду Драгана.

Но буквально через час пришло сообщение, что семье Петреску больше ничего не грозит.

Брайсон не стал ничего об этом говорить ни Елене, ни Теду Уоллеру. Когда он вернулся домой несколько дней спустя, Елена поинтересовалась, как прошло путешествие в Барселону. Обычно они четко отделяли жизнь от работы и старались не спрашивать друг у друга, кто из них чем занимался. Елена никогда прежде не расспрашивала Брайсона о его поездках. Но на этот раз, расспрашивая мужа о Барселоне – слишком подробно расспрашивая, – она внимательно вглядывалась в его лицо. Ник лгал легко и непринужденно. Она что, ревнует? Подозревает, что он уезжал погулять с любовницей по Лас-Рамблас? Брайсон впервые столкнулся с подобным проявлением ревности со стороны Елены, и это заставило его еще сильнее сожалеть о том, что он не может сказать ей правду.

Но знал ли правду он сам?

* * *

– Я ничего не знаю о тебе, – сказал Брайсон, вставая с кровати и пересаживаясь на диван. – Не считая той подробности, что за последние двенадцать часов ты несколько раз спасла мне жизнь.

– Тебе нужно немного отдохнуть, – отозвалась Лейла. Она была одета в серые лосины и свободную, чересчур большую для нее мужскую рубашку, которая скорее подчеркивала, чем скрывала, выпуклости ее грудей. Поскольку сейчас Лейле нечем было занять руки – вся работа уже была переделана, – женщина просто уселась на край кровати, скрестила длинные крепкие ноги и сложила руки на груди. – Мы можем поговорить утром.

Брайсон почувствовал, что она пытается уйти от ответа, и решил настоять на своем.

– Ты работаешь на Моссад, но при этом ты – Уроженка долины Бекаа и говоришь с арабским акцентом. Ты израильтянка? Или ливанка?

Уставившись в пол, Лейла тихо ответила:

– Ни то, ни другое. И то, и другое. Мой отец был евреем. Мать – ливанка.

– Твой отец умер.

Лейла кивнула.

– Он был спортсменом. Спортсменом высокого класса. Его убили палестинские террористы во время Олимпийских игр в Мюнхене.

Брайсон кивнул.

– Это было в 1972 году. Ты, наверно, была тогда совсем еще малышкой.

Женщина упорно продолжала смотреть вниз. Лицо ее запылало.

– Мне было чуть больше двух лет.

– Ты никогда не знала его.

Лейла вскинула голову. Ее карие глаза полыхнули огнем.

– Мать сделала так, что для меня он всегда был живым. Она постоянно рассказывала об отце, показывала его фотографии.

– Должно быть, ты выросла с ненавистью к палестинцам.

– Нет. Палестинцы – добрый народ. Они лишены своего места, своего дома, своего государства. Я презираю фанатиков, которые, не задумываясь, убивают ни в чем не повинных людей ради каких-то возвышенных идеалов. Будь это «Черный сентябрь» или «Фракция Красной армии», евреи или арабы – без разницы. Я ненавижу фанатиков всех мастей. Едва расставшись с подростковым возрастом, я вышла замуж за солдата израильской армии. Мы с Аароном очень любили друг друга, как можно любить лишь в юности. Когда его убили в Ливане, я решила пойти работать на Моссад. Чтобы бороться с фанатиками.

– А тебе не кажется, что работники Моссада – это еще одна шайка фанатиков?

– Многие – да. Но не все. А поскольку я работаю на них по найму, я могу позволить себе выбирать задания. Так я могу быть уверена, что работаю на пользу того дела, в которое верю. Многие задания я просто отклонила.

– Они, должно быть, очень высоко тебя ценят, если предоставляют тебе такую свободу.

Лейла скромно потупилась.

– Они знают, что я умею организовывать прикрытие и устанавливать связи. Возможно, я единственная, у кого хватает глупости браться за определенные задания.

– А почему ты взялась за задание, касающееся «Испанской армады»?

Лейла чуть склонила голову набок и с недоумением взглянула на Брайсона.

– То есть как – почему? Потому что именно там фанатики закупали оружие, без которого они не могли бы убивать невинных людей. Моссад получил сведения, что там запасаются оружием агенты «Национального фронта джихада», что террористы сделали из этого корабля кормушку. Чтобы внедриться на «Испанскую армаду», мне понадобилось два месяца.

– И если бы не я, ты по-прежнему находилась бы там.

– А ты сам? Ты сказал мне, что ты из ЦРУ, но ведь на самом деле ты не оттуда – верно?

– А почему ты так решила?

Лейла притронулась указательным пальцем к кончику носа.

– Запах какой-то не такой, – с лукавой улыбкой произнесла она.

– В смысле – я неправильно пахну? – переспросил Брайсон. Это замечание позабавило его.

– Да все – твои враги, твои преследователи. Этот отряд убийц – это нарушает все стандарты. Ты либо нештатный работник, как я, или из какого-нибудь другого агентства. Но не из ЦРУ. Я так думаю.

– Да, – признался Брайсон. – Строго говоря – не из ЦРУ. Но работаю на них.

– Нештатный работник?

– Можно сказать и так.

– Но ты давно уже занимаешься этим делом. Твои шрамы говорят сами за себя.

– Верно. Я давно занимаюсь этим делом. Занимался. Но меня заставили уйти. А теперь вызвали обратно, чтобы я выполнил последнее задание.

– И какое же?

Брайсон заколебался. Насколько много он может ей сказать?

– В некотором смысле, оно связано с контрразведкой.

– «Можно сказать и так»... «Некоторым образом»... Не хочешь ничего мне говорить? Ну и ладно. – Голос женщины звучал тихо, но напряженно, а ноздри раздувались. – Рано утром мы купим билеты на разные международные рейсы и больше никогда не увидимся. Добравшись домой и разделавшись с неизбежной писаниной, мы напишем рапорты друг на друга и постараемся как можно подробнее изложить все, что знаем о задании другого и с чем оно может быть связано. Будут проведены соответствующие расследования, потом прекратятся. В моссадовские архивы добавится еще один засекреченный файл, касающийся ЦРУ, а в архивы ЦРУ – еще один файл, касающийся Моссада. Еще несколько капель в море.

– Лейла, я очень признателен тебе за все...

– Не надо, – перебила его женщина. – Мне не нужна твоя признательность. Ты ничего обо мне не знаешь. Но у меня есть свои причины для любопытства – можно сказать, шкурные причины. Мы оба выслеживали каналы, по которым осуществлялась торговля оружием, – в разных регионах, с разными конечными пунктами. Но эти каналы пересекаются, а временами и накладываются друг на друга. А те, кто желал твоей смерти, – кто бы ни были эти люди, их нельзя назвать дилетантами. Это видно невооруженным глазом. Слишком уж большими ресурсами они располагают, и слишком уж у них хороший доступ к информации. Возможно, это какие-то правительственные службы.

Брайсон кивнул. Лейла попала в самую точку.

– А теперь... Извини, но мне не хочется тебе врать. В той церкви была очень хорошая акустика, и я отлично слышала, как ты допрашивал того итальянца, хоть нарочно и не прислушивалась. Если бы у меня были какие-то задние мысли насчет тебя, я просто не стала бы тебе об этом рассказывать. Но на самом деле, такое было.

Брайсон снова кивнул. Тоже верно.

– Но ты же не понимаешь фриульянского, разве не так?

– Я понимаю имена. Ты упомянул тогда Анатолия Пришникова, а это имя известно всякому, кто работает по нашей специальности. И Жак Арно – он, возможно, не настолько широко известен, но он снабжает оружием многих врагов Израиля. Он разжигает пожар на Ближнем Востоке и наживается на этом. Я знаю его, и я его ненавижу. И У меня, возможно, есть способ добраться до него.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю, куда следы привели тебя. Но я могу с уверенностью сказать, что на корабле присутствовал один из агентов Арно – продавал оружие Калаканису.

– Это такой длинноволосый, в двубортном костюме?

– Он самый. Он действовал под именем Жана-Марка Бертрана. И частенько наведывался в Шантийи.

– Шантийи?

– Так называется место, где находится замок, в котором проживает Арно, – он регулярно устраивает там приемы, причем довольно расточительные.

Лейла встала и ненадолго удалилась в ванную комнату. Несколько минут спустя она вернулась, на ходу вытирая лицо полотенцем. Без макияжа она казалась еще прелестнее. Нос у нее был красиво очерченным и изящным, губы – полными. Но самыми заметными на лице Лейлы были большие карие глаза – одновременно и теплые, и напряженные, и умные, и игривые.

– Ты что-то знаешь о Жаке Арно? – спросил Брайсон.

Лейла кивнула.

– Я часто имела дело с теми кругами, в которых он вращается. Моссад уже некоторое время старается приглядывать за Арно, так что я побывала в Шантийи, на одном из его приемов, в качестве гостьи.

– А под каким прикрытием?

Лейла сняла покрывало с кровати.

– Под видом коммерческого атташе посольства Израиля в Париже. Человека, чьим расположением стараются заручиться. Жак Арно не склонен к дискриминации.

Он торгует с израильтянами так же охотно, как с нашими врагами.

– А как ты думаешь, ты могла бы свести меня с ним?

Женщина медленно обернулась и взглянула на Брайсона широко раскрытыми глазами. Потом покачала головой.

– По-моему, это не слишком разумная идея.

– А почему?

– Потому, что я не могу больше рисковать своим заданием.

– Но ты сказала, что мы идем по одному пути.

– Отнюдь. Я сказала, что наши пути пересекаются. А это совсем не одно и то же.

– И твой путь не ведет к Жаку Арно?

– Возможно, ведет, – признала Лейла. – А может, и нет.

– В любом случае, это может оказаться полезным для тебя – завернуть в Шантийи.

– В компании с тобой – я верно полагаю? – поддразнивающим тоном поинтересовалась женщина.

– Ясное дело, именно об этом я тебя и прошу. Раз у тебя уже имеются дипломатические контакты в окружении Арно, с твоей помощью мне было бы гораздо легче туда проникнуть.

– Я предпочитаю работать в одиночку.

– Когда такая красивая женщина является на светский прием, разве спутник-мужчина не будет выглядеть совершенно правдоподобно?

Лейла снова вспыхнула.

– Ты мне льстишь.

– Нет, просто выкручиваю тебе руки, – сухо сообщил Брайсон.

– В надежде, что хоть что-то сработает?

– Примерно.

Лейла улыбнулась и покачала головой.

– Тель-Авив никогда не даст на это разрешения.

– Значит, не проси его.

Женщина заколебалась, опустила голову.

– Но это будет лишь временный союз. И обстоятельства в любой момент могут сложиться так, что мне придется его разорвать.

– Ты только проведи меня на виллу – а там можешь бросить меня сразу же, как только мы переступим порог. А пока скажи-ка мне одну вещь: почему именно Моссад счел нужным следить за Жаком Арно?

Лейла удивленно воззрилась на Брайсона. Судя по выражению ее лица, ответ на этот вопрос был настолько очевиден, что произносить его вслух было пустой тратой времени.

– Потому что за прошлый год, или чуть больше того, Жак Арно стал одним из ведущих поставщиков оружия террористам. Именно поэтому я заинтересовалась тем человеком, которого вызывали посмотреть на тебя – как там его зовут, Жанретт? – потому, что он явился на корабль вместе с агентом Арно, Жаном-Марком Бертраном. Я подумала, что этот американец, Жанретт, закупает оружие для террористов. И потому мне захотелось посмотреть, как будет проходить твоя встреча с Жанреттом. Да и вообще, надо признаться, большую часть того вечера я размышляла, чем занимаешься ты сам.

Брайсон онемел, но разум его лихорадочно работал. Жанретт, оперативник Директората, которого сам Брайсон знал под именем Ванса Гиффорда, прибыл на борт «Испанской армады» вместе с агентом Жака Арно. Арно продает оружие террористам. Директорат – покупает. Не следует ли из этого – чисто логически, – что Директорат спонсирует терроризм во всем мире?

– Мне очень нужно добраться до Жака Арно. Это вопрос жизни и смерти, – тихо произнес Брайсон.

Лейла покачала головой и печально улыбнулась.

– Но мы можем и не получить никакой пользы от этого визита, ни ты, ни я. И это на самом деле еще не самое худшее. Арно – очень опасный человек, которого ничто не остановит.

– Но я хочу воспользоваться этим шансом, – отозвался Брайсон. – Это единственное, что у меня сейчас есть.

* * *

Команда профессиональных убийц пришла на крики. Им было велено довести зачистку до конца, а это подразумевало, что они должны обыскать и узкие, мощенные булыжником улочки, отходящие от Празо-до-Обраидоро, главной площади Сантьяго-де-Компостелла. Теперь, когда они окончательно утвердились во мнении, что их подопечный выскользнул изо всех подготовленных ловушек, им следовало заняться следующим пунктом программы – собрать всех отбившихся по ходу дела членов группы. Убитых погрузили в неприметные машины и отвезли в согласный на сотрудничество местный морг. Там им состряпают подложные документы, выпишут свидетельства о смерти, а тела будут захоронены в безымянных могилах. Родственникам убитых выплатят хорошую компенсацию и дадут понять, что им не стоит задавать лишних вопросов: в общем, стандартная процедура.

Когда уцелевшие собрали и пересчитали всех раненых и убитых, выяснилось, что по-прежнему недостает двух членов команды – братьев-фриульянцев, уроженцев глухого северо-восточного района Италии. Быстрое прочесывание улиц не дало никакого результата – нигде никаких следов. На повторяющиеся вызовы по радио братья не отвечали. Вероятно, они были убиты, но утверждать это с точностью было нельзя. А порядок проведения подобных операций требовал, чтобы всех раненых либо вывозили, либо ликвидировали. А значит, так или иначе, но братьев следовало вычеркнуть из списка.

В конце концов поступило сообщение о приглушенных криках, раздающихся на боковой улочке, и это сообщение привлекло внимание группы. Следуя указаниям, они добрались до заброшенной, заколоченной церквушки. Ворвавшись внутрь, ликвидаторы обнаружили сперва одного из братьев, а затем и второго. Обоих братьев кто-то крепко связал и заткнул им рты кляпом. Но, к счастью, у одного из фриульянцев кляп сидел неплотно – и именно его крики и помогли наконец-то отыскать пропавших.

– О господи, что ж вы так долго! – выдохнул он сквозь кляп. – Мы могли тут умереть! Паоло потерял жутко много крови.

– Мы не можем этого допустить, – отозвался один из ликвидаторов. Он извлек полуавтоматический пистолет и двумя выстрелами в голову прикончил фриульянца. – Слабые звенья следует изымать.

К тому моменту, как второго брата обнаружили – бледный, дрожащий, он лежал, свернувшись клубком, а вокруг него расплывалась лужа крови, – стало ясно, что Паоло знал, чего ему ожидать. Это видно было по его широко раскрытым, немигающим глазам. Он встретил прозвучавший выстрел без единого звука.

Глава 10

Шантийи, Франция

Великолепный Шато-де-Сен-Мерис был расположен в тридцати пяти километрах от Парижа – огромный замок семнадцатого века, чью роскошь, словно на сцене, подсвечивали десятки искусно размещенных прожекторов. Под стать замку – и по красоте, и по величественности – были его окрестности, обширный парк с вычурно подстриженными деревьями; этим вечером он был освещен, словно театральные подмостки. Пожалуй, это было самое подходящее сравнение – ведь Шато-де-Сен-Мерис действительно являлся сценой, по которой прогуливались богатые и влиятельные особы, заботливо рассчитывая момент своего появления на подмостках и момент ухода и обмениваясь старательно продуманными шутками. Впрочем, актеры одновременно исполняли и роль зрителей. И все это делалось лишь ради того, чтобы произвести впечатление друг на друга; все сознательно разыгрывали роли в пределах искусственных рамок тщательно разработанных масок.

Поводом для сегодняшнего приема являлась встреча министров торговли европейских стран, этакое подобие ежегодной конференции Большой семерки, но на самом деле состав присутствующих в Шато-де-Сен-Мерис почти не менялся от вечеринки к вечеринке. Здесь были все лучшие люди Парижа и их окружение, tout le beau monde[6] или, по крайней мере, все, кто что-то собой представлял. Гости прибывали сюда в сверкающих «Роллс-Ройсах» или «Мерседес-Бенцах», облачившись в свои лучшие наряды, смокинги или вечерние платья. Дамы блистали драгоценностями, которые обычно хранились в сейфе или в банке. Здесь были графы и графини, бароны и баронессы, виконты и виконтессы; здесь были заправилы акционерных обществ и знаменитости из мира телевидения и театра; они клялись сюда с Ke-д'Орсе, из самых изысканных кругов, где высший свет пересекался с верхушкой финансового мира.

Проход, ведущий через подъемный мост и главную лестницу замка, был окаймлен сотнями свечей, и язычки пламени плясали под дуновением легкого вечернего ветерка, равно освещая элегантных седовласых мужчин и мужчин совершенно неэлегантных, коренастых, лысеющих, за невзрачной внешностью которых таились огромная сила и влияние; некоторые из них вели под руку самые яркие свои украшения – длинноногих, очаровательных любовниц, которых эти мужчины желали продемонстрировать всем и каждому.

Брайсон был одет в смокинг от «Ле-Кор-де-Шасса», а Лейла облачилась в черное открытое платье от «Диора». На шее у нее красовалась скромная нитка жемчуга, которая подчеркивала элегантность Лейлы, но не отвлекала внимания от ее потрясающей красоты. В своей прошлой жизни Брайсону частенько приходилось бывать на подобных приемах, и он всегда ощущал себя скорее наблюдателем, чем участником, хотя каждый раз старался приноравливаться к присутствующим – что ему неизменно удавалось. Он всегда умел казаться своим – а вот быть своим на самом деле получалось гораздо хуже.

Лейла же, судя по всему, чувствовала себя легко и непринужденно. Чуть-чуть косметики, несколько штрихов нанесенных быстро и искусно – для этого понадобились всего лишь подводка для глаз и блеск для губ, – подчеркнули природную красоту Лейлы, ее оливковую кожу и большие влажные карие глаза. Волнистые каштановые волосы были подколоты, и лишь несколько прядей свободно падали вниз, привлекая внимание к изумительной лебяжьей шее; весьма смелое, но изящное декольте выставляло в выгодном свете великолепную грудь. Лейла с равным успехом могла сойти и за израильтянку, и за арабку, являясь фактически и тем и другим. Она непринужденно улыбалась и радостно смеялась; ее взгляд одновременно и притягивал, и удерживал на расстоянии.

Время от времени с ней кто-нибудь здоровался – похоже, здесь, в соответствии с ее легендой, все относились к ней как к дипломату из Тель-Авива, работнику израильского министерства иностранных дел, даже с весьма загадочными целями и связями. Лейлу знали все, не зная при этом о ней ничего – идеальная ситуация для оперативника, работающего под прикрытием. Днем раньше она позвонила одному из случайных знакомых с Ke-д'Орсе, известному своими тесными связями с Жаком Арно, хозяином Шато-де-Сен-Мерис, неизменному посетителю всех его вечеринок. Знакомый – он служил для торговца оружием одним из индикаторов общественного настроения – пришел в восторг, услышав, что Лейла на несколько дней завернула в Париж, несказанно огорчился, узнав, что она не приглашена на этот прием – конечно же, по досадному недосмотру! – и принялся твердить, что Лейла просто-таки должна там появиться. Месье Арно ужасно обидится, если она не придет! Да-да, конечно, она может прихватить с собой спутника. Кто же не знает, что очаровательная Лейла редко бывает одна?

В тот вечер Брайсон и Лейла проговорили допоздна, планируя свой визит в замок Арно. Это было чрезвычайно рискованное предприятие – в особенности теперь, после взрыва «Испанской армады». Конечно же, выживших, которые могли бы их опознать, не осталось, но если такие влиятельные люди, как Калаканис и множество его гостей, а также эмиссары и агенты других влиятельных людей, исчезают в огненном аду, это не может не вызвать тревогу в залах заседаний и кабинетах, рассеянных по всему миру. Так что все эти влиятельные люди, вовлеченные в гнусные, но очень, очень прибыльные предприятия, сейчас наверняка были настороже. Жак Арно потерял один из своих каналов и потому беспокоился о собственной безопасности. Кто знает, вдруг уничтожение корабля Калаканиса было лишь первым ударом, началом широкомасштабной операции, направленной против незаконных торговцев оружием? Жак Арно, ведущий французский торговец оружием, всегда был очень осторожен, когда речь заходила о его жизни и благополучии; сейчас же, после взрыва у Кабо-Финистерре, он должен быть сверхосторожен.

На корабле Лейла действовала в облике зеленоглазой блондинки, так что по крайней мере ее внешность изменилась кардинальным образом. Брайсон же не мог исключить вероятности того, что его как-нибудь да сумеют опознать. Если кто-нибудь успел до затопления корабля переслать через спутниковую связь записи, сделанные скрытыми камерами, то эти записи наверняка разошлись среди частных служб безопасности, обладающих огромными ресурсами.

Поэтому Брайсон сделал кое-какие покупки в театральном магазинчике неподалеку от «Гранд-опера», и на следующий день его внешний вид разительно изменился. Волосы Ника сделались седыми – причем именно такого оттенка, который появляется у седеющих блондинов. Волшебники из технической службы Директората в свое время хорошо обучили Брайсона искусству маскировки. Защечные вкладыши сделали его лицо одутловатым, а накладки из латекса помогли создать мешки под глазами и прорисовать морщины вокруг глаз и рта. Главное – это мелкие детали; за долгие годы маскировки Брайсон отлично усвоил эту истину. Незначительные изменения могут создать потрясающий эффект, не вызывая при этом подозрений. Теперь Брайсон выглядел по меньшей мере лет на двадцать старше: видный пожилой джентльмен, чьи манеры и положение в обществе вполне соответствуют прочим завсегдатаям Шато-де-Сен-Мерис. Он превратился в Джеймса Коллье, банкира из Санта-Фе, штат Нью-Мексико, занимающегося инвестициями и спекуляциями. Как и большинство специалистов по финансовым спекуляциям, предпочитающих работать подальше от взоров публики, мистер Коллье мало говорил о себе, а в ответ на вежливые расспросы просто отшучивался.

Брайсон и Лейла остановились в маленькой, скромной, безымянной гостинице на рю Труссо. Никто из них здесь прежде не проживал; главным достоинством этой гостиницы была ее полнейшая заурядность. Из аэропорта Лабаколла они добирались в Париж разными путями: Брайсон через Франкфурт, а Лейла через Мадрид. Правда, при размещении в гостинице возникла некоторая сложность – увы, неизбежная. Они путешествовали вдвоем, а в отелях обычно подразумевалось, что путешествующая вместе пара делит постель. Или, по крайней мере, комнату. Однако Брайсон попросил, чтобы им предоставили отдельные спальни в смежных номерах. Возможно, это слегка выбивалось из принятого порядка вещей, но зато свидетельствовало об определенном уровне пристойности, каковой поддерживала эта неженатая пара, о некой старомодной осторожности. Если же говорить правду, Брайсон боялся, что искушения плоти его одолеют. Лейла была красивой и очень сексуальной женщиной, а он слишком много времени провел в одиночестве. Но ему не хотелось рисковать едва сложившимися рабочими взаимоотношениями – так он себе говорил. Или, возможно, он боялся утратить необходимую осторожность? Или... Может, он хочет продолжать держаться на особицу, пока не разберется, что же случилось с Еленой и какое место она теперь занимает в его жизни?

В настоящий момент Лейла вела Брайсона через заполненный людьми зал, улыбаясь, кивая светским знакомым и продолжая мило болтать:

– История гласит, что этот замок был построен в семнадцатом веке одним из министров Людовика Четырнадцатого. Он был так великолепен, что король возревновал, арестовал министра, похитил его архитектора, садовника и всю мебель, а потом, подстрекаемый завистью, начал строить Версаль – чтобы его уже никто и никогда не смог превзойти.

Брайсон улыбался и кивал, сохраняя вид богатого человека, на которого его окружение произвело весьма приятное впечатление. Пока Лейла говорила. Ник обшаривал взглядом толпу и, замечая знакомое лицо, быстро отводил глаза. Он проделывал подобный фокус бессчетное число раз, но сейчас все было иначе: сейчас он вступил в область неизведанного. Кроме того, его план был готов лишь в самых общих чертах, и необходимо было импровизировать, опираясь на свои отточенные инстинкты.

Какая именно связь существовала – если существовала – между Жаком Арно и Директоратом? На борту «Испанской армады» группа убийц, намеревавшаяся прикончить его, действовала совместно с человеком Арно. Братья-фриульянцы были наемниками Директората, а это с высокой долей вероятности указывало на то, что Арно по меньшей мере как-то связан с Директоратом – связан неким загадочным, не до конца понятным образом. Более того, находившийся на борту корабля человек Директората – Ванс Гиффорд, или, как он сам себя именовал, Жанретт, – прибыл на «Испанскую армаду» в компании с эмиссаром Арно.

Все эти детали даже сами по себе были в высшей степени многозначительны, но, будучи собранными вместе кусочки косвенных улик образовывали мозаику, наводящую на крайне красноречивые мысли. Похоже, Жак Арно являл собой одну из закулисных сил, ныне контролирующих Директорат.

Но Брайсону необходимы были доказательства. Веские, неопровержимые доказательства.

Они ведь где-то существовали. Но где?

По словам Лейлы, израильтяне считали, что фирма Жака Арно участвовала в отмывании огромных денежных сумм для различных преступных группировок, в том числе и для русской мафии. Наблюдатели Моссада предполагали, что Арно часто ведет деловые телефонные переговоры отсюда, из своего замка. Но неоднократные попытки Моссада и других спецслужб подслушать эти переговоры окончились безрезультатно. Переговоры Арно были защищены мощным шифратором и декодированию не поддавались. Брайсон сильно подозревал, что где-то в глубинах замка припрятано специальное оборудование связи – как минимум «черный» телефон, способный зашифровывать и расшифровывать сигналы, поступающие по телефонной линии, то есть разговоры как таковые, факсы и электронную почту.

Пока они пробирались через толпу, переходя из комнаты в комнату, Брайсон обратил внимание на картины, в изобилии развешанные по стенам, и это навело его на одну идею.

* * *

Расположенная наверху маленькая комната была погружена в полумрак. Лица двух мужчин в деловых костюмах освещал лишь мрачный синеватый отсвет экранов. Переплетение нержавеющей стали и полированных хромированных поверхностей, оптоволоконных кабелей и электронных лучевых трубок на фоне старинной каменной стены создавало некую странную модернистскую композицию. На каждом экране красовалось изображение определенной комнаты. Незримые для многочисленных гостей миниатюрные видеокамеры, спрятанные в стенах, арматуре и осветительных приборах, передавали качественное изображение на рассмотрение работников безопасности, дежуривших перед экранами. Оно было настолько четким, что наблюдатель мог разглядеть любое лицо, по какой-либо причине вызвавшее у него интерес или беспокойство, а мог и увеличить изображение так, чтобы это лицо заняло весь экран. Полученные таким образом снимки можно было оцифровать и сравнить с прочими фотографиями, хранящимися в сети. Это давало возможность установить личность любого подозрительного гостя – и при необходимости тихо попросить его удалиться.

Пальцы пробежались по кнопкам. На экране возникло увеличенное изображение лица, и двое мужчин принялись пристально его разглядывать. Это был седовласый, слегка одутловатый, загорелый мужчина, заблаговременно внесенный в список службы безопасности Арно – некий Джеймс Коллье из Санта-Фе, штат Нью-Мексико.

Работники безопасности заинтересовались этим человеком не потому, что они его узнали. Напротив – их внимание привлекло именно то, что они его не узнали. Этот человек был неизвестной величиной. А для сверхбдительной службы безопасности Жака Арно любая неизвестная величина являлась поводом для беспокойства.

* * *

Жена Жака Арно, Жизель, была высокой надменной женщиной с аристократической осанкой, орлиным профилем и черными волосами, уже тронутыми сединой. Линия волос располагалась неестественно высоко, а кожа лица была чересчур туго натянута, безошибочно свидетельствуя о регулярных посещениях некой швейцарской «клиники». Насколько заметил Брайсон, мадам Арно собрала свой «двор» в углу библиотеки – комнаты, чьи стеньг были сплошь покрыты книжными полками. Небольшая толпа сгрудилась вокруг Жизели, ловя каждое ее слово. Брайсон узнал ее – это лицо регулярно появлялось в отделе светской хроники «Пари матч», а он, воспользовавшись услугами Национальной библиотеки, внимательно просмотрел подшивку этой газеты за несколько лет.

Прихлебатели, казалось, были ослеплены остроумием мадам Арно и откликались на каждую ее реплику взрывом веселья. Взяв у официанта с подноса два бокала с шампанским и вручив один Лейле, Брайсон указал на полотно, висящее неподалеку от мадам Арно. Он размашистым шагом приблизился к картине, оказавшись таким образом в пределах слышимости хозяйки дома, и произнес – достаточно громко, чтобы перекрыть гул расположившейся по соседству компании:

– Просто фантастика! Вы видели написанный им портрет Наполеона? Это потрясающе: он изобразил Наполеона в облике римского императора, превратил его в статую, в живую икону.

Уловка сработала. Гордая владелица картины не устояла перед соблазном и повернулась туда, откуда доносился другой разговор, на ее взгляд – более интересный. Еще бы, ведь он касался принадлежащего ей произведения искусства! Одарив Брайсона милостивой улыбкой, она произнесла на хорошем английском:

– А вы когда-нибудь встречали такой же гипнотический взгляд, которым Энгр наделил Наполеона?

Брайсон улыбнулся в ответ и просиял, как человек, встретивший родственную душу. Он поклонился и протянул руку:

– Вы, должно быть, мадам Арно. Я – Джеймс Коллье. Прекрасный вечер.

– Прошу прошения, – обратилась Жизель к своему окружению, вежливо давая понять, что они могут удалиться. Подойдя поближе, она произнесла: – Я вижу, вы почитатель Энгра, мистер Коллье?

– Скорее мне следовало бы сказать, что я – ваш поклонник, мадам Арно. Ваша коллекция картин свидетельствует о том, что ее собирал человек с безупречным вкусом. Кстати, разрешите представить вам мою подругу – Лейла Шаретт, из израильского посольства.

– Мы уже встречались, – отозвалась хозяйка дома. – Очень рада вас видеть, – добавила она, пожимая руку Лейле, но ее внимание по-прежнему было приковано к Брайсону. Насколько мог судить Брайсон, в молодости Жизель Арно была потрясающей красавицей. И даже сейчас, перешагнув шестидесятилетний рубеж, она все еще была не прочь пококетничать. Мадам Арно обладала талантом, которым некогда славились куртизанки, – она заставляла мужчину почувствовать, что он – самый очаровательный человек в этой комнате, а все прочие присутствующие все равно что не существуют.

– Мой муж твердит, что, на его взгляд, Энгр скучен. Увы, его нельзя назвать таким знатоком искусства, как вас.

Однако Брайсон не желал пользоваться подвернувшимся предлогом, позволяющим ему быть представленным Жаку Арно. Напротив, он предпочел бы держаться подальше от оружейного магната и не привлекать к себе его внимания.

– О, если бы судьба была настолько благосклонна к Энгру, что позволила бы ему написать ваш портрет! – произнес он, с сожалением покачав головой.

Мадам Арно деланно нахмурилась, но Брайсон видел, что втайне она польщена.

– Ах, что вы! Мне совершенно не хотелось бы иметь мой портрет, написанный Энгром!

– Над некоторыми своими портретами он работал целую вечность, не так ли? Бедная мадам Муатесье позировала ему двенадцать лет.

– И он превратил ее в Медузу, со щупальцами вместо пальцев!

– Но это потрясающий портрет.

– На мой взгляд, он вызывает ощущение клаустрофобии.

– Поговаривают, будто он использовал для создания некоторых своих композиций камеру-люциду – можно сказать, шпионил за теми, кого хотел нарисовать, прежде чем увековечить их.

– Да неужели?

– Впрочем, при всем моем восхищении его полотнами, я бы сказал, что на самом деле несравненными следует назвать его карандашные рисунки. Вы согласны?

– О да, целиком и полностью! – воскликнула Жизель Арно. – Хотя сам Энгр считал свои рисунки халтурой.

– Да-да, я знаю – когда он жил в Риме и бедствовал, ему приходилось ради заработка рисовать портреты туристов. Но ведь некоторые величайшие полотна были созданы художниками, работавшими ради куска хлеба. На самом деле карандашные рисунки Энгра намного превосходят лучшие его работы в живописи. Использование белого цвета, черный фон, тонкая передача света – о, эти рисунки – подлинные шедевры!

Мадам Арно понизила голос и доверительным тоном произнесла:

– На самом деле, у нас в биллиардной висит несколько его рисунков.

* * *

Уловка сработала. Мадам Арно пригласила Брайсона и его спутницу пройтись по той части дома, что обычно была закрыта для гостей. Она предложила лично показать ему рисунки, но Брайсон отклонил это великодушное предложение. Нет-нет, он не может похищать ее у остальных гостей. Но если мадам Арно действительно не возражает, может быть, они сами быстренько взглянут на эти шедевры?

Пока они с Лейлой неспешно шли по коридорам и жилым, не рассчитанным на приемы комнатам, где на стенах висели уже менее впечатляющие работы не самых прославленных французских художников, Брайсон старался сориентироваться. Он хорошо подготовился: в той же Национальной библиотеке он отыскал сборник чертежей замков-памятников истории и изучил план Шато-де-Сен-Мерис. Брайсон знал, что Арно вряд ли станет менять планировку замка; единственное, что могло измениться, – это назначение комнат, размещение спален и кабинетов, в частности, личного кабинета Арно.

Брайсон рука об руку с Лейлой лениво прошел по коридору и свернул влево. Завернув за угол, они услышали негромкие приглушенные мужские голоса.

Брайсон и Лейла застыли словно вкопанные. Голоса постепенно сделались погромче и зазвучали более разборчиво. Разговор шел по-французски, но один из собеседников говорил с отчетливым иностранным акцентом: Брайсон быстро опознал в нем русского – возможно, уроженца Одессы.

– ...вернуться к гостям, – произнес француз.

Реплику русского Брайсон толком не расслышал.

– Но после событий в Лилле, – отозвался француз, – поднимется беспримерная волна возмущения. Путь будет открыт.

Знаком велев Лейле оставаться на месте, Брайсон распластался вдоль стены и принялся дюйм за дюймом бесшумно продвигаться вперед, прислушиваясь изо всех сил. Ни голоса, ни шаги, похоже, не приближались. Ник извлек из нагрудного кармана смокинга предмет, выглядящий как серебряная шариковая авторучка, затем вытащил из кончика «ручки» длинную тонкую проволочку, на вид словно бы сделанную из стекла, и растянул ее на максимальную длину – восемнадцать дюймов. Он согнул кончик гибкой оптоволоконной проволоки-перископа, затем принялся осторожно перемещать ее вдоль стены, пока она не высунулась из-за угла буквально на полдюйма. Теперь, глядя в маленький окуляр, Брайсон мог отчетливо разглядеть двух собеседников. Один из них – щеголеватый поджарый мужчина в массивных темных очках, почти лысый, – явно был сам Жак Арно. Он беседовал с высоким краснолицым мужчиной, которого Брайсон сперва не узнал. Лишь несколько секунд спустя до Ника дошло, кто перед ним: сам Анатолий Пришников.

Пришников. Тот самый магнат, который, как полагали многие, стоял за спиной марионетки, ныне занимающей президентский кабинет в Кремле, и которому и принадлежала реальная власть.

Слегка переместив оптоволоконный перископ, Брайсон обнаружил еще одного человека. Он располагался гораздо ближе – точнее говоря, сидел почти у самого угла. Охранник, причем наверняка вооруженный. А здесь, в начале коридора, у него пост. Еще раз передвинув перископ, Ник увидел еще одного сидящего человека – еще одного вооруженного охранника. Второй охранник находился в середине коридора, перед большой, обитой железом дверью.

Личный кабинет Арно.

В этой части замка не было окон; как правило, в таких местах кабинеты не размещают. Но Арно интересовали не виды, открывающиеся из окна, а безопасность.

Двое мужчин изобразили нечто вроде прощальных жестов, дающих понять, что разговор окончен, и, к счастью для Брайсона, зашагали в противоположную от него сторону. А значит, Брайсону и Лейле не нужно было немедленно исчезать отсюда.

Убрав оптоволоконный перископ и загнав его обратно в ручку-футляр, Брайсон обернулся к Лейле и кивнул. Женщина поняла его без слов. Они отыскали свою цель точку средоточия деловой активности Жака Арно.

Двигаясь все так же плавно и беззвучно, Брайсон принялся отступать и отступал, пока не оказался перед открытой дверью комнаты, мимо которой они незадолго перед этим проходили. Это была, как он успел еще тогда заметить, гостиная – темная и скромно обставленная. Очевидно, ею редко пользовались. Брайсон взглянул на светящийся циферблат своих наручных часов, «Патек Филлип». Выждав минуту, он подал знак Лейле, а сам нырнул в гостиную и укрылся в темноте.

Лейла двинулась по коридору в сторону комнаты, служащей Арно личным, тайным кабинетом. Она пошатывалась, словно пьяная. Вдруг она рассмеялась и произнесла, будто разговаривая сама с собой – но при этом достаточно громко, чтобы ее услышал охранник, сидящий сразу за углом:

– Где-то здесь точно должна быть уборная!

Женщина нетвердым шагом обогнула угол и натолкнулась на охранника, сидящего на изящном антикварном стуле. Охранник выпрямился и недружелюбно взглянул на нее.

– Puis-je vous aider? (Чем могу помочь?) – холодным тоном поинтересовался он, давая незваной гостье понять, что ей не следует идти дальше. Это был парень, которому едва исполнилось двадцать, с коротко стриженными черными волосами, густыми бровями и пухлым, круглым лицом. Узкие красные губы были сейчас задиристо поджаты.

Лейла хихикнула и, пошатываясь, подошла поближе.

– Не знаю, можете ли вы помочь мне, – провокационным тоном произнесла она. – Хотя... что тут у нас? Un homme, un vrai – настоящий мужчина. Не то что все эти педики и старые козлы, которые там собрались.

Угрюмое лицо охранника слегка смягчилось. Поняв, что гостья не представляет собой угрозы для святая святых Жака Арно, парень расслабился. На его щеках заиграл румянец. Несомненно, чувственные линии тела Лейлы и ее грудь, виднеющаяся в низком вырезе платья, произвели на охранника должное впечатление.

– Прошу прощения, мадемуазель, – нервничая, произнес он. – Пожалуйста, остановитесь – вам не следует идти дальше.

Лейла застенчиво улыбнулась и, протянув руку, ухватилась за каменную стену.

– А зачем мне идти дальше? – хрипловатым, призывным голосом произнесла она, придвинувшись еще чуть ближе к охраннику. – Кажется, я уже нашла то, что искала.

Она передвинула руку и подалась навстречу охраннику так что ее грудь еще больше высунулась из выреза.

Судя по улыбке молодого охранника, парень чувствовал себя неуютно. Он нервно оглянулся на своего коллегу – тот, похоже, не обращал на него ни малейшего внимания.

– Пожалуйста, мадемуазель...

Лейла понизила голос:

– Может, вы поможете мне... найти уборную?

– Вернитесь по коридору, которым вы пришли, – отозвался парень, стараясь, сохранить деловой тон, впрочем, безуспешно. – Там есть уборная.

Голос Лейлы сделался грудным, еще более манящим.

– Но я заблудилась. Если бы вы проводили меня...

Парень снова бросил неуверенный взгляд на второго охранника, но тот находился слишком далеко, и происходящее не привлекло его внимания.

– Может, вы проведете для меня небольшую экскурсию? – добавила Лейла, выразительно приподняв бровь. – Это не займет много времени.

Покрасневший охранник – он явно чувствовал себя не в своей тарелке – поднялся со стула.

– Хорошо, мадемуазель, – произнес он.

По прикидкам Лейлы, существовало несколько маршрутов, которыми мог сейчас двинуться охранник. Если получится так, что он заведет ее в ту гостиную, где прячется Брайсон, охранник натолкнется на неприятную неожиданность – столь смертоносное оружие, как руки Ника Брайсона.

Но вместо этого охранник повел ее в другую комнату. Это оказалась удобно обставленная курительная. Охранник, как заметила Лейла, явственно возбудился. Когда он притворил за собой дверь, на лице парня заиграла волчья ухмылка.

Настало время задействовать план "Б". Лейла повернулась к охраннику, всем своим видом изображая предвкушение.

Брайсон бесшумно проскочил коридор, завернул за угол и, замедлив шаг, двинулся в сторону единственного оставшегося охранника, несшего свое одинокое бдение перед стальной дверью кабинета Арно – предположительно пустого.

Теперь настала очередь Брайсона притворяться пьяным, хотя и на совсем другой лад. Он зашагал вперед неровной, заплетающейся походкой. Охранник поднял голову.

– Месье! – резко произнес он, отчасти вместо приветствия, отчасти вместо предостережения.

Продолжая двигаться в сторону охранника, Брайсон извлек свою золотую зажигалку «Зиппо» и с отвращением встряхнул головой. Он произнес по-английски:

– Вот ведь чертовщина какая! Вы себе представляете? Я вспомнил, где у меня зажигалка, зато позабыл эти треклятые сигареты!

– Сэр?

Брайсон перешел на французский:

– Vous n'auriez pas une cigarette? – Он снова взмахнул зажигалкой и встряхнул головой. – Вы же француз – у вас должна быть хоть одна.

Охранник услужливо полез в карман куртки, и в тот же самый миг Брайсон щелкнул колесиком зажигалки – но та вместо язычка пламени выплюнула струйку сильнодействующего нервно-паралитического газа. Прежде чем охранник успел хотя бы потянуться за оружием, он был ослеплен и застыл на месте; еще несколько секунд – и он без сознания рухнул на пол.

Не теряя ни мгновения, Брайсон усадил охранника обратно на стул, как манекен, и сложил ему руки на коленях. Веки охранника были опущены, но Брайсон, зная по опыту, что того сейчас никакими силами не заставишь открыть глаза, оставил все как есть. Издалека все равно казалось, что охранник продолжает нести службу; а случайный прохожий предположил бы, что охранник просто заснул.

Парализующий газ был отнюдь не единственным элементом специфического снаряжения, которое Брайсон закупил в Париже. Он прихватил с собой на вечеринку массу полезных вещичек: в том числе инфракрасный сканер уловитель радиочастот и сканер, позволяющий обнаруживать всяческие датчики. Но быстрый осмотр стальной двери показал, что здесь понадобится лишь одно приспособление. Несомненно, надолго уходя из дома. Арно включал и обычную сигнализацию, и датчики, позволяющие засечь непрошеных гостей. Но нынешним вечером, поскольку он лишь недавно покинул кабинет и, вероятно, намеревался через несколько часов туда вернуться, хозяин кабинета, уходя, просто захлопнул за собой дверь. Несмотря на то, что дверь закрылась автоматически, вряд ли здесь было задействовано что-то сложнее обычного английского замка. Брайсон извлек небольшое черное приспособление, пистолет-отмычку. Он научился пользоваться этой штукой много лет назад – на взгляд Ника, она была куда удобнее обычной отмычки. Брайсон вставил ее в замок и несколько раз подергал крючок туда-сюда, пока наконец реверсивный механизм не сработал и тяжелая дверь не отворилась.

Посветив в темную комнату фонариком-"карандашом", Брайсон, к собственному удивлению, обнаружил, что меблирована она очень скудно. Ни шкафов с папками, ни запертых сейфов. Кабинет был обставлен с казарменной простотой. В нем наличествовала небольшая зона отдыха – диван, два стула и кофейный столик – и голый обеденный стол из красного дерева, использовавшийся в качестве письменного. На столе красовалась лампа-прищепка и два телефона...

Телефон!

Искомый аппарат располагался здесь: плоский угольно-серый ящик величиной примерно фут на фут, на вид – обычнейший настольный телефон с крышкой. Но Брайсон сразу же узнал его. Нику приходилось видеть бесчисленное множество моделей подобной техники, но такие компактные среди них встречались редко. Это было последнее поколение спутниковых телефонов-шифраторов.

В крышку была вмонтирована антенна и радиопередатчик. В прибор был встроен чип, содержащий шифровальный алгоритм, использующий нелинейный кодировщик сигналов, преобразователь, работающий на фиксированной волне, и неограниченное количество ключей по 128 бит. Подключаться к этой линии не имело ни малейшего смысла, поскольку ключ от шифра никуда и никогда не передавался. Перехваченный разговор звучал бы неразборчиво и бессмысленно, потому что голоса собеседников не только кодировались, но еще и изменялись посредством скрэмблера. А судя по мощности этого спутникового телефона, с его помощью можно было связываться с самыми отдаленными уголками земного шара.

Брайсон разобрал телефон, действуя умело и быстро. Конечно, кабинет был заперт, а охранник придет в себя не раньше чем через полчаса, но существовал определенный риск, что сюда внезапно вернется Жак Арно. Но, вернувшись и обнаружив, что один охранник отсутствует, а второй в отключке, Арно может просто приписать это своенравной карнавальной атмосфере вечеринки, дурно повлиявшей на его служащих. Но это, конечно, только в том случае, если Лейла сумеет достаточно надолго задержать любвеобильного молодого охранника. Впрочем, в ее способностях Брайсон нимало не сомневался.

А потому ему оставалось лишь действовать как можно быстрее и надеяться на лучшее.

В настоящий момент электронная начинка телефона была разложена на полированной крышке стола. Брайсон извлек из схемы специальный чип, настроенный только на чтение, и принялся изучать его в ярком свете лампы.

Это было именно то, что он и рассчитывал найти. Крипточип был достаточно объемистым, как и вообще свойственно чипам этого типа. Их производили в очень маленьких количествах для связи между небольшой прослойкой заговорщиков, предпочитающих подстраховываться и пользоваться кодами. Уже один тот факт, что Арно держит на своем рабочем столе столь специфическую аппаратуру, свидетельствовал, о том, что этот человек входит в некую замкнутую, действующую с международным размахом группу, чьи дела требуют полнейшей секретности. А что, если на самом деле Арно – один из тайных начальников Директората?

Брайсон извлек из-под полы смокинга предмет, более всего напоминающий миниатюрный транзисторный приемник. С одной его стороны имелось гнездо размером с монету. Брайсон вставил микрочип в это гнездо и включил приборчик. Зеленый огонек индикатора сменился красным, а потом, секунд десять спустя, снова сделался зеленым. Сигнал, пропущенный через чип, извлек нужные сведения. Ник прислушался, не доносятся ли из коридора голоса или звук приближающихся шагов; затем, убедившись, что все тихо, Брайсон вынул крипточип и вернул его на законное место. Через несколько минут телефон был собран. А в чип-ридере у Брайсона теперь хранились полные данные о «ключе» этого чипа: объемистая последовательность цифр, записанных в двоичном коде, и алгоритмические инструкции. Шифровальная схема менялась при каждом звонке и никогда не повторялась. Это был продукт высоких технологий, разновидность самовосполняющегося шифрблокнота одноразового назначения. К счастью, теперь у Брайсона имелась точная ее копия. Правда, чтобы воспользоваться этой информацией, требовались титанические труды, но на то существовали особые люди, специализирующиеся на этом чрезвычайно специфическом виде деятельности.

Несколько мгновений спустя Брайсон уже быстро шагал по коридору в ту часть дома, где проходил прием. Как отметил Ник, сидящий у двери охранник все еще пребывал без сознания. Когда же он придет в себя – а это должно произойти минут через десять, – он быстро вспомнит, что с ним случилось. Но скорее всего охранник не станет ничего делать и обращаться к кому-либо за помощью. Ведь, признав, что его с такой легкостью одолел один-единственный человек, охранник подпишет себе приказ о немедленном увольнении.

* * *

Тем временем в курительной происходило следующее: молодой охранник стоял со спущенными штанами, в расстегнутой рубашке, и готовился перейти к завершающей фазе наслаждений. Лейла, целуя парня в шею, одновременно с этим гладила его обнаженный живот. Она затянула всю эту процедуру настолько, насколько позволяло правдоподобие. Время от времени Лейла поглядывала на миниатюрные золотые часики, красующиеся у нее на запястье, и мысленно вела подсчет времени. По их плану, как раз пора было...

Из коридора донеслось шарканье шагов.

Их условный сигнал. Брайсон действует точно по расписанию.

Наклонившись, Лейла подхватила изящную вечернюю сумочку из черного бархата и дружески потрепала охранника по щеке.

– Allons[7], – решительно произнесла она, направляясь к двери.

Охранник изумленно уставился на женщину полубезумными от желания глазами. Кровь бросилась ему в лицо.

– Les plus grands plaisirs sont ceux qui ne sont pas relises, – прошептала Лейла, выскальзывая из комнаты. (Наивысшее удовольствие – удовольствие незавершенное). Закрыв дверь, она добавила: – Но я никогда тебя не забуду, друг мой.

Сумочка Лейлы заметно потяжелела: теперь в ней покоилась курносая «беретта» охранника. Лейла знала, что парень, как бы он ни был взбешен, никому о ней не расскажет – ведь для этого ему пришлось бы сознаться в непростительной служебной оплошности. Лейла взглянула з маленькое зеркальце – проверить, в порядке ли макияж, – слегка подкрасила губы и вернулась к остальные гостям, войдя через банкетный зал. Брайсон, как она заметила, тоже только что появился.

* * *

В банкетном зале небольшой ансамбль струнных инструментов играл камерную музыку, но ее почти заглушал несущийся из соседней гостиной рок – грохот ударника и трубные вопли синтезатора. Две музыки причудливо переплетались, но изящные звуки творения Моцарта, наследие восемнадцатого века, тонули в режущей уши какофонии, продукте века двадцать первого.

Брайсон обвил рукой тонкую талию Лейлы и тихо произнес:

– Надеюсь, ты неплохо провела время.

– Вполне, – пробормотала она. – Но я охотно поменялась бы с тобой местами. А ты справился?

Едва Брайсон открыл рот, чтобы ответить, как заметил в дальнем углу зала лысеющую голову Жака Арно. Хозяин дома о чем-то совещался с человеком в смокинге – судя по наушнику, одному из работников службы безопасности. Арно кивнул и обвел зал взглядом. Затем к ним подошел еще один человек. Судя по его жестам и выражению лица, можно было понять, что речь идет о каком-то неотложном деле. Последовал быстрый, приглушенный разговор; затем Брайсон заметил, как взгляд Арно метнулся в его сторону. Видимо, работники безопасности заподозрили что-то неладное и поспешили предупредить хозяина. Брайсон практически не сомневался, что Арно смотрит именно на него. Ему подумалось: а вдруг французу уже доложили о показаниях камер слежения, понатыканных вокруг его кабинета? Брайсон знал, что эти камеры должны там торчать. Но это был элемент неизбежного риска. На самом деле, рискованнее всего сейчас было ничего не предпринимать.

Все прояснилось пару секунд спустя, когда эти два работника безопасности принялись вдруг пробираться через толпу, стараясь подойти к Лейле и Брайсону с разных сторон. Охранники так спешили, что даже позволяли себе время от времени сталкиваться с гостями. Тем временем в зал вбежал третий охранник, и сразу стало ясно, что происходит: теперь все три выхода из зала оказались перекрыты, и у Брайсона с Лейлой не осталось путей для отступления.

И в самом деле, камеры слежения засекли их перемещения по замку. Кто-то заметил, как Брайсон тайком пробрался в кабинет Арно; или, с учетом того, что переполох поднялся только сейчас, можно было предположить, что засекли, как он оттуда выходил.

Но теперь они были окружены.

Лейла сильно, почти до боли, сжала руку Брайсона, молча предупреждая об опасности. Она тоже уловила суть происходящего. Выбор у них был весьма ограниченный. До тех пор, пока этого можно избежать, стрельба не начнется; люди Арно попытаются, по возможности, задержать Брайсона и Лейлу тихо, не беспокоя остальных гостей. И, если получится, соблюсти приличия. Но Брайсон нимало не сомневался в безжалостности хозяина дома и его молодчиков; если им понадобится стрелять, они будут стрелять. Принести извинения, состряпать подходящую ложь и завуалировать истинную подоплеку событий можно будет и попозже.

Брайсон следил, как охранники приближаются к нему. Их продвижение замедляли лишь препятствия в лице других гостей и стремление Арно сохранить некое подобие приличий. Брайсон почувствовал, как Лейла что-то сует ему в руку, и понял, что женщина пытается передать ему свою черную бархатную сумочку. Но зачем? Ник взглянул на раздувшуюся сумочку и понял, что Лейла разоружила того охранника в курительной, попросту стащив его пистолет. Но она же точно знала, что у Брайсона есть свое оружие.

Лейла не унималась, и в конце концов Брайсон взял у нее сумочку. Открыв ее, Ник мгновенно понял, зачем Лейла так настойчиво совала ему эту финтифлюшку. Он извлек из сумочки маленькую гранату, остаток трофеев с «Испанской армады», и, перед тем как бросить гранату на пол, сорвал чеку. Граната откатилась по старинному полу на значительное расстояние, и из нее повалил густой серый дым. Через несколько секунд клубы дыма заволокли весь пол и начали подниматься вверх, неся с собою едкий запах серы.

Толпа немедля взорвалась воплями «Au feu!»[8] и «Бежим!». Когда вспыхнула паника, охранники Арно все еще находились в шести-восьми футах от своей цели. К первым выкрикам тут же присоединились новые голоса, мужские и женские; безумие нарастало, и по мере того, как комнату затягивало дымом, истерия усиливалась. Чинные, исполненные собственного достоинства гости превратились в стадо перепуганных леммингов, с криками рвущихся к дверям. Взвыла сирена – наверное, сработала пожарная сигнализация. Музыка в обоих залах смолкла: музыканты присоединились к бегству. Бушующая толпа превратилась в сущий ад, и Лейла с Брайсоном затерялись в этом аду, скрывшись от глаз охранников Арно.

Гости кричали, толкались, цеплялись друг за друга. Как только беглецы вместе с вопящей, бушующей толпой проскочили через главную дверь, Брайсон ухватил Лейлу за руку и потащил в сторону парка, окружающего замок. Там, среди густых живых изгородей, Ник спрятал мотоцикл. Брайсон прыжком оседлал мощный «БМВ», завел его и кивнул Лейле, приглашая садиться.

Несколько мгновений спустя они уже оставили позади суматоху и безумие перепуганных гостей, валящих из центральной двери замка, и образовавшие пробку лимузины которые вроде как должны были спасти своих хозяев. А через три минуты их мотоцикл уже несся по шоссе А-1 в сторону Парижа, обгоняя машину за машиной.

Но успокаиваться было рано.

Поскольку они достаточно легко обгоняли большинство машин, Брайсон быстро заметил, что небольшой, но мощный черный седан упорно набирает скорость и, оставляя другие автомобили далеко позади, постепенно нагоняет их. Сто футов, пятьдесят, двадцать... а потом Брайсон увидел в зеркале заднего обзора, прикрепленном на руле мотоцикла, что седан не просто приближается. Его с силой швыряло из стороны в сторону. Но не было похоже, чтобы водитель не справлялся с управлением. Движения машины выглядели намеренными и хорошо рассчитанными.

Он пытался столкнуть Брайсона с дороги!

Брайсон довернул дроссель, разгоняя мотоцикл до предела. Он заметил впереди дорожную развязку. Вырвавшись вперед, он вильнул вбок, перерезая несколько транспортных потоков. Черный седан последовал за ним. Вслед ему понеслись возмущенные автомобильные гудки. Брайсон чувствовал руки Лейлы на своих плечах; теперь она вцепилась покрепче. Ник скривился – его раненое плечо до сих пор отзывалось болью на малейшее прикосновение.

Брайсон въехал на боковое ответвление; автомобиль-преследователь находился уже в каких-нибудь пятнадцати футах позади них и продолжал приближаться.

– Держись крепче! – крикнул он и почувствовал, как Лейла еще крепче сжала его плечи, давая понять, что она слышит. Брайсон невольно вскрикнул от боли.

Он резко развернул мотоцикл на сто восемьдесят градусов, причем проделал это на таком ограниченном пространстве, что мотоцикл едва не перевернулся. Но Брайсон все-таки каким-то чудом сумел удержать равновесие, вылетел обратно на шоссе и помчался вдоль узкой обочины – а седан тем временем только пытался развернуться.

Теперь мотоцикл с ревом несся против потока. Брайсон удерживал его на обочине, которая чуть расширилась. Все это сопровождалось яростным миганием фар и гудками машин. Ник снова взглянул в зеркальце заднего обзора. Они оторвались от черного седана: их преследователь зажатый соседними машинами, вынужден был продолжать двигаться в общем потоке.

Теперь дроссель «БМВ» был довернут до отказа; двигатель работал на полную мощность, производя оглушительный шум. Они буквально летели над шоссе А-1 – навстречу потоку машин.

Но и это было еще не все: навстречу им несся другой мотоцикл, обгоняя большинство машин на шоссе – и Брайсон не сомневался, что это еще один преследователь, посланный из Шато-де-Сен-Мерис.

Раздался визг тормозов, новый взрыв гудков – второй мотоциклист тоже умудрился развернуться и теперь ехал вслед за ними. Брайсон видел в зеркало, что он постепенно нагоняет их. Хотя Ник и не мог определить марку чужого мотоцикла, но по реву двигателя можно было предположить, что он даже мощнее того «БМВ», который Ник взял напрокат в Париже, и способен развивать еще более высокую скорость.

Внезапно Брайсон ощутил резкий толчок. Чужой мотоцикл ударил их в заднее колесо и едва не столкнул с дороги. Сквозь рев мотора пробился испуганный вскрик Лейлы.

– Ты в порядке? – крикнул Брайсон.

– Да! – крикнула женщина в ответ. – Езжай скорее!

Брайсон попытался прибавить скорости, но его мотоцикл и так уже работал на пределе. Следующий удар сшиб их с обочины. Сразу за обочиной начинался широкий ровный луг – ухоженные фермерские владения, усеянные деревянными ящиками: здесь то ли заготавливали сено, то ли убирали какую-то зерновую культуру. Брайсон выровнял мотоцикл и свернул с асфальта на траву. Второй мотоцикл последовал за ним. Мотоциклист не стрелял, и Брайсон понял почему: чтобы справляться с мотоциклом, ему нужны были обе руки.

«Преследуй своего преследователя».

Это было еще одно из излюбленных изречений Теда Уоллера.

«В конечном итоге, тебе решать, кто из вас хищник, а кто – добыча. Добыча выживает, лишь став хищником».

Брайсон внезапно изменил тактику, описал по лугу круг, оставляя глубокие колеи в мягкой земле, и вышел прямо в лоб своему противнику.

Второй мотоциклист – неожиданный маневр противника явно застал его врасплох – попытался свернуть вбок, но было поздно. Брайсон врезался в него, и мотоциклиста выбросило из седла.

Брайсон резко нажал на тормоза – из-под колес полетели комья грязи – и остановился. Лейла соскочила с седла. Ник последовал ее примеру. Брошенный мотоцикл завалился набок.

Второй мотоциклист тем временем пустился наутек. Судя по всему, он явно пытался на бегу извлечь оружие. Но Лейла уже успела выхватить свой пистолет, и «беретта» трижды плюнула огнем.

Неудачливый преследователь с криком покатился по земле. Но он уже успел достать пистолет и теперь открыл ответный огонь. Цель его тем временем исчезла, и пули лишь взрыли землю. Лейла выстрелила еще раз, а за ней – Брайсон. Пуля ударила их противника в грудь.

Он опрокинулся навзничь и распластался на земле – мертвый.

Брайсон подбежал к убитому и быстро обшарил его, выискивая что-нибудь такое, что позволило бы установить его личность.

Ник вытащил из кармана покойника бумажник. Брайсона не удивило его наличие: преследователь мог сперва просто позабыть о нем, а потом ему уже некогда было избавляться от документов.

Но Брайсон не был готов воспринять то, что увидел. Это было не удивление, нет – он испытал настоящий шок, ошеломление, от которого перехватывало дыхание.

В данном случае осколки бюрократии были налицо.

Конечно, документы можно подделывать, но Брайсон без лишней скромности считал себя экспертом по распознаванию фальшивых документов. Так вот, эти фальшивыми не были. Ник внимательно рассмотрел их при ярком свете луны и повертел, проверяя, на месте ли надлежащие волокна и прочие защитные метки.

– Что это? – спросила Лейла.

Брайсон передал маленькую карточку ей. Женщина сразу же поняла, в чем дело.

– О господи! – вырвался у нее приглушенный возглас.

Их преследователь не был ни наемником, ни даже французским гражданином, находящимся на жалованье у Арно.

Это был гражданин Соединенных Штатов Америки, сотрудник парижского отделения ЦРУ.

Глава 11

Секретарша проработала в Центральном разведывательном управлении семнадцать лет, но случаи, когда кто-либо пытался обойти ее и прорваться в кабинет ее босса, Гарри Данне, она могла сосчитать по пальцам – причем пальцев одной руки вполне хватило бы. Даже в те немногочисленные разы, когда директор ЦРУ без предупреждения являлся к своему заместителю (обычно все-таки Данне сам ходил к начальнику) и дело было неотложным, директор хотя бы ждал, пока она позвонит Гарри.

Но этот человек полностью проигнорировал попытки секретарши отвлечь его, ее возмущенные протесты и предупреждения, слова о том, что мистер Данне сейчас в отъезде, и просто совершил немыслимое. Он прорвался мимо секретарши и направился прямиком в кабинет к ее боссу. Марджори хорошо знала, как следует действовать в чрезвычайных ситуациях. Она сперва нажала кнопку, вмонтированную снизу в крышку письменного стола, вызвав тем самым сотрудников безопасности, и лишь после этого лихорадочно предупредила по интеркому Данне, что этот сумасшедший все-таки проскочил, невзирая на все ее старания.

Брайсон знал, что теперь у него остаются лишь два пути отступление и очная ставка. И он избрал очную ставку – единственный вариант, дающий ему возможность побиться откровенности, вытянуть за счет неожиданности ту часть правды, которую ему не хотели открывать. Лейла настойчиво советовала Нику держаться подальше от ЦРУ, утверждая, что жизнь важнее любой информации, которую он может получить. Но у Брайсона действительно не было другого выхода. Чтобы пробиться сквозь завесу лжи, узнать в конце концов правду о Елене и о всей своей жизни, Ник должен был лично встретиться с Данне.

Лейла осталась во Франции, пытаясь по своим каналам выяснить все, что только удастся, о Жаке Арно и о том, чем он занимался в последнее время. Брайсон не стал рассказывать о Директорате – решил, что лучше ей пока этого не знать. Они попрощались в аэропорту Шарля де Голля. Лейла обняла тогда Брайсона, поцеловала – пылко, не по-дружески – и тут же, вспыхнув от смущения, отвернулась.

Гарри Данне стоял у стены из поляризованного стекла, сняв пиджак, и курил сигарету, вставленную в очень длинный мундштук из слоновой кости. Насколько было известно Брайсону, в здании штаб-квартиры ЦРУ курение было запрещено, но вряд ли кто-нибудь рискнул бы поставить это на вид Данне, заместителю директора. Когда Брайсон вошел в кабинет, Данне повернулся в его сторону. Следом за Брайсоном влетела Марджори.

– Простите, пожалуйста, мистер Данне! Я пыталась остановить этого человека, но не смогла! – выпалила секретарша. – Охранники сейчас подойдут.

Данне несколько мгновений молча разглядывал посетителя. На узком морщинистом лице застыло мрачное выражение, а воспалившиеся глаза опасно поблескивали. Брайсону пришлось хорошенько замаскироваться – изгнить свою внешность до такой степени, чтобы ввести в заблуждение следящую видеоаппаратуру. Потом Данне покачал головой и с громким кашляющим звуком выпустил струйку дыма.

– Все в порядке, Марджи. Можешь отозвать охрану. С этим приятелем я разберусь сам.

Секретарша растерянно посмотрела на босса, потом на пришельца, а затем, выпрямившись, вышла из комнаты и закрыла за собою дверь.

Седовласый Данне ступил навстречу Брайсону. Заместитель директора ЦРУ явно был взбешен.

– Все, что тут сможет сделать охрана, – это помещать мне убить вас собственными руками! – рявкнул он. – И я не уверен, что мне этого хочется! Что за игру вы затеяли, Брайсон? Вы нас за идиотов держите, что ли? Вы думаете, что мы не получаем донесения от своих агентов и информацию со спутников? Похоже, правду говорят, что не стоит верить предателю – кто предал хоть раз, будет предавать и дальше!

Данне швырнул окурок в напольную стеклянную пепельницу, стоящую у стола.

– Я понятия не имею, как вам удалось пробраться сюда, наплевав на все наши хваленые меры безопасности. Но думаю, что записи скрытых камер мне это расскажут.

Данне просто-таки распирало от ярости, и неподдельность его чувств заставила Брайсона заколебаться. Он ожидал от Гарри Данне чего угодно, но не ярости. Страх, попытка оправдаться, угрозы – но не гнев.

– Вы послали своего человека убить меня, – произнес Брайсон сквозь зубы. – Какую-то пешку из парижского отделения.

Данне насмешливо фыркнул и извлек из кармана помятого серого пиджака новую сигарету. Он всунул сигарету в мундштук, закурил, потушил спичку и выбросил ее в пепельницу.

– Вы могли бы действовать и получше, профессор, – произнес Данне, покачав головой, и снова повернулся к окну, за которым открывался прекрасный вид на зеленые просторы Виргинии. – Факты говорят сами за себя. Мы отправили вас, чтобы вы проторили тропку обратно в Директорат. А вместо этого вы, похоже, просто разнесли в клочья самую многообещающую ниточку, связывавшую нас с Директоратом. После этого вы исчезли, залегли на дно. Если называть вещи своими именами, больше всего это походило на заметание следов.

Данне обернулся к Брайсону и выпустил дым ему в лицо.

– Мы считали вас бывшим работником Директората. Полагаю, это и было самой большой нашей ошибкой, а?

– Что вы хотите этим сказать, черт подери?

– Я с удовольствием проверил бы вас на детекторе лжи, но ведь один из первых фокусов, которым вас учат, – обманывать этот ящик. Разве не так?

Выйдя из себя, Брайсон вытащил синюю карточку, закатанную в пластик, и хлопнул ею по столу – точнее говоря, по тому весьма небольшому свободному пространству, которое можно было отыскать на письменном столе Данне. Это была та самая карточка сотрудника ЦРУ, которую он извлек из бумажника убитого мотоциклиста, преследовавшего их от самого замка Жака Арно.

– Вы не хотите узнать, как ко мне попала эта вещь? Данне взял карточку и тут же принялся изучать голограмму – посмотрел ее на свет, повертел, проверяя, на месте ли голографическая печать ЦРУ и полоска фольги, вклеенная между слоями пластика. Это была совершенно обычная для ЦРУ вещичка, но только для ЦРУ – личное удостоверение, для изготовления которого использовались последние достижения техники и которое практически невозможно было подделать. Данне вставил карточку в устройство для чтения. На экране компьютера появилось лицо, а рядом с ним высветились строчки – основная информация из досье. Это лицо не принадлежало Брайсону, но в настоящий момент загримированный, преображенный Брайсон был чертовски похож на хозяина карточки.

– Парижское отделение. Черт подери, где вы это взяли?

– Вы наконец-то готовы меня выслушать?

На лице Данне возникло настороженное выражение. Он выпустил две струйки дыма через нос и уселся в стоящее за столом кресло. Недокуренная сигарета полетела в пепельницу.

– Подождите по крайней мере, пока я вызову Финнерана.

– Финнерана?

– Вы встречались с ним в Блу-Ридже. Это мой адъютант.

– Нет.

– Он работает у меня памятью!

– Нет! Только вы, я и подслушивающие устройства.

Данне пожал плечами. Он вытащил новую сигарету, но вместо того, чтобы вставить ее в мундштук, принялся вертеть сигарету в пальцах, покрытых никотиновыми пятнами. Через истончившуюся от носки хлопчатобумажную ткань рубашки было видно, что такие же пятна проступают и на плечах, и на бицепсах Данне.

По мере того как Брайсон пересказывал события последних дней, Данне делался все мрачнее и мрачнее. Когда же он в конце концов заговорил, голос его звучал приглушенно и хрипло:

– За вашу голову объявлена награда в два миллиона долларов. Два миллиона. Причем объявлена она была еще до того, как вы засветились на корабле Калаканиса. Кто-то очень не хочет, чтобы вы возвращались в игру.

– Вы, кажется, забыли, что они уже пытались устранить меня – тогда, в Вашингтоне. Такое впечатление, будто они знали, что я вернулся в игру и пытался присмотреться к прежнему местонахождению штаб-квартиры Директората. А значит, утечка информации берет начало здесь, вот в этом самом здании.

И Брайсон нарисовал в воздухе маленький кружок.

– О господи! – не выдержал заместитель директора ЦРУ. Сигарета сломалась пополам, и Данне швырнул обломки в пепельницу. – Вся эта чертова операция не регистрировалась ни в каких документах! Единственное, что было сделано, – ваше имя занесли в базу данных службы безопасности, чтобы вы могли войти в это здание.

– Если Директорат внедрил своих людей в ЦРУ, этого более чем достаточно.

– Парень, это ведь даже не было настоящее имя! Вы звались Джонасом Барретом – псевдоним, использовавшийся в документах безопасности, что, кстати, противоречит всем гребаным правилам. Безопасности не лгут. Никогда не лги маме.

– Значительные расходы, заказы на специфическое оборудование...

– Все шито-крыто, все сообщения должным образом зашифрованы, все проходило под грифом «совершенно секретно». Вы что думаете, я тут занимаюсь тем, что спасаю собственную задницу? Так я вот вам что скажу – связавшись с вами, Брайсон, я здорово рисковал. Я не знал, под каким нажимом вы можете оказаться, как вас могут распотрошить. Если вы засунете чье-нибудь досье под микроскоп, это еще не значит, что вы начнете понимать, что творится у человека в голове. Я, собственно, что хочу сказать: они отправили вас на выпас в этот захолустный колледж...

– О господи! – не выдержав, сорвался Брайсон. – Я что, по-вашему, добровольно за все это взялся? Ваши головорезы явились и выдернули меня из отставки. Я только было начал исцеляться, а вы снова разбередили рану! Я здесь не затем, чтобы защищаться, – я предполагаю, что ваши парни делали то, что им было приказано. И я желаю знать, какого черта ЦРУ гонялось за мной по окрестностям Парижа, пытаясь меня убить. Я очень надеюсь, что у вас найдется достойное объяснение или по крайней мере убедительная ложь.

Данне сердито сверкнул глазами.

– Я намерен проигнорировать ваш последний выпад, Брайсон, – спокойно произнес он. – Надеюсь, с этим мы покончили? Из ваших слов получается, что вас опознал этот самый оперативник из Директората, с которым вы вместе работали в Коулуне, Ване Гиффорд...

– Да, и если верить братьям Джиованни, меня еще узнал находившийся на корабле человек Арно. Это очевидно и обсуждению не подлежит. А отсюда уже нетрудно сделать шаг назад и рассмотреть события в Сантьяго-де-Компостелла с этой точки зрения. Но я веду речь о Шантийи и Париже! О том сотруднике ЦРУ, которого мне пришлось застрелить и у которого хватало неосторожности носить личную карточку при себе. А где один, там и другие – это вы знаете не хуже моего. Ну, так что же вы мне скажете – что ЦРУ вышло из-под контроля? Либо это так, либо вы ведете со мной двойную игру, и я желаю знать, что происходит!

– Нет! – хрипло воскликнул Данне и подавился кашлем. – Возможны и другие объяснения!

– И что же вы мне пытаетесь всучить в качестве объяснения?

Теперь уже Данне, повторив жест Брайсона, нарисовал в воздухе кружок, давая понять, что здесь чересчур много «жучков». Он нахмурился.

– Я бы сказал, что мне нужно кое-что проверить. Думаю, нам стоит продолжить эту дискуссию в другое время и в другом месте.

Лицо Данне теперь казалось еще более морщинистым и осунувшимся, а взгляд внезапно сделался загнанным.

* * *

Заведение по всестороннему уходу «Розамунд» являлось, если выражаться нормальным человеческим языком, домом для престарелых. Это было красивое здание из красного кирпича, расположившееся среди лесов округа Дачис, на севере штата Нью-Йорк. Как бы ни называлось это учреждение, название не мешало ему быть прекрасно ухоженным местом, последним приютом материально обеспеченных людей, нуждающихся в медицинском уходе, который семья и близкие люди не могли им обеспечить. Последние двенадцать лет оно служило домом для Фелисии Мунро, которая вместе со своим мужем, Питером, взяла к себе юного Николаса Брайсона после того, как родители подростка погибли в автомобильной катастрофе.

Брайсон относился к этой женщине с любовью и всегда поддерживал с ней тесные отношения, но никогда не думал о ней как о своей матери. Такое отношение просто не могло сформироваться – ведь когда с его родителями произошло несчастье, Ник был уже довольно большим. Она была для него просто тетей Фелисией, любящей женой дяди Пита, одного из лучших друзей отца. Они заботились о Нике, взяли его в свой дом и даже оплатили его учебу в колледже, за что он был им бесконечно признателен.

Питер Мунро и Джордж Брайсон повстречались в офицерском клубе в Бахрейне. Полковник Брайсон – именно в таком чине он тогда находился – отвечал за постройку новых казарм, а Мунро, человек штатский, инженер из межнациональной строительной фирмы, был заказчиком проекта. Брайсон и Мунро быстро подружились, сойдясь на почве любви к пиву, – в этой безалкогольной стране только в клубе и можно было отыскать выпивку, – а затем, рассмотрев все поступившие предложения, Брайсон высказался не в пользу фирмы, которую представлял Мунро. На самом деле у него не было другого выхода: другая строительная фирма предложила более выгодные расценки. Мунро принял плохие вести стоически, поставил Брайсону выпивку и сказал, что не намерен принимать всю эту фигню близко к сердцу. Он, дескать, и так приобрел в этой гребаной стране куда больше, чем ожидал, – нашел друга. И лишь значительно позже – когда поздно уже было что-либо менять – Брайсон узнал, почему выигравшая компания предлагала такие низкие цены. Взамен она пыталась нагреть армию на несколько миллионов долларов. Когда Джордж Брайсон попробовал извиниться, Мунро просто отмахнулся от извинений.

– В этом бизнесе коррупция превратилась в образ жизни, – сказал он. – Если бы я хотел действительно получить этот заказ, мне бы тоже пришлось лгать. Я был тогда чересчур наивен.

Таким образом, возникшая дружба окрепла и продлилась долгие годы.

Хотя – так ли все это было? Не стояло ли за этим еще что-то? Действительно ли Гарри Данне сказал ему правду? Теперь, когда Брайсон точно знал, что человек, пытавшийся убить его во Франции, был служащим ЦРУ, он начал сомневаться во всем. Если Данне мог пойти на такое, можно ли доверять ему хоть в чем-то? Брайсон даже пожалел, что не приехал сюда, в «Розамунд», раньше, до того, как отправился на «Испанскую армаду». Нужно было найти тетю Фелисию и поговорить с ней, прежде чем соглашаться выполнять грязную работу для Данне. Брайсон дважды навещал ее здесь, один раз – с Еленой, но в последние годы он сюда не заглядывал.

У него до сих пор звучали в ушах слова Данне, сказанные тогда в горах Блу-Ридж, в тот день, изменивший его жизнь. Ник знал, что не скоро сумеет забыть их.

– Если не возражаете, Брайсон, я хотел бы вас кое о чем спросить. Вы верите, что это был несчастный случай? Вам тогда сравнялось пятнадцать лет – вы уже были блестящим студентом, прекрасным спортсменом, великолепным образчиком американской молодежи, и все такое прочее. И вдруг ваши родители в одночасье погибли. Ваши крестные забрали вас...

– Дядя Пит... Питер Мунро.

– Да, именно так его звали, но это не было его настоящее имя. Он позаботился о том, чтобы вы поступили именно в тот колледж, который нужно, и принял много других решений у вас за спиной. Все это значительно повышало вероятность того, что в конечном итоге вы окажетесь у них в руках. Я имею в виду Директорат".

Брайсон отыскал тетю Фелисию в просторной общей гостиной, со вкусом обставленной массивной антикварной мебелью из красного дерева и устеленной персидскими коврами. Пожилая женщина смотрела телевизор. Еще несколько здешних обитателей коротали время за беседой; некоторые читали или вязали; кто-то просто дремал. Фелисия Мунро, похоже, была полностью поглощена гольфом.

– Тетя Фелисия! – сердечно окликнул ее Брайсон. Пожилая женщина повернулась, взглянула на него, и на ее лице на миг словно бы проступило узнавание. Но оно тут же сменилось смутным замешательством.

– Да? – резким тоном отозвалась она.

– Тетя Фелисия, это я, Ник. Вы меня помните?

Фелисия смотрела на него с явственным недоумением. Брайсон понял, что признаки старости, которые он замечал много лет назад, переросли теперь в нечто более глубокое и куда более серьезное. После долгой паузы – такой долгой, что Брайсон почувствовал себя неудобно, – на лице пожилой женщины проступила улыбка.

– Это ты! – выдохнула она.

– Вы вспомнили? Я жил с вами – вы заботились обо мне...

– Ты вернулся, – прошептала Фелисия. Кажется, она наконец-то начала понимать, что происходит. – О небо, я так скучала по тебе!

У Брайсона отлегло от сердца.

– Милый мой Джордж, – прощебетала Фелисия. – Милый, дорогой Джордж. Как давно все это было...

Эта реплика на мгновение сбила Брайсона с толку, но потом до него дошло, в чем дело. Нику исполнилось сейчас почти столько же лет, сколько было его отцу, когда тот погиб. И для смятенного разума тети Фелисии – разу ма человека, который, возможно, способен был в точности восстановить подробности полувековой давности, но при этом забывал собственное имя, – он был Джорджем Брайсоном. И действительно, сходство было велико. Ник и сам не раз замечал, что с возрастом становится все больше похож на отца.

А потом Фелисия снова отвернулась к телевизору, словно посетитель внезапно ей наскучил. Брайсон стоял, переминаясь с ноги на ногу, и никак не мог понять, что же ему делать дальше. Где-то через минуту Фелисия как будто осознала его присутствие и опять повернулась к нему.

– Ну, здравствуй, – нерешительно произнесла она. На лице ее проступило беспокойство, тут же сменившееся испугом. – Но ты... ты же умер! Я думала, что ты мертв!

Брайсон молча смотрел на женщину, не желая развеивать ее иллюзии. «Пусть верит в то, во что ей хочется верить. Возможно, тогда она что-нибудь скажет...»

– Ты умер во время той ужасной аварии, – сказала Фелисия. Ее лицо исказилось от напряжения. – Да-да, умер. Эта ужасная, ужасная авария. И ты, и Марта. Просто кошмар. И бедный маленький Ник остался сиротой. Я плакала, не переставая, целых три дня. Пит всегда был сильным – он помог мне пройти через это.

Ее глаза наполнились слезами, и капли покатились по щекам.

– Но сколько было всего, что он не мог сказать мне, не имел права сказать, – монотонно продолжала Фелисия. – Вина жгла его изнутри. Он много лет не говорил со мной о той ночи, о том, что он сделал.

Брайсона пробрал озноб.

– Знаешь, он так никогда и не рассказал об этом твоему маленькому Никки. О том, что с тобой произошло, обо всем этом ужасе.

Пожилая женщина покачала головой, вытирая глаза буженным манжетом своей белой блузки. Потом она отвернулась к телевизору.

Брайсон подошел к телевизору, выключил его и встал перед Фелисией. Хотя несчастная женщина явно почти ничего не помнила из последних событий – то ли из-за старости, то ли из-за болезни Альцгеймера, – похоже было, что в ее памяти сохранилось множество событий давних лет.

– Фелисия, – мягко произнес он, – я хочу поговорить с вами о Пите. О Пите Мунро, вашем муже.

Казалось, что взгляд Брайсона заставляет ее нервничать. Фелисия принялась внимательно разглядывать узор ковра.

– Знаешь, он всегда делал мне слинг[9] с виски, когда я болела, – сказала она. Казалось, что она погрузилась в воспоминания и несколько расслабилась. – Мед, лимонный сок и капелька бурбона, самая капелька. Нет, чуть побольше капельки. Простуду как рукой снимало.

– Фелисия, а он когда-нибудь упоминал о Директорате?

Женщина подняла на него пустой, ничего не выражающий взгляд.

– Если насморк не лечить, он может затянуться на неделю. А если лечить, пройдет через семь дней! – Она захихикала и погрозила Нику пальцем. – Питер всегда говорил, что насморк, который не лечат, может затянуться на неделю...

– Он говорил что-нибудь о моем отце?

– О, он был замечательным рассказчиком. Всегда рассказывал такие занятные истории.

С одним из пациентов, сидевшим в другом углу гостиной, случилась неприятность. Тут же откуда-то вынырнули две уборщицы с тряпками. Двое обитателей заведения болтали друг с другом по-русски. Одна из фраз прозвучала четко и громко.

– Я не знаю! – резко произнес один из собеседников с явственным московским выговором.

Фелисия Мунро тоже услышала эту фразу и тут же передразнила:

– «Я не знаю!» – и захихикала. – Опять всякая тарабарщина!

– Это не тарабарщина, тетя Фелисия, – поправил ее Брайсон.

– Нет, тарабарщина! – с вызовом заявила она. – Точно такая же бессмыслица, которую Пит нес во сне. «Я не знаю». Чистейшее безумие. Во сне он всегда говорил на этом смешном языке и просто терпеть не мог, когда я дразнила его этим.

– Он говорил во сне что-то похожее? – глухо спросил Брайсон, чувствуя, как отчаянно заколотилось его сердце.

– Ой, он ужасно беспокойно спал. – Казалось, будто к Фелисии на мгновение вернулась ясность рассудка. – И вечно разговаривал во сне.

Дядя Пит говорил по-русски во сне, когда человек не в силах себя контролировать. Неужели Гарри Данне был прав и Питер Мунро действительно являлся коллегой Геннадия Розовского, известного также под именем Теда Уоллера? Может ли это быть правдой? Можно ли найти этому другое объяснение? У Брайсона голова шла кругом.

А Фелисия тем временем продолжала:

– Особенно после твоей смерти, Джордж. Он так переживал! Вертелся во сне, плакал, кричал и вечно нес эту тарабарщину!

* * *

Район вашингтонского парка Рок-Крик, к северу от Бич-Драйв, прекрасно подходил для встречи с Гарри Данне, назначенной на следующий день, на раннее утро. Место встречи выбрал Брайсон. Данне предложил выбирать ему – не столько из уважения к его навыкам оперативника (в конце концов, стаж оперативной работы Данне вдвое превышал подобный стаж Брайсона), сколько из любезности, какую мог бы оказать хозяин дома почетному гостю.

Когда заместитель директора ЦРУ попросил устроить встречу где-нибудь за пределами собственной штаб-квартиры, Брайсон встревожился. Трудно было поверить, чтобы Данне, второе по значимости лицо в своей конторе, боялся прослушивания; уже основываясь на одном этом факте, можно было понять, что бывшие работодатели Брайсона действительно сумели запустить свои щупальца даже в высшие эшелоны ЦРУ. Какие бы сведения ни собрал Данне, уже одно то, что он настойчиво пожелал продолжить беседу где-нибудь на нейтральной территории, в безопасном месте, доказывало, что дела шли весьма и весьма неладно.

Ник прибыл на условленное место за час, в четыре часа утра. Небо было темным, а воздух – холодным и сырым. Машин на улицах было мало; лишь изредка проезжала какая-нибудь. Люди, работавшие в ночную смену, разъезжались по домам, а их сменщики спешили на рабочее место. Правительственные дела вершились круглосуточно.

Вокруг стояла странная, непривычная тишина. Бродя по густым зарослям, окружающим выбранную им полянку, Брайсон слышал хруст веток у себя под ногами, который обычно тонет в шуме дорожного движения. На Нике сейчас были туфли на каучуковой подошве: он всегда пользовался ими для работы в полевых условиях, поскольку они помогали скрадывать звук шагов.

Брайсон осмотрел местность, проверяя потенциально опасные точки. С поросшего деревьями холма открывался вид на небольшой луг. За ним лежала маленькая заасфальтированная стоянка, а рядом с ней располагался сооруженный из бетона бункероподобный туалет. Там они и договорились встретиться. Метеорологи предсказывали дождь. Предсказание не сбылось, но укрытие все равно лишним не будет. Помимо всего прочего, толстые бетонные стены обеспечат им защиту на тот случай, если где-нибудь поблизости окажется засада.

Но засады Брайсон не обнаружил. Он прочесал холм, осмотрел, не выходя из-под прикрытия деревьев, лужок, проверил, нет ли где свежих следов или подозрительным образом сломанных веток, а также следящих устройств, подставок для оружия или прочих подобных предметов, которые могли быть установлены на месте засады заранее. На втором круге Ник проверил все возможные пути подхода: в таких делах ничего не следовало оставлять на волю случая. После еще двух заходов – каждый раз он использовал разные господствующие над местностью точки наблюдения, расположенные с разных сторон, – Брайсон с удовлетворением отметил, что на данный момент засада отсутствует. Конечно, из этого еще не следовало, что она не появится в ближайшем будущем; но теперь он, по крайней мере, сможет засечь даже самые незначительные из происходящих вокруг перемен, чего не смог бы сделать без предварительной подготовки.

Ровно в пять утра черный правительственный седан свернул с Бич-Драйв и въехал на заасфальтированную площадку. Это был «Линкольн Континенталь», ничем не примечательный, если не считать правительственных номеров. Устроившись в густом подлеске, Брайсон наблюдал за машиной при помощи маленького, но мощного бинокля. Он узнал водителя Данне, поджарого афроамериканца в темно-синей форменной одежде. Сам Данне находился на заднем сиденье и держал в руках какую-то папку. Похоже, других пассажиров в машине не было.

Лимузин подъехал к месту отдыха и остановился. Водитель вышел и обошел машину, чтобы открыть дверцу для босса, но Данне со свойственной ему нетерпеливостью уже вышел сам. На лице его застыло привычное хмурое выражение. Быстро оглядевшись по сторонам, Данне спустился по ступенькам – на миг его лицо оказалось освещено ярким зеленовато-желтым светом флуоресцентных ламп – и исчез в туалете.

Брайсон продолжал ждать. Он наблюдал за водителем – не последуют ли с его стороны какие-либо подозрительные действия: не примется ли тот украдкой звонить по припрятанному сотовому телефону, не подаст ли сигнал какой-нибудь проезжающей машине, не вытащит ли оружие? Но водитель просто сидел за рулем и ждал – с тем невозмутимым, спокойным терпением, которого так недоставало его боссу.

Прошло добрых десять минут. Брайсон решил, что Данне, наверное, уже сыт ожиданием по горло, и спустился с холма, выбрав при этом такой путь, чтобы до последнего можно было оставаться незамеченным. Он подошел к туалету сзади и, стремительно бросившись вперед, подбежал вплотную к постройке. Брайсон был уверен, что его никто не заметил. Потом он спрыгнул в канаву, окружающую туалет, и скрытно подобрался ко входу.

Туалет встретил его миганием флуоресцентных ламп. Изнутри воняло мочой и экскрементами, и все это перекрывал запах моющего раствора – едкий, но, к сожалению, недостаточно сильный, чтобы заглушить прочие запахи. Брайсон на миг застыл у двери – до того момента, пока не услышал характерный хриплый кашель Данне. Ник быстро скользнул внутрь, затворил за собой тяжелую металлическую дверь и запер на крепкий висячий замок, специально прихваченный для этой цели.

Данне стоял у настенного писсуара. Когда Брайсон вошел, Данне неспешно повернулся к нему.

– Наконец-то! – пробурчал он. – Теперь я понимаю, за что эти ублюдки из Директората уволили вас. Вас трудно обвинить в пунктуальности.

Брайсон пропустил эту шпильку мимо ушей. Данне знал, чем было вызвано его десятиминутное опоздание. Он застегнул «молнию» и подошел к умывальнику. Их взгляды встретились в зеркале.

– Скверные новости, – произнес Данне, ополаскивая руки. В бетонном помещении его голос прозвучал гулко и раскатисто. – Карточка настоящая.

– Карточка?

– Личная карточка работника ЦРУ, которую вы сняли с трупа мотоциклиста в Шантийи. Она не фальшивая. Этот парень больше года назад был прикомандирован к парижскому отделению как оперативник для особых поручений – то есть для особо грязной работы.

– Проверьте все личные документы, узнайте, кто принял его на работу и кто санкционировал перевод.

Данне снова нахмурился, всем своим видом выражая отвращение.

– И как это я сам об этом не подумал? – с мрачной иронией поинтересовался он. Данне отряхнул руки – бумажных полотенец здесь не было, а пользоваться автоматической сушилкой ему не захотелось – и отер их о брюки. Потом он выудил из нагрудного кармана пиджака помятую пачку «Мальборо» и извлек оттуда сигарету – тоже слегка помятую. Сунув ее в рот, но не прикуривая, Данне продолжил:

– Я прогнал через все компьютерные базы данных запрос под грифом «Сигма». И ничего.

– То есть как это – ничего? Вы же держите здоровенные файлы на каждого сотрудника, от директора до уборщицы, моющей сортиры в выставочном центре.

Данне скривился. Незажженная сигарета прилипла к нижней губе.

– А ваши парни не пропускают ничего. Ничего и никогда. Так что не говорите мне, что вы ничего не обнаружили в личном деле этого типа.

– Отнюдь. Я пытаюсь вам сказать, что у этого типа нет личного дела. Если верить центральному банку данных Лэнгли, он просто никогда не существовал.

– Ну так копните глубже! Проверьте данные медосмотров, страховку, платежки, всю эту бюрократическую тягомотину, которой любой работодатель бомбардирует своих служащих. Или вы хотите сказать, что он не получал выплат по чекам?

– Боже милостивый! Вы что, оглохли? Этот тип никогда не существовал! В этом нет ничего невозможного – на действительно серьезных мокрушников мы предпочитаем не держать бумаг. Папки зарывают как можно глубже, запросы хоронятся. Так что прецеденты имеются. Суть в том, что кто-то знал, как переиграть систему и не вносить парня ни в какие конторские книги. Он был чем-то вроде призрака: есть – и в то же время нет.

– Ну так и что из всего этого следует? – тихо спросил Брайсон.

Данне немного помолчал, потом кашлянул.

– Из этого следует, что ЦРУ, возможно, не самый лучший кандидат для проведения расследования по поводу Директората. Особенно если Директорат имеет своих «кротов» в ЦРУ – что мы вынуждены предположить.

Хотя слова Данне и не были неожиданными, они все равно прозвучали, как гром среди ясного неба – настолько категорично высказался заместитель директора ЦРУ.

Брайсон кивнул.

– Вам нелегко признавать это, – сказал он.

Данне чуть склонил голову набок – в знак согласия.

– Да нет, не особенно, – сообщил он, но ясно было, что он преуменьшает тяжесть ситуации. Данне был потрясен, хоть и не желал этого показывать. – Слушайте, мне не хочется верить, что этот чертов Директорат проник даже к нам и что кто-то из моих же собственных людей связан с ним. Но если я буду потакать своим желаниям, то ничего не добьюсь. Видите ли, я не учился во всяких там крутых университетах – я пробрался в Сент-Джонс только за счет своего упорства. Я не говорю на дюжине языков, как вы, – только по-английски, да и то не особенно хорошо. Но что у меня было – и, хочется думать, есть до сих пор, – это товар, весьма редко встречающийся в наших кругах: простой здравый смысл. Или назовите это как вам заблагорассудится. Гляньте только, что творилось в этой стране последние сорок лет – от залива Свиней, Вьетнама и Панамы до той херни, которую напечатали в сегодняшней «Вашингтон пост». Все подводит вас к так называемым «мудрым людям», к этим «лучшим из лучших» со всеми их союзами «Лиги плюща» и их трастовыми фондами, которые постоянно втягивают нас в эти заварухи. У них есть образование, а вот здравого смысла нет. Что касается меня, я чувствую, когда где-то начинает пованивать, нутром чувствую. И я не насвистываю, когда иду мимо кладбища. А потому я не могу с ходу отмахнуться от возможности – имейте в виду, я считаю это всего лишь возможностью, – что кто-то из моих людей действительно замешан в этом дерьме. Я не намерен вас дурачить. Мне не хотелось бы разыгрывать мою последнюю карту, но, возможно, придется.

– И что же это?

– Как там его назвали в «Вашингтон пост» – «последний честный человек в Вашингтоне»? В этом насквозь прогнившем городе такое наименование чего-то да стоит.

– Ричард Ланчестер, – произнес Брайсон, припомнив этот эпитет. Так часто именовали советника президента по вопросам национальной безопасности и председателя Совета национальной безопасности при Белом доме. Действительно, Ланчестер пользовался репутацией неподкупно честного человека. – А почему вы считаете его своей последней картой?

– Да потому, что, как только я разыграю ее, она выйдет у меня из-под контроля. Возможно, Ланчестер – единственный человек в правительстве, который способен преградить этому путь, перехитрить коррумпированные круги. Но стоит мне привлечь его к этому делу, и оно перестанет быть достоянием одних лишь спецслужб. Разгорится всеобъемлющая междоусобная война, и, говоря по чести, я не уверен, что правительство ее переживет.

– О господи! – задохнулся Брайсон. – Вы хотите сказать, что Директорат пробрался настолько высоко?

– По-моему, именно этим дело и пахнет.

– Ну что ж, тут речь идет о моей шкуре. С этого момента я поддерживаю связь только лично с вами и только напрямую. Никаких посредников, никаких электронных писем – их могут расшифровать, и никаких посланий по факсу – их могут перехватить. Я хочу, чтобы вы создали в Лэнгли изолированную телефонную линию, защищенную от прослушивания.

Данне неохотно кивнул.

– Кроме того, я хочу договориться о каком-нибудь коде, чтобы я мог быть уверен, что вы говорите не под принуждением и что ваш голос не фальсифицирован. Я хочу знать при беседе, что это именно вы и вы говорите свободно. И еще одно: вся связь должна проходить только напрямую, между нами двумя. Чтобы в этом не участвовал больше никто, даже ваша секретарша.

Данне пожал плечами:

– Ну, как скажете. Но вы перестраховываетесь. Я бы доверил Марджори даже собственную жизнь.

– Никаких исключений. Елена как-то рассказывала мне о так называемом правиле Меткалфа. Оно гласит: количество прорех в сети возрастает по мере увеличения количества узлов на единицу площади. В данном случае роль узлов исполняют люди, знающие об операции.

– Елена... – со злой насмешкой протянул Данне. – Полагаю, она знала толк в обмане. А, Брайсон?

Эта реплика больно задела Брайсона – несмотря на все произошедшее, даже несмотря на боль, которую до сих пор причиняло ему исчезновение Елены.

– Верно, – парировал Брайсон. – Именно поэтому вы и должны помочь мне отыскать ее...

– Вы что, думаете, что я втравил вас в это дело, чтобы спасти ваш брак? – перебил его Данне. – Я отправил вас на это задание, чтобы спасти наш дурацкий мир!

– Черт подери! Но Елена что-то знает, должна знать. И, возможно, немало.

– Да, и если она в этом замешана...

– Если она и замешана, то лишь определенным образом. Если она так же обманута, как был обманут я...

– Брайсон, я вас предупреждал – если вы станете выдавать желаемое за действительное...

– Если она так же обманута, как был обманут я, то ее знания просто неоценимы! – рявкнул Брайсон.

– И она, конечно же, радостно вам все расскажет. Только вот чего ради? В память о былом?

– Если я смогу отыскать ее!.. – воскликнул Брайсон и осекся. Потом заговорил снова, уже тише: – Если я смогу отыскать ее... Черт побери, я знаю ее! Я могу определить, когда она лжет, когда пытается скрыть правду, а когда – избежать разговора.

– Вы грезите, – ровным тоном произнес Гарри Данне. И зашелся болезненным, хриплым кашлем. – Вы думаете, что знали ее. Вы претендуете на то, что знали – знаете – ее. Вы настолько в этом уверены? Так же, как были уверены, что знаете Теда Уоллера – он же Геннадий Розовский. Или Петра Аксенова – это настоящее имя вашего «дяди», Питера Мунро. Или ваша поездка на север штата все-таки чему-то вас научила?

Изумление оказалось слишком сильным, чтобы Брайсон успел совладать с ним.

– Чтоб вам пусто было! – вырвалось у него.

– Посмотрите же на вещи здраво, Брайсон. Или вы сомневаетесь в том, что я установил надзор за этим домом престарелых сразу же после того, как узнал о Директорате? Несчастная старая клуша настолько плоха, что нашим людям так и не удалось толком ничего от нее узнать. И в результате я до сих пор не уверен, знала ли она правду о своем муже и насколько много знала. Но не исключено, что она могла быть как-то связана с кем-либо из людей, имеющих отношение к ее покойному мужу.

– Чушь собачья! – взорвался Брайсон. – У вас не хватит людских ресурсов, чтобы наблюдать за ней круглосуточно, изо дня в день, и так до самой ее смерти.

– Боже правый! – нетерпеливо отозвался Данне. – Конечно же, нет. Просто один из тамошних администраторов регулярно получает денежки от «дорогого Гарри», двоюродного брата Фелисии, который очень беспокоится о своей родственнице и стремится опекать ее. Стоит хоть кому-то позвонить Фелисии или навестить ее, и эта администраторша, Ширли, тут же ставит меня в известность. Она знает, что я стараюсь защитить дорогую Фелисию, у которой сейчас возникли проблемы с памятью, от всяких негодников, стремящихся выманить у нее деньги, или тех, кто может расстроить ее. Я забочусь о моей двоюродной сестре. Ширли всегда в курсе, по какому телефону мне можно позвонить. Так что я всегда знаю, с кем общалась Фелисия. И никаких сюрпризов. В этом вся суть: надо работать с тем, что у тебя имеется, и держать под контролем все что можно. А все прочие, похоже, просто взяли и исчезли, не оставив и следа. Кстати, мы что, собираемся весь день проторчать в этой вонючей дыре?

– Я тоже от нее не в восторге, но это уединенное и безопасное место.

– О господи... Да, вы собираетесь наконец-то рассказать мне, зачем вы поперлись искать Жака Арно?

– Как я вам уже говорил, его эмиссар, его агент, присутствовавший на корабле Калаканиса, явно работал рука об руку с Директоратом и с Анатолием Пришниковым из России. Арно – это ключ.

– Ключ к чему? Вы хотели добраться непосредственно до Арно?

Брайсон помолчал. В памяти у него, как это не раз уже бывало, всплыли слова Теда Уоллера – Геннадия Розовского: «Никогда никому не говори ничего сверх того, что этому человеку совершенно необходимо знать. Даже мне». Он все еще не сказал Данне о шифре, который ему удалось списать со спутникового телефона Арно. И не скажет. По крайней мере, сейчас.

– Я обдумывал такой вариант, – солгал Ник. – Или, по крайней мере, хотел понаблюдать за его окружением.

– И что?

– Ничего. Не хватило времени.

«Всегда оставляй какой-нибудь козырь в запасе».

Данне достал из своей видавшей виды кожаной папки конверт из манильской бумаги и извлек из него пачку фотографий размером восемь на десять сантиметров.

– Мы занялись именами, которые вы нам назвали, и проверили все доступные нам базы данных, вплоть до самых секретных. Это было нелегко, особенно если учесть, насколько умны и тщательны ваши приятели из Директората. Нам пришлось отбирать и сортировать псевдонимы, используя специальные компьютерные программы и прочее дерьмо, в котором я ничего не смыслю. Оперативники Директората постоянно получали новые назначения, меняли место жительства, их биографии переписывались, и все это многократно перетасовывалось. В общем, работенка была мозголомная. Но в результате мы вычленили несколько кандидатов, чтобы вы могли на них взглянуть.

Он предъявил первую черно-белую глянцевую фотографию.

Брайсон покачал головой:

– Не знаю.

Нахмурившись, Данне вытащил из пачки следующую фотографию.

– Тоже глухо.

Данне покачал головой и показал следующую.

– Не знаю такого. Вы явно вложили сюда несколько пустышек, фальшивок – на всякий случай, вдруг удастся меня подловить.

Уголки губ Данне чуть дрогнули, словно он готов был улыбнуться, но вместо этого он лишь кашлянул.

– Доверяй, но проверяй. Так, что ли?

Данне не отозвался. Вместо этого он просто вытащил следующую фотографию.

– Не зна... Стоп, одну минуту! – Брайсон повнимательнее присмотрелся к фотографии. – Это датчанин, псевдоним – Просперо.

Данне кивнул, как будто Брайсон наконец-то дал правильный ответ.

– Ян Вансине, сотрудник международной штаб-квартиры Красного Креста, расположенной в Женеве. Начальник координационного отдела по оказанию помощи в чрезвычайных ситуациях. Превосходное прикрытие, позволяющее ездить по всему миру, особенно по «горячим точкам». Оно даже открывает ему доступ в такие места, куда иностранцев обычно не пускают, – в Северную Корею, Ирак, Ливию и тому подобные страны. У вас с ним были хорошие отношения.

– Я спас ему жизнь в Йемене. Предупредил его о засаде. Хотя, согласно своду правил, мне следовало помалкивать, невзирая на то, что это могло окончиться его казнью.

– Я вижу, вы не очень-то склонны подчиняться правилам.

– Да. Особенно когда считаю их идиотскими. На Просперо это произвело незаурядное впечатление. И еще мы как-то работали вместе, устраивали ловушку для одного натовского инженера, двойного агента. А чем Вансине занят на этой фотографии? Такое впечатление, будто его засняли скрытой камерой.

– Наши люди подловили его в Женеве, в банке «Женева-Приве». В тот момент, когда он подписывал разрешение на ускоренное перечисление через раздельные и смешанные счета денег на общую сумму пять с половиной миллиардов долларов.

– Другими словами, занимался их отмыванием.

– Но не для себя. Он явно исполнял роль канала, через который действовала некая весьма и весьма обеспеченная организация.

– Вы не могли узнать это просто при помощи скрытой камеры.

– У нас есть свои источники в швейцарских банковских кругах.

– Надежные?

– Честно говоря, не все. Но в данном конкретном случае это был лично заинтересованный источник. Бывший оперативник Директората, торговавший надежной информацией в обмен на избавление от длительного тюремного заключения. – Данне взглянул на часы. – Вымогательство обычно срабатывает.

Брайсон кивнул.

– Так вы думаете, Вансине до сих пор в деле?

– Эта фотография была сделана два дня назад, – негромко произнес Данне, снял с пояса пейджер и нажал на кнопку. – Извините, просто я еще двадцать минут назад должен был подать сигнал Соломону, моему водителю. Мы с ним договаривались, что я отправлю ему сообщение, когда вы появитесь, – на тот случай, если сам он этого не отследит. Но он явно не отследил, поскольку вы выкинули очередной фокус в духе Гарри Гудини.

– А о чем вы собираетесь сообщить вашему водителю? Дать ему знать, что с вами все в порядке, я ничего с вами не сделал? – от раздражения Брайсон невольно повЬ1СИЛ голос. – Вы мне не доверяете, так, что ли?

– Просто Соломон предпочитает не выпускать меня из виду.

– Вечно вы перестраховываетесь! – заметил Брайсон.

Вдруг со стороны входной двери раздался грохот.

– Вы что, ее заперли?

Брайсон кивнул.

– Ну и кто тут, спрашивается, перестраховщик? – насмешливо поинтересовался Данне. – О господи! Ладно, дайте я успокою своего водителя и скажу ему, что все в порядке.

Данне подошел к двери, подергал висячий замок и покачал головой.

– Я жив! – сообщил он. – Пистолетами в меня никто не тычет, и вообще все нормально.

Из-за двери донесся приглушенный голос:

– Сэр, выйдите, пожалуйста, наружу!

– Соломон, остынь. Я же сказал – со мной все в порядке.

– Я не из-за этого, сэр. Тут другое.

– Что там еще?

– Сразу после вашего сообщения поступил звонок, сэр. На телефон в машине. Вы говорили, что на него позвонят, только если речь идет о национальной безопасности.

– Боже мой! – вырвалось у Данне. – Брайсон, как вы думаете?..

Брайсон приблизился к бетонному дверному косяку, извлекая на ходу оружие, вставил ключ в замок и повернул. А сам распластался вдоль стены, так чтобы его не было видно, держа оружие на изготовку.

Данне наблюдал за приготовлениями Брайсона с нескрываемым недоверием. Дверь отворилась, и Брайсон убедился, что за ней действительно стоит тот самый поджарый афроамериканец, которого он видел за рулем правительственной машины Данне. Складывалось впечатление, будто Соломон пристыжен и в то же время не находит себе места от беспокойства.

– Прошу прощения, сэр, что побеспокоил вас, – сказал он, – но это, кажется, действительно очень важно.

Водитель смотрел только на своего босса. В руках у него ничего не было, и за спиной у него никто не стоял. Похоже было, что Соломон просто не заметил Брайсона – тот прижался к стене так, чтобы его нельзя было увидеть от двери.

Данне кивнул и с видом человека, снедаемого внутренними терзаниями, направился к лимузину. Водитель последовал за ним.

Но в какое-то мгновение он вдруг резко развернулся и с невероятным проворством бросился обратно к туалету. В руке у него неизвестно откуда появился здоровенный «магнум».

– Что за черт?! – удивленно воскликнул Данне, оборачиваясь.

В небольшом помещении выстрел прозвучал словно гром. Осколки бетона брызнули во все стороны, зацепив в том числе и Брайсона, когда тот нырнул вправо, едва успев увернуться от пули. За первым выстрелом тут же последовало еще несколько. Пули ударили в стену в каких-нибудь нескольких дюймах от головы Брайсона. Нападение было столь неожиданным, что захватило Брайсона врасплох. Ему пришлось собрать все силы, чтобы успеть нырнуть в укрытие, и он на секунду замешкался, прежде чем прицелиться. Шофер тем временем палил как сумасшедший, и лицо его было искажено какой-то почти животной яростью. Брайсон вскинул пистолет, и в этот самый миг раздался еще один выстрел, более громкий, чем все предыдущие. В груди водителя появилось зияющее красное отверстие, и из него фонтаном ударила кровь. Водитель рухнул на пол. Судя по всему, он был мертв.

В пятнадцати футах от места происшествия стоял Гарри Данне с «смит-и-вессоном» сорок пятого калибра в руках. Он все еще продолжал целиться в собственного шофера, и из дула его пистолета поднималась струйка дыма. На лице у Данне явственно читалось потрясение. Похоже, он пал духом. Но в конце концов именно он первым нарушил тишину.

– Господи боже, – произнес Данне и зашелся в кашле, таком сильном, что ему едва удалось повторить: – Господи боже мой!

Глава 12

Овальный кабинет был заполнен странным, серебристо-серым светом. Этот свет придавал мрачноватый налет собранию, которому и без того хватало уныния. Были сумерки – вечер долгого, хмурого дня. Президент Малкольм Стефенсон Дэвис сидел на небольшом белом диване, находящемся посреди уголка отдыха. Именно здесь нынешний руководитель страны предпочитал проводить самые важные совещания. Напротив него в креслах сидели директора ЦРУ, ФБР и АНБ; рядом с Дэвисом, по правую руку от него, находился помощник президента по вопросам национальной безопасности Ричард Ланчестер Нечасто можно было видеть, чтобы эти видные должностные лица собирались вместе где-либо за пределами зала кабинета министров или помещения, где проходят заседания Совета национальной безопасности. Но необычное место сбора лишь подчеркивало серьезность ситуации.

Причина совещания была ясна до безобразия. Девять часов назад в вашингтонском метро, на станции «Дюпон-Серкл» прогремел мощный взрыв. Погибло двадцать три человека и более шестидесяти получили ранения; список умерших продолжал пополняться на протяжении всего дня. Нация, уже вроде бы привыкшая к трагедиям, террористическим актам и стрельбе в школах, была потрясена. Ведь этот взрыв произошел в самом сердце столицы – в какой-нибудь миле от Белого дома, как о том не уставали напоминать комментаторы Си-эн-эн.

Бомба, спрятанная в чемоданчике от ноутбука, взорвалась в самый разгар утреннего часа пик. Подробности держали втайне от широкой общественности, но, судя по сложности устройства бомбы, похоже было, что в это дело замешаны террористы. В нынешнюю эпоху круглосуточно работающих телеканалов и радиостанций и мгновенных бесед по Интернету известия об ужасной истории разнеслись повсюду со скоростью лесного пожара.

Зрителей словно гипнотизировали самыми чудовищными подробностями: беременная женщина и ее трехлетние дочки-близняшки, скончавшиеся на месте; пожилая супружеская пара из штата Айова, много лет копившая деньги на поездку в Вашингтон; группа школьников из начальных классов.

– Это не просто кошмар – это позор, – мрачно проговорил президент. Прочие присутствующие безмолвно закивали. – Я должен обратиться к народу – сегодня вечером, если мы сумеем согласовать время, или завтра с утра – и успокоить людей. Но чтоб меня черт побрал, если я знаю, что им говорить!

– Господин президент, – подал голос директор ФБР Чак Фабер. – Я хочу заверить вас, что сейчас, пока мы разговариваем, семьдесят пять агентов для особых поручений прочесывают город и расследуют это преступление, координируя свои действия с местной полицией и прочими службами. Наш отдел аналитиков, отдел баллистической экспертизы...

– Я не сомневаюсь, – резко оборвал его президент, – что ваши люди расщелкают это дело, как орешек. Я не намерен умалять возможности вашего Бюро, вы, похоже, наловчились замечательно управляться с террористами – после совершения террористического акта. Но мне интересно другое – почему вам никогда не удается его предотвратить?

Эти слова вогнали директора ФБР в краску. Чак Фабер некогда работал прокурором в Филадельфии, заслужив там репутацию человека беспощадного, затем был генеральным прокурором Пенсильвании. Он нимало не скрывал своего стремления войти в высшие круги судебной власти и занять должность Генерального прокурора страны. Он был совершенно уверен, что справился бы с ней гораздо лучше, чем нынешний прокурор. Вероятно, изо всех присутствующих Фабер больше всех поднаторел в бюрократических играх. Он был известен своей склонностью к конфронтации, однако ему хватало политически здравого смысла не конфликтовать с президентом.

– Сэр, при всем моем уважении должен заметить, что вы несправедливы к сотрудникам ФБР.

Этот тихий, спокойный голос принадлежал Ричарду Ланчестеру, высокому, хорошо сложенному мужчине с седыми волосами и аристократическими чертами лица. Обычно он одевался в скромные, но элегантные костюмы, сшитые на заказ в Лондоне. Большинство приписанных к Белому дому журналистов, чьи представления о высокой моде ограничивались знакомством с продукцией склонных к экстравагантности европейских модельеров вроде Джорджио Армани ошибочно именовали Ланчестера «старомодным».

Впрочем, Ланчестер редко обращал внимание на то, как газеты и телепередачи о нем отзываются. Точнее говоря, он предпочитал вообще не иметь дела с журналистами, потому что терпеть не мог утечек информации, которые, похоже, превратились в Вашингтоне в своеобразный спорт. Но, несмотря на все это, вашингтонская пресса неизменно восхищалась им – возможно, именно потому что Ланчестер отказывался им потакать: большинству журналистов нигде более не приходилось сталкиваться с таким отношением. Журнал «Тайм» навесил Ланчестеру ярлык «последнего честного человека в Вашингтоне», и этот ярлык теперь так часто встречался в газетных статьях и разговорах ведущих ток-шоу, что превратился в своеобразный гомеровский эпитет.

– Такое впечатление складывается исключительно потому, что они не имеют привычки кричать о предотвращенных ими преступлениях, – продолжал Ланчестер. – И, как правило, просто невозможно в точности установить, что именно произошло бы, если бы не их своевременное вмешательство.

Директор ФБР неохотно кивнул.

– Средства массовой информации утверждают, что мы – имеется в виду правительство Соединенных Штатов – могли предотвратить эту трагедию, – подчеркнул президент. – Насколько это утверждение соответствует действительности?

На миг в помещении воцарилось неловкое молчание. В конце концов отозвался директор Агентства национальной безопасности, генерал-лейтенант авиации Джон Корелли:

– Сэр, проблема в том, что это дело не входит в сферу нашей компетенции. Устав запрещает нам вмешиваться во внутренние дела, как это делает ЦРУ, а корни этой операции явно следует искать в США.

– И мы тоже связаны по рукам и ногам требованиями закона, сэр, – внес свою лепту директор ФБР Фабер. – Вот, например, нам часто требуется получить разрешение суда на прослушивание телефонных разговоров – но до тех пор, пока мы не знаем конкретных причин для получения такого разрешения, нам его никто не выдаст!

– А как же насчет мифа о том, что АНБ постоянно прослушивает телефонные разговоры, перехватывает факсы...

– Ключевое слово здесь – «миф», сэр, – пояснил директор АНБ Корелли. – Даже при той невероятной мощности, которую предоставил нам Форт-Мид, мы просто не имеем физической возможности прослушивать все до единого телефонные разговоры. Кроме того, нам запрещено вести прослушивание на территории Соединенных Штатов.

– И слава богу! – негромко произнес Дик Ланчестер.

Директор ФБР повернулся к Ланчестеру. На лице у него было написано нескрываемое презрение.

– В самом деле? Тогда вас, должно быть, радует и то, что мы не в состоянии перехватывать зашифрованные сообщения, идущие по факсу или Интернету.

– Вы, кажется, подзабыли о такой мелочи, Чак, как четвертая поправка к конституции, – сухо отозвался Ланчестер. – Человек имеет право на защиту от необоснованного обыска и ареста...

– А как насчет права человека ездить в метро, не рискуя быть убитым? – вмешался директор ЦРУ Джеймс Эксам. – Я почему-то сомневаюсь, что создатели этой поправки предвидели появление цифровых телефонов.

– Тем не менее факт остается фактом, – возразил Ланчестер. – Американцы не желают, чтобы кто бы то ни было вторгался в их личную жизнь.

– Дик, – тихо, но твердо произнес президент. – Время споров прошло. Этот вопрос обсужден, и решение принято. Не сегодня-завтра через сенат пройдет законопроект о создании международного наблюдательного агентства, которое избавит нас от повторения подобных несчастий. И черт бы это все побрал, я не назову его создание преждевременным.

Ланчестер печально покачал головой.

– Подобное международное агентство – всего лишь способ тысячекратно усилить власть правительства, – сказал он.

– Нет, – возразил директор АНБ. – Это способ уравнять шансы, только и всего. Господи боже мой! АНБ не имеет права прослушивать разговоры американцев без постановления суда, а наши британские коллеги точно так же страдают из-за запрета прослушивать телефонные разговоры в Британии. Вы, кажется, забыли, Ричард, что, если бы союзники во время Второй мировой войны не имели возможности читать вражеские послания, немцы могли бы и выиграть.

– Мы сейчас не находимся в состоянии войны.

– Нет, находимся! – возразил директор ЦРУ. – Мы находимся в самом разгаре всемирной войны против террористов, причем плохие парни выигрывают. И если вы предлагаете нам просто сложить руки...

Раздался негромкий звонок – это ожил телефон, стоящий на столике рядом с президентом. Все присутствующие знали, что это личный интерком президента, которым пользуются лишь в чрезвычайных случаях, когда невозможно обойтись без личного вмешательства Дэвиса. Президент Дэвис снял трубку:

– Я слушаю.

По мере того, как он выслушивал сообщение, лицо президента заливала мертвенная бледность. Он положил трубку и обвел взглядом присутствующих.

– Звонили из службы докладов, – похоронным тоном произнес он. – В трех милях от аэропорта Кеннеди упал самолет.

– Как?! – одновременно выдохнули сразу несколько человек.

– Взорвался в воздухе, – пробормотал президент, прикрыв глаза. – Где-то через минуту после взлета. Рейс на Рим. Сто семьдесят пассажиров и члены экипажа – все погибли.

Он спрятал лицо в ладонях, потом помассировал пальцами глаза. Когда Дэвис убрал руки, глаза его были полны слез, но в них горело яростное, почти свирепое выражение. Голос президента дрожал:

– Господи боже, я не желаю войти в историю как главнокомандующий, который сидел сложа руки, пока террористы захватывали контроль над миром. Проклятие! Мы должны что-то сделать!

Глава 13

Стеклянное административное здание, высящееся на рю де ла Корратери, чуть южнее площади Бель-Эр – сердца делового и банковского района Женевы, было темно-синим, словно океанские воды, и сверкало под лучами солнца. Двадцать седьмой этаж этого здания занимал офис банка «Женева-Приве». Брайсон и Лейла сидели в маленькой, но роскошно обставленной приемной и ждали. Этот банк, с его стенными панелями из красного дерева, восточными коврами и элегантной антикварной мебелью, был островком изящества в духе девятнадцатого века, вознесенным на высоту двадцати семи этажей над землей одним из самых модернистских небоскребов Женевы. Казалось, он был спроектирован таким образом, чтобы нести на подсознательном уровне послание о гармонии старинной культуры и сверхсовременных технологий. Его окружение идеально соответствовало этой цели.

Брайсон прилетел в аэропорт Женева-Куантрен, устроился в гостинице «Ришмон», а несколько часов спустя отправился на вокзал Корнавен встречать экспресс Париж – Вентимилья, которым должна была приехать Лейла. Они приветствовали друг друга так тепло, как будто расстались лишь вчера. Лейла была взволнована и проявляла это в свойственной ей спокойной, но полной жизни манере; она успела кое-что раскопать и расщелкать несколько орешков. Орешки были крохотными, но зато, по мнению Лейлы, из чистого золота. Однако времени для совещания и обмена информацией пока что не было. Брайсон отвез Лейлу в гостиницу, где она заняла соседний номер, переоделась в костюм, привела в порядок прическу, и они сразу же отправились на рю де ла Корратери, на организованную Брайсоном встречу со швейцарским банкиром.

Им не пришлось долго ждать: здесь, в Швейцарии, пунктуальность чтилась наряду с евангельскими заповедями. Точно в назначенное время в приемной появилась почтенного вида дама с седыми волосами, собранными в пучок.

Она обратилась к Брайсону по имени, которым его снабдило ЦРУ.

– Вы, должно быть, мистер Масон, – надменно произнесла она. Это был не тот тон, который употребляют в беседе с уважаемыми клиентами; дама знала, что Брайсон представляет правительство США, а потому его следует рассматривать как возможный источник помех и неприятностей. Затем она повернулась к Лейле: – А вы...

– Анат Шафетц, – представил свою спутницу Брайсон, используя одно из имен, под которыми Лейла работала, – Моссад.

– Месье Беко ждет вас обоих? Мне сообщали, что вы будете один, мистер Масон.

Секретарше явно не нравилось происходящее.

– Я вас уверяю: месье Беко пожелает видеть нас обоих, – столь же надменно отозвался Брайсон.

Секретарша резко кивнула:

– Прошу прощения.

Минуту спустя она вернулась и произнесла:

– Пожалуйста, следуйте за мной.

Жан-Люк Беко оказался крепко сбитым мужчиной в очках; по четкой, экономной манере двигаться становилось ясно, что одной из главных черт его характера является аккуратность. Седые волосы месье Беко были коротко подстрижены; он носил очки в золотой оправе и серый костюм, явно сшитый на заказ. Месье Беко пожал руки гостям – вежливо, но сухо – и поинтересовался, не хотят ли они кофе.

Несколько мгновений спустя в кабинете появился секретарь, молодой парень в синем блейзере, – принес на серебряном подносе три чашечки кофе «эспрессо». Бесшумно двигаясь, он поставил две чашечки на кофейный столик, рядом с которым уселись Лейла и Брайсон, а третью – на полированный письменный стол, за которым устроился Жан-Люк Беко.

Кабинет Беко был обставлен в том же стиле и с той же роскошью, что и прочие помещения, – и тоже представлял собой собрание антикварной мебели и персидских ковров. Одна из стен кабинета была полностью стеклянной, и через нее открывался вид на Женеву, настолько прекрасный, что просто захватывало дух.

– Итак, – начал Беко, – я человек занятой, как вы оба наверняка понимаете, а потому не обидитесь, если я предложу сразу перейти к делу. Вы намекали на финансовые нарушения, связанные с одним из наших счетов. Позвольте вас заверить: банк «Женева-Приве» не допускает подобных нарушений. Боюсь, вы напрасно потратили время, явившись сюда.

Брайсон выслушал эту откровенную тираду, терпеливо улыбаясь и сложив пальцы домиком. Когда же Беко остановился, Брайсон произнес:

– Месье Беко, уже сам тот факт, что вы согласились встретиться со мной, указывает, что либо вы, либо кто-то из ваших помощников позвонил в Лэнгли, в штаб-квартиру ЦРУ, дабы проверить честность моих намерений.

Брайсон сделал паузу и понял по лицу банкира, что его предположение соответствует действительности. Ник не сомневался, что, позвонив сюда несколько часов назад, он устроил в банке форменный переполох. Ну как же: ЦРУ посылает одного из своих оперативников в Женеву, чтобы побеседовать с швейцарским банкиром по поводу некоего счета! Так что сейчас в банке «Женева-Приве» наверняка дым стоял коромыслом, а сотрудники лихорадочно перезванивались и поспешно консультировались друг с другом и с начальством. Бывали времена, когда любой уважающий себя швейцарский банкир попросту отказался бы встречаться с офицером американской спецслужбы, ибо тайна банковских вкладов превыше всего. Но времена меняются, и, хотя швейцарские банки по-прежнему в массовом порядке занимались отмыванием денег, швейцарцы начали поддаваться международному полицейскому давлению; теперь они куда чаще шли на сотрудничество. Или, по крайней мере, чаще делали вид, что готовы сотрудничать.

– Вам известно, – снова заговорил Брайсон, – что я не явился бы сюда, не будь положение дел столь серьезным. Данная ситуация напрямую затрагивает ваш банк и грозит вовлечь его в чрезвычайно неприятные разборки с законом, чего, как я уверен, вы хотели бы избежать.

Беко ответил неприятной, мимолетной усмешкой.

– Ваши угрозы тут не сработают, мистер... мистер Масон. И то, что вы привели с собой офицера Моссада – если вы таким образом неуклюже пытаетесь усилить давление...

– Месье Беко, давайте говорить откровенно, – сказал Брайсон, подражая тону агента международной службы поддержания правопорядка, который держит в руках все козыри. – Согласно конвенции 1987 года о явке в суд, ни вы, ни ваш банк не можете утверждать, что не знаете кого-либо из держателей счетов, или отговариваться неведением, если кто-либо из держателей счетов будет использовать ваш банк для отмывания криминальных денег. Последствия могут оказаться весьма серьезными, и вы сами это прекрасно знаете. В настоящий момент представители спецслужб двух влиятельных государств явились к вам, чтобы просить у вас помощи в расследовании крупнейшего международного дела, касающегося отмывания денег. Вы можете либо помочь нам, как того требует закон, либо выставить нас, – но в таком случае мы вынуждены будем сообщить о предполагаемой преступной деятельности в Лозанну.

Некоторое время банкир бесстрастно смотрел на Брайсона. Он так и не прикоснулся к своему кофе.

– В чем именно заключается суть вашего расследования, мистер Масон?

Брайсон почувствовал, что Беко пребывает в нерешительности; пора на него надавить.

– Мы расследуем деятельность, связанную с размещенным в вашем банке счетом номер 246332; владелец счета – Ян Вансине.

Беко на мгновение заколебался. Он явно сразу же узнал если не номер счета, то имя.

– Мы никогда не разглашаем имена наших клиентов...

Брайсон взглянул на Лейлу, и женщина тут же вступила в разговор:

– На этот счет, как вам прекрасно известно, была переведена крупная сумма денег из Лихтенштейна, из банка «Анштальт», существующего лишь на бумаге. Отсюда деньги были переведены на счета ряда подставных компаний: на остров Мэн, в Джерси, на Нормандские острова, на острова Кайман, остров Агилья, Нидерландские Антилы. Там эти фонды были распределены и разосланы на Багамы и в Сан-Марино...

– В банковских трансфертах нет ничего незаконного! – огрызнулся Беко.

– До тех пор, пока они не нацелены на отмывание денег, полученных незаконным путем? – с такой же горячностью парировала Лейла. Брайсон успел сообщить ей лишь некоторые подробности о банковских махинациях Вансине, раздобытые Гарри Данне. Все прочее было чистой воды импровизацией. Импровизация впечатляла. – В данном случае, отмытые деньги пошли на закупку оружия для известных террористических организаций.

– Все это очень похоже на шантаж, – заявил швейцарец.

– На шантаж? – переспросила Лейла. – А по-моему, это больше похоже на международное расследование, проводящееся одновременно Тель-Авивом и Вашингтоном, что уже само по себе свидетельствует, насколько серьезно воспринимают это дело на высшем государственном уровне. Но я вижу, мы зря тратим время месье Беко.

Лейла встала. Брайсон последовал ее примеру.

– Очевидно, здесь мы вышли на недостаточно высокий уровень, – произнесла Лейла, обращаясь к Брайсону. – Месье Беко то ли не имеет права принимать подобные решения, то ли намеренно скрывает собственную причастность к делу. Я уверена, что директор банка, месье Этьен Броссард, отнесется с большим пониманием...

– Чего вы хотите? – перебил ее банкир. Теперь в его голосе звучало неприкрытое отчаяние.

Брайсон, продолжая стоять, произнес:

– Все очень просто. Мы хотим, чтобы вы сейчас же позвонили владельцу счета, мистеру Вансине, и попросили его срочно подъехать в банк.

– Но с месье Вансине невозможно связаться напрямую – таково было одно из условий оформления счета! Он сам связывается с нами – так было договорено. Кроме того, у меня просто нет его контактного телефона!

– Ложь. Номер контактного телефона есть всегда, – отрезал Брайсон. – Если вы ведете дела так, как положено, у вас есть фотокопия его паспорта либо другого документа, удостоверяющего личность, его домашний и рабочий адрес и номер телефона...

– Я не могу этого сделать! – выкрикнул Беко.

– Пойдемте отсюда, мистер Масон. Мы только зря теряем время. Я уверена, что начальство месье Беко гораздо лучше осознает всю серьезность ситуации, – сказала Лейла. – Ведь официальный запрос, проведенный на дипломатическом уровне через суды Вашингтона, Тель-Авива и Лозанны приведет к тому, что банк «Женева-Приве» будет публично обвинен в пособничестве международному терроризму и отмывании денег, и...

– Нет! Стойте! – воскликнул банкир. Вся важность слетела с него единым махом. – Я позвоню Вансине.

* * *

Брайсон сидел в маленькой душной комнатушке – здесь находились экраны, к которым были подсоединены разбросанные по банковским помещениям скрытые камеры, – и чувствовал, что отчаянно потеет. Придуманный им план заключался в следующем: Лейла встретится с Вансине в кабинете Беко и назовется офицером Моссада, расследующим дело об отмывании денег, а Брайсон понаблюдает за этим из укрытия. Лейла допросит Вансине, попытается вытянуть из него всю полезную информацию, какую только удастся, а затем на сцене внезапно появится Брайсон и постарается максимально использовать фактор внезапности.

Лейла до сих пор пребывала в неведении обо всем, что касалось Директората и взаимоотношений, связывающих Брайсона с этой конторой. С ее точки зрения, Брайсон просто выискивал каналы незаконной торговли оружием. Она знала лишь отдельные фрагменты общей картины, и пока что ей не нужно было знать больше. Со временем Брайсон расскажет ей все. Но не сейчас.

Брайсон намеревался спрятаться где-нибудь рядом с кабинетом Беко – в соседнем кабинете, в чулане, да где угодно. На такую роскошь, как оборудованный пункт наблюдения он, конечно же, не рассчитывал. Отсюда он мог видеть всех, кто приходит в здание и покидает его; некоторое количество изображений поступало со скрытых камер, смонтированных в каждом лифте; еще две камеры были установлены в вестибюле, куда открывались двери лифта, и в банковской приемной. Кроме того, они давали возможность следить за всеми основными коридорами двадцать седьмого этажа. В кабинете Беко, равно как и во всех прочих кабинетах, камер не было. Но, по крайней мере отсюда можно понаблюдать, как Вансине войдет в здание и будет подниматься наверх. Вансине был оперативником высшего класса, и, имея дело с ним, нельзя было упускать даже мельчайших деталей. Он, конечно же, будет предполагать, что в лифтах спрятаны камеры скрытой слежки, – это сейчас принято в большинстве крупных деловых центров. Но Вансине наверняка посчитает, что в пункте наблюдения сидит какой-нибудь не слишком любопытный, малооплачиваемый сотрудник службы безопасности, отслеживающий только явные признаки уголовных преступлений. Вансине может воспользоваться этими мгновениями пребывания наедине, чтобы поправить кобуру или включить записывающее устройство. Впрочем, он с тем же успехом мог и не делать ничего подозрительного.

Беко позвонил Вансине в присутствии Брайсона и Лейлы. После этого Лейла постоянно находилась рядом с банкиром, дабы удостовериться, что он не попытается перезвонить Вансине, предупредить его или выкинуть еще что-нибудь в том же духе.

Брайсон знал, что Ян Вансине быстро отреагирует на этот звонок – и действительно, оперативник Директората появился у входа в здание через какие-нибудь двадцать минут. Это был худой сутулый человек с пышной, но аккуратно подстриженной седой бородой и в очках-хамелеонах в тонкой металлической оправе. При таком непредставительном внешнем виде и должности начальника отдела срочной медицинской помощи Международного Красного Креста никто даже не заподозрил бы, что в действительности этот человек является опытным и умелым убийцей. На самом деле это было величайшим козырем Вансине – то, что его постоянно недооценивали. Случайный наблюдатель счел бы Вансине человеком доброжелательным – или, во всяком случае, безвредным. Но Брайсон отлично знал подлинный облик Вансине – человека сильного, безжалостного, опытного, умного и коварного. Ник слишком хорошо его знал, чтобы недооценивать.

Вансине вошел в лифт вместе с молодой женщиной, которой нужно было на двадцать пятый этаж; после этого он на несколько секунд остался в одиночестве. Но Брайсон не заметил на его лице ни тревоги, ни малейшего напряжения. Если даже внезапный звонок личного банкира и обеспокоил Вансине, внешне это никак не проявлялось.

Брайсон смотрел, как Вансине вышел из лифта и зарегистрировался у дежурного; его тут же пропустили. Ник видел, как величественная секретарша Беко провела Вансине по коридору до кабинета своего шефа. На этом возможности скрытого наблюдения закончились.

Ну, да неважно. Брайсон знал, по какому сценарию будет действовать Лейла – он сам его написал. Теперь ему нужно дождаться, пока Лейла подаст сигнал, означающий, что ему пора появиться. Она наберет номер стоящего здесь телефона, подождет, пока тот дважды зазвонит, и положит трубку.

Ее беседа с Вансине займет от пяти до десяти минут, в зависимости от степени агрессивности, которую будет выказывать Вансине. Брайсон уставился на секундную стрелку часов и принялся ждать.

Пять минут тянулись, словно вечность. Существовало еще два сигнала тревоги, которыми Лейла при необходимости могла воспользоваться. Первый – это набрать его номер и оставить телефон звонить. Если телефон не умолкнет после первых двух звонков, значит, ситуация требует экстренного вмешательства. Кроме того, Лейла могла открыть дверь кабинета Беко, и Брайсон увидел бы это на экране благодаря скрытым камерам.

Но сигналов тревоги пока что тоже не поступало.

Даже сосредоточившись на ближайшей задаче, Брайсон не мог перестать размышлять об агенте, которого он знал под именем Просперо. Действительно ли дело обстояло именно так, как говорил Данне? Вансине выступал в качестве канала, отмывающего – предположительно, в интересах Директората – пять миллиардов долларов. Конечно, спецслужбы постоянно нуждались в отмытых деньгах, но почти всегда речь шла о значительно меньших, на порядки меньших суммах – тех, которые нужны были, чтобы платить агентам и нанятым людям, не оставляя следов. Но пять миллиардов долларов – это сумма, превышающая всякое представление о выплатах. Такого количества денег хватило бы, чтобы учинить нечто очень серьезное. Если сведения Данне соответствуют действительности – а Брайсону казалось все менее и менее вероятным, чтобы замдиректора ЦРУ преднамеренно вводил его в заблуждение, в особенности после того, как Данне, защищая его, убил собственного телохранителя, – значит, Директорат снабжает деньгами террористические организации и фактически дирижирует ими. Но какие именно организации и зачем? И какова его конечная цель? Возможно, крипточип скопированный с секретного телефона Жака Арно, и мог бы дать ответы на эти вопросы, но кому сейчас можно довериться настолько, чтобы вручить ему подобное доказательство?

А если Ян Вансине действительно принимал непосредственное участие в перемещении денег, то он навряд ли был при этом слепым орудием; во всяком случае, Брайсон сильно в этом сомневался. Вансине слишком опытен и занимает слишком высокое положение, чтобы его использовали подобным образом. Вансине знал, что происходит. Должен был знать. Насколько было известно Брайсону, Вансине являлся сейчас одним из ведущих специалистов Директората.

Неожиданно дверь комнатушки распахнулась, и в дверной проем хлынул поток яркого света. На мгновение Брайсон оказался ослеплен и не мог разглядеть, кто стоит на пороге.

Через несколько секунд Брайсон рассмотрел очертания фигуры, а затем и черты лица. Это был Ян Вансине; он мрачно глядел на Брайсона, и глаза его нехорошо сверкали. В правой руке у него был пистолет, нацеленный прямо на Брайсона, а в левой он сжимал кожаный портфель.

– Кольридж! – произнес Вансине. – Явление из прошлого.

– Просперо... – потрясенно протянул Брайсон. Внезапное явление бельгийца застало его врасплох. Ник потянулся было к спрятанной под пиджаком кобуре, но тут же застыл, услышав щелчок предохранителя.

– Не двигаться! – пролаял Вансине. – Руки по швам! Я выстрелю, не задумываясь. Ты меня знаешь, и знаешь, что я говорю правду.

Не сводя взгляда с бывшего коллеги, Брайсон медленно опустил руку. Вансине действительно способен был хладнокровно прикончить его, без малейших колебаний и угрызений совести. Странно, что он до сих пор этого не сделал.

– Спасибо, Брайсон, – продолжал тем временем бельгиец. – Ты хотел поговорить со мной. Что ж, давай поговорим.

– Где женщина?

– В безопасном месте. Связана и заперта в чулане. Сильная и умная женщина, но она, должно быть, предполагала, что это дело окажется, как ты выражаешься проще простого. Должен заметить, что ее моссадовские документы выглядят совсем как настоящие. На вас поработал великолепный специалист.

– Они и есть настоящие, потому что она на самом деле из Моссада.

– Это даже еще интереснее, Брайсон. Вижу, ты успел найти новых союзников. Новые союзы для новых времен. Это тебе.

Вансине бросил портфель в Брайсона, и тот, приняв решение за долю секунды, предпочел не уворачиваться, а поймать его.

– Отлично ловишь! – весело произнес Вансине. – А теперь, пожалуйста, держи его перед собой обеими руками.

Брайсон нахмурился. Бельгиец не утратил обычной своей изобретательности.

– Ну что, пошли поговорим, – сказал Вансине. – Иди вперед и постоянно держи портфель перед собой. Любое неожиданное движение, и я стреляю. Если портфель упадет – я стреляю. Ты меня знаешь, дружище.

Брайсон повиновался, мысленно ругая себя последними словами. Он попал в расставленную Вансине ловушку лишь потому, что недооценил хитрого старого оперативника. Как Вансине сумел переиграть Лейлу? Выстрелов слышно не было, но, может, он использовал глушитель? Что с Лейлой? Жива ли она? Мысли о Лейле причиняли Брайсону мучительную боль. Она успела стать его соратником. Хоть Ник и пытался отговорить Лейлу от дальнейших совместных действий и женщина сама настояла на этом, Брайсон все равно чувствовал ответственность за нее. Или, может, Вансине все-таки сказал правду и он действительно просто связал и запер Лейлу? Подгоняемый взмахами пистолета Вансине, Брайсон прошел через узкий холл и вошел в пустой конференц-зал. Освещение здесь не было включено, но в зал все еще проникал свет закатного солнца, струящийся через зеркальные стены. Отсюда открывался даже еще более великолепный вид на Женеву, чем из кабинета Беко: знаменитый султан Фонтана и парк Мон-Репо были видны как на ладони, хотя шум города сюда и не доносился.

Портфель, который Брайсон вынужден был держать в руках, не давал ему возможности достать пистолет. Для этого ему нужно было бы бросить портфель, но Вансине хватило бы доли секунды, чтобы пустить пулю ему в затылок.

– Садись, – приказал Вансине.

Брайсон уселся во главе стола и опустил портфель на стол перед собой, все еще продолжая сжимать его обеими руками.

– Теперь положи левую руку на стол, а потом – правую. Именно в этом порядке, пожалуйста. И никаких резких движений – ты сам знаешь, что из этого выйдет.

Брайсон подчинился и положил руки на стол, по сторонам от портфеля. Вансине уселся напротив, на противоположном конце стола, спиной к стеклянной стене, по-прежнему продолжая держать Брайсона под прицелом.

– Попробуй шевельнуть рукой, чтобы почесать нос, – и я стреляю, – сказал Вансине. – Попробуй полезть в нагрудный карман за сигаретой – и я стреляю. Таковы правила игры, Брайсон, и я уверен, что ты отлично их понимаешь. А теперь скажи мне, пожалуйста: Елена знает?

Брайсон был ошеломлен. Он никак не мог понять смысла этого вопроса. «Елена знает?»

– О чем ты? – прошептал он.

– Она знает?

– Что она знает? Где она? Ты с ней говорил?

– Только не делай вид, что ты беспокоишься об этой женщине, Брайсон...

– Где она?! – перебил его Ник.

Бородач поколебался секунду, потом отозвался:

– Здесь вопросы задаю я, Брайсон. Давно ли ты связался с прометеевцами?

– С прометеевцами? – тупо переспросил Брайсон.

– Хватит! Довольно игр! Когда ты перешел к ним на службу, Брайсон? Тебя завербовали еще во время работы? Или, может, тебе наскучила жизнь профессора, преподавателя колледжа, и ты отправился на поиск приключений? Видишь ли, мне действительно хочется понять, что подтолкнуло тебя к этому. Приступ ублюдочного идеализма? Тяга к власти? Как видишь, Брайсон, нам о многом нужно поговорить.

– Но при этом ты так упорно держишь меня под прицелом, как будто совсем позабыл Йемен.

Вансине покачал головой. Похоже, это замечание его позабавило.

– Ты стал легендой нашей конторы, Брайсон. Ребята до сих пор пересказывают истории о твоих талантах оперативника и лингвистических способностях. Ты был незаменимым...

– До тех пор, пока Тед Уоллер не выставил меня за дверь. Или лучше сказать – Геннадий Розовский?

Вансине надолго умолк, не в силах скрыть изумления.

– У каждого из нас много имен, – произнес он наконец. – Много обликов. И чтобы остаться в здравом уме, нужно научиться отделять себя от этих обликов, а их – друг от друга. Но ты, кажется, утратил эту способность. Ты веришь то в одно, то в другое. Ты не знаешь, где заканчивается реальность и начинается вымысел. Тед Уоллер – великий человек. Более великий, чем любой из нас.

– Так, значит, он до сих пор обманывает тебя! Ты веришь ему, веришь его лжи! Или ты ничего не знаешь, Просперо? Мы были марионетками, управляемыми автоматами, которые выполняют программу, заложенную надсмотрщиком! Мы действовали вслепую, не понимая, кто наши настоящие хозяева и какова их подлинная цель!

– Существует множество слоев, – очень серьезно произнес Вансине. – Есть вещи, о которых мы ничего не знаем. Мир изменился, и мы должны измениться вместе с ним, должны приспособиться к новым реалиям. Что тебе сказали, Брайсон? Какую ложь тебе скормили?

– «Новые реалии», – глухо повторил Брайсон, не понимая, о чем идет речь. Он был ошеломлен и на миг утратил дар речи, когда за зеркальным окном, вынырнув невесть откуда, вдруг возник огромный силуэт. Ник понял, что это вертолет, лишь в тот миг, когда пулеметный залп изрешетил зеркальную стену и стекло брызнуло во все стороны хрустальным градом.

Брайсон бросился на пол, укрывшись за длинным столом. А вот у Вансине, сидевшего на другом краю стола, рядом с окном, такой возможности не было. Бельгиец раскинул руки, словно птица, пытающаяся взлететь, а потом все его тело гротескно задергалось, заплясало, словно марионетка со спутавшимися нитями. Пули пробили ему лицо и грудь, и из десятков ран крохотными гейзерами ударила кровь. Окровавленное лицо исказилось в ужасном крике, но этот отчаянный вопль почти утонул в оглушительном шуме зависшего вертолета и пронзительном грохоте пулемета. По конференц-залу гуляли мощные порывы ветра. Стол из красного дерева был изгрызен множеством пуль, ковер изорван в клочья. Укрывшись под толстой крышкой стола, Брайсон видел, как Вансине почти подбросило в воздух – а потом бельгиец рухнул на серый ковер, испятнанный брызгами его крови, и застыл в неестественной позе. На месте глаз у него зияли красные провалы, лицо и борода превратились в ужасающее кровавое месиво, а затылок попросту исчез. Затем, так же внезапно, как и появился, вертолет исчез из виду. Безумный грохот стих, и слышен был лишь долетающий снизу приглушенный шум уличного движения да стон ветра, свистящего среди стеклянных сталактитов и кружащего по растерзанной комнате, погрузившейся теперь в тишину.

Глава 14

Выскочив из конференц-зала, подальше от этих кошмарных декораций – крови, пулевых отверстий и битого стекла, – Брайсон промчался через коридор, забитый перепуганными свидетелями. Повсюду раздавались возгласы – то на швейцарском немецком, то по-французски, то по-английски.

– О господи!

– Что случилось? Это снайперы? Террористы?

– Они где-то здесь, в здании?

– Вызовите полицию и «Скорую»! Скорее!

– О боже, этот человек мертв! Господи боже мой, какое зверство!

На бегу Брайсон думал о Лейле. Только не ее, нет! А вдруг вертолет полетел вокруг здания, выбирая себе цели в окнах двадцать седьмого этажа?

Потом пришла следующая мысль: «Мишенью этого странного нападения был Ян Вансине. Не я. Вансине. Именно так оно и было». Брайсон наскоро еще прокрутил калейдоскоп картинок, засевших у него в памяти, и перебрал их, оценивая угол, под которым велась стрельба. Да. Кто бы ни сидел за пулеметом, он явно преднамеренно целился в Вансине. Это не было ни случайным нападением, ни попыткой убить любого, кто окажется в этот момент в конференц-зале. Стрельба была прицельной и велась по крайней мере с трех точек. И именно по оперативнику Директората.

Но почему?..

И кто это сделал? Ведь не может же Директорат убивать собственных сотрудников, так ведь? Или, возможно, они испугались, что Вансине встретится со старым другом и что-то ему расскажет...

Нет, в этом предположении слишком много домысла и слишком мало здравого смысла. Какой логикой и какими причинами руководствовались организаторы нападения – покрыто мраком неизвестности. Но факт оставался фактом: они убили именно того человека, которого хотели, – в этом Брайсон был твердо уверен.

Эти мысли пронеслись у него в голове за какую-нибудь долю секунды; затем Ник отыскал кабинет Беко, рывком распахнул дверь – и обнаружил, что кабинет пуст.

Ни Лейлы, ни банкира здесь не было. Уже развернувшись было, чтобы уходить, Брайсон заметил на полу рядом с кофейным столиком опрокинутую фарфоровую чашечку; а под письменным столом валялось несколько листков бумаги. Признаки то ли поспешного бегства, то ли короткой борьбы.

Тут откуда-то поблизости раздался приглушенный шум, удары, крики. Брайсон быстро обшарил кабинет взглядом и наткнулся на дверь чулана. Подскочив к двери, Ник отворил ее. В чулане обнаружились Лейла и Жан-Люк Беко, связанные и с кляпами во рту. Полиуретановые путы, крепкие, словно кожаные ремни, стягивали запястья и лодыжки пленников. Очки банкира валялись неподалеку от него на полу, галстук был перекошен, рубашка порвана, а волосы растрепаны. Беко пытался издавать какие-то звуки сквозь кляп, и глаза его были выпучены от напряжения. Рядом с ним лежала Лейла, связанная еще более тщательно – чувствовалось, что над этим поработал умелец. Ее серый костюм от «Шанель» был порван, а одной из туфель на высоких каблуках – серых, в тон костюму, – недоставало. Ее запястья и лодыжки тоже обвивали виниловые путы. На лице женщины виднелось несколько кровоточащих ссадин: очевидно, Лейла яростно сопротивлялась, но не смогла совладать с силой и умением такого человека, как Просперо.

Скотина он, этот Просперо! Брайсон был вне себя от злости на убитого Вансине. Он вытащил кляп изо рта Лейлы, потом повторил ту же процедуру с банкиром. Оба пленника тут же принялись жадно хватать воздух ртом. Беко издал невнятный возглас. Лейла выдохнула:

– Спасибо. О господи!

– Он вас не убил – это уже хорошо, – заметил Брайсон, пытаясь развязать веревки. Потерпев неудачу, он огляделся в поисках ножа или чего-нибудь режущего, способного одолеть прочные пластиковые путы. Не найдя ничего подходящего, Ник кинулся к письменному столу и схватил серебряный ножик для вскрывания писем – но тут же обнаружил, что у него отточено лишь острие, но никак не лезвие. Потом Брайсон отыскал в ящике стола маленькие, но острые ножницы, бегом вернулся в чулан и освободил пленников.

– Звоните в службу безопасности! – произнес банкир в промежутке между двумя вдохами.

Брайсон, успевший расслышать приближающееся завывание полицейских сирен, отозвался:

– Я полагаю, полиция уже в пути.

Он схватил Лейлу за руку, помог ей подняться и потянул за собой, прочь из кабинета.

Когда они пробегали мимо распахнутой двери конференц-зала, перед которым уже собралась толпа, Лейла остановилась.

– Скорее! – прошипел Брайсон. – Нам некогда!

Но Лейла все же заглянула внутрь и увидела исковерканное тело Яна Вансине в окружении зазубренных осколков стекла.

– О боже! – в ужасе выдохнула женщина. Ее начала бить дрожь. – Боже мой!

* * *

Они не останавливались, пока не добрались до переполненной людьми площади Бель-Эр.

– Нам нужно уходить, – сказал Брайсон. – Уезжать по отдельности. Нельзя больше допускать, чтобы нас видели вместе.

– Куда уезжать?

– Не куда, а откуда! Из Женевы, из Швейцарии!

– Что ты такое говоришь – мы не можем просто...

Лейла умолкла на полуслове, поняв, что внимание Брайсона приковала газета, выставленная в киоске. Это был номер «Трибюн де Женев».

– Господи... – произнес Брайсон, подходя поближе. Он взял газету из высокой стопки, не отрывая взгляда от широкой траурной каймы, окружающей фотографию какой-то ужасающей катастрофы. Заголовок гласил:

"Террористический акт, потрясший Францию: крушение скоростного пассажирского поезда в Лилле.

Лилль.

Сегодня утром мощный взрыв заставил сойти с рельсов и разнес в клочья скоростной пассажирский поезд «Евростар». Это произошло в тридцати милях к югу от Лилля. Погибли сотни французов, англичан, американцев, датчан, бельгийцев и других пассажиров, ехавших по своим делам. Хотя работники аварийных служб и добровольцы трудились целый день, не жалея себя, и разыскивали среди обломков выживших, французские власти опасаются, что общее число жертв может превысить семь сотен. Официальное лицо, прибывшее на место происшествия, но предпочевшее сохранить инкогнито, высказало предположение, что взрыв является делом рук террористов.

Согласно документам, предоставленным железнодорожниками, этот поезд, «Евростар» 900-ERS, отошел с Северного вокзала в Париже в Лондон около 7.16 утра. На нем ехали 770 пассажиров. Примерно в 8.00, когда поезд, состоявший из восемнадцати вагонов, проходил через французскую область Па-де-Кале, раздалось несколько мощных взрывов – одновременно в голове и в хвосте состава. Как сообщается, взрывчатка была заложена под рельсами. Хотя пока что ни одна из террористических организаций не взяла на себя ответственность за случившееся, источники во французской спецслужбе Сюрте уже составили список возможных подозреваемых. В Сюрте предполагают, что в течение последних нескольких дней и французское и английское правительство неоднократно получали предупреждения о готовящемся покушении на «Евростар». Представитель компании «Евростар» не стал ни подтверждать, ни опровергать дошедший до «Трибюн де Женев» слух о том, что спецслужбы обеих стран располагали данными, указывающими на террористов, которые, предположительно, готовили взрыв поезда. Но спецслужбы не имели возможности прослушивать разговоры террористов, поскольку это запрещено законом.

«Это возмутительно! – заявила член французской Национальной ассамблеи Франсуаза Шуе. – Мы располагали техническими возможностями, позволявшими предотвратить эту отвратительную бойню, но наши законы связывают нашу же полицию по рукам и ногам, не давая ей принять меры». В Лондоне лорд Майлз Пармоур снова обратился в парламент с предложением утвердить международный Договор о наблюдении и безопасности. «Если правительства Франции и Англии имели возможность предотвратить эту диверсию, то было просто преступлением с нашей стороны сидеть сложа руки и ничего не предпринимать. Это позор для нации – для всех наций!»

Советник президента США по вопросам национальной безопасности Ричард Ланчестер, прибывший на совещание НАТО в Брюсселе, назвал произошедшее «убийством ни в чем не повинных людей». Он добавил также: «В этот час траура мы все должны задать себе один вопрос: как добиться того, чтобы подобное никогда больше не повторилось? Администрация президента Дэвиса с огромной печалью присоединяется к своим добрым друзьям и союзникам, Англии и Франции, и предлагает мировому сообществу подписать международный Договор о безопасности».

Лилль.

Брайсон почувствовал, как в жилах у него стынет кровь.

Он вспомнил приглушенные голоса двух мужчин, доносившиеся из личного кабинета Жака Арно, – там, в Шато-де-Сен-Мерис. Один из них принадлежал самому торговцу оружием, а второй – Анатолию Пришникову, русскому магнату.

«Но после событий в Лилле, – произнес тогда Арно, – поднимется беспримерная волна возмущения. Путь будет открыт».

После событий в Лилле.

Два влиятельнейших бизнесмена – торговец оружием и магнат, втайне контролирующий значительную часть российской оборонной промышленности (кстати, надо будет добыть его полное досье), – заранее знали о несчастье в Лилле, о террористическом акте, в результате которого погибли семьсот человек.

Очень похоже, что они входили в число тех, кто спланировал эту акцию.

Оба они управляли деятельностью Директората. За лилльским кошмаром стоял Директорат – в этом не было ни малейших сомнений.

Но зачем это было нужно? Директорату не свойственна тяга к бессмысленному насилию; Тед Уоллер и другие руководители гордились своим стратегическим гением. Все их действия всегда были рассчитаны, все служило конечной цели. Даже убийство родителей Брайсона, даже постоянный обман, ставший его жизнью. Убийство нескольких оперативников можно объяснить необходимостью убрать препятствие, устранить возникшую угрозу. Но массовое убийство семисот безвинных людей шло уже по другой категории: оно относилось не к текущим тактическим вопросам, а к сфере высокой стратегии.

«Поднимется беспримерная волна возмущения».

И действительно, крушение поезда «Евростар» вызвало взрыв общественного негодования – а чего еще можно было ждать, власти не сумели предотвратить такую чудовищную трагедию?

Предотвратить трагедию.

Вот он, ключ – предотвращение. Профилактика. Директорату нужно было это возмущение, нужно было, чтобы зазвучали обращения, призывающие предотвратить дальнейшие террористические акты. А под предотвращением можно понимать многое. Договор о борьбе с терроризмом – это одно. Это, можно сказать, официальная вывеска. Но ясно же, что подобный договор повлечет за собой усиление национальных сил обороны и дополнительные закупки оружия, предназначенного для защиты общественной безопасности.

Арно и Пришников – торговцы смертью, живо заинтересованные во всемирном хаосе; потому что хаос – это тоже рынок. Наилучший рынок для их товара, их оружия. Чем сильнее хаос, тем выше спрос на оружие. Вероятно, именно эти два магната стоят за событиями в Лилле и...

И где еще? Застыв посреди улицы, Брайсон позабыл о кипящей вокруг толкотне. Лейла, которая читала статью, заглядывая Брайсону через плечо, что-то сказала Нику, но он не слышал. Он заново перетасовывал данные, хранящиеся у него в памяти. Недавние происшествия, о которых он читал или слышал в теленовостях, – кошмарные события, которые он до нынешнего момента не связывал напрямую со своей жизнью и своей задачей.

Всего лишь несколько дней назад еще один мощный взрыв произошел в Вашингтоне, на станции метро, во время утреннего часа пик. Погибли десятки человек. И в тот же самый день – Брайсону запомнилось все это именно из-за одновременности событий – реактивный самолет, летевший в Рим, взорвался, едва успев взлететь с аэродрома Кеннеди. Еще сто пятьдесят – сто семьдесят погибших.

Возмущенная и потрясенная Америка разразилась криками. Президент обратился с предложением подписать международный Договор о безопасности, незадолго перед этим представленный на рассмотрение в сенат и там и увязший. После Лилля народы Европы наверняка присоединятся к американцам и тоже начнут требовать принятия чрезвычайных мер, способных удержать от безумия мир, на глазах выходящий из-под контроля.

Контроль.

уж не это ли – та самая высшая цель, тот окончательный результат, на который направлены безумные действия Директората? Не отягченная совестью спецслужба, маленький, но могущественный игрок, никому не известный, действующий из-за кулис, предлагает навести порядок там, где весь остальной мир потерпел неудачу?

Проклятие! Все это лишь смутные прикидки, теории, базирующиеся на теориях, выводы, вытекающие из предположений. Бездоказательные, размытые, недостаточные. Но ответ на изначальный вопрос Данне, ради которого заместитель директора ЦРУ оторвал Брайсона от спокойной жизни в отставке и втравил в это дело, – ответ начал напрашиваться сам собой. Пожалуй, пора связаться с Гарри Данне и изложить ему предполагаемый сценарий вместе со всеми гипотезами. Если ждать твердых, неоспоримых доказательств, касающихся планов Директората, можно дождаться второго Лилля – и потом сам себе будешь противен. Неужели ЦРУ действительно захочет дождаться смерти еще семи сотен неповинных людей, прежде чем предпринимать какие-либо действия?

Однако...

Однако в складывающейся головоломке до сих пор недоставало самого большого фрагмента.

«Елена знает?» – спросил Вансине. Отсюда следует, что Директорат либо не знает, где сейчас находится Елена, либо не уверен, на чьей она стороне. И это даже существеннее, чем ее местонахождение: уже сам вопрос – «Елена знает?» – заставляет предположить, что ей известно нечто очень важное. Нечто такое, что может не только объяснить причины, заставившие Елену исчезнуть из его жизни, но и дать ключ к истинным намерениям Директората.

– Ты что-то знаешь об этом, – донесся голос Лейлы. Это был не вопрос – утверждение.

Брайсон понял, что Лейла уже некоторое время обращается к нему. Он обернулся и взглянул на женщину. Так что, она не слышала ту реплику Арно насчет Лилля? Очевидно, нет.

– У меня появилась теория, – сказал Брайсон.

– И какая же?

– Мне нужно позвонить. – Он передал газету Лейле. – Я сейчас вернусь.

– Позвонить? Кому?

– Лейла, дай мне пять минут.

– Что ты от меня скрываешь? – Женщина повысила голос. – Кто ты такой на самом деле?

Брайсон увидел в ее прекрасных карих глазах замешательство и наряду с ним – боль и гнев. Лейла имела полное право сердиться. Ник пользовался ее помощью, почти ничего ей не рассказывая. Это было не просто обидно – это было неприемлемо, особенно для такого опытного и знающего полевого агента, как Лейла.

Поколебавшись, Брайсон произнес:

– Позволь мне позвонить. А после этого я посвящу тебя в суть дела – но предупреждаю, мне известно куда меньше, чем ты, должно быть, думаешь.

Лейла коснулась его руки, вложив в этот дружеский жест множество значений: спасибо, я понимаю, я с тобой. Брайсон коснулся губами ее щеки; в этом поцелуе не было влечения, лишь миг близости душ, лишь благодарность за ее храбрость и поддержку.

Ник быстро прошелся до конца квартала по улице, отходящей от площади Бель-Эр. На углу обнаружилась маленькая будочка, где, кроме сигарет и газет, продавались еще телефонные карточки. Брайсон купил одну и отыскал на улице будку международного телефона. Он набрал 011, потом 0, потом номер из пяти цифр. Дождавшись низкого гудка, Ник нажал еще несколько кнопок.

Это была защищенная линия, тот самый номер, который дал ему Гарри Данне. Звонок шел напрямую в личный кабинет Данне в штаб-квартире ЦРУ либо к нему домой. Данне твердо пообещал, что на звонки будет отвечать он сам, и только он.

Телефон прозвонил один раз. – Брайсон.

Брайсон, уже приготовившийся было говорить, затаил дыхание. Раздавшийся в трубке голос не был ему знаком и не походил на голос Данне.

– Кто говорит? – спросил он.

– Я – Грэхем Финнеран. Вы... думаю, вы знаете, кто я такой.

Действительно, при их последней встрече в штаб-квартире ЦРУ Данне упоминал это имя. Он назвал Финнерана своим адъютантом – одним из тех людей, что сопровождали его в лагерь в горах Блу-Ридж, и своим доверенным помощником.

– В чем дело? – настороженно поинтересовался Брайсон.

– Брайсон... я... Гарри в больнице. Он очень плох.

– Плох?

– У него последняя стадия рака. Он не хотел об этом говорить, но такие вещи не скроешь. Вчера он свалился, и «Скорая» увезла его в больницу.

– Вы хотите сказать, что он умер?

– Нет. Слава богу, нет – но, если честно, я боюсь, что долго он не протянет. Но он рассказал мне все о вас... о вашем проекте. Я знаю, он очень беспокоился...

– В какую больницу его отвезли?

Финнеран заколебался – всего лишь на пару секунд, но и это уже было чересчур.

– Я не уверен, что могу сказать об этом даже вам...

Брайсон положил трубку. Сердце его бешено колотилось, в висках гулко стучала кровь. Инстинкт велел ему немедленно оборвать связь. Что-то здесь было неладно. Данне заверил его, что на звонки по этому номеру будет отвечать лишь он сам, и он не отступился бы от договоренности даже на смертном одре. Данне знал Брайсона, и знал, как тот станет реагировать на подобные вещи.

Нет. Грэхем Финнеран, если это и вправду был Грэхем Финнеран, никогда не стал бы отвечать на этот звонок. Данне этого не допустил бы.

Стряслось что-то очень скверное и даже более существенное, чем болезнь Данне.

Неужели Директорат наконец-то подчинил себе ЦРУ и разрушил последний бастион, противостоявший их растущей силе?

Он бегом бросился обратно на площадь Бель-Эр и обнаружил, что Лейла по-прежнему стоит у газетного киоска.

– Мне нужно в Брюссель, – сообщил Брайсон.

– Что? Почему в Брюссель? О чем ты?

– Там есть один человек – мне очень нужно его отыскать.

Лейла посмотрела на него – вопросительно, умоляюще.

– Пойдем. Я знаю один пансион в Мароле. Он довольно захудалый и потрепанный и расположен не в самой лучшей части города. Но это безопасное и малозаметное место, и никому не придет в голову искать нас там.

– Но почему именно в Брюссель?

– Это наша последняя надежда, Лейла. Там находится один очень высокопоставленный человек, который может нам помочь. Его еще иногда называют последним честным человеком в Вашингтоне.

Глава 15

Штаб-квартира корпорации «Систематикс» представляла собой несколько больших, сверкающих стеклом и сталью зданий, прекрасно вписанных в ландшафт, – этакий мини-городок площадью в двадцать акров, расположенный неподалеку от Сиэтла. В каждом здании имелись столовые и спортивные залы: у сотрудников корпорации, славящихся своей лояльностью и осмотрительностью, не было особых причин удаляться далеко от рабочих мест. Это было тесно связанное сообщество людей из разных стран, получивших наилучшее образование и отлично зарабатывающих. Они также знали, что у них имеется множество коллег, разбросанных по всему миру, с которыми им никогда не доводилось встречаться. В конце концов, представительства «Систематикс» можно было встретить повсюду; а еще корпорация владела контрольными пакетами многих других компаний. Но истинные размеры ее падений были сокрыты мраком неизвестности, и любопытствующим приходилось довольствоваться лишь догадками.

– У меня такое ощущение, будто мы уже не в Канзасе, – сказал Тони Гупта, начальник технологического отдела «ИнфоМед» своему боссу, Адаму Паркеру, когда их вели в зал заседаний.

Паркер едва заметно улыбнулся. Он являлся президентом компании, стоящей девятьсот миллионов долларов, но даже он испытывал легкий трепет, очутившись здесь, в сердце легендарной корпорации «Систематикс».

– Вы уже бывали здесь? – спросил Паркер. Это был поджарый мужчина с темными, тронутыми сединой волосами; некогда он участвовал в марафонских забегах, до тех пор, пока травма колена не вынудила его отказаться от этого вида спорта. Теперь же он занимался греблей, плавал и даже, несмотря на больное колено, играл в теннис причем с такой свирепостью, что мало кто из игроков мог выстоять против него несколько геймов подряд. Паркеру присущ был дух состязания: именно это качество помогло ему создать собственную компанию, занимающуюся программным обеспечением различных медицинских технологий и хранением данных. Но при этом Паркер умел отличать противников, которые были ему не по зубам.

– Разок бывал, – отозвался Гупта. – Давно. Я тогда искал работу инженера-программиста, но здешнее собеседование оказалось настоящей головоломкой, и я его провалил. Но поскольку зашел я достаточно далеко, мне пришлось подписать три договора о неразглашении. Они тут просто помешались на секретности.

Гупта поправил чересчур туго затянутый узел галстука. Тони не любил галстуков и обычно не носил их, но нынешнюю ситуацию трудно было назвать обычной: в «Систематикс» не склонны были снисходительно относиться к неформальному стилю, принятому во многих современных корпорациях.

Паркер не ждал от предстоящей сделки ничего хорошего и не имел секретов от Гупты, самого доверенного своего сотрудника.

– Правление не позволит мне отменить эту сделку, – негромко произнес Паркер. – Думаю, вы это понимаете.

Гупта посмотрел на сопровождающую – стройную белокурую женщину – и бросил на босса предостерегающий взгляд.

– Давайте сперва выслушаем, что нам хочет сказать этот великий человек.

Вскоре после этого они заняли свои места среди еще двенадцати участников совещания. Зал совещаний располагался на верхнем этаже самого высокого из зданий комплекса; отсюда открывался великолепный вид на окрестные холмы. Здесь находилось средоточие такой, казалось бы, размытой и децентрализованной компании, как «Систематикс». Большинству присутствующих – директоров «ИнфоМед» – предстояло впервые встретиться лицом к лицу с легендарным основателем, председателем и главным управляющим «Систематикс», Грегсоном Мэннингом, обычно ведущим жизнь затворника. За последний год, насколько было известно Адаму Паркеру, в собственность Мэннинга перешло несколько десятков компаний, сопоставимых по масштабу с его собственной «ИнфоМед».

«Великий человек» – так назвал его Гупта, и, хотя в этих словах скользила доля лукавства, иронии в них не было. Грегсон Мэннинг действительно был великим человеком – с этим соглашались почти все. Один из богатейших людей в мире, он, начав с нуля, создал огромную корпорацию, производящую большую часть инфраструктуры Интернета. История Мэннинга была широко известна: все знали, что его исключили из Калифорнийского технологического, когда ему едва исполнилось восемнадцать, что он жил в общаге вместе со своими приятелями-техниками, что «Систематикс» начиналась в гараже. Теперь же трудно было отыскать хоть одну компанию, которая не передоверила технологиям «Систематикс» хотя бы часть своих операций. «Систематикс», как однажды выразилась «Форбс», была индустрией в себе.

Мэннинг прославился также своей благотворительной деятельностью, хотя и весьма своеобразной. Он отдавал сотни миллионов долларов на Интернет-школы, работающие в режиме «он-лайн», и на современные технологии, служащие образовательным целям. Кроме того, Паркер слыхал, будто Мэннинг анонимно тратил миллиарды, чтобы помочь детям из непривилегированных слоев общества получить высшее образование.

И, конечно же, деловая пресса превратила его в объект поклонения. Мэннинга – при всем его огромном богатстве – всегда изображали как человека скромного и непритязательного, не столько даже склонного к затворничеству, сколько застенчивого. «Бэррон» как-то назвала его Папашей Уорбаксом[10] информационной эпохи.

Но Паркеру все равно было не по себе, и он никак не мог избавиться от тягостного ощущения. Отчасти это объяснялось маячащими впереди неприятными перспективами – ведь контроль грозил выскользнуть у него из рук, Проклятье, он ведь холил и лелеял «ИнфоМед», как собственного ребенка, и ему было больно от одной лишь мысли о том, что теперь его компания будет низведена до роли малой части огромного конгломерата. Но за всем этим крылось еще нечто такое, что можно было назвать конфликтом культур. В конце концов, Паркер был всего лишь бизнесменом, чего никогда и не скрывал. Его главные вкладчики и советники тоже были бизнесменами. Они говорили на языке финансов: возвращение вложенного капитала, добавочная рыночная стоимость. Центры затрат и центры прибыли. Может, подобный образ мыслей нельзя было счесть возвышенным, но, по крайней мере, это было честно, и это Паркер мог понять. А мозг Мэннинга, похоже, работал как-то по-другому. Мэннинг мыслил и излагал свои мысли, пользуясь очень расплывчатыми терминами вроде исторических сил и глобальных тенденций. Тот факт, что «Систематикс» превратилась в огромную, чрезвычайно прибыльную корпорацию, казался Паркеру почти игрой случая.

«Видите ли, вас никогда не интересовали мечтатели», – как-то сказал Паркеру Гупта после одного из бесконечных совещаний, посвященных вопросам стратегии, и, несомненно, в чем-то он был прав...

– Я очень рад видеть здесь вас всех, – произнес Грегсон Мэннинг, обращаясь к гостям и пожимая им руки. Мэннинг был высоким, хорошо сложенным, стройным мужчиной, с темными блестящими волосами. Он отличался аристократической внешностью и был красив суровой мужской красотой: правильные черты лица, квадратный подбородок, орлиный нос, гладкая, лишенная морщин кожа. Мэннинг просто-таки лучился здоровьем, уверенностью в собственных силах и – как вынужден был мысленно признать Паркер – обаянием харизматической личности. Одет он был в брюки цвета хаки, белую рубашку и легкий кашемировый блейзер. Мэннинг одарил присутствующих сердечной улыбкой, продемонстрировав безукоризненные белые зубы.

– Я никогда не пришел бы сюда, если бы не питал глубочайшее уважение к достижениям «ИнфоМед», так же, как вы бы сюда не пришли, если бы... – продолжал Мэннинг, расплываясь в улыбке.

– Если бы не ценили сорокапроцентную премию, которую вы предложили за наши доли! – со смехом перебил его громогласный, грузный председатель правления «ИнфоМед» Алекс Гарфилд.

Гарфилд был типичным капиталистом, не отягченным излишним воображением, который – так уж случилось – в годы становления «ИнфоМед» обеспечивал компанию денежными дотациями. Интерес Гарфилда к «ИнфоМед» не простирался дальше стремления вернуть свою законную долю. Адам Паркер не испытывал особо теплых чувств к Гарфилду, но знал, в каких пределах на него можно полагаться.

В глазах Мэннинга заплясали огоньки.

– Значит, наши интересы сходятся!

– Мистер Мэннинг, – произнес Паркер, – у меня есть к вам несколько вопросов; возможно, их следует обсудить в свете финансовых проблем, но я тоже имею здесь право голоса.

– Пожалуйста, – произнес Мэннинг с легким поклоном.

– Приобретая «ИнфоМед», вы получили не только обширную базу медицинских данных, но и семь сотен опытных работников. Мне хотелось бы знать, что их ждет. «Систематикс» – одна из таких компаний, о которых люди знают все и не знают ничего. Она надежно хранит свои тайны и является для окружающего мира полной загадкой. Такое упорное стремление к сохранению тайн может вызывать некоторое беспокойство – по крайней мере, со стороны тех, от кого эти тайны хранят.

– Сохранение тайн? – Мэннинг склонил голову набок, и улыбка его потускнела. – Думаю, вы затронули самый сложный вопрос. Но я буду очень огорчен, если вы действительно считаете наши главные цели загадочными.

– Боюсь, в точности стремлений вашей организации не понимает никто, – раздраженно отозвался Паркер. Оглядев комнату и отметив про себя, с каким благоговением присутствующие смотрят на Грегсона Мэннинга, Паркер понял, что они, мягко говоря, не одобрят его замечаний. И еще он понял, что это была его последняя возможность высказать свое мнение.

Мэннинг впился в своего собеседника взглядом – как ни странно, этот взгляд нельзя было назвать враждебным.

– Дорогой друг, я не верю в королевские права и привилегии традиционных организаций, в перегородки, барьеры и так называемые пунктирные связи. Думаю, это известно всем здесь присутствующим. Ключ успеха «Систематикс» – нашего, как я могу сказать без ложной скромности, значительного успеха, – заключается в том, что мы избавились от устаревшего образа действий, выбросили его за борт, как ненужный груз.

– Но в структуре любой корпорации существует своя логика, – продолжал стоять на своем Паркер. Прочие участники совещания недружелюбно уставились на него. Даже Тони Гупта потянулся и предостерегающе коснулся руки босса. Но Паркер не привык держать свое мнение при себе – и чтоб ему лопнуть, если он начнет учиться этому сейчас! – Вспомогательные отделы и всякая всячина – вот основа, на которой строится схема потока информации. Я просто хочу знать, как вы намерены проводить интеграцию вашего нового приобретения.

– Кто изобрел корпорации в нынешней их форме? – терпеливо произнес Мэннинг таким тоном, словно пытался что-то объяснить умственно отсталому ребенку. – Люди, подобные Джону Рокфеллеру с его «Стандард ойл» и Альфреду Слоуну с его «Дженерал моторз». В послевоенную эпоху экономической экспансии появились Роберт Макнамара из «Форда», Гарольд Дженин из «ИТТ» и Реджинальд Джонс из «Дженерал электрике». Это была эпоха расцвета многопрофильного административного слоя, когда руководителям помогал целый штат аудиторов и специалистов по планированию. Лишенная гибкости структура – но без нее нельзя было обойтись, когда следовало распределять самые скудные и самые ценные ресурсы – информацию. Ну, а что же произойдет, если информация станет такой же легкодоступной, как воздух, которым мы дышим, и вода, которую мы пьем? Все это станет ненужным. Все это уступит дорогу.

Паркеру вспомнилось одно высказывание Мэннинга, некогда промелькнувшее в «Барронсе»: что-то насчет того, что цель «Систематикс» – «заменить двери окнами». Паркер вынужден был признать, что этот человек и вправду обладает неким гипнотическим, сверхъестественным красноречием, как можно было предположить, исходя из его репутации. Но Паркер продолжал беспокойно ерзать. Ему по-прежнему было не по себе. «Все это уступит дорогу».

– Уступит дорогу чему?

– Если прежний способ действий сводился к вертикальной иерархии, то новый способ действий заключается в создании горизонтальных сетей, выходящих за рамки границ, образованных различными организациями. Мы создаем сейчас сеть из компаний, с которыми мы можем сотрудничать, а не управлять ими, как некий руководящий центр. Границы сломаны. Логика сети поощряет самоконтролирующиеся системы, управляемые потоком информации. Непрерывность контроля означает, что мы устраняем факторы риска, существующие как внутри оргструктуры, так и вне ее.

Лучи заходящего солнца окружили голову Мэннинга сияющим ореолом, добавляя убедительности его образу.

– Вот вы – предприниматель. Оглянитесь: что вы увидите вокруг? Распыленные рынки капитала. Измельченные до предела рынки труда. Пирамидальная структура стремится растечься. А самоорганизация означает сотрудничество. Все, что нам требуется, – это разработать связи, не только внутренние, но и внешние, выработать совместную с нашими партнерами стратегию; контролировать вопросы, выходящие за пределы сферы права собственности. Информационные каналы сейчас перестраиваются по-новому. Они должны быть прозрачными на всех уровнях. Интуиция подсказывает мне, что именно в этом направлении и лежит будущее капитализма.

Слова Мэннинга привели Паркера в замешательство.

– Вас послушать, так получается, что «Систематикс» на самом деле вовсе не корпорация.

– Называйте ее, как вам угодно. Когда границы действительно проницаемы, нет ничего более локализованного, чем традиционная фирма. Но мы уже живем в такую организационную эпоху, когда ответственность не может лежать на одном человеке. Право собственности может сохраниться лишь в фрагментарном виде, но и риск будет распределен между всеми. Поэт Роберт Фрост сказал, что хорошие изгороди помогают поддерживать добрососедские отношения, но лично я в это не верю. Прозрачные стены, стены, через которые вы можете пройти, куда вам потребуется, – вот что нужно сегодня миру. Чтобы преуспеть, вы должны научиться ходить сквозь стены. – Мэннинг на миг умолк. – И это будет гораздо легче проделывать, когда стены исчезнут.

Алекс Гарфилд повернулся к Паркеру:

– Не стану делать вид, будто я что-то в этом соображаю, но, Адам, факты говорят сами за себя. Грегсон Мэннинг не нуждается в том, чтобы оправдываться перед кем бы то ни было. Насколько я понимаю, он говорит о том, что не верит в сообщество замкнутых деловых единиц. Он ведет речь об интеграции, только на свой собственный лад.

– Стены должны рухнуть, – сказал Мэннинг, потянувшись. – Такова реальность, стоящая за всеми громкими словами о перестройке. Вы можете сказать, что мы стремимся обратно, к индустриальной революции. Но индустриальная работа заключалась в разделении труда в соответствии с определенными задачами; мы же пытаемся перейти от задач к процессу и сделать это в условиях абсолютной видимости.

Чувствуя, что потерпел поражение, Паркер тем не менее не желал униматься.

– Но все же вы вкладываете деньги во множество технологий – технологии сетей и тому подобное, – и я даже представить не могу, что за всем этим стоит, – сказал он. – А эти сообщения Федеральной комиссии связи насчет того, что «Систематикс» вот-вот запустит на орбиту целую эскадру спутников, в дополнение к уже функционирующим... Зачем? И так в наличии имеется большая полоса частот. Зачем еще и спутники?

Мэннинг кивнул, словно вопрос доставил ему удовольствие.

– Возможно, настало время расширить наш кругозор.

По комнате прокатились смешки и одобрительные возгласы.

– Я веду речь о бизнесе, – продолжал Мэннинг. – Но подумайте также и о нашей жизни. Чуть раньше вы говорили о сохранении тайн. В наше время принято понимать частную жизнь как сферу личной свободы.

Лицо Мэннинга приобрело мрачное выражение.

– Но для многих это может стать сферой насилия и оскорблений, а отнюдь не сферой свободы личности. Домохозяйка, которую изнасиловали и ограбили, угрожая ножом, человек, в дом которого вломились вооруженные преступники, – спросите-ка у них о праве человека на частную жизнь. Информация во всей ее полноте означает «свободу от» – свободу от насилия, от оскорблений, от причинения вреда. И если «Систематикс» сумеет приблизить общество к этой цели, то можно будет вести речь о явлении, никогда прежде не существовавшем за всю историю человечества: о приближении к всеобщей безопасности. В некотором смысле слова наблюдение играет значительную роль в нашей жизни, и я горжусь нашим вкладом в этот процесс – скрытыми камерами, стоящими в лифтах, вагонах метро и парках, и прочими подобными вещами. Существуют и более сложные системы наблюдения, позволяющие владельцу в любое мгновение вызвать помощь, но они пока что остаются привилегией богачей. Ну что ж, говорю я, давайте демократизируем их. Давайте обеспечим наблюдением каждого. Джейн Джекобс писала о «глазах улицы», но мы можем пойти дальше. Пока что слова о том, что весь мир – одна большая деревня, не более чем фигура речи. Но это может стать реальностью, и технология нам это позволяет.

– Тогда организация, которая будет этим заниматься, получит в свои руки слишком большую власть.

– Да, но эта власть тоже больше не будет сосредоточена в одной точке, а превратится в сеть предусмотренных законом мер, распределенных по всему обществу. Во всяком случае, мне кажется, что вы смотрите на эту проблему слишком узко. Лишь тогда, когда безопасность станет всеобщей, мы обретем подлинную власть над собственными жизнями.

Вдохновенную речь Мэннинга перебил стук в дверь, и в зал заглянул его личный секретарь. Вид у него был обеспокоенный.

– В чем дело, Даниэль? – спросил удивленный подобным вторжением Мэннинг.

– Вас к телефону, сэр.

– Несколько не вовремя, – улыбнулся Мэннинг.

Секретарь негромко кашлянул.

– Звонок из Овального кабинета, сэр. Президент говорит, что это срочно.

Мэннинг повернулся к присутствующим.

– Прошу прощения. Я скоро вернусь.

* * *

Войдя в большой шестиугольный кабинет – залитый солнцем, но прохладный, – Мэннинг уселся в кресло и включил переговорное устройство.

– Слушаю вас, господин президент, – произнес он.

– Грег, ты знаешь, что я не стал бы тебя беспокоить по пустякам. Но нам нужна твоя помощь. Дело касается терроризма, а у нас сейчас образовалась мертвая зона в небе над Лиллем. От взрыва погибло несколько десятков американских бизнесменов. В настоящий момент у нас нет ни одного спутника, который находился бы в нужном месте. Французское правительство много лет долбило нас, чтобы мы перестали летать у них над головами и лезть в частную жизнь их граждан, так что при проходе над этой частью континента наблюдение обычно отключалось. По крайней мере, так твердят мои эксперты; для меня-то это все – китайская грамота. Но они также утверждают, что спутники «Систематикс» находились именно там, где нужно. И что они должны располагать нужными снимками.

– Господин президент, но вы же сами запретили нашим спутникам заниматься воздушной разведкой. Они предназначены исключительно для поддержания телекоммуникаций и цифровой телефонной связи.

– Да, именно так вы и сказали парням Корелли, это я знаю.

– Но это ваша администрация решила ограничить использование следящего оборудования неправительственными организациями.

При этих словах Мэннинг перевел взгляд на стоящую у него на столе фотографию дочери: русоволосая девочка весело улыбалась, словно только что услышала забавную шутку.

– Грег, если ты хочешь, чтобы я пришел с повинной, я приду. Я не гордый. Но, черт побери, все это слишком серьезно. Нам нужны ваши данные. Ради бога, Грег, поделись с нами. Я не забыл, что ты делал для меня раньше, и этого я тоже не забуду.

Мэннинг помолчал несколько секунд.

– Пусть ваши техники из АНБ звонят Патрови. Мы перешлем им все, что у нас есть.

– Спасибо, – хрипло произнес президент Дэвис.

– Просто эта проблема беспокоит меня ничуть не меньше, чем вас, – отозвался Мэннинг, и взгляд его снова прикипел к русоволосой девочке. Они с женой назвали малышку Ариэлью, и она действительно была волшебным созданием. – Мы должны действовать вместе.

– Я понимаю, – сказал президент. Он явно чувствовал себя неловко от собственной назойливости. – Я понимаю. Я знаю, через что тебе пришлось пройти из-за меня.

– Мы все заинтересованы в этом деле, господин президент.

Мэннингу вспомнился смех Ариэли, более всего напоминающий звон колокольчика, и он погрузился в рассеянное, обычно не свойственное ему состояние.

– До свидания, Грегсон. И спасибо тебе.

Мэннинг выключил переговорное устройство, подумав, что никогда еще на его памяти голос президента Дэвиса не звучал так напряженно. Что только с человеком не делает ощущение несчастья.

Глава 16

Пансион располагался в Мароле, убогом районе Брюсселя, прибежище бедноты и отверженных. Многие из здешних зданий, выстроенных еще в семнадцатом веке, просто рассыпались, постепенно превращаясь в руины. Обветшалые многоквартирные дома населяли по большей части иммигранты с побережья Средиземного моря, в основном – из стран Магриба. Тучная, подозрительная магрибка – хозяйка пансиона «Самаритянин» – мрачно восседала за столом в темном зловонном закутке, игравшем роль вестибюля. Ее клиентуру составляли временные жильцы, мелкие преступники и нищие иммигранты; чересчур респектабельного вида мужчина, одетый в хороший костюм, заявившийся среди ночи и почти не имеющий при себе багажа, показался ей слишком нехарактерным для здешних мест, а потому внушал подозрения.

Брайсон добрался в Брюссель по железной дороге; сойдя с поезда, он наскоро перекусил в ночном баре, взяв отмякшие мидии с картофелем фри и водянистое пльзеньское пиво. Добравшись до пансиона, Ник спросил у мрачной хозяйки номер комнаты его подруги, которая должна была приехать раньше. Хозяйка выразительно приподняла брови и с ухмылкой сообщила номер.

Лейла прибыла на несколько часов раньше, в последний момент купив билет на самолет авиакомпании «Сабена». Было уже далеко за полночь, и Брайсон ожидал, что Лейла окажется такой же измотанной, как и он сам. Но в щель между дверью и грязным ковром пробивалась полоска света, и Брайсон постучался. Комната Лейлы оказалась такой же грязной и плохо освещенной, как и доставшаяся ему.

Лейла налила Брайсону и себе шотландского виски из бутылки, прикупленной неподалеку от Старого рынка.

– Ну, так кто этот «честный человек» из Вашингтона, с которым ты жаждал здесь встретиться? – поинтересовалась Лейла и с озорством добавила: – Он явно не из ЦРУ – разве что тебе и вправду удалось отыскать в Лэнгли хоть одного честного человека.

Синяки на лице женщины, полученные во время драки с Яном Вансине, сделались иссиня-фиолетовыми и выглядели ужасно.

Брайсон глотнул виски и уселся в колченогое кресло.

– Нет, не из агентства.

– Ну так?..

Ник покачал головой:

– Не сейчас.

– Что – не сейчас?

– Я все тебе расскажу, когда придет время. Но не прямо сейчас.

Лейла – она сидела с другой стороны столика, сколоченного из облезлой фанеры, в кресле, непохожем на кресло Брайсона, но таком же колченогом, – поставила бокал с виски на стол.

– Ты что-то скрываешь от меня – и продолжаешь скрывать. Мы так не договаривались.

– Мы никак не договаривались, Лейла.

– Ты что, вправду думаешь, что я слепо пойду за тобой на дело, которого не понимаю?

Женщина вышла из себя, и причиной тому явно было отнюдь не только влияние алкоголя и усталости.

– Конечно же, нет, – устало отозвался Брайсон. – И даже наоборот, Лейла. Я не просто не просил тебя о помощи – я уже устал гнать тебя. Не потому, что считаю тебя бесполезной – твоя помощь была неоценимой, – но потому, что не хочу рисковать твоей жизнью, как рискую своей. Я не могу взять на себя такую ответственность. Это моя война, мое дело. Если ты тоже сможешь найти в этом для себя какую-то пользу, если наши действия могут послужить твоим целям – тем лучше.

– Это бессердечно.

– Возможно, я действительно бессердечен. Возможно, я вынужден быть таким.

– Но ты можешь быть и мягким, и заботливым. Я это чувствую.

Брайсон предпочел промолчать.

– И еще мне кажется, что ты был женат.

– Вот так? И почему ты так решила?

– Ведь был, правда?

– Да, – признался Брайсон. – Но почему ты об этом заговорила?

– Что-то такое чувствуется в том, как ты обращаешься со мной и с другими женщинами. Ты, конечно же, держишься настороже – в конце концов, ты ведь меня не знаешь, – и в то же время тебе уютно со мной. Ведь правда?

Брайсон улыбнулся – реплика Лейлы позабавила его, – но ничего не ответил.

Лейла продолжала:

– Мне кажется, что большинство мужчин в нашей... в нашей профессиональной среде не знают, как вести себя с женщинами-оперативниками. Они не могут понять, то ли мы бесполые существа среднего рода, то ли потенциальный объект для романтических поползновений. А ты, похоже, понимаешь, что все обстоит гораздо сложнее – что женщина так же, как мужчина, может быть и тем, и другим, либо ни тем, не другим, либо вообще чем-то третьим.

– Ты изъясняешься загадками.

– Это не нарочно. Я просто подумала... ну, предположим, я хотела сказать, что мы – мужчина и женщина...

Лейла вскинула свой бокал в некоем странном салюте.

Брайсон понял, на что она намекает, но предпочел сделать вид, будто до него не дошло. Лейла была необыкновенной женщиной, и, по правде говоря, его влекло к ней – тем сильнее, чем дольше они находились рядом. Но если он поддастся этому влечению, то поступит как эгоист и внушит Лейле надежды, которых он не хочет, не может никому внушать, пока не поймет окончательно что же произошло межу ним и Еленой. Конечно, они могли бы доставить друг другу удовольствие, но оно будет кратким, мимолетным; а такой поворот событий изменит их взаимоотношения, и вовсе не обязательно – в лучшую сторону.

– Такое впечатление, будто ты говоришь, основываясь на собственном опыте, – сказал Брайсон. – Ну, насчет того, что некоторые мужчины не понимают женщин, работающих в этой сфере. Твой муж – ты говорила, что была замужем за израильским солдатом, – тоже к ним относился?

– Я была тогда совсем другим человеком. Меня даже еще нельзя было назвать молодой женщиной – скорее девушкой, да и то лишь наполовину сформировавшейся.

– Это его смерть так изменила тебя? – мягко спросил Брайсон.

– И смерть моего отца, хоть я никогда и не знала его.

Взгляд Лейлы стал задумчивым. Она сделала еще глоток.

Брайсон кивнул. Опустив голову, Лейла произнесла:

– Аарон – мой муж – во время интифады оказался в Кирьят-Шмона, помогал защищать селение. В какой-то момент израильские ВВС нанесли ракетный удар по базе террористов из «Хезболла», которая находилась в долине Бекаа, неподалеку от того места, где я жила в детстве, – и по несчастной случайности они убили женщину вместе с пятью ее детьми. Это был кошмар. Террористы в ответ обстреляли Кирьят-Шмона из «катюш». Аарон помогал местным жителям прятаться в бомбоубежища. Снаряд разорвался совсем рядом. Аарона изуродовало так, что его почти невозможно было узнать.

Лейла подняла голову. По лицу женщины текли слезы.

– Ты можешь мне сказать, кто прав? Люди из «Хезболла» которые считают главной своей целью убить как можно больше израильтян? Израильские ВВС, которые стремились уничтожить лагерь «Хезболла» – и их не волновало, что попутно они убивают ни в чем не повинных людей?

– Ты знала эту женщину, да? – тихо спросил Брайсон.

Лейла кивнула. Казалось, что на этот раз неизменное спокойствие покинуло ее. Она прикусила губы.

– Это была моя сестра... моя старшая сестра. Мои племянники и племянницы.

Несколько мгновений она не могла вымолвить ни слова. Потом произнесла:

– Видишь ли, не всегда вина лежит только на тех, кто стреляет из «катюш». Иногда настоящие виновники – те, кто «катюши» продает. Или те, кто сидит в своих бункерах над картами и составляет план кампании. Такие люди, как Жак Арно, который купил половину французской Национальной ассамблеи и теперь наживается, продавая оружие террористам, безумцам, фанатикам всего мира. И потому я хочу, чтобы ты, когда в конце концов решишь, что можешь довериться мне, когда в конце концов расскажешь, ради чего ты рискуешь жизнью и чего надеешься добиться... Я хочу, чтобы ты знал, кому все это рассказываешь.

Лейла встала и поцеловала Брайсона в щеку.

– А теперь мне нужно укладываться спать.

* * *

Брайсон вернулся к себе в комнату, лихорадочно размышляя на ходу. Ему необходимо было как можно быстрее добраться до Ричарда Ланчестера – это было вопросом жизни и смерти. Нужно будет прямо с утра сделать несколько звонков, чтобы пробиться к советнику по вопросам национальной безопасности. Брайсон понимал, что у него до сих пор слишком мало информации – и слишком мало времени. После таинственного исчезновения Гарри Данне – чем бы оно ни было вызвано, – Ланчестер остался единственным человеком, приближенным к правительству и обладающим одновременно и достаточной властью, и достаточно независимым мышлением, чтобы сделать что-то с ширящимся влиянием Директората. Хотя Брайсон никогда не встречался с этим человеком он в общих чертах был знаком с его биографией: Ланчестер составил себе миллионное состояние на Уолл-Стрит, но после сорока оставил бизнес и посвятил свою жизнь службе обществу. Он руководил предвыборной кампанией своего друга, Малкольма Дэвиса, и тот, став президентом, сделал Ланчестера своим советником по вопросам национальной безопасности. Ричард быстро отличился на этом посту. Честность и интеллигентность сделали его белой вороной в среде продажных политиков-позеров. Ланчестер выделялся на их фоне своей справедливостью и скромным, но неподдельным блеском.

Согласно газетным сообщениям о лилльской трагедии, Ланчестер прибыл в Брюссель на мероприятие, которое громко именовали крупным официальным визитом в штаб верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе; он должен был провести совещание с Генеральным секретарем НАТО.

Добраться до Ланчестера будет нелегко, особенно если он находится в штаб-квартире НАТО.

Но должен же существовать какой-то способ!

* * *

Брайсон проснулся в начале шестого утра – спал он плохо: напряженный сон то и дело прерывался непрекращающимся шумом уличного движения и выкриками ночных гуляк, – вымылся холодной водой (горячей, кажется, здесь просто не бывало) и составил план действий.

Затем быстро оделся, вышел на улицу, отыскал круглосуточно работающий газетный киоск и купил толстую пачку газет и журналов, пользующихся популярностью в Европе. Как он и ожидал, многие из этих газет, от «Интернэшнл геральд трибьюн» до лондонской «Таймс», и «Ле монд» и «Фигаро» до «Ди вельт», напечатали обширные описания лилльской бойни. Они цитировали Ричарда Ланчестера, зачастую используя одну и ту же цитату; некоторые пошли дальше и тут же отдельной колонкой опубликовали интервью с советником Белого дома. Брайсон сгреб всю эту груду газет, отправился с ними в кафе, заказал там несколько чашек крепкого черного кофе и принялся читать статьи, делая пометки карандашом.

В нескольких газетах упоминался не только Ланчестер но и его представитель, исполняющий также обязанности представителя Совета национальной безопасности, некий Говард Левин. Левин тоже сейчас находился в Брюсселе, сопровождая своего начальника и делегацию Белого дома в этом визите в штаб-квартиру НАТО.

Представители вроде Говарда Левина обычно досягаемы в любой момент; это их обязанность – как-то управляться с назойливым вниманием журналистов. Вернувшись к себе в комнату, Брайсон дозвонился Левину с первой же попытки.

– Мистер Левин, полагаю, мы с вами пока что не встречались, – произнес Брайсон уверенным, деловым тоном. – Я – Джим Годдар, руководитель европейского бюро «Вашингтон пост». Извините, что беспокою вас в такой ранний час, но у нас на руках оказались потрясающие сведения, настоящая бомба, и мы нуждаемся в вашей помощи.

Эти слова мгновенно заинтересовали Левина.

– Да-да, конечно. Так что у вас там... э-э, Джим?

– Мне хотелось бы для начала предупредить вас. Мы собираемся напечатать на первой странице статью о Ричарде Ланчестере. Заголовок во всю ширину полосы и тому подобные детали. Боюсь, это не доставит вам особенного удовольствия. На самом деле, если говорить напрямую, эта публикация может положить конец карьере Ланчестера. Это потрясающая статья – результат трехмесячного расследования.

– О господи! Что вы такое говорите?

– Видите ли, мистер Левин, должен вам сказать, что из-за этой статьи на меня оказывают сильное давление с самых верхов, и потому я не могу допустить даже малейшей утечки, пока она не пойдет в печать, но лично я полагаю, что она может нанести огромный ущерб не только самому Манчестеру, но, возможно, и национальной безопасности в целом, и я... – Брайсон на мгновение умолк, давая собеседнику возможность осмыслить его слова. Затем он продолжил мысль, и Левину не осталось ничего иного, кроме как стараться ухватить ее: – Я хотел предоставить вашему боссу возможность хотя бы ответить на это – может, даже придержать ненадолго эту статью. Я стараюсь не допускать, чтобы мои личные чувства, мое восхищение этим человеком препятствовали исполнению моих журналистских обязанностей, и, вероятно, мне даже не следовало звонить вам, но, если бы я смог лично побеседовать с этим великим человеком, возможно, мне удалось бы как-то смягчить статью...

– Да вы понимаете, что сейчас происходит в Брюсселе?! – возмутился Левин. От волнения он даже начал заикаться. – Это... это предупреждение в последний момент... в нынешней кошмарной ситуации... совершенно безответственный поступок со стороны вашей газеты...

– Послушайте, мистер Левин, я, конечно, доверяю вашим суждениям, но я хочу, чтобы между нами не осталось никаких недомолвок: я даю вам возможность затушить пожар, или весь этот скандал обрушится вам на головы... Простите, одну минуту, – и Ник прикрикнул на воображаемого коллегу: – Да не эту же фотографию, идиот! Фотографию Ланчестера крупным планом! – а затем снова заговорил в трубку: – Передайте вашему боссу, что я хочу поговорить с ним по этому номеру, через десять минут, или мы даем ход этой истории. И добавим подзаголовок: «Мистер Ланчестер от комментариев отказался». Вы поняли? Скажите Ланчестеру – я советую вам в точности повторить эти слова, – что главный акцент будет сделан на его взаимоотношениях с русским чиновником Геннадием Розовским.

– Как-как? Геннадием?..

– Геннадий Розовский, – повторил Брайсон и назвал номер своего сотового телефона – понять по нему, что владелец телефона находится не в Вашингтоне, а в Брюсселе, было невозможно. – Десять минут!

Телефон зазвонил через какие-нибудь полторы минуты.

Брайсон сразу узнал этот голос – хорошо поставленный баритон, с явственным акцентом уроженца среднеатлантических штатов.

Говорит Ричард Ланчестер, – произнес советник президента. Он явно был взбешен. – В чем дело? – Я полагаю, ваш представитель изложил вам суть нашей беседы.

– Он упомянул какое-то русское имя, которое я никогда прежде не слышал – какой-то там Геннадий. Что все это значит, мистер Годдар?

– Вы чертовски хорошо знаете настоящее имя Теда Уоллера, мистер Ланчестер...

– Да что за чертовщина! Кто такой Тед Уоллер? Что вообще происходит?

– Нам нужно поговорить, мистер Ланчестер. И немедленно.

– Ну так говорите! Я вас слушаю! Какую еще грязную выходку задумала «Пост»? Слушайте, Годдар, я вас не знаю, но я, как вы наверняка понимаете, знаком с вашим издателем. И я позвоню ей без малейших колебаний!

– Нам нужно поговорить лично, не по телефону. Я сейчас в Брюсселе; я могу появиться в штаб-квартире НАТО через час. Позвоните охране у ворот и скажите, чтобы они меня пропустили. А потом мы сможем поговорить начистоту.

– Вы в Брюсселе? Но я думал, что вы сейчас в Вашингтоне! Что за чертовщина...

– Через час, мистер Ланчестер. И я надеюсь, что до моего прихода вы не станете никому звонить.

* * *

Брайсон осторожно постучал в дверь к Лейле. Женщина быстро отворила; она уже успела принять душ и одеться. От нее пахло шампунем и мылом.

– Я проходила мимо твоего номера несколько минут назад, – сообщила Лейла, когда Ник вошел в комнату, – и услышала, как ты говоришь по телефону. Нет, не надо, я все понимаю; ты расскажешь, когда придет время.

Брайсон уселся все в то же колченогое кресло, где он сидел прошлой ночью.

– Ну что ж, Лейла, я думаю, время пришло, – произнес он и испытал почти физическое ощущение свалившейся ноши. Как будто ему давно уже не хватало кислорода, и вот наконец представилась возможность вдохнуть полной грудью. – Я должен рассказать тебе все, потому что мне понадобится твоя помощь. Я уверен, что они попытаются меня остановить.

– Они? – Лейла коснулась его руки. – О чем ты?

И Брайсон, тщательно подбирая слова, принялся рассказывать ей о том, о чем не говорил ни с кем, кроме ныне исчезнувшего заместителя директора ЦРУ Гарри Данне. Он сообщил, что у него было всего одно задание: проникнуть в законспирированную организацию, известную под названием Директорат (известную тем немногим людям, которые вообще знали о ее существовании), а затем уничтожить ее. И Ник рассказал о своей отчаянной попытке втянуть в это дело Ричарда Ланчестера.

Лейла слушала, широко распахнув глаза; потом она встала и принялась расхаживать по комнате.

– Боюсь, я не совсем тебя понимаю. Это агентство – оно не американское, а какое-то международное?

– Можно сказать и так. Когда я работал на них, они базировались в Вашингтоне. А теперь их штаб-квартира куда-то переместилась. Не знаю, куда.

– То есть как – они что, просто взяли и исчезли?

– Примерно в этом духе.

– Невероятно! Любая спецслужба в чем-то похожа на все прочие учреждения: у нее есть телефонные номера, факсы, компьютеры – я уже не говорю о персонале. Это, если говорить по-английски, все равно что пытаться спрятать слона посреди комнаты!

– Директорат, когда я работал на него, был очень компактной и подвижной организацией. И чрезвычайно поднаторел в разнообразной маскировке. Скажем, ЦРУ маскирует свою собственность, создавая якобы частные корпорации. А в Советском Союзе зачастую создавали так называемые потемкинские деревни, фальшивые фасады, и маскировали, скажем, предприятие, производящее биологическое оружие, под мыловаренный завод или даже под школу.

Лейла покачала головой, задумчиво и недоверчиво.

– Ты хочешь сказать, будто они способны потягаться с ЦРУ, МИ-16, Моссадом и Сюрте? С осведомленностью других агентств?

– Нет, не совсем так. Его сотрудникам дали понять, что они занимаются операциями, которые для прочих агентств запретны то ли в силу их устава, то ли из-за политики правительства.

Лейла кивнула, очень серьезно глядя на Брайсона.

– И при этом они как-то умудряются держать собственное существование в тайне? Как такое может быть? Людям свойственно сплетничать, у секретарш есть приятели... есть еще всякие комиссии конгресса, которые надзирают за подобными организациями...

Она подошла к туалетному столику, повертела в руках свою черную кожаную сумочку, покопалась в ней – все движения женщины выдавали душевное смятение, – в конце концов вытащила тюбик помады. Лейла слегка подкрасила губы, промокнула их платочком и спрятала помаду обратно.

– Но это очень остроумный ход! За счет строго изолированных отделов и тщательного подбора людей – а работников они подбирают очень тщательно, выискивают по всему миру людей, которые за счет происхождения и личных данных наилучшим образом подходят для этой работы, – они создают кодекс молчания. Жесткое разделение приводит к тому, что ни один оперативник не знает о другом ничего сверх самых поверхностных сведений; более того – каждый имеет дело только с одним руководителем. Мой руководитель был живой легендой агентства – один из его основателей, Тед Уоллер. Человек, которому я поклонялся, – тоскливо добавил Ник.

– Но ведь президент наверняка должен обо всем этом знать!

– По правде говоря, понятия не имею, в курсе он или нет. Я думаю, существование Директората всегда держалось в тайне от человека, занимающего Овальный кабинет. Отчасти для того, чтобы избавить президента от лишних знаний об этой грязной работе и предоставить ему возможность в случае чего правдоподобно открещиваться. Это стандартная процедура, ее используют спецслужбы всего мира. А отчасти, как мне кажется, потому, что сообщество спецслужб относится к президенту всего лишь как к арендатору Белого дома. Как к временному жильцу. Он въезжает туда на четыре года – ну, может, на восемь, если окажется удачливым, – покупает новые сервизы и мебель, кого-то нанимает, кого-то увольняет, произносит немереное количество речей, а потом удаляется. А шпионы остаются. Они и есть настоящий Вашингтон, подлинные наследники.

– И ты думаешь, что единственный человек из правительства, который может знать об их деятельности, – это председатель президентского Совета по делам внешней разведки? Ну, этой группы, которая втайне надзирает за деятельностью АНБ, ЦРУ и прочих американских спецслужб?

– Именно.

– А председатель этого Совета – Ричард Ланчестер.

– Верно.

Кивнув, Лейла произнесла:

– Именно поэтому ты и хочешь встретиться с ним.

– Правильно.

– Но зачем?! – воскликнула женщина. – Что ты ему скажешь?

– Расскажу все, что я знаю о Директорате, и все, что я по этому поводу думаю. Существует очень серьезный вопрос, из-за которого меня и отозвали из отставки: кто сейчас контролирует Директорат? Что происходит на самом деле?

– И ты думаешь, что знаешь ответ?

Лейла вдруг принялась вести себя воинственно, почти враждебно.

– Конечно, нет. Но у меня есть предположения, подкрепленные доказательствами.

– Какими доказательствами? У тебя ничего нет!

– Лейла, на чьей ты стороне?

– На твоей! – выкрикнула женщина. – Я хочу защитить тебя, и мне кажется, что ты совершаешь ошибку.

– Ошибку?

– Ты отправляешься на встречу с этим Ланчестером, не имея на руках ничего – совершенно ничего, кроме сумасшедших обвинений! Да он просто выставит тебя за дверь! Он решит, что ты чокнутый!

– Вполне возможно, – согласился Брайсон. – Но это моя задача – добиться, чтобы он мне поверил. И, думаю, это мне под силу.

– И с чего ты вдруг решил, что ему можно доверять?

– А что мне еще остается?

– Он может оказаться одним из твоих врагов, одним их этих лжецов! Почему ты уверен, что это не так?

– Я ни в чем больше не уверен, Лейла. У меня давно уже такое ощущение, будто я заблудился в лабиринте. Я больше не знаю, кто я и с кем я.

– Почему ты так уверен, что стоит верить рассказу того типа из ЦРУ? Почему ты уверен, что он не один из них?

– Я же тебе сказал – я не уверен!

– Здесь дело не в уверенности, а в расчете, в вероятности.

– Так, значит, ты ему поверил; когда он сказал, что твоих родителей убили?

– Моя приемная мать – женщина, которая меня опекала после смерти моих родителей, – вполне ясно это подтвердила. И хоть она и больна – кажется, у нее болезнь Альцгеймера, – она все еще в сознании. Строго говоря, единственные люди, которые знают правду, – это Тед Уоллер и Елена, а их я уже отчаялся отыскать.

– Елена – это твоя бывшая жена?

– Официально – не бывшая. Мы не разводились. Она просто исчезла. Скорее, я бы сказал, что мы расстались.

– Она бросила тебя! Отказалась от тебя!

Брайсон вздохнул.

– Я не знаю, что на самом деле произошло. Мне хотелось бы это знать. Мне очень нужно это знать.

– Она что, просто исчезла, не оставив и следа? Вчера была, а сегодня не стало?

– Именно так.

Женщина неодобрительно покачала головой:

– Похоже, ты все еще любишь ее.

Брайсон кивнул:

– Мне... мне трудно даже думать о ней. Я не знаю, во что мне верить. Любила ли она меня хоть сколько-то? Или я был ее заданием? Почему она бежала от меня – в отчаянье, или из страха, или потому, что ее вынудили? Где мне искать правду? Что есть правда?

Неужели бухарестская миссия каким-то образом обернулась против него самого? Вдруг «чистильщики» добрались до Елены и она от испуга поспешила скрыться? Но если так – почему она не оставила ему хоть какого-то сообщения, ничего ему не объяснила? Хотя возможен и другой вариант: Елена откуда-то узнала, что он провел те выходные совсем не так, как рассказывал ей, что он ее обманул. Вдруг она выяснила, что Брайсон вовсе не ездил тогда в Барселону? Конечно, она могла почувствовать себя обманутой, преданной – но стала бы она уходить, не высказав Нику все, что она о нем думает?

– И ты предполагаешь, что узнаешь эту правду, мотаясь по свету и выслеживая оперативников Директората? Это безумие!

– Лейла, как только я выслежу это осиное гнездо, с ними будет покончено. Они не могут не понимать, что у меня достаточно улик против них. Мне в подробностях известны различные операции, проводившиеся на протяжении двадцати лет и нарушавшие почти все международные законы и множество законов отдельньис стран.

– И ты собираешься изложить все это Роберту Ланчестеру в надежде, что он остановит и разоблачит их?

– Если он действительно такой порядочный человек, как о нем говорят, именно это он и сделает.

– А если нет?

Брайсон промолчал. Лейла же не унималась:

– Ты возьмешь с собой оружие?

– Конечно.

– А где твое оружие? При тебе его нет.

Брайсон удивленно взглянул на женщину. Лейла ответила ему быстрым проницательным взглядом.

– В моем багаже. Я его разобрал, чтобы пронести в аэропорт, и пока что не собрал обратно.

– Ну, тогда... – протянула Лейла и вынула из сумочки свой «хеклер-и-кох».

– Спасибо, но я лучше возьму «беретту». – Брайсон улыбнулся. – Конечно, если у тебя завалялся тот «орел пустыни» пятидесятого калибра...

– К сожалению, нет, Ник.

Ник? Брайсону почудилось, будто что-то гулко толкнулось в его грудь изнутри. Лейла знала его настоящее имя, хотя никогда прежде не упоминала об этом, и сам Брайсон тоже ей его не говорил. О господи! Что еще ей известно?

Лейла же тем временем взяла его на прицел. Брайсону потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать происходящее. Ник оцепенел, и обычно молниеносная реакция на миг отказала ему.

Взгляд Лейлы был полон скорби.

– Я не могу позволить тебе встретиться с Ланчестером Ник. Мне ужасно жаль, но я действительно не могу.

– Что ты делаешь?! – возмутился Брайсон.

– Выполняю свою работу. Ты не оставил нам выбора. Я никогда не думала, что до этого дойдет.

Брайсону показалось, будто в комнате стало нечем дышать. Он похолодел, внутренности словно стянуло в тугой клубок.

– Нет, – хрипло произнес Брайсон. Кресло, в котором он сидел, медленно вращалось где-то в миллионе миль от него. – Только не ты! Они заполучили и тебя! Когда они...

И он сорвался с кресла, словно распрямившаяся пружина, и метнулся к Лейле. Внезапность броска испугала женщину, вынудила ее инстинктивно податься назад. Яростная сосредоточенность Лейлы на миг оказалась разрушенной. Потеряв равновесие, женщина выстрелила. В маленькой комнате грохот выстрела показался оглушительным. Пуля прошла впритирку с левой щекой Брайсона, пороховая гарь обожгла висок. Стреляная гильза звякнула об пол. И почти в тот же миг Брайсон взвился в воздух, его удар сбил Лейлу с ног. Пистолет отлетел в сторону.

Но она больше не была той женщиной, которую знал Брайсон; она превратилась в тигрицу, дикоглазую хищницу, обезумевшую от жажды крови. Лейла вскочила и правой рукой нанесла Брайсону удар в горло. Одновременно с этим ее левый локоть врезался Брайсону в солнечное сплетение, да так, что у него перехватило дух.

Кое-как распрямившись, Брайсон попытался с размаху нанести удар рукой, но Лейла поднырнула под его руку, одновременно с этим метнувшись вперед. Ее правая рука, пройдя под мышкой у Брайсона, обвила его шею, – и, перехватив правой рукой левую, женщина попыталась задушить противника.

Брайсону случалось сходиться в рукопашной кое с кем из самых опытных и опасных наемных убийц мира, но Лейла была из другой лиги. Она была по-звериному сильной, неутомимой, как машина, и дралась с такой яростью, какую Нику еще не приходилось видеть. С трудом вывернувшись из захвата, Брайсон снова попытался ударить Лейлу, но женщина отскочила назад, блокировала удар левой рукой, потом резко ушла в низкую стойку и ударила Брайсона под ложечку, продолжая при этом левой рукой прикрывать голову.

Судорожно выдохнув, Брайсон попытался вцепиться ей в шею, но Лейла оказалась слишком проворна: сильный удар в колено заставил ногу Брайсона подломиться, Локоть Лейлы тут же впечатался в затылок Брайсона. Она едва не сбила Брайсона с ног, но Ник, заставив себя не обращать внимания на боль, от которой мутилось в глазах, собрал все силы. И техника рукопашного боя, которую он изучал много лет назад, теперь вернулась к нему на уровне рефлексов.

Резко развернувшись, Брайсон ушел из-под атаки, потом, приняв фронтальную стойку, всем весом обрушился на Лейлу и нанес удар по правой почке. Женщина вскрикнула, пронзительно и громко, – скорее от ярости, чем от боли. Она тут же в прыжке, с разворотом ударила Ника ногой в живот. Брайсон застонал. Кулак Лейлы тут же врезался ему в лицо; а затем, схватив Брайсона за плечи, она ударила его коленом в пах. Когда Ник скорчился от боли, женщина нанесла сверху удар локтем по позвоночнику, а потом, вцепившись в голову Брайсона, резко повернула ее в сторону, и Брайсон упал.

В последнем отчаянном порыве Ник схватил ее за ноги, ударил по нервному узлу над коленом и, вцепившись в колено, заставил Лейлу тоже рухнуть на пол. Когда же она упала, Брайсон врезал ей коленом в корпус и нанес боковой удар локтем в шею. Лейла вскрикнула и потянулась куда-то; Брайсон увидел, куда тянется рука женщины – «хеклер-и-кох» валялся в каком-нибудь футе от места драки. Нельзя позволить ей завладеть оружием! Слегка сместившись, он надавил локтем Лейле на гортань. Задохнувшись, Лейла инстинктивно попыталась убрать его локоть, защитить уязвимую зону – этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Брайсон успел схватить пистолет левой рукой и ударить Лейлу рукояткой по макушке. Ник тщательно рассчитал удар – ему не хотелось ни убивать, ни калечить женщину.

Лейла растянулась на полу; глаза ее были закрыты, но неплотно, и через щель виднелась белая полоска. Брайсон поискал пульс у нее на шее и нашел; Лейла была жива, но ей предстояло несколько часов пролежать без сознания. Кем бы она ни была, на кого бы ни работала, но все же у Лейлы был шанс убить его в самом начале, когда она держала его под прицелом. И все-таки она тогда заколебалась – не смогла выстрелить. Почему-то мысль об убийстве Брайсона показалась ей почти невыносимой. Возможно, что Лейла, как и он сам, была всего лишь орудием в чьих-то руках, слепым исполнителем задания, истинный смысл которого от нее тщательно скрывали. В определенном смысле слова она тоже была жертвой.

Жертвой Директората?

Очень на то похоже.

Кроме того, ему нужно расспросить Лейлу, выяснить все, что ей известно. Но не сейчас. Сейчас на это просто нет времени.

Брайсон раскрыл крохотный шкафчик, в котором Лейла повесила несколько предметов своего гардероба и поставила пару туфель: он надеялся отыскать там веревку или что-либо подходящее, чем можно было бы связать ее. Опустившись на колени, Ник пошарил по дну шкафа. Ему под руку подвернулись туфли на шпильке – те самые, что были на Лейле во время ее визита в женевский банк, – и Брайсон укололся: из каблука торчало что-то очень острое. Скривившись, Ник вытащил туфлю из шкафа, чтобы рассмотреть поближе, и увидел, что с той стороны каблука, которая примыкала к подошве, торчит бритвенно-острое лезвие. Похоже, узкое лезвие как-то ввинчивалось в каблук.

Брайсон снова взглянул на Лейлу. В щели между веками все так же виднелись белки глаз; женщина по-прежнему оставалась без сознания.

Действительно, отличный ход: снабдить туфли-шпильки встроенным лезвием, которое извлекается при повороте каблука. Брайсон осмотрел вторую туфлю. Та была устроена так же. Гениальное решение.

И тут до него дошло.

Перед его мысленным взором предстала картина: Лейла, запертая в чулане, связанная по рукам и ногам ярким полиуретаном – путами того типа, который обычно используют служители правопорядка, когда перевозят куда-либо опасных заключенных. Ян Вансине, оперативник Директората, связал Лейлу крепкими пластиковыми путами, которые она с легкостью могла перерезать!

Все женевские события были одной сплошной подставой.

Лейла была в сговоре с Вансине. Они оба работали на Директорат. Вансине только сделал вид, будто дерется с ней. Все было договорено. При необходимости Лейла могла освободиться в любой момент.

Что все это значит?

В конце темного коридора располагался маленький рассчитанный на двух человек лифт, с внутренней дверью, которую нужно было открывать вручную. К счастью, других жильцов на этом этаже не было. Во всяком случае, Брайсон не видел, чтобы хоть в один номер кто-нибудь заходил или выходил. Да, похоже, что здесь никого нет.

Брайсон поднял Лейлу – хоть ее и нельзя было назвать крупной женщиной, сейчас, в бессознательном состоянии, она казалась очень тяжелой, – пристроил ее голову себе на плечо и, подхватив женщину под ягодицы, словно выпившую лишку супругу, отнес в лифт. Ник готов был при необходимости отпустить какую-нибудь печальную шутку насчет загулявшей жены, но этого не понадобилось.

Ник спустился на лифте в подвал, воняющий сточными водами, и положил Лейлу на бетонный пол. После нескольких минут поисков он обнаружил подходящий чулан, повытаскивал из него ведра и тряпки и перетащил Лейлу туда. Брайсон крепко связал ей запястья и лодыжки старой бельевой веревкой, несколько раз обмотал веревку вокруг ног и туловища и завязал; потом проверил путы на прочность, дабы убедиться, что Лейла не сумеет освободиться до его возвращения. Веревка оказалась крепкой, а Лейла теперь была босиком, так что прятать лезвия ей было негде.

Затем Брайсон принял еще одну меру предосторожности – на тот случай, если Лейла вдруг слишком рано придет в сознание и захочет позвать на помощь, – сунул ей в рот кляп и примотал его, но позаботился при этом, чтобы кляп не мешал женщине дышать.

Брайсон запер чулан, предварительно убедившись, что Лейла не сможет открыть замок изнутри – равно как и запереться там.

А потом он вернулся к себе в комнату, чтобы приготовиться к встрече с Робертом Ланчестером.

* * *

В темной комнате, находящейся почти на противоположной стороне земного шара, трое мужчин столпились вокруг экрана компьютера; их напряженные лица освещал зеленоватый свет диодов.

– Это сообщение поступило через «Ментор», один из наших спутников системы «Интелсат», – многозначительно подчеркнул один из них.

На эту реплику тут же последовал ответ. Судя по интонациям, отвечающий уже не первый час пребывал в состоянии стресса.

– А как насчет опознания голоса – насколько надежен ваш «Войскаст»?

– Вероятность ошибки – три десятитысячных процента, – отозвался первый мужчина. – Чрезвычайно надежная система.

– Опознание проведено, результат утвердительный, – сообщил третий мужчина. – Звонок был сделан с сотового телефона GSM; его местоположение – Бельгия, Брюссель. Второй собеседник находился в Монсе.

Он подрегулировал настройку. Звук, исходящий из панели, был поразительно чистым.

" – Что вообще происходит?

– Нам нужно поговорить, мистер Ланчестер. И немедленно.

– Ну так говорите! Я вас слушаю! Какую еще грязную выходку задумала «Пост»? Слушайте, Годдар, я вас не знаю, но я, как вы наверняка понимаете, знаком с вашим издателем. И я позвоню ей без малейших колебаний!

– Нам нужно поговорить лично, не по телефону. Я сейчас в Брюсселе; я могу появиться в штаб-квартире НАТО через час. Позвоните охране у ворот и скажите, чтобы они меня пропустили. А потом мы сможем поговорить начистоту.

– Вы в Брюсселе? Но я думал, что вы сейчас в Вашингтоне! Что за чертовщина...

– Через час, мистер Ланчестер. И я надеюсь, что до моего прихода вы не станете никому звонить".

– Приказ на перехват, – сказал один из наблюдателей.

– Решение должно быть принято на высшем уровне, – отозвался другой, явно занимающий более высокое положение. – Возможно, «Прометей» предпочтет продолжить сбор информации о действиях объекта или захочет узнать, насколько много объекту известно.

– Но если эти двое встретятся в защищенном от прослушивания помещении, как мы туда проникнем?

– Боже милостивый! Мак-Кейб, да разве существует такое место, куда мы не в состоянии проникнуть? Отошлите звуковой файл. «Прометей» решит, как следует действовать.

Часть III

Глава 17

Советник президента по вопросам национальной безопасности сидел напротив Брайсона за полированным столом из красного дерева, морща лоб от напряжения. Вот уже больше двадцати минут Ричард Ланчестер сосредоточенно слушал повествование Брайсона, кивая, делая пометки и изредка перебивая Ника, чтобы что-то уточнить. Задаваемые им вопросы были не просто уместными – они проникали в самую суть сквозь всю путаницу и нагромождение двусмысленностей. Этот человек и его блестящий, живой ум произвели на Брайсона глубокое впечатление. Ланчестер слушал, сконцентрировавшись на главном. Брайсон рассказывал, словно отчитываясь перед руководителем или судьей, точно так же, как когда-то он докладывал Уоллеру о выполненном задании – спокойно, объективно, хладнокровно обсуждая различные возможности, но не строя безосновательных предположений. Он пытался воссоздать контекст, в котором было бы видно все значение его открытий. Это было нелегко.

Двое мужчин сидели в специально оборудованном помещении, расположенном в командном центре Генерального секретаря НАТО. Это была акустически изолированная комната внутри комнаты, известная под названием «пузыря». Ее стены и пол действительно представляли собою единый модуль. От окружающих бетонных стен его отделяли резиновые бруски в фут толщиной, не пропускающие наружу никаких звуковых вибраций. Ежедневно здесь проводился комплекс мер по предотвращению подслушвания, дабы убедиться, что «пузырь» остается полностью безопасным местом, свободным от записывающих и подслушивающих устройств. Офицеры службы безопасности каждый день прочесывали комнату и прилегающие помещения. Окон в «пузыре» не было, а значит, не существовало и риска, что кто-либо сумеет при помощи лазерного или микроволнового устройства прочесть по вибрации оконного стекла идущие в комнате разговоры. Кроме того, здесь существовала тщательно разработанная система подстраховки: постоянно работали спектральный коррелятор, способный засечь подслушивание, ведущееся при помощи анализатора спектра, и акустический коррелятор, использующий инертную звуковую схему и способный автоматически засечь и идентифицировать любое подслушивающее устройство. И в завершение всего, здесь непрерывно работал акустический генератор помех, создающий звуковую завесу, – он делал бесполезными микрофоны, встроенные в стены, контактные микрофоны и любые аудиопередатчики, вмонтированные в электрические схемы. Ланчестер настоял, чтобы их встреча проходила именно под защитой «пузыря», и это свидетельствовало о том, с какой серьезностью он отнесся к сообщенной Брайсоном информации.

Ланчестер поднял голову. Он явно был потрясен.

– Весь ваш рассказ – это абсурд, чистейшей воды безумие, и все же в нем чувствуется отголосок правды. Я говорю так потому, что различные детали из вашего рассказа в точности соответствуют тому немногому, что известно мне.

– Но вы должны знать о Директорате! Вы же председатель Совета национальной безопасности! Я думал, вам все известно.

Ланчестер снял свои очки без оправы и тщательно протер их носовым платком.

– Существование Директората – это одна из наиболее тщательно охраняемых тайн правительства. Вскоре после того, как я вошел в Совет национальной безопасности, мне доложили о нем, и, должен признать, сперва я подумал, что докладывающий мне офицер, один из безымянных сотрудников спецслужб, которые действуют из-за кулис и являются неотъемлемой частью вашингтонского истеблишмента, – что он слегка свихнулся. Это была одна из самых фантастичных, самых неправдоподобных историй, какие мне только доводилось слышать. Тайное разведывательное агентство, действующее целиком и полностью без надзора, без контроля, без какой-либо отчетности, – что за чушь! Если бы я сунулся с подобной историей к президенту, он тут же отправил бы меня в больницу Святой Елизаветы и был бы совершенно прав.

– Так что же показалось вам таким неправдоподобным? Вы имеете в виду истинную природу Директората, это нагромождение лжи?

– На самом деле нет. Гарри Данне сообщил мне об этом несколько месяцев назад – тогда он, видимо, раскрыл лишь часть этой истории. Он сообщил, что, по его мнению, основателями и руководителями Директората являются офицеры ГРУ, а настоящее имя Теда Уоллера – Геннадий Розовский. Его рассказ чрезвычайно поразил и встревожил меня. Открытие Данне следовало держать в секрете – в силу самой его природы, иначе в правительстве поднялся бы форменный переполох, а все уязвимые места спецслужб были бы выставлены на всеобщее обозрение, и эти службы были бы потрясены до самого основания. Именно потому вы, упомянув это имя, немедленно завладели моим вниманием.

– И все же вы, должно быть, скептически отнеслись к словам Данне.

– Воистину так. Я не хочу сказать, что отмахнулся от него. Данне обладал слишком весомыми верительными грамотами, чтобы их можно было проигнорировать. Но, по чести говоря, трудно и поверить в операцию прикрытия, проведенную с таким размахом. Нет, ваша оценка сегодняшней деятельности Директората обеспокоила меня куда сильнее.

– Данне должен был держать вас в курсе.

Ланчестер медленно покачал головой – едва заметное движение.

– Я не разговаривал с ним на протяжении уже многих недель. Если бы Данне занимался составлением подобного досье, он в силу служебных обязанностей должен был бы поставить меня в известность. Возможно, он ждал новых введений, ждал, пока у него на руках не окажутся веские, неопровержимые данные.

– У вас наверняка имеется возможность разыскать его, связаться с ним.

– Я не держу никаких козырей в рукаве. Я позвоню и посмотрю, что я могу сделать. Но люди не исчезают так просто с седьмого этажа штаб-квартиры ЦРУ. Если Данне взяли в заложники или если он мертв, я сумею это выяснить. Ник. Я совершенно уверен, что сумею его отыскать.

– Во время нашего последнего разговора он упоминал о том, что Директорат внедрил своих людей в ЦРУ.

Ланчестер кивнул.

– Я бы сказал, что документы, которые вы забрали в Шантийи у вашего несостоявшегося убийцы, говорят сами за себя. Конечно, необходимо учитывать еще один вариант: они попросту были украдены, или парня перевербовали. Но я склонен согласиться с вами и Данне. Мы не можем пренебрегать вероятностью того, что эти люди проникли в ЦРУ, причем достаточно глубоко. Через несколько часов я лечу обратно в Вашингтон и по дороге позвоню в Лэнгли, поговорю с директором. Но, если вы не возражаете, Ник, я буду с вами полностью откровенен. Давайте рассмотрим ваше повествование в целом. Тот разговор, который вы подслушали в замке французского торговца оружием и из которого следует, что этот торговец и Анатолий Пришников были причастны к подготовке катастрофы в Лилле. Я не сомневаюсь в том, что это правда, но что мы имеем в действительности?

– Слово оперативника, проработавшего в разведке два десятилетия, – тихо произнес Брайсон.

– Оперативника того самого загадочного агентства, которое, как нам теперь стало известно, являлось враждебной силой, действовавшей в самом сердце Америки в ущерб американским интересам. Прошу прощения за грубость, но именно так это выглядит со стороны. Вы перебежчик, Ник. Лично я нимало не сомневаюсь в вашей честности, но вы же знаете, как наше правительство всегда относилось к перебежчикам – с величайшим подозрением. Ради бога, вспомните хотя бы, как мы обошлись с несчастным Носенко, перебежчиком из КГБ, который предупредил нас, что за убийством Кеннеди стоят русские и что их человек проник в высшие слои ЦРУ. Мы засунули его в тюрьму, в одиночную камеру, и много лет вели дознание. Джеймс Джезус Энглтон, тогдашний руководитель отдела контрразведки ЦРУ, был уверен, что это приманка, подкинутая Советами, что они пытаются манипулировать нами, навести нас на ложный след, – хоть у него и не было никаких доказательств. Энглтон не просто отказывался верить, что это самый значительный перебежчик из КГБ, с каким только нам довелось иметь дело, – и это при том, что Носенко неоднократно проходил проверку на детекторе лжи, – он очень грубо обращался с этим человеком, даже бил его. А ведь Носенко располагал точной информацией: именами агентов, подробностями различных операций. Вы же сообщаете мне лишь слухи, подслушанные разговоры, предположения.

– Я сообщил вам более чем достаточно для того, чтобы начать действовать! – огрызнулся Брайсон.

– Ник, выслушайте меня. Выслушайте и поймите. Ну, предположим, я пойду к президенту и расскажу ему о некоем спруте – безликой, туманной организации. Это при том, что я не могу со всей определенностью доказать, что она действительно существует, а касательно ее целей могу лишь строить предположения. Надо мной будет хохотать весь Овальный кабинет – или даже хуже того.

– При том доверии, которым вы пользуетесь, – не будет.

– Доверие, которым я пользуюсь, как вы выразились, основано на том, что я никогда не был паникером и всегда требовал предоставить достаточные обоснования, прежде чем переходить к действиям. Боже милостивый, да если бы кто-то выступил в Совете национальной безопасности или в Овальном кабинете с подобным заявлением и не обосновал его, я был бы в ярости!

– Но вы же знаете...

– Я ничего не знаю. Предположения, намеки, воображаемые модели – вот все, что мы видим. Это не является знанием. Если выражаться на языке международного права, все это не образует доказательного свидетельства. Этого недостаточно...

– Вы предлагаете ничего не делать?

– Этого я не говорил. Послушайте, Ник, я верю в игру по правилам. Меня постоянно бранят за педантизм. Но это еще не значит, что я собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как эти фанатики берут весь мир в заложники. Я только говорю, что нуждаюсь в большем. Мне нужны доказательства. Я мобилизую все государственные силы, какими мы только располагаем, но для этого мне надо чтобы вы вернулись с чем-то существенным.

– Проклятие, у нас нет для этого времени!

– Брайсон, выслушайте меня!

Ник видел нравственные терзания, отразившиеся на лице Ланчестера.

– Мне нужно больше. Мне нужны подробности. Мне нужно знать, что они замышляют! Я рассчитываю на вас Мы все на вас рассчитываем.

* * *

«Я рассчитываю на вас. Мы все на вас рассчитываем, – доносящийся из динамика голос Ланчестера заполнял темную комнату, расположенную в тысячах миль от Брюсселя. – Ну, а теперь, – чем я могу вам помочь? Какие ресурсы я могу предоставить в ваше распоряжение?»

Человек, слушавший разговор, снял телефонную трубку и нажал на кнопку. Через мгновение он произнес, понизив голос:

– Итак, он вышел на контакт. Как мы и ожидали.

– Это соответствует его досье, сэр, – произнес на другом конце провода его невидимый собеседник. – Он сразу прорывается к верхам. Меня только удивило, что он не попытался пустить в ход шантаж или угрозы.

– Я хочу точно знать, с кем и на кого он работает.

– Слушаюсь, сэр. К сожалению, мы не знаем, какой следующий шаг он собирается предпринять.

– Не беспокойтесь. В наше время мир стал очень тесен. Он не сможет от нас уйти. Ему просто некуда будет деться.

* * *

Брайсон оставил арендованную машину в нескольких кварталах от Мароля и дошел до пансиона пешком, настороженно приглядываясь, не видно ли вокруг чего-то необычного или людей, непохожих на здешних завсегдатаев. Ничего подозрительного в поле зрения не мелькало, но Брайсон никак не мог успокоиться. Им слишком часто манипулировали и слишком часто обманывали. Ричард Ланчестер протянул ему руку помощи, но при этом не пожелал немедленно перейти к действию. Значит ли это, что его тоже следует подозревать? Паранойя питает сама себя.

Брайсон знал, что этот путь ведет к безумию. Нет, он будет принимать Ланчестера за того, кем он является, – за человека, который искренне обеспокоен происходящим, но вполне резонно желает получить веские факты, на основании которых уже можно будет определить порядок действий. Это было задержкой, но, если посмотреть на дело с другой стороны, это можно было счесть и шагом вперед – ведь теперь у Брайсона появился влиятельный союзник. Ну, если не союзник, то хотя бы сочувствующий человек, готовый его выслушать.

Пройдя мимо мрачной хозяйки, восседавшей за столом, Брайсон сразу направился к лестнице, ведущей в подвал. Подойдя к чулану, Ник увидел, что тот по-прежнему закрыт снаружи, и облегченно вздохнул. Но все равно, с Лейлой нужно постоянно быть начеку. Брайсон вытащил из-за пояса пистолет, спрятал его под пиджаком, встав сбоку, бесшумно повернул ручку замка, а потом резко распахнул дверь.

Лейла из чулана не выпрыгнула. Внутри было тихо.

С того места, где стоял Брайсон, было прекрасно видно, что чулан пуст. Бельевая веревка была порвана, обрывки валялись на полу.

Лейла исчезла.

Она не могла бежать без посторонней помощи. Она никоим образом не смогла бы развязать узлы или порвать веревку. У нее не было ни ножа, ни какого-либо другого инструмента. Ник специально в этом убедился, прежде чем уйти.

Теперь Брайсон был твердо уверен: у Лейлы имелись сообщники, которые находились где-то поблизости.

Сейчас они явно неподалеку; они знали, где он остановился, и если Лейла заколебалась на мгновение, прежде чем выстрелить в Брайсона, они колебаться не станут. Уходя из своей комнаты, Брайсон по привычке расположил вещи таким образом, чтобы впоследствии можно было понять, не рылся ли кто в них, – подобная информация часто бывает полезна. Ник давно уже приучился прятать все ценные вещи в тех случаях, когда предполагал, что его могут ограбить. Кроме того, он привык разделять ценности на две категории: те, которые имеют денежную ценность, и те, которые ценны со стратегической точки зрения. Случайные воры, нечистые на руку горничные и тому подобные непрошеные гости скорее покусились бы на вещи из первой категории: деньги, драгоценности мелкая бытовая техника, дорогая на вид. А вот вещи второй категории – вроде паспортов, как настоящих, так и поддельных, удостоверений личности, лицензий и других документов, видеопленок или дискет – вряд ли соблазнили бы обычных воров, но их утрату зачастую невозможно было компенсировать.

А потому Брайсон предпочитал оставлять наличные деньги в багаже, но фальшивые паспорта забирал с собой. Верный своей привычке, он и сейчас держал при себе все свои бумаги, оружие и переписанный ключ от секретного телефона Жака Арно, крохотный крипточип, с которым Ник некоторое время намеревался не расставаться. Если он попросту бросит все, что осталось в комнате пансиона, и уйдет, он как-нибудь это переживет. Ему понадобятся деньги, но этот вопрос нетрудно будет уладить. Но он сможет продолжать дело.

Но что ему теперь предпринять? О проникновении в Директорат можно позабыть. Им уже известно о его враждебных намерениях. Единственное, что остается, – действовать в лоб. Попытаться отыскать Елену, используя в качестве наживки положение бывшего мужа.

«Они не знают, что именно мне известно, что я мог узнать от нее».

Даже если Ник действительно был заданием Елены, если ей было поручено манипулировать Брайсоном, держа его при этом в неведении, она тем не менее могла что-то сообщить ему, умышленно или ненамеренно. Пусть даже их брак замышлялся как фиктивный, но все-таки Ник был ее мужем. И между ними случались моменты близости, мгновения, когда они становились единым целым.

Обман мог оказаться двойным, обращенным в том числе и против них. Почему бы, собственно, и нет? Что, если он даст понять, что кое-что узнал от Елены – кое-какие факты, которые, на взгляд его бывших работодателей, ему лучше бы не знать? Какие-нибудь сведения, котороые можно где-то спрятать и использовать как товар для сделки, оставить у адвоката с приказанием обнародовать в случае его смерти?

А он действительно кое-чем располагает. Муж знает о своей жене такие вещи, каких никто больше не может знать. Они не знают, что Елена могла передать ему, вольно или невольно. Вот на этой неопределенности, на двусмысленности ему и нужно сыграть – сделать из этого обстоятельства огонь маяка, приманку.

Правда, как именно это можно сделать, оставалось пока неясным. Но ведь ему приходилось в разное время иметь дело со множеством агентов; с оперативниками, осевшими в Амстердаме и Копенгагене, Берлине и Лондоне, Сьерра-Леоне и Пхеньяне. Он будет методично устанавливать контакты, выяснять, кто из них все еще функционирует, и использовать их как каналы для передачи сообщения Теду Уоллеру.

Для этого ему понадобятся деньги, но этот вопрос решается без особых проблем. Он воспользуется своими потайными счетами в банках Люксембурга и острова Большой Кайман, которые пока что держал нетронутыми. Потребность держать припрятанными значительные суммы – так, на всякий случай, – была для оперативников Директората второй натурой, а зачастую и вопросом выживания. Нужно будет организовать перевод денег и взять сумму, которой хватит, чтобы беспрепятственно путешествовать по миру. Полагаться на ЦРУ он больше не может.

А потом он начнет устанавливать связи с бывшими коллегами, чтобы передать через них свои угрозы. И свои требования – настаивать на встрече с Еленой. И обещать, что, если эта встреча не состоится, он сделает достоянием гласности информацию, которую до сих пор держал в резерве. Шантаж в чистом виде, тупой и незамутненный. Такой подход Тед Уоллер поймет. Ему это покажется совершенно естественным.

Брайсон закрыл дверь чулана и огляделся в поисках другого выхода, чтобы убраться из пансиона, минуя вестибюль. Несколько минут покружив по темным закоулкам подвала, он отыскал служебный выход, которым, похоже, редко пользовались. Металлическая дверь проржавела настолько, что теперь не хотела открываться. После нескольких минут борьбы Брайсон заставил ожить дверную ручку, и вскорости ему удалось рывком распахнуть дверь. Он очутился в узкой, заваленной всяким хламом улочке с булыжной мостовой. Пройти здесь можно было лишь с большим трудом, и, очевидно, это мало кто пытался проделывать.

Переулок – место парковки для жителей окружающих домов, и не более того, – вывел его к крупной улице, а там уже Брайсон растворился в толпе пешеходов. Первым его пунктом остановки стал невзрачный универмаг, где Ник приобрел новую смену одежды. Переоделся он тут же, в примерочной, а прежнюю одежду бросил за ненадобностью, чем немало озадачил продавца. Кроме того, Ник купил рюкзак, комплект одежды на разные случаи и дешевую сумку с ремнем, которую можно было бы брать с собой в самолет.

Отправившись на поиски филиала какого-нибудь крупного международного банка, Брайсон прошел мимо витрины магазина бытовой электроники. Господствующее положение в витрине занимали выстроившиеся рядком телевизоры, и все они сейчас передавали одну и ту же программу. Картина сразу же показалась Нику знакомой – он узнал виды Женевы. Сперва ему почудилось, что это рекламный ролик какого-то турагентства, расписывающий красоты Швейцарии. Потом до него дошло, что на самом деле это – выпуск новостей. Тогда Брайсон замедлил шаг, чтобы взглянуть, что там будет дальше.

А дальше была женевская больница кантона. Сперва оператор показал коридоры, забитый носилками пункт неотложной помощи, трупы в пластиковых пакетах. На экране мелькнула жуткая сцена: подготовленные к вывозу ряды трупов. Титры гласили: «Женева, вчерашний день».

Вчерашний день? Что за катастрофа там успела разразиться?

Брайсон повернул обратно. Пройдя совсем немного, он наткнулся на газетный киоск и тут же увидел заголовки передовиц: «Вспышка сибирской язвы в Женеве».

Брайсон схватил «Интернэшнл геральд трибьюн». Поперек всего листа крупными буквами было написано. «В женевские больницы продолжают поступать жертвы сибирской язвы. Тем временем международные власти ищут объяснения происходящему. Число умерших приближается к тысяче».

Чувствуя, как у него голова идет кругом, Брайсон в ужасе принялся читать.

"ЖЕНЕВА. Внезапная вспышка сибирской язвы превратилась в эпидемию. Все больницы города заполнены пострадавшими. По оценкам специалистов, смертельной болезнью заразились около трех тысяч человек, из них 650 уже умерли. Администрация больниц проводит сейчас комплекс чрезвычайных мер, готовясь бороться с сокрушительной вспышкой сибирской язвы, которая, как многие опасаются, должна последовать в течение ближайших 48 часов. Городские власти приказали всем частным фирмам, школам и правительственным учреждениям закрыться на карантин и призывают туристов и бизнесменов воздержаться от поездок в Женеву до тех пор, пока не будет определен очаг инфекции. Мэр города Ален Призетте, невзирая на горе и потрясение, призывает жителей и гостей города сохранять спокойствие.

Пациенты начали во множестве поступать в больницы Женевы вчера, в предрассветные часы, с симптомами, напоминающими грипп. Около пяти утра в больнице кантона было диагностировано около десятка случаев сибирской язвы. К полудню число жертв исчислялось тысячами.

Городские власти и врачи работают круглосуточно, пытаясь определить источник этой вспышки. Пока что официальные лица отказываются рассматривать предположение, согласно которому смертоносная болезнь была занесена грузовиком с погруженным на него распылителем, который проехал по городу, рассеивая вокруг себя споры.

При сибирской язве смертность достигает девяноста процентов. После заражения у жертвы развиваются различные симптомы респираторного заболевания. Затем они стремительно перетекают в шоковое состояние, и через 36 часов наступает смерть.

Хотя сибирскую язву, полученную воздушно-капельным путем, можно вылечить при помощи курса пенициллиновых инъекций, власти напоминают, что медперсоналу больниц следует принимать меры безопасности, или они рискуют заразиться сами. Споры сибирской язвы сохраняют жизнеспособность на протяжении десятилетий.

Пока швейцарские власти продолжают расследование, разыскивая источник инфекции, работники здравоохранения предполагают, что к концу недели число жертв будет исчисляться десятками тысяч.

Почему? – вот вопрос, которым задаются многие. Почему Женева была избрана в качестве цели и как это было проделано? Все рассуждения исходят пока что из того факта, что Женева служит штаб-квартирой для множества влиятельных международных организаций, включая Всемирную организацию здравоохранения. Мэр Женевы отказался комментировать получившую широкое распространение версию, согласно которой вспышка заболевания является результатом действий неизвестной террористической организации, получившей доступ к биологическому оружию и спланировавшей эту акцию заранее – возможно, за несколько месяцев".

* * *

Брайсон оторвал взгляд от газеты. Лицо его залила бледность. Если газетное сообщение соответствовало действительности – а предполагать, что оно не соответствует, не было ни малейших оснований, – теракт с применением биологического оружия произошел, когда Ник еще находился в Женеве или только-только уехал оттуда.

Американский пассажирский лайнер, взорвавшийся в воздухе... поезд «Евростар», пущенный под откос в Лилле... бомба, сработавшая в вашингтонском метро в час пик.

Брайсон не сомневался больше, что видит цепочку терактов, расположенных по возрастающей и явно объединенных общим замыслом. Каждый из них был предназначен для того, чтобы породить хаос, волну общественного возмущения и в результате – страх. Это был классический образец террористической операции, за одним лишь исключением.

Никто не взял на себя ответственность за произошедшее.

Это было обычной, хотя и не повсеместно принятой практикой террористов: взять на себя ответственность за определенные деяния и попытаться обосновать их правомерность. Без этого инцидент не мог служить какой бы то ни было цели, за исключением временной деморализации общества.

Поскольку Брайсон знал, что за катастрофой в Лилле стоит Директорат, казалось вполне резонным предположить, что именно Директорат приложил руку и к эпидемии Женеве. По правде говоря, на то было похоже.

Но зачем?

Какова их цель? Чего Директорат надеялся добиться? Зачем группе чрезвычайно влиятельных частных лиц, создавших некий заговор, провоцировать волну террора в различных городах, разбросанных по всему миру? К чему они стремятся?

Брайсона больше не удовлетворяла версия о том, что это якобы торговцы оружием пытаются искусственным путем повысить спрос на свой товар. При вспышке сибирской язвы любые автоматы бесполезны. За всем этим кроется нечто большее – иная схема, иная логика. Но какая именно?

Он только что побывал в Женеве. А всего лишь за несколько дней перед этим он находился совсем рядом с Лиллем. В обоих случаях он был там. Ведь действительно, он отправился в Женеву потому, что получил сообщение, что Ян Вансине, оперативник Директората, находится именно там. А в Шантийи – не в Лилль, правда, но в соседние края – он поехал, расследуя деятельность Жака Арно.

А что, если все это было срежиссировано? Вспышки терроризма происходят в тех местах, где он только что побывал, – что, если он каким-то образом связан с ними, именно потому, что находился поблизости?

Брайсон подумал о Гарри Данне – о том, как он настаивал, чтобы Ник отправился в Женеву и разобрался с Яном Вансине. В данном случае именно Данне подтолкнул его к этой поездке. Данне мог намеренно отправить его туда. Но Шантийи? Данне не знал об этом заранее...

А вот Лейла знала. Лейла сообщила Брайсону о замке Арно в Шантийи. Она рассказала об этом неохотно – или она только сделала вид, что говорит неохотно, – но именно она поведала Нику о Шантийи. В действительности же она помахала красной тряпкой перед быком.

Данне подтолкнул его к поездке в Женеву; Лейла хитроумно побудила его направиться в Шантийи. В обоих местах сразу же за этим последовали теракты. А что, если Данне и Лейла на самом деле работали вместе, соблюдая интересы Директората, если они оба манипулировали Брайсоном, в расчете, что он найдет свою гибель в какой-либо из опустошительных катастроф?

О господи, что же здесь – правда?!

Брайсон свернул газету, намереваясь прихватить ее с собой, и только тут заметил небольшую статью, сопровождаемую такой же маленькой фотографией. Именно за фотографию поначалу и зацепился его взгляд.

Брайсон мгновенно узнал того, кто был изображен на фотографии: это был тот самый румяный мужчина, которого он видел выходящим из личного кабинета Жака Арно – там, в замке в Шантийи. Анатолий Пришников, председатель и управляющий гигантского русского концерна «Нортекс».

«Арно объявил о создании совместного коммерческого предприятия», – гласил заголовок. Огромная империя Арно только что объявила о своем намерении начать совместный деловой проект с русским концерном, представляющим собою объединение значительного количества предприятий, прежде принадлежавших советской оборонной промышленности.

Характер предполагаемого проекта не уточнялся, но статья отметила возрастающее присутствие «Нортекса» на европейском рынке и упомянула о его роли в той волне объединений, которая нынче происходила в электронной индустрии. Начинала вырисовываться некая схема, но вот какая именно? Всемирная коалиция крупнейших корпораций, каждая из которых связана – или может быть связана – с оборонной промышленностью.

И находится под контролем Директората, если его сведения верны. Значит ли это, что Директорат пытается установить контроль над оборонной промышленностью крупнейших держав мира? Не этого ли так боялся Гарри Данне?

Возможно ли, чтобы Данне манипулировал им, как последним простофилей? Или Данне и сам является – если он, конечно, еще жив – жертвой обмана?

Ну что ж, теперь, по крайней мере, стало ясно, в каком направлении нужно искать ответ.

* * *

Брайсон добрался до театрального магазина на рю д'Аржан, в двух кварталах севернее театра де ла Монне, и кое-что там приобрел. Потом он зашел в филиал международного банка и оформил перевод денег со своего люксембургского счета. К вечеру, после выплаты процентов за перевод, Брайсон имел на руках почти сто тысяч долларов – часть в евро и основную сумму в американских долларах.

Следующим пунктом остановки стало туристическое агентство, где Брайсон записался последним в чартерный тур. Потом он отыскал магазин спорттоваров и сделал еще несколько покупок.

* * *

На следующий день из аэропорта Завентем улетел арендованный ветхий самолет «Аэрофлота». В нем находилась пестрая, шумная группа туристов, приобретших со скидкой путевку в Россию, на тур «Московские ночи»: они должны были провести три ночи и четыре дня в Москве, потом переехать на ночном поезде в Санкт-Петербург и пробыть там еще две ночи и три дня. Уровень комфортности обозначался как «дешевый», что было лишь вежливой заменой слова «убогий», но зато питание было включено в стоимость путевки – впрочем, пока что было невнятно, можно ли считать это плюсом.

В число туристов входил и мужчина средних лет в одежде армейского образца и бейсболке, с пышной каштановой бородой. Он путешествовал один, но присоединился к общему веселью. Новые друзья знали его как Митча Боровского, бухгалтера из Квебека. Митч отправился в кругосветное путешествие и как раз добрался до Брюсселя, когда его вдруг осенила идея срочно побывать в Москве. Ему повезло, и он приобрел последнюю свободную путевку в этой группе. Как он объяснил своим новым товарищам, это было сделано буквально в последний момент, но Митчу Боровскому нравилось действовать в последний момент.

Глава 18

В десять утра в Зале карт, в цокольном этаже Белого дома, собралась «импровизация» – происходящая не по расписанию встреча глав агентств и их заместителей. Это было одно из тех нерегулярных совещаний, которые созывали, дабы решить, как справляться с чрезвычайной ситуацией, как тушить пожар. На подобных совещаниях сообща вырабатывались решения, определяющие политику и доктрины государства.

Стремительно развивающиеся события требовали стремительного реагирования, а жизненно необходимой согласованности действий можно было достичь лишь на таких свободных от формальностей встречах, не отягощенных вялотекущей бюрократической писаниной, внутрикабинетной грызней и бесконечными предположениями нерешительных аналитиков. Чтобы исполнительная ветвь власти действовала успешно, требовалось господство одного, основного принципа. К президенту нужно было идти не с проблемами, а с методами их решения. И именно на подобных импровизированных встречах – они могли протекать как в Белом доме, так и в соседнем здании сената – и выковывались эти методы решения.

Вокруг длинного стола из красного дерева стояло восемь стульев, и перед каждым на столе лежал блок бумаги для записей. У одной из стен стоял диван, обтянутый розовой камчатной тканью; над ним в рамочке висела последняя стратегическая карта военных действий, которой пользовался президент Рузвельт, руководивший из этого кабинета действиями Америки во Второй мировой войне. На ней от руки была подписана дата: 3 апреля 1945 года. Рузвельт умер чуть больше недели спустя. В последующие годы бывший сверхсекретный командный пункт был превращен в складское помещение. И только при нынешней администрации эта комната без окон снова начала активно использоваться. Но даже теперь отзвуки истории придавали заседаниям некую торжественность.

Ричард Ланчестер сидел в конце стола. Он с любопытством оглядел коллег.

– Я до сих пор не знаю сегодняшнюю повестку дня.

Послание, которое я получил, было очень настойчивым, но малоинформативным.

Первым отозвался директор АНБ, Джон Корелли.

– Я думал, что в данный момент вы лучше всех нас способны оценить значение произошедшего, – произнес Корелли, встретив спокойный взгляд Ланчестера. – Он вышел на связь.

– Он? Простите? – Ланчестер приподнял бровь. Всю ночь Ричард провел в самолете – возвращался из Брюсселя и перед совещанием едва успел принять душ и побриться. Осунувшееся лицо советника президента красноречивее любых слов свидетельствовало о его напряженном рабочем графике.

Мортон Куллер, один из старших офицеров АНБ, проработавший там уже двадцать лет, переглянулся со своим боссом. Редеющие волосы Куллера были зачесаны назад и закреплены гелем; из-за толстых стекол очков «авиатор» не мигая смотрели синевато-серые глаза.

– Николас Брайсон, сэр. Мы говорим о визите, который он нанес вам в Брюсселе.

– Брайсон, – повторил Ланчестер, сохраняя бесстрастное выражение лица. – Вам известно, кто он такой?

– Конечно, – отозвался Куллер. – Все происходит в точности так, как мы предполагали. Видите ли, все это вполне в его стиле. Он рвется прямиком к вершине. Он пытался шантажировать вас? Угрожал вам?

– Все было совсем не так! – возразил Ланчестер.

– Но вы все же согласились встретиться с ним наедине.

– Любой человек, ведущий общественную деятельность, постепенно обрастает своего рода защитным слоем, преторианской гвардией, состоящей из личных представителей, специалистов по связям с прессой и прочих функционеров. Но Брайсон прорвался через эти преграды. Он привлек мое внимание, упомянув кое о чем, что известно лишь немногим из нас.

– И вы выяснили, чего он от нас хочет?

Ланчестер помолчал.

– Он говорил о Директорате.

– Итак, он показал, что верен им, – дотошно уточнил директор ЦРУ, Джеймс Эксам.

– Напротив. Он говорил о Директорате как о всеобщей угрозе. Складывалось впечатление, что наше нежелание предпринимать какие-либо эффективные меры просто выводит его из себя. Он намекал на некий глобальный обман, на закулисную наднациональную организацию. По большей мере это звучало как бред сумасшедшего. Но все же... – Ланчестер на мгновение умолк.

– Что – все же? – подтолкнул его Эксам.

– Честно говоря, часть того, что он рассказал, звучало осмысленно. Очень осмысленно. Это пугает меня.

– Он – мастер на такие штучки, сэр, – сказал Куллер. – Он великолепно умеет сплетать истории. Гений манипуляции.

– Похоже, вам часто приходилось иметь дело с этим человеком, – резко произнес Ланчестер. – Почему вы не поставили меня в известность?

– Именно это мы и собираемся сделать, сэр, – отозвался Корелли. Он кивнул двоим мужчинам, лица которых были незнакомы участникам совещания. – Разрешите представить: Теренс Мартин и Гордон Волленштейн, члены разведывательной спецгруппы, которую мы создали для работы над этой задачей. Я пригласил их сюда, чтобы они рассказали о текущем положении дел.

Теренс Мартин оказался высоким мужчиной лет тридцати пяти, сдержанным и суховатым. В его речи явственно слышался акцент уроженца штата Мэн, а выправка свидетельствовала, что в прошлом он был военным.

– Николас Брайсон. Сын Джорджа Брайсона, американского офицера, незадолго до смерти получившего звание бригадного генерала. Джордж Брайсон побывал в Северной Корее в составе сорок второго механизированного батальона, позднее служил во Вьетнаме, во время первой фазы боевых действий. Полный вещмешок боевых наград. Блестящие характеристики и отзывы на протяжении всего срока службы. Единственный ребенок Брайсонов, Николас, родился сорок два года назад. Джордж Брайсон регулярно получал новые назначения, в разные точки планеты. Его жена, Нина Брайсон, была талантливой пианисткой и преподавательницей музыки. Тихая, скромная женщина. Всегда следовала за мужем. Маленький Николас в детские годы успел перебывать в добром десятке стран. Был даже такой период, когда за четыре года Брайсоны переезжали восемь раз: Висбаден, Бангкок, Марракеш, Эр-Рияд, Тайбэй, Мадрид, Окинава.

– Звучит, как готовый рецепт изоляции, – произнес Ланчестер и медленно кивнул. – В таком калейдоскопе культур недолго и затеряться. В результате человек уходит в себя, замыкается в своей скорлупе, отдаляется от окружающих.

– Но здесь-то и начинается самое интересное! – вежливо воскликнул Гордон Волленштейн. Это был рыжеволосый мужчина с красноватым лицом, изрезанным глубокими морщинами. Вид у него был какой-то встрепанный, я только спокойная наблюдательность выдавала опытного психолога. Именно его докторская диссертация – о новых методах психологического профилирования и создания психологических шаблонов – впервые привлекла к нему внимание соответствующих специалистов из спецслужб. – Вы получаете ребенка, которого, стоит ему только где-то прижиться, снова срывают с места. Внезапно, практически без предупреждения. Однако при каждом переезде он получает из первых рук знание культуры, обычаев и языка очередного народа. Не военной базы, не американской армии – обитателей той земли, где он сейчас живет. Предположительно, это происходит через общение со слугами, работающими в доме. Четыре месяца спустя он приезжает в Бангкок и к восьми годам бегло, без малейшего акцента говорит на тайском языке. Они переезжают в Ганновер, и вскоре никто из немцев-одноклассников даже не догадывается, что Николас – американец. То же самое происходит с итальянским языком. Китайским. Арабским. О господи – даже с языком басков! Речь идет не просто о литературном языке, но и о разнообразных местных диалектах. О языке телевизионных программ и детских площадок. Может сложиться впечатление, что ребенок всю жизнь прожил именно здесь. Это губка, человек-хамелеон, обладающий потрясающей способностью... скажем так, становиться местным.

– Мы с уверенностью можем заявить, что Николас всегда демонстрировал отличные результаты в учебе, всегда был в числе лучших учеников, – вставил замечание Теренс Мартин. Он раздал присутствующим листки с кратким резюме. – Выдающиеся умственные и физические данные. Не природная аномалия, но что-то вроде того. Однако ясно, что в юности с ним что-то произошло.

Мартин кивнул Волленштейну, давая ему знак продолжать.

– Приспособляемость – занятное явление, – произнес Волленштейн. – Мы называем это «кодом переключения», когда люди вырастают многоязычными – со способностью без затруднений думать и говорить на разных языках. Но способность принимать и отбрасывать разные системы ценностей уже внушает большее беспокойство. Смена одного кодекса чести на другой. А что, если между приспособляемостью и безнравственностью не существует четкой грани? Мы полагаем, что Брайсон изменился после убийства его родителей – ему тогда было пятнадцать лет. Связь с родительскими ценностями была разорвана, резко, одномоментно. Юношеское бунтарство и незаметное руководство, производимое нашими противниками, превратили Николаса в очень опасного человека. Мы говорим о человеке с тысячью лиц. О человеке, способном долго таить обиду на власти, которые некогда управляли его жизнью. Его отец всю жизнь служил своему народу. Николас же может подсознательно винить правительство Соединенных Штатов в смерти отца. Я никому не пожелал бы иметь врагом такого человека.

Мартин кашлянул.

– К несчастью, мы лишены такой роскоши – выбирать своих врагов.

– А в данном конкретном случае, похоже, он выбрал нас. – Волленштейн помолчал. – Человек, чья необычайная способность к адаптации в чем-то уже граничит с множественной шизофренией. Честно говоря, я всерьез об этом задумывался. Но мы с нашей группой чем дальше, тем больше убеждаемся, что именно множественность – ключ к Николасу Брайсону. Иметь дело с ним – совсем не то, что иметь дело с обычным человеком, обладающим устоявшимися чертами характера и кругом привычек. Считайте его, если хотите, консорциумом из одного человека.

– Это очень важно – чтобы вы осознали то, что говорит Гордон, – сказал Мартин. – Все имеющиеся доказательства заставляют предположить, что Николас Брайсон действительно стал очень опасным человеком. Мы знаем о его причастности к некой организации, именуемой Директоратом. Мы знаем одно из имен, под которыми он действовал, – Кольридж. Мы знаем, что он получил отличную подготовку...

– Я вам уже говорил: Брайсон рассказал мне о Директорате, – оборвал его Ланчестер. – Он сказал, что пытается уничтожить эту организацию.

– Классический образец дезинформации, – заявил Корелли. – Он и есть Директорат. Он разделяет все их цели и намерения.

Теренс Мартин открыл большой конверт из манильской бумаги, достал оттуда несколько фотографий и передал их участникам совещания.

– Некоторые из этих фотографий расплывчатые, некоторые – почетче. Эти снимки сделаны современным спутником-шпионом. Я прошу вас обратить внимание на фотографию под номером 34-12-А.

На этой фотографии был изображен Николас Брайсон. Он находился на борту какого-то корабля-контейнеровоза.

– Спектрографический анализ свидетельствует, что Брайсон держит в руках кварцевый контейнер с так называемой красной ртутью. Это чрезвычайно мощная взрывчатка. С ней любят иметь дело русские. Редкостная дрянь.

– Можете расспросить об этой взрывчатке жителей Барселоны, – заметил Корелли. – Именно она была использована при недавнем взрыве, который там произошел.

– Фотография 34-12-Б не очень четкая, но я думаю, вы можете разглядеть, что на ней изображено, – продолжал Мартин. – Она была сделана скрытой камерой, установленной на вокзале Лилля. Здесь снова изображен Брайсон.

Он продемонстрировал еще одну фотографию – аэроснимок местности, расположенной примерно в десяти милях восточнее Лилля. Перекрученные рельсы, валяющиеся в беспорядке вагоны, полный хаос – как будто ребенок, устав играть, расшвырял прискучившие игрушки.

– И снова данные следствия подтверждают, что для взрыва использовалась красная ртуть. Примерно десяти кубических сантиметров хватило, чтобы пустить поезд под откос.

Мартин предъявил следующую фотографию: Брайсон в Женеве.

– Как вы видите, он находится посреди оживленной улицы, перед Тампль де ла Футери.

– Мы считали, что он держит потайной счет в одном из женевских банков, – сказал Мортон Куллер. – Но он приехал туда не только за этим. А мы узнали об этом лишь несколько часов назад.

– Мы ни о чем не подозревали, пока не узнали о вспышке сибирской язвы в Женеве, – пояснил Мартин. – И началась она именно в том районе Старого города, где мы сфотографировали Брайсона. Вероятно, у него имелись сообщники, но не исключено, что они не были посвящены в истинный смысл происходящего. Дирижирует всем именно Брайсон – в этом нет сомнений.

Ланчестер откинулся на спинку стула. Лицо его осунулось.

– И что вы хотите мне сказать?

– Назовите это как угодно, – заявил Корелли. – А я говорю, что этот человек – воплощенный вирус всемирного террора.

– И чьи же приказы он выполняет?

Взгляд Ланчестера был устремлен куда-то в пространство, но голос звучал твердо.

– А вот это вопрос на триллион долларов, – произнес Эксам с обманчивой вялостью урожденного южанина. – Тут мы с Джоном расходимся во мнениях.

Джон Корелли взглянул на Мартина, словно желая что-то ему подсказать.

– Я нахожусь здесь потому, что адмирал Корелли пригласил меня сюда в качестве советника, – сказал Мартин. – Но я не делаю секрета из моих рекомендаций. Как бы ни был опасен Брайсон, он не может действовать в одиночку. Я предлагаю втайне следовать за ним и посмотреть, куда он нас приведет.

Он улыбнулся, продемонстрировав белоснежные мелкие зубы.

– А потом пустить в ход огнемет.

– Ребята Джона советуют подождать до тех пор, пока мы не узнаем побольше, – с изысканной любезностью отозвался Эксам. Он потянулся через стол и взял фотографию, на которой было изображено крушение поезда «Евростар». – А вот мой ответ.

Внезапно его тон сделался жестким и суровым.

– Медлить дальше чересчур опасно. Прошу прощения но мы не на какой-нибудь чертовой научной выставке. Мы не можем допустить новой бойни лишь ради того, чтобы дать парням из АНБ время дорешать кроссворд. И я думаю, что в этом вопросе мы с президентом занимаем одинаковую позицию.

– Но если предположить, что Брайсон – наша единственная ниточка к сердцу заговора... – начал было Корелли.

Эксам фыркнул.

– Можно подумать, что если вы узнаете седьмое слово по вертикали, то разгадаете десятое слово по диагонали. Пять букв, первая Е... – Он мрачно покачал головой. – Джон, Теренс, я уважаю ваши охотничьи порывы. Но вы вместе с вашими отличными ребятами позабыли одну простую вещь. У нас больше нет времени.

Ланчестер повернулся к Мортону Куллеру, ветерану АНБ.

– А вы как считаете?

– Эксам прав, – тяжело произнес Куллер. – Если не возражаете, я выскажусь более определенно. Брайсона следует немедленно взять под арест. А если арест по каким бы то ни было причинам сложно будет произвести, Брайсона следует уничтожить. К этому делу нужно привлечь подразделение «Альфа». И сформулировать задание таким образом, чтобы оно не вызывало ни малейших сомнений. Мы говорим не о парне, задолжавшем библиотеке за просроченные книги. Речь идет о человеке, на котором лежит ответственность за массовые убийства и который, похоже, затевает нечто еще более крупное. И потому до тех пор, пока Брайсон жив и находится на свободе, никто из нас не имеет права утрачивать бдительность.

Ланчестер поерзал на стуле. Ему явно было не по себе.

– Подразделение «Альфа»... – тихо произнес он. – А ведь предполагается, что его не существует.

– Его и не существует, – отозвался Куллер. – Официально.

Ланчестер положил руки на полированную крышку стола.

– Послушайте, мне необходимо знать, насколько вы уверены в этих данных, – произнес он. – Потому что всех здесь присутствующих я – единственный, кто встречался с Брайсоном лично. И, как я уже говорил, он не вызвал у меня подобного впечатления. Он показался мне человеком чести.

Ланчестер умолк на несколько секунд, потом продолжил:

– Впрочем, мне в своей жизни уже случалось обманываться.

– Нам следует немедленно отправить «Альфу» на задание, – сказал Мортон Куллер и подождал, пока его коллеги не закивают, соглашаясь с его предложением. Разногласия развеялись, и совместное решение было выработано. Все участники совещания понимали истинное значение этого приказа. Подразделение «Альфа» состояло из тренированных убийц, равно поднаторевших и в снайперской стрельбе, и в рукопашном бою. Отправить их по следу какого-либо человека – это было все равно что подписать ему смертный приговор без права обжалования.

– О господи! Взять живым или мертвым, – мрачно произнес Ланчестер. – Все это как-то нехорошо напоминает Дикий Запад.

– Мы все знаем вашу щепетильность, сэр, – произнес Куллер. В его голосе проскользнула нотка сарказма. – Но это – единственный способ, позволяющий выйти из сложившейся ситуации. Слишком много жизней поставлено сейчас на карту. Этот человек способен убить и вас не моргнув и глазом, стоит лишь ему решить, что это может послужить его целям. Насколько нам известно, именно это он и может попытаться проделать.

Ланчестер медленно кивнул. В его взгляде появилась задумчивость.

– Это решение из тех, которые нелегко принять. Возможно, на мое суждение влияют личные впечатления. И меня беспокоит...

– Вы делаете именно то, что нужно сделать, сэр, – быстро произнес Куллер. – И давайте же надеяться, что мы не опоздали.

Глава 19

Ночной клуб прятался в крохотном переулке, отходящем от Тверского бульвара – неподалеку от Бульварного кольца. Он действительно был замаскирован: словно американский бар времен сухого закона, где тайком продают спиртное. Впрочем, в отличие от незаконной точки торговли спиртным, клуб «Черная птица» прятался не от глаз служителей правопорядка, а от глаз быдла, от простонародья. Ведь «Черная птица» была задумана как оазис изобилия и порока для элиты, для избранных: богатых, красивых и хорошо вооруженных.

Клуб размещался в нескладном кирпичном строении, напоминающем заброшенную фабрику – чем оно, по сути, и являлось: в дореволюционные времена здесь выпускали швейные машинки «Зингер». Окна здесь были затемнены; в здании имелась лишь одна дверь – деревянная, крашенная черной краской, укрепленная изнутри металлом. На двери виднелась выведенная старинной вязью осыпающаяся надпись «Швейные машины». Единственным признаком того, что здесь может что-то находиться, служил длинный ряд черных «Мерседесов», выстроившихся вдоль узкого переулка. Роскошные автомобили выглядели как-то неуместно, словно они дружно ошиблись адресом.

Вскоре после прибытия в аэропорт Шереметьево-2 Брайсон, для виду зарегистрировавшись вместе со своей разношерстной туристской группой в гостинице «Интурист», позвонил одному своему старому другу. Тридцать минут спустя к «Интуристу» подкатил полуночно-синий «Мерседес»-седан, и шофер в форме кивнул Брайсону на заднее сиденье, где лежал аккуратный конверт.

Уже спустились сумерки, но по Тверской тек сплошной поток машин. Водители-лихачи резко перемещались с одной полосы на другую, игнорируя все и всяческие правила движения и даже выскакивая на тротуар, лишь бы обогнать менее быстроходные автомобили. С тех пор, как Брайсон последний раз бывал здесь, Москва успела превратиться в безумное, хаотичное, яростное место. Хотя большая часть прежних строений осталась на месте – высотные здания сталинских времен, смахивающие на свадебный пирог в готическом стиле, и гигантский Центральный телеграф, – но старые магазины и рестораны, типа Елисеевского гастронома или «Арагви», в прошлом – единственного приличного ресторана в городе, изменились разительно. Вдоль некогда мрачной улицы, именовавшейся до крушения социализма улицей Горького, теперь сверкали витрины дорогих магазинов: «Версаче». «Ван Клиф и Эрплз», «Вэйчерон Константин», «Тиффани». Но наряду с явственно видимыми признаками богатства плутократии повсюду заметны были свидетельства ширящейся нищеты, последствия рухнувшей социальной системы. Увечные солдаты открыто просили милостыню старушки торговали всякой мелочью или овощами-фруктами, а цыганки приставали с предложениями погадать. Крашеные проститутки держались даже более нагло, чем ранее.

Брайсон вышел из машины, достал из конверта специально оставленную для него пластиковую карточку и вставил ее в щель висящего на невзрачной деревянной двери прибора, смахивающего на автоматический счетчик. Дверь с жужжанием отворилась, и Брайсон вошел в абсолютно темное помещение. Как только дверь за ним закрылась, он принялся разыскивать вторую дверь, которая должна была здесь находиться, как объяснил ему на ломаном, едва понятном английском шофер. Нащупав холодную стальную ручку, Брайсон толкнул ее и очутился в причудливом, кричаще ярком мире.

Пурпурные, красные, синие лучи света перемещались, пронзая клубы белого дыма и выхватывая из полумрака то алебастровые греческие колонны, то гипсовые римские статуи, то черные мраморные стойки и высокие стулья на ножках из нержавеющей стали. Прожектора подсветки висели где-то высоко вверху, в темных нишах. Грохотала рок-музыка какого-то совершенно незнакомого Брайсону типа, должно быть, какой-то русский техно-поп. Запах марихуаны мешался с запахом дорогих французских духов и скверного русского лосьона.

Брайсон заплатил входную плату, примерно около 250 долларов, и принялся осторожно пробираться через плотную, двигающуюся по кругу толпу уголовников с золотыми цепями и огромными, безвкусными «Ролексами», как-то умудряющихся при здешнем грохоте вести разговоры по мобильнику. Их сопровождали любовницы и прочие женщины, которые то ли и вправду были проститутками, то ли старались выглядеть, как они. По крайней мере, короткие юбки и сильно декольтированные блузы оставляли мало простора воображению. Крепко сбитые бритоголовые телохранители сердито зыркали по сторонам; охранники клуба держались вдоль стен зала: они были наряжены под ниндзя и вооружены милицейскими дубинками. Над этой хаотичной, судорожно подрагивающей толпой располагалась стеклянная галерея, откуда зрители через прозрачный пол могли наблюдать за творящейся внизу свистопляской, как если бы это был некий диковинный террариум, принадлежащий иному миру.

Ник поднялся по винтовой металлической лесттнице на галерею; здесь все выглядело совсем иначе. На этом этаже главным аттракционом являлись стриптизерши, по большей части платиновые блондинки. Впрочем, некоторые отличались кожей цвета эбенового дерева. Их груди явно были обязаны своими размерами силикону. Стриптизерши танцевали в ярком свете прожекторов, установленных вдоль галереи.

Брайсона остановила хозяйка – в откровенном наряде из полупрозрачной ткани, с сотовым телефоном в руках – и быстро произнесла несколько слов по-русски. Ник ответил без слов, сунув ей несколько двадцатидолларовых купюр, и хозяйка провела его к банкетке из стали и черной кожи.

Едва Брайсон уселся, как официант тут же поставил перед ним несколько тарелок с закуской: маринованный говяжий язык с хреном, блины с черной и красной икрой, заливное с грибами, маринованные овощи, селедку. Хотя Брайсон и был голоден, закуски на вид не показались ему особо аппетитными. На столе возникла бутылка шампанского «Дом Периньон» – «подарок от хозяина», как пояснил официант. Еще несколько минут Брайсон просидел в одиночестве, наблюдая за толпой, потом заметил наконец подтянутую, изящную фигуру Юрия Тарнапольского. Юрий скользнул к столу, разведя руки в преувеличенно радушном приветствии. Тарнапольский появился внезапно, словно возник из воздуха, но Ник уже успел понять, что на самом деле хитрый бывший кагэбэшник просто вошел на галерею через кухню.

– Добро пожаловать в Россию, дорогой Кольридж! – радостно воскликнул Тарнапольский. Брайсон встал, и они обнялись.

Хотя Тарнапольский и выбрал для встречи столь неприятное место, сам он отличался изысканным вкусом и склонностью к дорогим вещам. Бывший агент КГБ был как всегда, одет в английский костюм, сшитый на заказ, и фуляровый галстук. С тех пор, как им с Брайсоном довелось работать вместе, минуло уже семь лет, и хотя теперь Тарнапольскому изрядно перевалило за пятьдесят, его загорелое лицо не было изборождено морщинами. Русский всегда тщательно следил за собой, но вот гладкой кожей, пожалуй, он был обязан услугам какой-то дорогой косметической клиники.

– Ты выглядишь даже моложе, чем раньше, – заметил Брайсон.

– Ну, за деньги можно купить все, что угодно, – отозвался Тарнапольский. Как обычно, в его речи сардонические нотки причудливо переплетались с искренним весельем. Он жестом велел официанту разлить шампанское, а также наполнить рюмки грузинским вином, белым «Цинандали» и красной «Хванчкарой». Как только Тарнапольский поднял бокал, собираясь произнести тост, рядом с их столом возникла стриптизерша. Юрий сунул ей парочку крупных купюр и вежливо подтолкнул женщину к соседнему столику, за которым сидели бизнесмены в темных костюмах.

Они с Брайсоном вместе работали над несколькими особо важными заданиями, которые Тарнапольский всегда считал чрезвычайно прибыльными; последним из таких дел была операция «Вектор». Международная группа инспекторов, невзирая на упорные слухи, не сумела найти доказательств, которые подтверждали бы, что Москва действительно незаконным образом производит биологическое оружие. Сколько раз инспектора ни пытались устроить «сюрприз», без предупреждения нагрянув в лаборатории «Вектора», все было безрезультатно. Их «неожиданные» визиты не были неожиданностью ни для кого. И потому инспектора Директората сообщили Брайсону, что для того, чтобы добыть веские доказательства работы русских над микробиологическими приемами ведения войны, он должен проникнуть в центральную лабораторию «Вектора», находящуюся в Новосибирске. При всей изобретательности Брайсона эта перспектива его пугала. Ему необходима была помощь на месте, и он обрел эту помощь в лице Юрия Тарнапольского. Тарнапольский недавно вышел в отставку и, простившись с КГБ, занялся частной деятельностью – то есть готов был работать на того, кто больше заплатит.

Тарнапольский доказал, что стоит каждой копейки своего непомерного жалованья. Он добыл для Брайсона чертежи лабораторного оборудования и отвлек наружную охрану, организовав сообщение об ограблении резиденции губернатора. Запугав внутреннюю охрану института своим кагэбэшным удостоверением, Тарнапольский провел Брайсона к холодильным камерам с тройной степенью защиты, где Ник сумел отыскать нужные ему ампулы. Затем Тарнапольский устроил вывоз ампул из страны по кружному маршруту, спрятав их на корабле с мороженой бараниной, отплывающем на Кубу. Так Брайсон – и Директорат в его лице – сумел доказать то, что не удалось множеству международных наблюдателей: что «Вектор» – а значит, Россия – причастен к производству биологического оружия. Они получили неопровержимые доказательства в виде семи ампул очень редкого штамма преобразованной для военных целей сибирской язвы.

Тогда Брайсон искренне гордился своим успехом и блестяще проведенной операцией. Тед Уоллер очень хвалил его. Но после сообщения о вспыхнувшей в Женеве эпидемии сибирской язвы – возможно, того самого штамма, который он похитил в Новосибирске, – у Брайсона словно что-то перевернулось внутри. Его просто тошнило от осознания того, как ловко им манипулировали. Можно было не сомневаться, что для теракта в Женеве была использована та самая культура сибирской язвы, которую он украл много лет назад.

Тарнапольский широко улыбнулся.

– Как тебе нравятся наши темнокожие красотки из Камеруна? – поинтересовался он.

– Надеюсь, ты понимаешь, что о моем визите не стоит никому рассказывать? – вопросом на вопрос откликнулся Брайсон и сам едва расслышал свои слова – они тут же утонули в царящем шуме.

Тарнапольский пожал плечами, словно говоря: «Естественно».

– Дорогой друг, у каждого из нас имеются собственные тайны. Как ты можешь догадываться, и у меня в том числе. Но раз уж ты объявился в нашем городе, не будет ли нескромностью предположить, что ты приехал не ради осмотра достопримечательностей, в отличие от прочих членов вашей группы?

Брайсон объяснил суть того деликатного дела, на которое он желал подрядить Тарнапольского. Но стоило лишь Брайсону упомянуть имя Пришникова, как на лице бывшего кагэбешника отразилось искренне беспокойство.

– Кольридж, друг мой, я не из тех людей, которые смотрят дареному коню в зубы. Как тебе известно, мне всегда нравились наши совместные предприятия. – Он окинул Брайсона мрачным взглядом, в котором даже чувствовалось некоторое потрясение. – Но этого человека боятся даже больше, чем премьер-министра. Видишь ли, о нем ходят разные истории... Пойми – это не американский бизнесмен. Даже если тебе и удастся собрать компромат на Пришникова, ты не сделаешь на этом состояния. Куда более вероятно, что ты закончишь свой жизненный путь свежезалитом фундаменте одной из его фабрик. Или появишься в продаже в качестве красящего компонента губной помады – помаду он тоже производит. Знаешь, как называется бандит, который при помощи взяток и вымогательства прибрал к рукам большую часть промышленности страны?

Тарнапольский слабо усмехнулся и сам ответил собственный вопрос:

– Вы его называете президентом.

Брайсон кивнул:

– Сложная задача заслуживает хорошего вознаграждения.

Тарнапольский придвинулся поближе к Брайсону.

– Кольридж, друг мой, Анатолий Пришников – опасный и безжалостный тип. Я уверен, что у него имеются свои люди даже в этом клубе – если клуб вообще не принадлежит ему напрямую.

– Я понимаю, Юрий. Но ты, насколько мне помнится, не тот человек, чтобы уклоняться от брошенного вызова. Возможно, мы сможем провернуть какое-нибудь совместное дело к нашему обоюдному удовлетворению.

Следующие несколько часов – сперва в «Черной птице» потом в огромных апартаментах Тарнапольского на Садово-Самотечной – двое мужчин обсуждали финансовые и прочие условия сложного контракта. Им не хватало еще двух человек, и Тарнапольский обязался их подыскать.

– До Анатолия Пришникова без кровопролития не доберешься, – предупредил Тарнапольский. – И кто может гарантировать, что часть пролитой крови не будет принадлежать нам?

* * *

К утру они наконец-то выработали план.

Они отказались от идеи подбираться к слишком хорошо защищенному Пришникову напрямую – это была чересчур опасная мишень. Как решил Тарнапольский, очень осторожно переговорив по телефону с несколькими своими бывшими коллегами, уязвимой точкой являлся главный заместитель Пришникова, низкорослый хилый человечек – Дмитрий Лабов. Лабова, давнего помощника Пришникова, знали в определенных кругах как человека, который хранит секреты.

Но даже и Лабова трудно было назвать легкой добыли. Как выяснил Тарнапольский, заместитель Пришникова каждый день курсировал между своей тщательно охраняемой резиденцией и столь же тщательно охраняемым офисом «Нортекса», расположенным на проспекте Мира, неподалеку от ВДНХ.

Лабов ездил на пуленепробиваемом «Бентли» – две тонны брони, поставленные на колеса. (Впрочем, как было известно Брайсону, полностью неуязвимой для пуль и осколков эта машина не являлась.) Но все же это был почти танк, бронированный автомобиль четвертого, высшего класса защиты, способный защитить даже от мощного армейского оружия, вплоть до пуль калибра 7,62, используемых войсками НАТО.

Во время работы в Мехико и в Южной Америке Брайсон имел возможность познакомиться с подобными бронированными автомобилями. Как правило, их делали из алюминия марки 2024-ТЗ, толщиной четверть дюйма у высокотехнологичного композитного материала. Обычно это был арамид и полиэтилен со сверхвысоким молекулярным весом. В стальные двери вместо стекол вставлялся высокопрочный пластик в полдюйма толщиной, укрепленный фибергласом, способный остановить пулю из карабина калибра 0,30, выпущенную с расстояния в пять футов. Спереди ставилось лобовое стекло с полиуглеродным покрытием. Бензобак плотно закрывался и не взрывался даже при прямом попадании. Специальная сухая батарея должна была поддерживать работу двигателя после нападения. Специальные шины, остающиеся безопасными после прокола, позволяли развить скорость до пятидесяти миль в час, даже будучи пробиты пулями.

Лабовский «Бентли» был модифицирован специально для Москвы, где бандиты любили использовать при разборках автомат «АК-47». Возможно, он также защищал от гранат; быть может, даже способен был выдержать попадание бронебойных пуль с металлическим сердечником.

Но уязвимые места остаются всегда.

И первым таким местом являлся водитель, которому, возможно, недоставало профессионализма. По каким-то причинам русские плутократы часто, не доверяя профессионалам, использовали в качестве шоферов собственных личных секретарей, не потрудившись при этом дать им надлежащую подготовку.

И была еще одна уязвимая точка, вокруг которой Брайсон и построил весь свой план.

* * *

Каждый день ровно в семь утра Дмитрий Лабов покидал свое жилище, расположенное рядом с Арбатом, – недавно отреставрированный, изумительно красивый дом, построенный еще в девятнадцатом веке. Когда-то в нем обитали исключительно чиновники из ЦК и члены Политбюро. Здание, заселенное теперь «новыми русскими» – по большей части из числа мафиози, – тщательно охранялось.

Брайсон знал, что подобное устоявшееся расписание – информацию о нем добыл Тарнапольский – это типичный пример прокола службы безопасности, сочетающийся с демонстративными, почти кричащими мерами предосторожности, и что он вообще свойствен крупным деятелям преступного мира. Профессионалы-то знали, насколько важно постоянно менять маршрут и расписание, чтобы перемещение подопечного нельзя было предсказать.

Точно в то время, которое назвал Тарнапольский, «Бентли» Лабова вынырнул из подземного гаража, недавно выстроенного под их домом, и, немного проехав, вырулил на Калининский проспект. Брайсон и Тарнапольский на неприметной «Волге» пристроились им в хвост и проследовали за «Бентли» по кольцу до проспекта Мира. Вскоре после того, как «Бентли» проскочил мимо титанового обелиска со спутником, величественно парящим в небе, он свернул на улицу Эйзенштейна и проехал еще три квартала до подновленного дворца, ныне служащего центром концерна «Нортекс». Там машина Лабова въехала в подземный гараж.

Она должна была оставаться там весь день.

Единственным не вполне предсказуемым элементом расписания Лабова было время его возвращения домой. У Лабова имелась жена и трое детей, и он был известен как любящий семьянин. Он всегда ужинал в кругу семьи, если только Пришников не задерживал или не отзывал его из-за какого-нибудь неотложного дела. Впрочем, чаще всего лимузин Лабова покидал гараж «Нортекса» в промежутке между семью и пятнадцатью минутами восьмого вечера.

Вот и сегодня вечером Лабов явственно намеревался вернуться домой вовремя, чтобы успеть поужинать с семьей. В пять минут восьмого его «Бентли» показался из гаража. Тарнапольский и Брайсон уже поджидали его, сидя в панелевозе, припаркованном на противоположной стороне улицы. Тарнапольский тут же подал по радио сигнал своим сообщникам. Для того, что они задумали, требовалось очень точно рассчитать время, но это было вполне выполнимо. Важнее всего было то, что в этом огромном городе до сих пор тянулся час пик.

Тарнапольский, которому в молодости, в начале карьеры, приходилось подолгу мотаться по Москве, выслеживая диссидентов или мелких преступников, знал город как свои пять пальцев. Он вел машину, держась на значительном расстоянии от «Бентли», и приближался лишь тогда, когда транспортный поток становился достаточно плотным, чтобы в нем можно было затеряться.

Свернув на Калининский проспект, «Бентли» угодил в серьезную транспортную пробку. Большой грузовик занесло поперек дороги, и теперь он перегораживал ее, мешая проезду в обе стороны. Вынужденные остановиться машины сигналили не переставая; разъяренные водители орали, высовываясь из окошек, и награждали незадачливого шофера отборными эпитетами. Но все это было безрезультатно: движение застопорилось.

Грязно-белый грузовик остановился сразу же за «Бентли». Со всех сторон неслись гудки машин. Сообщник Тарнапольского бросил свой восемнадцатиколесный грузовик, прихватив с собой ключи, и смылся под тем предлогом, что идет за помощью. Движение должно было восстановиться очень и очень не скоро.

Брайсон, одетый во все черное – джинсы, свитер с высоким воротом и кожаные перчатки, – скрючился на полу грузовика и откинул крышку люка. Под дном машины оставался достаточный промежуток, чтобы можно было проползти под грузовиком, а потом и под лабовским «Бентли». Окружающие машины не могли сдвинуться и на несколько метров, и уж тем паче не мог сдвинуться с места «Бентли», блокированный тяжелым грузовиком.

С бешено колотящимся сердцем Брайсон проворно проскользнул под днище «Бентли» и отыскал нужную точку. Днище бронированной машины в основном представляло собой одну сплошную пластину из литой стали, алюминия и полиэтилена, но имелся там небольшой участок с просверленными отверстиями: здесь находился воздухозаборный фильтр. Это и было второе уязвимое место «Бентли». В конце концов, даже пассажирам бронированного автомобиля нужно чем-то дышать. Брайсон быстро прижал к липкой поверхности алюминиевой фильтровальной панели, расположенной поверх вентиляционного отверстия, специально сконструированное радиоуправляемое устройство: его раздобыл Тарнапольский через своих московских знакомых, работающих в сфере частной охраны. Убедившись, что устройство держится прочно, Брайсон, извиваясь, прополз под машинами к открытому люку. Его никто не заметил. Брайсон забрался обратно в грузовик и опустил крышку люка.

– Ну, как? – поинтересовался Тарнапольский.

– Порядок, – отозвался Брайсон.

Тарнапольский позвонил водителю грузовика, перегородившего дорогу, и велел ему вернуться к покинутой машине и побыстрее уводить ее. Тем более что уже откуда-то начали доноситься завывания милицейской сирены.

Движение восстановилось несколько минут спустя. Гудки и ругательства наконец-то стихли. «Бентли», взревев мотором, двинулся вперед, оторвался от грузовика и продолжил свой путь по Калининскому проспекту. А потом он, как обычно, свернул налево, на тихую боковую улочку, в точности повторив свой утренний маршрут.

В ту же секунду Брайсон нажал на кнопку передатчика, который он держал в руке. Поскольку Тарнапольский следом за «Бентли» свернул на ту же улицу, они получили возможность сразу же полюбоваться на результат. Салон бронированного автомобиля моментально заполнился густым слезоточивым газом. «Бентли» швырнуло по пустынной улице из стороны в сторону; шофер явно потерял управление. Потом задняя и передняя дверцы машины одновременно распахнулись, и шофер и Лабов вывалились наружу, чихая, кашляя и пытаясь протереть глаза. Водитель старался нашарить висящий на боку пистолет, но безуспешно. Юрий Тарнапольский стремительно развернул грузовик, и они выскочили на тротуар. Брайсон выстрелил в шофера, и тот рухнул. Быстродействующий транквилизатор должен был отключить его на несколько часов, а эффект постнаркотической амнезии гарантировал, что у шофера останется мало воспоминаний о событиях этого вечера – если вообще останутся. Затем Брайсон подскочил к Лабову: тот валялся на тротуаре, захлебываясь кашлем и временно утратив способность видеть. Тарнапольский тем временем отволок шофера обратно к «Бентли» и усадил на водительское место. Откупорив бутылку дешевой водки, купленной недавно на улице, он влил изрядную дозу шоферу в рот, облил его одежду и оставил полупустую бутылку валяться рядом, на сиденье.

Брайсон огляделся по сторонам, проверяя, не видел ли их кто; потом, почти волоча Лабова за собой, он впихнул кашляющего человечка в неприметный крытый грузовик – таких в городе были многие сотни, и опознать его не смог бы никто. Особенно если учесть, что номера, заляпанные грязью, были фальшивыми.

* * *

В начале девятого Дмитрий Лабов уже сидел, привязанный к жесткому металлическому стулу, в большом пустом складе, расположенном где-то в районе Черемушек, неподалеку от оптового овощного рынка. Городские власти конфисковали этот склад у некоего татарского клана, пойманного на том, что они продавали продукты в рестораны, не платя никаких налогов.

Лабов оказался маленьким человечком в очках, с редеющими соломенными волосами и круглым пухлым лицом. Брайсон встал перед ним и произнес по-русски, с петербургским выговором, как учил его в Директорате преподаватель русского языка:

– Ваш ужин стынет. Мы очень хотим вернуть вас домой, пока ваша жена не начала беспокоиться. На самом деле, если вы раскроете карты и согласитесь с нами сотрудничать, никто даже не узнает, что вас похищали.

– Что? – возмущенно переспросил Лабов. – Вы сами себя дурачите. Уже все всё знают. Мой водитель...

– Ваш водитель находится в отключке на переднем сиденье вашей машины, а машина стоит у обочины дороги. Любой проезжающий милицейский патруль просто подумает, что водитель перебрал спиртного и спит.

– Если вы собираетесь накачать меня наркотиками, так давайте, – произнес Лабов, одновременно и испуганно, и вызывающе. – Если вы собираетесь пытать меня, можете начинать. Или просто убейте меня. Если посмеете. Вы хоть знаете, кто я такой?

– Конечно, – согласился Брайсон. – Именно поэтому вы и здесь.

– А вы представляете себе последствия? Вы знаете, какой гнев на вас обрушится?

Брайсон медленно кивнул.

– Гнев Анатолия Пришникова не знает пределов! Его не остановят никакие границы!

– Господин Лабов, пожалуйста, поймите – я не намерен причинять вам ни малейшего вреда. Я не трону ни волоска на вашей голове. Равно как не трону вашу жену Машу. Или маленькую Иришку. Мне просто не придется ничего делать – после того, как этим займется Пришников.

– Что за чушь вы мелете?! – побагровев, выкрикнул Лабов.

– Позвольте, я вам объясню, – терпеливо произнес Брайсон. – Завтра утром я лично отвезу вас в главное управление «Нортекса». Возможно, вы еще будете слегка одурманены транквилизаторами, но я помогу вам войти в здание. А потом уйду. Но все это будет зафиксировано скрытыми камерами. Потом ваш босс станет очень живо интересоваться, кто я такой и почему вы оказались в моем обществе. Вы объясните ему, что ничего мне не сказали.

Брайсон сделал краткую паузу, потом продолжил:

– И как по-вашему, он вам поверит?

Окончательно выйдя из себя, Лабов завопил:

– Я служил ему верой и правдой двадцать лет! Он не видел от меня ничего, кроме преданности!

– Нимало в этом не сомневаюсь. Но сможет ли вам поверить Анатолий Пришников? Вы знаете его лучше, чем кто-либо другой, – так ответьте сами на этот вопрос. Вы знаете, что это за человек и насколько он подозрителен.

Лабова начала бить дрожь.

– А если Пришников решит, что существует хоть малейшая вероятность того, что вы все-таки предали его, – как по-вашему, сколько он позволит вам прожить?

Лабов замотал головой. Глаза его были полны ужаса.

– Давайте, я сам отвечу на этот вопрос. Он позволит вам прожить ровно столько, чтобы вы успели узнать, что все, кто вам дорог, умерли ужасной смертью. Ровно столько, чтобы вы и все остальные твердо запомнили, какова плата за предательство – или за слабость.

Тут вмешался Юрий Тарнапольский, который до этого момента наблюдал за происходящим со стороны, лениво потирая подбородок:

– Вы же помните, что случилось с бедолагой Максимовым.

– Максимов был предателем!

– А он утверждал, что нет, – негромко произнес Тарнапольский. Он поигрывал своим служебным револьвером, полируя его ствол белоснежным носовым платком. – Вы знали его? И Ольгу, и их маленького сына? Некоторые думали, что Пришников пощадит малыша – тот ведь ни в чем не виноват...

– Не надо! Хватит! – мертвенно побледнев, выдохнул Лабов. Дыхание его сделалось тяжелым. – Я знаю намного меньше... намного меньше, чем вы, должно быть, думаете. Есть крупные дела, о которых мне ничего не известно.

– Я вас попрошу! – предостерегающе произнес Брайсон. – Если вы приметесь увиливать, то мы все лишь понапрасну потратим время. И тем дольше вы будете отсутствовать – а ведь вам же как-то нужно будет это объяснить. Итак, я хочу знать о взаимоотношениях Пришникова с Жаком Арно.

– Там очень много сделок и много соглашений. Они развиваются. Их сейчас больше, чем когда бы то ни было.

– Почему?

– Я думаю, он к чему-то готовится.

– К чему?

– Однажды я услышал, как он говорил по своему телефону закрытой связи с Арно и упоминал группу «Прометей».

Это имя вызвало у Брайсона какие-то смутные ассоциации. Где-то он его уже слышал... Точно! Его упоминал в Женеве Ян Вансине – он спросил у Брайсона, не связан ли тот с прометеевцами.

– Что такое группа «Прометей»? – требовательно спросил Брайсон.

– «Прометей» – вы понятия об этом не имеете. Почти никто не имеет. Я сам слыхал лишь краем уха. Они могущественны – невероятно могущественны. Я никак не могу разобраться, то ли Пришников отдает им приказы, то ли сам подчиняется их приказам.

– Кто такие «они»?

– Это очень влиятельные, могущественные люди...

– Это вы уже сказали. Кто «они»?

– Они повсюду – и нигде. Их имен не найдешь на первых страницах газет, на фирменных бланках или в документах корпораций. Но я уверен, что Толя, то есть Пришников, входит в их число.

– И Арно тоже, – бросил пробный шар Брайсон.

– Да.

– Кто еще?

Лабов покачал головой.

– Понимаете, если вы меня убьете, Пришников оставит мою семью в покое, – рассудительно произнес он. – Почему бы вам меня не убить?

Тарнапольский взглянул на него, и на губах у него заиграла кривая улыбка.

– А вам известно, как нашли ребенка Максимова, а, Лабов?

Он подступил поближе, продолжая машинально полировать револьвер носовым платком.

Лабов отчаянно замотал головой, словно ребенок, не желающий слушать взрослых. Будь у него сейчас свободны руки, он наверняка заткнул бы уши. Дрожа, он выпалил:

– Нефритовый Господин! Пришников ведет какие-то дела с... с человеком, которого они называют Нефритовым Господином!

Тарнапольский метнул взгляд на Брайсона. Им обоим было знакомо это прозвище. Так называли китайского генерала, одного из самых влиятельных лиц в Народной освободительной армии. Генерал Цай – его ставка располагалась в Сицзяне – был известен своей продажностью и тем, что помогал некоторым международным концернам надежно закрепиться на необъятном китайском рынке – разумеется, в обмен на некие услуги. Кроме того, он владел местной во всем мире коллекцией драгоценного императорского нефрита, и не было лучшего способа подольститься к генералу Цаю, чем поднести ему нефритовую статуэтку искусной работы.

Лабов заметил взгляд, которым обменялись его противники.

– Не знаю, чего вы надеетесь добиться, – с презрением произнес он. – Все уже готово к переменам, и вам этого не остановить.

Брайсон вопросительно взглянул на Лабова.

– Что значит – «все готово к переменам»? Что вы имеете в виду?

– Остались дни – считанные дни, – загадочно заявил Лабов. – Мне дано было всего лишь несколько дней на подготовку.

– На подготовку к чему?

– Все уже готово и расставлено по своим местам. Власть полностью переместится! Все станет явным.

Тарнапольский прекратил полировать револьвер, спрятал платок в карман и прицелился в Лабова, так что дуло едва не касалось его лица.

– Вы имеете в виду государственный переворот?

– Но Пришников и так уже фактически является закулисным правителем России! – перебил его Брайсон. – На кой черт ему может понадобиться подобная заваруха?

Лабов рассмеялся с явным облегчением.

– Государственный переворот! Как мало вам известно! Как узко вы смотрите! Мы, русские, всегда с радостью меняли свободу на безопасность. И вы тоже будете рады. Все, до последнего человека. Слишком уж большие силы приведены в действие. Все уже готово и расставлено по своим местам. Все станет явным!

– Что вы имеете в виду, черт побери?! – прикрикнул Брайсон. – Что, Пришников со своими коллегами стремятся подняться над сферой корпораций? Они захотели прибрать к рукам правительства? У них закружилась голова от собственного богатства и могущества?

– Дорогой друг, мы бы с признательностью выслушали некоторые уточнения, – произнес Тарнапольский, опуская револьвер. В угрозах больше не было нужды.

– Правительства?! Правительства себя изжили! Посмотрите на Россию – многое ли здесь решает правительство? Да ничего! Правительство бессильно. Правила игры сегодня диктуют корпорации! Возможно, Ленин все-таки был прав: именно капитал контролирует мир!

И внезапно, со стремительностью атакующей змеи Лабов выбросил правую руку вперед – всего на несколько дюймов, больше не позволяла веревка. Но этого вполне хватило, чтобы он сумел вцепиться в револьвер Тарнапольского, стоявшего вплотную к нему. Тарнапольский отреагировал молниеносно: он перехватил руку Лабова и принялся выкручивать, пытаясь отнять револьвер. На мгновение тот развернулся таким образом, что дуло оказалось нацелено точно в лицо Лабову. Лабов взглянул в дуло, словно оно его гипнотизировало, и на лице его появилась странная радостная улыбка. А потом, прежде чем Тарнапольский успел окончательно вырвать револьвер у него из руки, Лабов прицелился себе в переносицу и нажал на спусковой крючок.

Глава 20

Самоубийство пришниковского адъютанта придало событиям мрачный оборот; возможно, когда речь шла о делах корпорации, Лабов был безжалостен, и факс с телефоном становились в его руках смертельно опасным оружием, но он не был убийцей, и его смерть стала совершенно бессмысленным кровопролитием. Более того, она сделалась препятствием, отклонением от их тщательно разработанного плана.

Шофер Лабова придет в сознание примерно через час; сможет он или не сможет вспомнить о слезоточивом газе, заполнившем «Бентли», – воспоминания его в любом случае будут смутными и бессвязными. Он очнется и обнаружит, что от его одежды пахнет дешевой водкой, бутылка валяется тут же, на сиденье, а его пассажир и подопечный исчез. Шофер запаникует. Несомненно, он первым делом примется звонить к Лабову домой. Это направление следовало отсечь.

Среди бумаг, обнаруженных в бумажнике Лабова, Тарнапольский отыскал домашний номер Лабова. И тут же позвонил по мобильнику – Брайсон уже успел отметить, что Москва теперь просто наводнена сотовыми телефонами, – жене Лабова, Маше.

– Госпожа Лабова, – произнес он подобострастным тоном мелкого чиновника, – это Саша, из управления. Прошу прощения за поздний звонок, но Дмитрий просил позвонить и передать вам, что ему приходится задержаться. У него сейчас очень важный звонок из Франции, его никак нельзя отложить. Дмитрий просил его извинить.

Понизив голос, Тарнапольский доверительно добавил:

– Но это только к лучшему, потому что его шофер кажется, опять набрался. – Он огорченно вздохнул. – Придется, видно, мне подыскивать для него другого шофера. Еще раз простите. Спокойной ночи.

И Тарнапольский повесил трубку, прежде чем женщина успела задать ему хоть один вопрос. Это могло сработать; при роде занятий Лабова такие задержки были неизбежны. Когда же сбитый с толку, перепуганный шофер позвонит к Лабовым – если позвонит, – женщина воспримет его звонок со злостью и раздражением и попросту не пожелает с ним разговаривать.

Все это было несложно. Но вот самоубийство Лабова привело к тупику, и им следовало теперь как-то выбираться из этого тупика, по возможности увязывая концы. Брайсон и Тарнапольский были ограничены в средствах, поскольку бывший кагэбешник категорически не желал звонить в управление «Нортекса». Юрий подозревал, что все звонки, как входящие, так и исходящие, там записываются, и не хотел, чтобы его голос был зафиксирован. Им же следовало на скорую руку сочинить какое-то объяснение для этого самоубийства, которое приняли бы, не устраивая чересчур тщательного расследования. Именно Тарнапольскому пришла в голову идея подсунуть Лабову в карманы и в чемоданчик всякие подозрительные предметы: упаковку презервативов «Вигор» русского производства; несколько потрепанных, с загнутыми уголками карточек далеких от респектабельности московских клубов, известных сексуальным разгулом, творившимся в потайных апартаментах, – у Тарнапольского имелась небольшая коллекция подобных визитных карточек, – и, в качестве завершающего штриха, наполовину использованный тюбик мази, служащей для лечения некоторых внешних симптомов венерических заболеваний. Вполне вероятно, что подобные выходки были целиком и полностью чужды такому благопристойному, занятому лишь работой человеку, как Лабов; но именно подобный человек, оказавшись в затруднительной ситуации такого рода, мог отреагировать настолько бурно. Алкоголь и неразборчивость в сексуальных связях – обычные житейские пороки.

* * *

А теперь следовало поторапливаться: через некоторое время Пришников так или иначе узнает о том, что кто-то пробрался в «Нортекс». Брайсон знал, что слишком многое теперь могло пойти наперекосяк. Автомобиль Лабова вместе с одурманенным водителем мог опознать какой-нибудь чрезмерно бдительный милиционер и сообщить в главное управление «Нортекса». Или жена Лабова могла не выдержать и перезвонить обратно в управление. Риск чрезвычайно велик, а Пришников отреагирует быстро. Брайсону следовало как можно быстрее выбраться из России.

Тарнапольский, выжимая все из своей «Ауди», отвез Брайсона во Внуково, один из внутренних аэропортов, расположенный в тридцати километрах южнее Москвы. Отсюда можно было улететь в разные регионы страны, но преимущественно – в южном направлении. Тарнапольский быстро договорился с одной из новых частных фирм о ночном внеочередном рейсе в Баку для своего богатого клиента, бизнесмена, имеющего финансовые интересы в Азербайджане. Юрий не стал, конечно же, вдаваться в подробности, упомянул только о внезапно вспыхнувшем трудовом конфликте на некоем заводе и о том, что работники удерживают директора в качестве заложника. Учитывая срочность и внезапность фрахта, потребовалась существенная сумма наличными. Брайсон располагал такой суммой и с радостью заплатил. Кроме того, следовало заплатить таможенному контролю за соответствующие бумаги; на это тоже ушли немаленькие деньги.

– Юрий, – произнес Брайсон, – что это может значить для Пришникова?

– Насколько я понимаю, ты имеешь в виду Нефритового Господина. Верно?

– Верно. Я знаю, что тебе многое известно о китайской армии, НОА, – ты в свое время работал в китайском секторе КГБ. Так какую же пользу Пришников надеется извлечь из союза с генералом Цаем?

– Друг мой, ты же слышал, что сказал Лабов. Правительства ныне бессильны. Правила игры диктуют корпорации. Человеку с амбициями Пришникова, желающему контролировать половину мирового рынка, трудно найти лучшего партнера, чем Нефритовый Господин. Он – весьма высокопоставленный член генерального штаба НОА, один из тех, благодаря кому Народная освободительная армия встала в один ряд с крупнейшими корпорациями мира, и человек, на котором лежит ответственность за все ее коммерческие предприятия.

– Например?

– Китайские военные контролируют целую сеть взаимосвязанных, вертикально интегрированных предприятий. От автозаводов до авиакомпаний, от фармацевтики до телекоммуникаций. Их владения весьма обширны – им принадлежит множество отелей, разбросанных по всей Азии, в частности, лучший отель Пекина «Палас». Точно также им принадлежит большинство китайских аэропортов.

– Но я думал, что китайское правительство принялось за военных. Китайский премьер издал специальное постановление, приказывающее армии прекратить всякую коммерческую деятельность.

– Ну да, Пекин пытался что-то сделать, но джинн-то уже на свободе. Как там вы, американцы, выражаетесь насчет зубной пасты, выдавленной из тюбика? Хотя, возможно, тут уместнее говорить о ящике Пандоры. В общем, суть сводится к одному: дергаться поздно. На сегодняшний день НОА уже стала самой мощной силой в Китае.

– Но разве китайцы не урезали свой оборонный бюджет уже несколько раз за последние годы?

Тарнапольский насмешливо фыркнул.

– И все, что по этому поводу предприняла НОА, так это пошла и продала кое-какое оружие массового поражения особо хитроумным нациям. Распродали, так сказать, ненужные шмотки по дешевке. Дорогой мой Кольридж, экономическая мощь НОА превышает всякое воображение. Вот сейчас, скажем, они начали осознавать стратегическую важность телекоммуникаций. Они владеют собственными спутниками и запускают новые; им принадлежит крупнейшая в Китае компания связи; они сотрудничают с ведущими западными компаниями – «Люсент», «Моторолла» «Квалком», «Систематикс», «Нортель», – развивая огромнейшую сеть сотовой связи и информационные системы. Поговаривают, что НОА нынче владеет даже небом над Китаем. А стоит за этим всем истинный хозяин – Нефритовый Господин. Генерал Цай.

Когда «Ауди» Тарнапольского выехала на летное поле, Брайсон увидел ожидающий их маленький самолет, Як-112" – новенький как с иголочки. Ник сразу же отметил про себя, что это одномоторная машина, рассчитанная на четырех человек. Судя по всему, это был самый маленький самолет компании.

Тарнапольский заметил удивление Брайсона.

– Честное слово, друг мой, – это лучшее, что мне удалось раздобыть. У них имеются самолеты побольше и получше – речь шла о «Як-40» и «Ан-26», – но все они сейчас заняты.

– Этот вполне сгодится. Я твой должник, Юрий.

– Будем считать это подарком постоянному клиенту...

Брайсон настороженно вскинул голову: ему послышался где-то неподалеку скрежет тормозов. Развернувшись, Ник увидел черный сверкающий «Хамви» – массивная машина с ревом неслась следом за ними по летному полю.

– Это что за чертовщина?! – вырвалось у Тарнапольского.

Дверца «Хамви» растворилась, и оттуда выскочили трое мужчин в черной одежде, черных масках и кевларовых жилетах, какие носили коммандос.

– Ложись! – крикнул Брайсон. – Черт! А мы без оружия!

Тарнапольский, мгновенно нырнув на пол «Ауди», вытащил поддон, смонтированный под передним сиденьем. Там обнаружилось и оружие, и боеприпасы. Юрий сунул Брайсону пистолет Макарова, а сам схватил «калашников»-"бизон", автомат, состоящий на вооружении у русского спецназа. Раздался залп, и лобовое стекло «Ауди» сделалось белым от разбегающихся во все стороны трещин. Как сообразил Брайсон, стекло было хотя бы отчасти пуленепробиваемым. Ник скорчился на полу.

– Твоя «Ауди» не бронированная?

– Слабо, – отозвался Тарнапольский. Он вскинул автомат и сделал медленный, глубокий вздох. – Класс один. Прячься за дверью.

Брайсон кивнул. Он все понял. Двери машины были укреплены либо высокопрочным фибергласом, либо каким-то композитным материалом, и потому их можно было использовать в качестве укрытия.

Последовал новый залп, и коммандос – их было видно через боковые стекла – приняли стойку для стрельбы.

– Посылка от Пришникова, – тихо, почти беззвучно произнес Тарнапольский.

– Жена позвонила, – отозвался Брайсон, мгновенно сообразив, как это могло произойти. Но откуда Пришников мог узнать, куда ему следует направить своих головорезов? Возможно, ответ был прост до безобразия: самый быстрый способ выбраться из России – улететь отсюда, а любой идиот, решившийся убить доверенного помощника Пришникова, сочтет за лучшее незамедлительно удрать из страны. Более того, в Москве всего несколько аэропортов, и только в двух из них можно нанять частный самолет. Договор о фрахте, подписанный в последнюю минуту... Пришников просчитал возможные варианты и сделал правильный вывод.

Тарнапольский распахнул дверцу, выпрыгнул наружу, растянулся на земле и открыл огонь.

– Так твою мать! – прорычал он.

Один из коммандос упал, сраженный выстрелом Тарнапольского.

– Хороший выстрел! – заметил Брайсон. Новая очередь хлестнула по мутно-белому лобовому стеклу, осыпав лицо Брайсона стеклянной крошкой. Ник отпер дверцу со своей стороны, пристроился в точности за ней и сделал несколько выстрелов подряд в двух оставшихся коммандос. В то же мгновение Тарнапольский дал еще одну очередь, и третий головорез рухнул на асфальт.

Остался еще один. И куда же он делся?

Брайсон и Тарнапольский, каждый со своей стороны, принялись оглядывать темное летное поле, пытаясь засечь малейшее движение. Огни освещали только взлетную полосу, но не пространство вокруг нее, – и вот теперь где-то там прятался третий убийца, держа оружие наготове.

Тарнапольскому почудилось какое-то движение, и он дал очередь в том направлении. Никакого результата. Тарнапольский встал, поворачиваясь из стороны в сторону и держа под прицелом свою сторону взлетной полосы.

Да где же этот тип прячется, чтоб ему пусто было?

Человек Пришникова явно был обут в ботинки на каучуковой подошве, позволяющие ему передвигаться совершенно бесшумно. Сжимая «Макаров» обеими руками, Брайсон принялся оглядывать окружающее пространство, так что его взгляд и дуло пистолета медленно двигались слева направо.

Краем глаза Ник заметил крохотную красную точку, пляшущую на затылке Тарнапольского, и отчаянно крикнул:

– Ложись!

Но было поздно. Разрывная пуля вошла Юрию Тарнапольскому в затылок и вышла со стороны лица.

– О боже! – вырвался у Брайсона возглас ужаса. Ник стремительно развернулся и заметил в нескольких сотнях футов от себя, рядом с самолетом, слабое движение и едва заметный отблеск. Третий снайпер использовал самолет в качестве прикрытия. Брайсон поднял «Макаров», медленно выдохнул и, тщательно прицелившись, выстрелил.

Послышался вскрик и стук оружия о бетонные плиты. Третий боевик, убивший Юрия Ивановича Тарнапольского, был мертв.

Бросив последний взгляд на тело друга, Брайсон вскочил в «Ауди» и погнал машину к самолету. Наверняка к этой троице идет подкрепление, и оно уже в пути; единственный шанс Брайсона на выживание сводился к тому, чтобы забраться на борт «Як-112» и улететь, причем пилотировать самолет придется ему самому.

Брайсон остановил машину у самолета, вспрыгнул на крыло, забрался на место пилота и закрыл за собой дверцу. Он пристегнулся, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. И что же дальше? Нет, сам полет не представлял для него проблем: Брайсон имел немало часов налета, и за годы работы в Директорате ему не раз приходилось использовать самолет для бегства. Но как ему лететь по воздушному пространству России, не имея ни разрешения на полет, ни поддержки с земли? Но другого выхода не было. Вернуться в машину Тарнапольского означало направиться прямо в руки головорезам Пришникова, а такой вариант Ника не устраивал.

Брайсон вздохнул поглубже, задержал дыхание и включил зажигание. Двигатель мгновенно заработал. Брайсон проверил показания приборов и принялся медленно выруливать к началу взлетной полосы.

Ник знал, что не может игнорировать диспетчерскую службу аэродрома. Взлет без позволения диспетчера был не просто очень рискованным делом, способным даже привести к фатальному исходу, – русские ВВС могли расценить его как провокацию. И принять соответствующие меры.

Брайсон включил микрофон и произнес по-английски – на международном языке диспетчерской службы:

– Диспетчерская Внуково, «Як-112» компании «Рос-стран», три девять девять фокстрот. Номер первый на третьей полосе, выхожу на взлетную прямую. Готов к отлету в Баку.

Ответ пришел лишь через несколько секунд – вполне разборчивый, невзирая на помехи:

– Что? Не понял, повторите.

– «Росстран» три девять девять фокстрот, – отозвался Брайсон. – Готов к взлету с третьей полосы.

– «Росстран» три девять девять, у вас же нет полетной карты!

Но Брайсону было не до подобных мелочей.

– Диспетчерская, «Росстран» три девять девять фокстрот, готов к взлету, – настойчиво повторил он. – Потолок полета – десять тысяч метров. Предполагаемая скорость набора высоты – двести пятьдесят метров на каждый десять минут. Частота один-один-восемь дробь пять-пять. Опознавание четыре-шесть-три-семь.

– «Росстран», стойте! Повторяю – стойте! У вас нет разрешения на взлет!

– Диспетчерская, я лечу со срочным визитом в Баку, по делам высокопоставленных лиц из «Нортекса», – произнес Брайсон, подражая характерной надменности подручных Пришникова, уверенных, что законы писаны не про них. – Потрудитесь зарегистрировать полетную схему. У вас есть мой номер; можете позвонить Дмитрию Лабову и навести справки.

– «Росстран»...

– Пришников будет очень недоволен, когда узнает, что вы вмешиваетесь в его дела. Товарищ диспетчер, будьте так добры, назовите ваше имя и должность.

На несколько секунд в эфире воцарилась тишина.

– Ладно! – огрызнулся в конце концов диспетчер. – Летите, но на свой страх и риск.

Брайсон включил дроссель, постепенно разгоняясь, проехал по взлетной полосе, и самолет поднялся в небо.

Глава 21

Монсиньор Лоренцо Батталья, доктор философии, старший хранитель музея Кьярамонти, одного из множества собраний произведений искусства, хранящихся в Monumenti Musei e Gallerie Pontifice, то есть музеях Ватикана, – не виделся с Джайлзом Хескет-Хэйвудом много лет и не испытывал особого счастья, узрев его снова.

Двое мужчин встретились в великолепной приемной галереи Лапидарна, где стены были обиты дамасской тканью. Монсиньор Батталья являлся хранителем ватиканских музеев вот уже двадцать лет, и его обширные познания пользовались уважением во всем мире. Джайлз Хескет-Хэйвуд, его изнеженный английский гость, всегда казался монсиньору Батталье существом нелепым и даже комичным – с этими его огромными круглыми очками в черепаховой оправе, с яркими шелковыми шейными платами, завязанными чересчур тугим узлом, с клетчатыми жилетами, с золотыми запонками в виде подковы, со старой вересковой трубкой, легкомысленно торчащей из нагрудного кармана, и шикарным произношением. От него всегда пахло золотистым плиточным табаком. Обаяние Хескет-Хэйвуда было безграничным, хотя и несколько скользким. Хескет-Хэйвуд был, в некотором смысле слова, изгоем высшего общества – очень по-английски! – но от его рода деятельности уж и вовсе дурно пахло. Официально он именовался торговцем антиквариатом, но на самом деле был всего лишь скупщиком краденого – правда, скупщиком высокого полета.

Хескет-Хэйвуд, отчасти знаток искусства, отчасти отъявленный проходимец, был из тех темных личностей, которым свойственно исчезать на годы, а потом вдруг объявляться на яхте какого-нибудь ближневосточного нефтяного шейха. Хескет-Хэйвуд всегда держался очень уклончиво, когда речь заходила о его прошлом, но монсиньор Батталья знал кое-что по слухам. Хескет-Хэйвуды некогда были состоятельным дворянским родом, но в послевоенный период лейборизма для них настали тяжелые времена. Джайлз Хескет-Хэйвуд учился вместе с отпрысками самых богатых семейств, но к тому времени, как он окончил школу, у его семьи не осталось ничего, кроме длинного перечня долгов. Джайлз был бездельником, плутом, потрясающе беспринципным типом. Он принялся контрабандой вывозить из Италии различные древности – несомненно, сунув взятку кому-то в департаменте, выдающем лицензии на вывоз. Джайлз работал на «сером» рынке – очень «сером», – но при этом через его руки проходили просто потрясающие вещи. Если покупателю не хотелось знать, как эта вещь попала к продавцу, он обычно знал достаточно, чтобы просто не задавать подобных вопросов. Людей наподобие Хескет-Хэйвуда терпели в мире искусства лишь ради тех редких случаев, когда они действительно могли оказаться полезны. Однажды он оказал услугу и монсиньору Батталье, организовав некую сделку, – и в результате монсиньор теперь чувствовал себя крайне неуверенно, ибо всем сердцем желал, чтобы эта «сделка» осталась сокрыта от широкой общественности. Но услуга, о которой ныне просил его Хескет-Хэйвуд, была поразительной и пугающей.

Монсиньор Батталья на мгновение прикрыл глаза, подбирая нужные слова, потом подался вперед и мрачно произнес:

– Ваше предложение абсолютно неприемлемо, Джайлз. Это уже отнюдь не шалость. Это откровенный скандал.

Монсиньор Батталья никогда прежде не видел на лице Хескет-Хэйвуда такого довольства и самоуверенности. Куда только подевалась его обычная нерешительность!

– Скандал, монсиньор? – Из-за толстых линз глаза Джайлза Хескет-Хэйвуда казались удивленными и выглядели как-то по-совиному. – Но ведь скандалов бывает так много и по самым разным поводам. Вот, например, сведения о том, что высокопоставленное должностное лицо Ватикана, всемирно известный искусствовед, специалист по античности и к тому же еще и рукоположенный священник, содержит любовницу на виа Себастьяно Веньеро, – некоторые люди не так хорошо посвящены в подобные тонкости, как мы с вами, верно?

Англичанин откинулся на спинку кресла и помахал в воздухе длинным тонким пальцем.

– Но деньги могут вызвать куда большее смятение, чем женщины. И прекрасная Александра, как я полагаю, продолжает наслаждаться своим комфортабельным гнездышком. Хотя некоторые, возможно, назвали бы его скорее чересчур роскошным, чем комфортабельным, особенно если учесть весьма скромное жалованье покровителя прекрасной Александры, ватиканского куратора.

Он вздохнул и довольно покачал головой:

– Но мне хотелось бы думать, что я сделал свой вклад в это достойное дело.

Монсиньор Батталья почувствовал, как его лицо залилось краской, а на виске запульсировала жилка.

– Возможно, мы сумеем прийти к некоему соглашению, – произнес он в конце концов.

* * *

Эти круглые очки с чрезмерно мощными линзами вызвали у Брайсона чудовищную головную боль, но, по крайней мере, он справился с тем делом, ради которого приезжал в Рим. Ник здорово вымотался: он все-таки умудрился без приключений покинуть воздушное пространство России, посадить маленький самолет на летном поле под Киевом и, воспользовавшись коммерческой линией, с пересадкой добрался до Рима. Звонок монсиньору Батталье сразу же обеспечил нужный результат; впрочем, в этом Брайсон и не сомневался: ватиканский куратор всегда проявлял живейший интерес к предложениям Хескет-Хэйвуда.

Джайлз Хескет-Хэйвуд был одним из наиболее тщательно разработанных персонажей Брайсона, и за годы своей карьеры Нику не раз приходилось использовать эту маску.

Поскольку Джайлз Хескет-Хэйвуд являлся искусствоведом и... э-э... торговцем антиквариатом, у него, конечно же, имелись причины посещать Сицилию, Египет, Судан, Ливию и множество других мест. Брайсон избавлялся от подозрений, возбуждая их, – элементарное упражнение по созданию ложного следа. Поскольку бдительные чиновники подозревали в Хескет-Хэйвуде контрабандиста им и в голову не приходило, что он может быть шпионом. И большинство из них, конечно же, охотно принимало от него взятки, руководствуясь принципом: не возьмешь ты – возьмет кто-нибудь другой.

На следующее же утро в «Оссерваторе Романо», официальной ватиканской газете, имеющей пятимилионный тираж и расходящейся по всему миру, появилась маленькая заметка. Заголовок ее гласил: «OGGETTO SPARITO DAI MUSEI VATICANI?» «Из ватиканского собрания похищено произведение искусства?»

Согласно этой заметке при ежегодной инвентаризации ватиканских музеев была обнаружена пропажа резных нефритовых шахмат эпохи Сун. Эти шахматы изумительной работы в начале четырнадцатого века привез из Китая Марко Поло и подарил венецианскому дожу. Известно, что когда в 1549 году папа Павел III играл с легендарным шахматистом Паоло Бои и проиграл, они пользовались именно этими шахматами. В конце концов уникальные шахматы попали к Цезарю Борджиа, и тот оставил их себе. Позднее их подарили одному из пап, происходившему из семейства Медичи, Льву, и тот их очень любил; они даже изображены на одном из его портретов.

Газета цитировала некоего представителя ватиканского музея, страстно опровергающего выдвинутое предположение. Однако при этом музей отказывался предоставить какие-либо доказательства того, что редкий экспонат по-прежнему находится на месте. Затем следовало короткое, негодующее высказывание старшего хранителя музея, монсиньора Лоренцо Баттальи. Монсиньор Батталья заявил, что в каталогах ватиканского музея числятся сотни тысяч произведений искусства и что, поскольку хранилищ не хватает, совершенно не удивительно, что некоторые предметы в течение какого-то времени не удается отыскать – но это еще не повод считать, что имело место воровство.

Сидя в номере-люксе «Хасслера» и попивая кофе, Брайсон прочел эту заметку с глубоким чувством профессионального удовлетворения. Он не так уж много потребовал от монсиньора Баттальи. В конце концов, опровержения целиком и полностью соответствовали истине. Легендарные нефритовые шахматы эпохи Сун по-прежнему покоились в одном из сотен ватиканских хранилищ; подобно большей части бесчисленных сокровищ Ватикана, они никогда не выставлялись на обозрение. По крайней мере, их не выставляли вот уже свыше сорока лет. Их никто не крал – но любой человек, прочитавший заметку, наверняка будет убежден в обратном.

И Брайсон был уверен, что нужные ему люди непременно эту заметку прочтут.

Он снял трубку и набрал номер одного своего давнего знакомого из Пекина, китайского чиновника Янга Йингчао, ныне занимающего высокий пост в министерстве иностранных дел. С тех пор, как Янг вел дела с Хескет-Хэйвудом, прошло уже лет десять, но китаец сразу же узнал трубный глас Джайлза.

– Мой английский друг! – воскликнул Янг. – Как я счастлив вновь слышать вас после столь долгого перерыва!

– Вы знаете, мне не хотелось бы злоупотреблять нашей дружбой, – отозвался Брайсон. – Но я уверен, что наша последняя сделка... скажем так, пошла на пользу вашей карьере. Конечно же, вы могли бы обойтись и без этого: ваше восхождение по ступеням дипломатической службы производит глубочайшее впечатление.

Джайлзу Хескет-Хэйвуду не нужно было напоминать своему китайскому другу, кто он такой: их познакомили еще в те времена, когда Янг был всего лишь малозаметным культурным атташе при китайском посольстве в Бонне. Вскоре после знакомства Джайлз выполнил свое обещание и раздобыл для Янга чрезвычайно ценную древнюю вещицу, причем запросил куда меньше, чем эта вещь стоила бы на рынке. Это была миниатюрная глиняная статуэтка лошади, относящаяся к эпохе Хань. Янг преподнес ее в дар послу и тем самым, несомненно, очень удачно смазал шестеренки своей карьеры. На протяжении многих лет Хескет-Хэйвуд снабжал своего друга-дипломата множеством бесценных вещей, в том числе несколькими образчиками древнего бронзового литья и вазой эпохи Цин.

– Где же вы пропадали все это время? – поинтересовался дипломат.

Брайсон испустил долгий вздох, полный сожаления и вместо ответа произнес:

– Вы, конечно же, видели эту совершенно непристойную заметку в «Оссерваторе Романо»?

– Нет. А что за заметка?

– О, тогда забудьте, что я говорил о ней. Во всяком случае, получилось так, что ко мне попала выдающаяся просто выдающаяся вещичка, и мне подумалось, что такой клиент, как вы, может знать какого-нибудь человека, которого это заинтересует. То есть я хочу сказать, что у меня имеется целый список очень, очень заинтересованных потенциальных покупателей, но ради нашей старой дружбы я решил сперва позвонить вам...

Он начал было описывать нефритовые шахматы, но Янг оборвал его.

– Я вам перезвоню, – резко произнес он. – Какой у вас номер?

После получасовой задержки Янг Йингчао перезвонил Брайсону по закрытой линии. Несомненно, он успел за это время отыскать ватиканскую газету и, взволновавшись, сделал несколько звонков.

– Вы же понимаете, дорогой Друг, это вещь не из тех, что встречаются на каждом шагу, – сказал Джайлз. – Просто ужасно, насколько безответственно некоторые из этих огромных учреждений относятся к своим сокровищам – не правда ли? Просто ужасно.

– Да-да, – нетерпеливо перебил его Янг. – Я уверен, что это может стать для нас взаимовыгодной сделкой. Если мы, конечно, говорим об одной и той же вещи – нефритовых шахматах династии Сун...

– Дорогой мой Янг, я, конечно же, говорю об этом лишь гипотетически. Ну, вы понимаете. Я имею в виду, что, если эти великолепные шахматы вдруг окажутся доступны, вы, возможно, пожелаете замолвить слово. Все это, конечно же, абстрактно, чисто абстрактно...

Кодовые слова подействовали на китайского дипломата, как красная тряпка на быка.

– Да-да, я действительно кое-кого знаю, да. Видите ли, есть один генерал, коллекционирующий подобные вещи. Он очень любит именно резной нефрит эпохи Сун. Это его подлинная страсть. Вы могли слышать его прозвище – Нефритовый Господин.

– Гм. Боюсь, ничего такого я не слыхал, Янг. Но вы полагаете, что он может этим заинтересоваться?

– Генерал Цай искренне заинтересован в розыске похищенных императорских сокровищ и в их возвращении на родину. Видите ли, он – истинный патриот.

– Ага. Я начинаю понимать. Ну что ж, мне хотелось бы побыстрее узнать, действительно ли эта вещь заинтересует генерала, а то я уже готов попросить оператора отеля отключить мой телефон – эти отвратительные нефтяные шейхи из Кувейта и Омана звонят не переставая!

– Нет! – страстно воскликнул Янг. – Дайте мне два часа! Это произведение искусства должно вернуться в Китай!

Брайсону не пришлось ждать так долго. Китайский дипломат перезвонил ему через час. Вещь генерала заинтересовала.

– Учитывая величайшую незаурядность этой вещи, – твердо заявил Брайсон, – я категорически настаиваю на личной встрече с покупателем.

К этому моменту он уже понял, что может в значительной степени диктовать условия своей встречи с генералом Цаем.

– Но... да, конечно! – захлебываясь словами, выпалил Янг. – Э-э... покупатель и сам этого пожелает – в том не может быть сомнений. Он захочет получить подтверждения подлинности этой вещи.

– Самой собой разумеется. Она будет снабжена всеми сертификатами, подтверждающими ее происхождение.

– Конечно-конечно.

– Встречу следует провести немедленно. Никаких отсрочек.

– С этим не будет никаких проблем. Нефритовый Господин сейчас находится в Сицзяне и сам желает как можно скорее встретиться с вами.

– Отлично. В таком случае, я прилечу в Сицзян, и мы с генералом проведем предварительную беседу.

– Предварительную беседу? Что вы хотите этим сказать?

– Мы с генералом проведем вместе пару часов, я покажу ему фотографии этих шахмат, и если мы выработаем взаимоприемлемые условия, то перейдем к следующему шагу.

– Так, значит, вы не возьмете эти шахматы на встречу с генералом?

– Боже милостивый – нет, конечно! Ведь тогда покупатель, если пожелает, сможет разоблачить меня. В наше время никакая предосторожность не бывает чрезмерной. Вы же знаете мой девиз: я никогда не имею дела с незнакомцами. – Брайсон коротко рассмеялся. – Ну а после того, как мы встретимся с этим господином, мы уже не будем незнакомцами, не так ли? Если все будет в порядке – если мне покажется, что все идет хорошо, – мы сможем обсудить все эти важные, но такие скучные подробности, касающиеся презренного металла.

– Джайлз, генерал будет настаивать на личном осмотре шахмат.

– Само собой. Но не при первой встрече. Нет-нет. Китай для меня – терра инкогнита, я совершенно не в курсе, насколько можно полагаться на тамошних парней. А вдруг ваш генерал Как-там-его просто конфискует шахматы и спровадит меня на какую-нибудь ферму, или что там у вас есть?

– Генерал – человек слова! – холодно возразил Янг.

– Мой нюх служит мне верой и правдой вот уж двадцать лет, старина. И я не собираюсь отмахиваться от него при такой важной сделке. Сами понимаете, люди Востока для нас – полная загадка, а потому приходится осторожничать.

Брайсон хохотнул. На том конце провода царило молчание.

– Кроме того, вы же знаете меня: стаканчик рисового вина – и я уже никакой!

* * *

Вырядившись в консервативный костюм из шелка и кашемира и желтую жилетку из тонкой кожи, Джайлз Хескет-Хэйвуд прибыл в сицзянский аэропорт Хуантян, где его встретил посланец генерала Цая, одетый в темно-зеленую форму китайской Народной освободительной армии, но без знаков различия, со стандартной красной эмалевой звездочкой на стандартной кепке «мао». Посланец, не назвавший своего имени мужчина средних лет, с каменным выражением лица, быстро провел Брайсона через таможенный контроль и представителей иммиграционной службы. Все было приготовлено заранее; работники аэропорта вели себя почтительно и ничего не проверяли.

Право провести проверку было оставлено людям генерала Цая. Как только с иммиграционной службой было покончено, посланец без лишних слов втолкнул Брайсона в дверь без надписей, за которой его уже ждали двое солдат в зеленьи мундирах. Один из них бесцеремонно перерыл багаж Брайсона, не пропустив ни единой вещи. Тем временем второй принялся со знанием дела обыскивать самого Брайсона, с головы до ног, не забыв даже отодрать стельки дорогих кожаных туфель Ника. Брайсона обыск не удивил, но он счел необходимым издать несколько возмущенных возгласов: это было вполне в духе того типа, которого он сейчас изображал.

Впрочем, Брайсон прибыл сюда отнюдь не безоружным. Предчувствуя, что его могут обыскать, прежде чем допустить на встречу с генералом, Ник не взял с собой никакого огнестрельного оружия – да и вообще ничего такого, что противоречило бы образу Джайлза Хескет-Хэйвуда. Слишком уж велик был риск, что его на этом поймают и вся легенда пойдет насмарку.

Но оружие, спрятанное в мягком кожаном поясе Хескет-Хэйвуда, было спрятано так хорошо, что рискнуть стоило. В этом поясе между двумя слоями кордовской кожи наилучшей выделки размещалась длинная гибкая металлическая полоса в дюйм шириной и дюймов двенадцать длиной, сделанная из алюминиево-ванадиевого сплава и отточенная почти по всей длине до бритвенной остроты. Клинок можно было легко и быстро извлечь из пояса: нужно было лишь расстегнуть одну застежку и нажать лояльнее. Им недолго было порезаться самому, но, если приловчиться, клинок с одного взмаха, почти без усилий мог рассечь человеческую плоть до кости. Кроме того, Брайсон был уверен, что, если потайного клинка окажется недостаточно, он вполне сможет положиться на свое умение импровизировать и превращать в оружие подручные предметы – ему уже не раз приходилось так поступать. Но Ник надеялся, что оружие ему не потребуется.

К двери терминала подкатил черный «Даймлер» последней модели. За рулем сидел шофер в точно таком же темно-зеленом военном мундире без знаков различия, с таким же невозмутимым и непроницаемым лицом. Он смиренно склонил голову, приветствуя гостя.

Угрюмый посланец распахнул перед Брайсоном дверцу автомобиля, спрятал его чемодан в багажник, затем сам уселся на переднее сиденье. Он не произнес ни слова; водитель развернул «Даймлер» и вывел его на дорогу, ведущую к Сицзяну.

Брайсону случалось как-то давно побывать в Сицзяне, но теперь он не узнавал города. То, что каких-нибудь двадцать лет назад было крохотным, сонным рыбацким поселком и приграничным городком, сделалось теперь шумным, хаотичным сплетением наспех проложенных дорог, наскоро возведенных жилых районов и заводов. На месте рисовых полей и нетронутых земель, лежавших вокруг дельты Жемчужной реки, выросли небоскребы, электростанции и промышленные предприятия особой экономической зоны. Горизонт щетинился строительными кранами; небо затягивала уродливая серая дымка. Население этого района – а на берегах зловонной реки Сицзян осело уже около четырех миллионов человек – составляли в основном так называемые «мингонг», бывшие крестьяне, явившиеся сюда в поисках работы. Их привела сюда надежда на зарплату, позволяющую хотя бы достичь прожиточного минимума.

Сицзян представлял собой стремительно разрастающийся город, где жизнь била ключом все двадцать четыре часа в сутки. Он мчался вперед на полном ходу, и топливом ему служило самое крамольное для коммунистического Китая слово: капитализм. Но это был капитализм в его самой наглой и жестокой форме – опасная истерия города на фронтире, сопровождаемая безудержным разгулом преступности и проституции. Сверкающие вершины потребительских излишеств, глянец афиш и сверкание неона, кичливые магазины с нарядами от «Луи Вюттона» и «Диора» были – Брайсон знал это – не более чем фасадом. А за ним скрывалась отчаянная нищета, убогое и тяжкое существование мингонгов, жестяные сараи безо всяких удобств, каждый из которых служил домом десяткам мигрантов, и тощие цыплята, бегающие по крохотным грязным дворикам.

Дороги были забиты автомобилями последних моделей и ярко-красными такси. Все до единого здания были новыми, высокими, сверхсовременными. Улицы пестрели мигающими надписями, сплошь по-китайски; лишь изредка то тут, то там попадались латинские буквы – скажем, большая М, обозначающая «Макдональдс». Повсюду бросались в глаза яркие краски, кричащие вывески ресторанов, витрины магазинов, торгующих бытовой электроникой – цифровыми камерами, компьютерами, телевизорами и музыкальными центрами. Уличные торговцы продавали жареных уток, свинину и живых крабов.

По улицам струился плотный поток людей, и почти у каждого был при себе мобильный телефон. Но, в отличие от Гонконга, расположенного в двадцати милях южнее, здесь нельзя было увидеть в парках стариков, занимающихся тай-цзи-цюань. По правде говоря, здесь вообще трудно было встретить стариков. Максимальный срок пребывания в особой экономической зоне составлял пятнадцать лет, и попасть сюда могли лишь крепкие трудоспособные люди.

Сидевший впереди посланец обернулся и произнес:

– Ni laiguo Shenzhen ma?

– Простите? – переспросил Брайсон.

– Ni budong Zhongguo hua ma?

– Извините, не знаю этого языка, – отозвался Брайсон, чуть растягивая слова. Посланец интересовался, понимает ли он китайский язык и бывал ли здесь прежде; возможно даже, это было проверкой, только очень уж прямолинейной.

– Говорите по-английски?

– Да-да, говорю.

– Вы здесь впервые?

– Да, впервые. Очаровательное место – жаль, что я не обнаружил его раньше.

– Зачем вы хотите встретиться с генералом? – спросил посланец. Лицо его неожиданно приобрело враждебное выражение.

– Бизнес, – коротко отозвался Брайсон. – И вообще, это дело генерала – не так ли?

– Генерал отвечает за Гуаньдунский округ НАО, – с упреком произнес посланец.

– Ну, похоже, бизнес здесь процветает.

Водитель что-то проворчал, и посланец умолк, а затем и вовсе отвернулся.

«Даймлер» пробирался сквозь невероятно забитые улицы и непрерывную какофонию – истерически пронзительные возгласы и трубные вопли автомобильных гудков. У гостиницы «Шангри-Ла» они все-таки угодили в пробку. Шофер включил сирену и мигалку и выехал на забитый народом тротуар, отрывисто выкрикивая приказы через громкоговоритель; пешеходы бросились врассыпную, словно стая перепуганных голубей. «Даймлер» стремительно объехал пробку и снова выскочил на дорогу.

В конце концов они добрались до контрольно-пропускного пункта, расположенного на въезде в промышленный район, который, похоже, находился под непосредственным контролем военных. Брайсон предположил, что где-то здесь и находилась изначально резиденция генерала Цая, ставшая впоследствии его штаб-квартирой. Солдат, дежуривший на КПП, наклонился и грубо махнул рукой посланцу; тот выскочил из машины. Машина же поехала дальше по улице, мимо однообразных жилых домов, которые вскорости сменились какими-то складами.

Брайсон мгновенно насторожился. В резиденцию генерала его не впустили. И куда же его везут?

– Neng bu neng gaosong wo, ni song wo qu nar? – настойчиво спросил Брайсон, намеренно произнеся фразу с сильным английским акцентом и построив ее таким образом, как это мог сделать лишь человек, плохо знающий язык. (Скажите, пожалуйста, куда вы меня везете?)

Водитель не ответил.

Брайсон повысил голос. Теперь он говорил легко и свободно, как урожденный носитель языка.

– Мы удаляемся от казарм генерала, сиджи!

– Генерал не принимает посетителей у себя в резиденции. Он ведет скромный образ жизни, – дерзко, даже непочтительно отозвался водитель – совсем не так, как надлежало бы китайцу с низким социальным статусом обращаться к вышестоящему, – и даже не добавил обращения «шифу» – «господин».

– Всем известно, что генерал Цай живет очень хорошо. Я советую вам развернуть машину.

– Генерал верит, что истинная сила действует незримо. Он предпочитает держаться за сценой.

Они остановились у крупного склада, рядом с джипами и «Хамви» армейской раскраски. Не поворачиваясь и не глуша двигатель, водитель продолжил:

– Вам известна история великого императора Квиан Ксинга, правившего в восемнадцатом веке? Он считал, что правитель должен постоянно поддерживать прямую связь со своими подданными, причем так, чтобы те об этом не знали. И потому он путешествовал по Китаю, притворяясь обычным человеком.

Когда до него дошло, что говорит водитель, Брайсон резко развернулся и впервые вгляделся в лицо шофера. И мысленно выругался. Машину вел генерал Цай.

Внезапно «Даймлер» со всех сторон окружили солдаты, и генерал Цай пролаял несколько команд на тойшенском, одном из китайских диалектов. Дверца машины отворилась, и Брайсона вытащили наружу. Двое солдат тут же крепко схватили его за руки.

– Zhanzhu! Не двигаться! – выкрикнул один из солдат, направив пистолет на Брайсона, и тут же приказал ему держать руки по швам. – Shou fang xia! Bie dong!

Окошко машины – с той стороны, где сидел генерал, – мягко скользнуло вниз; генерал улыбнулся.

– Было очень интересно поговорить с вами, мистер Брайсон. Чем дольше мы общались, тем лучше вам давался наш язык. Это заставляет меня задуматься: что же еще вы можете скрывать? Теперь же, я полагаю, вы спокойно встретите неизбежную смерть.

«О господи! Они знают мое настоящее имя! Но откуда? И как давно?»

Брайсон лихорадочно размышлял. Кто мог выдать его настоящее имя? Или, если начать с другого конца, кто знал об уловке Хескет-Хэйвуда? Кто знал, что он собирается в Сицзян? Юрий Тарановский этого не знал. Ну а кто же тогда?

Кто-то переслал сюда его фотографию по факсу? Нет, все равно чушь! Среди ближайшего окружения генерала должен присутствовать человек, знающий его в лицо – тот, кто сумел проникнуть за маску английского торговца крадеными произведениями искусства. Это было единственное логичное объяснение.

Когда генерал Цай уехал – на прощание «Даймлер» выпустил Нику в лицо облако выхлопных газов, – Брайсона тычками погнали ко входу в склад. При этом его продолжали держать под прицелом. Ник попытался прикинуть свои шансы, и выводы показались ему не особенно утешительными. Ему нужно было как-то освободить руку, лучше правую, и одним стремительным, плавным движением извлечь ванадиевый клинок из пояса. Но чтобы получить возможность проделать это, ему сначала нужно проделать какой-нибудь отвлекающий маневр. Инструкции, выданные генералом, звучали совершенно недвусмысленно: его вели навстречу «неизбежной смерти». А значит – в этом Брайсон не сомневался, – солдаты, не задумываясь, откроют огонь, едва лишь он попытается вырваться. Нику вовсе не хотелось проверять, насколько хорошо они выполняют приказы.

Но зачем тогда его привели в этот склад? Брайсон огляделся по сторонам. Он находился в огромном помещении, напоминающем пещеру и явно предназначенном для хранения различных машин. С одной стороны располагался грузовой лифт: достаточно большой, чтобы туда мог войти танк или «Хамви». В воздухе стоял едкий запах машинного масла и дизельного топлива. Грузовики, танки и другие крупные военные транспортные средства выстроились ровными рядами, вплотную друг к другу, вдоль всего складского помещения. Это похоже было на склад некой процветающей фирмы, торгующей легковыми автомобилями и грузовиками, – только вот бетонные стены и пол были покрыты налетом от выхлопных газов и потеками пролитого машинного масла.

Но что происходит? Зачем солдаты привели его сюда, когда они с легкостью могли убить его снаружи – там ведь не было ни одного штатского свидетеля?

А потом Брайсон понял, зачем это было сделано.

Ник, не отрываясь, смотрел на стоящего перед ним человека. Человека, вооруженного до зубов. Человека, которого он знал.

На человека по имени Анг By.

При всем множестве противников, с которыми Брайсону доводилось сталкиваться, Анг By относился к той немногочисленной категории, которую Ник охарактеризовал бы как людей, внушающих страх – во всех отношениях. Анг By, офицер китайской армии, перебежчик, прикомандированный к «Бомтеку», организации НОА, занимающейся торговлей. Анг By был представителем НОА в Шри-Ланке; китайцы продавали оружие обеим воюющим сторонам, сея разлад и подозрения и подливая масла в тлеющие местные обиды. Однажды под Коломбо Брайсон и собранный им для этой задачи отряд коммандос преградили путь смертоносному каравану с боеприпасами, которым командовал Анг By. В перестрелке Брайсон ранил Анг By в живот. Как он слышал, после боя его противника срочно увезли в Пекин.

Но что это было – случайность, рассчитанное событие, план, в котором ему самому отводилась роль пешки? Какова была истинная подоплека произошедшего?

И вот теперь Анг By стоял перед Брайсоном, и через плечо у него был переброшен «АК-47» китайского производства. На бедрах висело по кобуре с пистолетом. Вокруг талии Анг By, словно пояс, был обернут патронташ, а к лодыжкам пристегнуты ножи в ножнах.

Брайсон почувствовал, что солдаты, державшие его за руки, усилили хватку. Он не мог высвободить руку и схватиться за пояс – по крайней мере, не мог без того, чтобы не схлопотать пулю. О господи!

Его давний демон возмездия просто-таки сиял от счастья.

– Существует множество способов умереть, – произнес Анг By. – Я всегда знал, что мы еще встретимся. Как долго я к этому стремился!

Одним плавным движением Анг By извлек из кобуры полуавтоматический пистолет и взвесил его в руке, явно наслаждаясь весом оружия и его способностью отнимать жизнь.

– Это подарок, который сделал мне генерал Цай, щедрое вознаграждение за многолетнюю службу. Очень простой подарок: возможность убить тебя своими руками. Это будет очень... как ты там выражался? – личное дело.

Анг By одарил Брайсона ледяной усмешкой, продемонстрировав белоснежные зубы.

– Десять лет назад, в Коломбо, ты оставил меня без селезенки – знаешь ты об этом? Вот с этого, пожалуй, мы и начнем. С твоей селезенки.

В сознании Ника огромный склад сжался до размеров узкого туннеля. На одном его конце находился он сам, а на другом – Анг By. Для Брайсона сейчас не существовало никого – лишь его противник. Ник медленно, глубоко вздохнул.

– Это не очень-то похоже на честный бой, – произнес он с нарочитым спокойствием.

Китаец улыбнулся, вскинул руку и прицелился Брайсону в живот. Но в тот самый миг, когда его враг снял пистолет с предохранителя, Брайсон внезапно рванулся вперед и извернулся, пытаясь высвободиться из рук солдат – а потом уже можно будет...

Раздался негромкий кашляющий звук, больше всего похожий на треск, и посреди широкого лба Анг By появилось маленькое красное отверстие, напоминающее набухшую слезинку. Анг By мягко, словно пьяный, осел на пол.

– Эй! – воскликнул один из охранников и развернулся – и в это же мгновение вторая пуля попала ему в голову. Второй охранник завизжал, схватился за оружие, а затем рухнул с простреленной головой.

Внезапно оказавшись на свободе, Брайсон бросился на пол, перекатился в сторону и попытался оглядеться. Футах в двадцати над полом располагался стальной мостик, и вот на этот-то мостик из-за бетонного столба вышел высокий, осанистый мужчина в темно-синем костюме. В руке он держал «магнум» калибра 0,357 с навинченным на ствол глушителем, и из дула поднималась струйка дыма. Лицо мужчины находилось в тени, но Брайсон не мог не узнать эту тяжелую поступь.

Осанистый мужчина бросил «магнум» Брайсону.

– Лови!

Ошеломленный, ничего не понимающий Брайсон подхватил пистолет на лету.

– Приятно видеть, что ты еще не утратил прежних навыков, – произнес Тед Уоллер и принялся спускаться по лестнице. Постороннему наблюдателю могло бы показаться, что в его взгляде сквозит веселье, – но это не соответствовало действительности. Уоллер произнес, почти беззвучно: – А вот теперь начинается самое сложное.

Глава 22

Сенатор Джеймс Кэссиди увидел заголовок статьи в «Вашингтон таймс» – там упоминалось о жене сенатора, о ее аресте, связанном с наркотиками, и о возможных препятствиях на пути правосудия – и не стал читать дальше. Итак, в конце концов его потаенная, неизбывная боль, которую он изо всех сил старался скрыть от хищного взгляда газетчиков, стала всеобщим достоянием. Тщательно хранимая тайна выплыла наружу. Но как это произошло?

Кэссиди прибыл к себе в офис в шесть утра – намного раньше, чем обычно, – и обнаружил, что все его ближайшие помощники уже сидят там и выглядят такими же бледными и обессиленными, как и он сам. Первым, не тратя время на вступление, заговорил Роджер Фрай:

– «Вашингтон таймс» охотилась на вас много лет. Но к нам уже поступило не меньше сотни звонков из других средств массовой информации. Все они тоже пытаются докопаться до вашей жены. Это результат подковерной возни, Джим. Я не могу это контролировать. И никто из нас не сможет.

– Это правда? – спросила Манди Гринс, пресс-секретарь сенатора. Манди было сорок лет, и из них последние шесть она работала на Кэссиди, – но сейчас от потрясения и беспокойства она выглядела куда старше, чем обычно. Кэссиди не помнил, чтобы Манди когда-либо прежде теряла спокойствие. Но нынешним утром ее глаза покраснели и припухли.

Сенатор переглянулся со своим руководителем группы поддержки; значит, Роджер ничего не рассказал остальным.

– Что именно они говорят?

Манди взяла было в руки газету, но тут же гневно отшвырнула, да так, что та полетела через весь кабинет.

– Что четыре года назад вашу жену арестовали за покупку героина. Что вы позвонили кому надо, договорились об услуге, и в результате обвинение сняли, а факт ареста замяли. «Кто препятствует правосудию?» – это они вынесли в подзаголовок.

Сенатор Кэссиди молча кивнул. Он уселся в свое большое кожаное кресло и, на мгновение отвернувшись от сотрудников, уставился в окно, сквозь которое сочился тусклый свет облачного вашингтонского утра. Репортеры еще вчера предприняли попытки поговорить по телефону с сенатором и его женой, но их звонки оставались без ответа. И все же из-за них Кэссиди чувствовал себя паршиво и почти не спал.

Клер находилась сейчас в их фамильном особняке, в Вэйланде, в штате Массачусетс. У нее действительно были свои проблемы – как почти у всякой жены политика. Но Джеймс помнил, как все начиналось: однажды во время катания на лыжах с ней произошел несчастный случай, потребовавший хирургического вмешательства. Последствием стали сильные боли в позвоночнике, и Клер давали перкордан, чтобы унять боль. Вскоре Клер стала жаждать наркотика сильнее, чем избавления от боли. Но врачи прекратили выписывать ей это лекарство, причислив ее к группе больных, которым, по их мнению, уже полагалось справляться с болью самостоятельно. Но наркотики сделались для Клер источником сладостного забвения, предоставили ей место, где можно было укрыться от стрессов и напряжения – ведь их жизнь постоянно была на виду, – да и от личной жизни, не дававшей Клер того покоя и уюта, о котором она мечтала. Джеймс мог винить в этом лишь себя – что его не оказалось рядом с женой, когда она так нуждалась в нем. Он начал понимать, насколько его мир враждебен к Клер. Этот мир в конечном итоге оттеснил ее на обочину, и Клер – такой красивой, такой умной, такой преданной – не позволили подняться выше положения зрителя с галерки. У Кэссиди было чересчур много правительственных дел, слишком много коллег, среди которых можно было крутить романтические истории, обольщать, кого-то задирать, а кого-то умасливать. А Клер оказалась одинока; она страдала от боли, и не только от физической. Кэссиди так никогда и не узнал, что же нанесло подлинную травму – несчастный случай или возникшая изоляция, – но он подозревал, что пребывание в больнице всего лишь послужило спусковым крючком для того водоворота депрессии и наркотической зависимости, который захлестнул Клер.

Отчаяние, испытанное после того, как Клер поняла, что ей не будут больше выписывать наркотики, что она утратила путь к облегчению – пусть мимолетному, но все же позволяющему как-то выносить сложившееся положение вещей, – именно это отчаяние привело Клер в тот сквер на Восьмой улице, где она попыталась купить героин с рук. Человек, которого она там встретила, держался сочувственно и всячески ее подбадривал. Он дал Клер два маленьких пакетика с наркотиком. Клер заплатила ему хрустящими крупными купюрами, которые только что получила в банкомате.

А после этого он предъявил свой жетон и отвел Клер в полицейский участок. Когда начальник участка обнаружил, кто она такая, он позвонил домой Генри Кэминеру, заместителю окружного прокурора. А Генри Кэминер позвонил своему однокашнику Джиму Кэссиди, с которым они вместе учились в юридическом колледже и который – так уж вышло – являлся в это время председателем судебной комиссии сената. Тогда-то он обо всем и узнал. Кэссиди до сих пор помнил тот телефонный звонок, миг колебаний, полный неловкости краткий разговор, предшествовавший сокрушительному сообщению. Это был один из худших моментов его жизни.

В памяти сенатора всплыло нежное, осунувшееся лицо Клер и строчки из когда-то прочитанного стихотворения: «...и, не взмахнув рукой, иду ко дну». Как он мог быть настолько слеп? Как он мог допустить, чтобы подобное произошло у него дома, в его собственной семье? Неужели общественная жизнь делает человека таким нечувствительным в жизни личной? В этом была вся Клер. «И, не взмахнув рукой, иду ко дну».

Кэссиди повернулся к своим сотрудникам.

– Она не была преступницей, – с каменным лицом произнес сенатор. – Она нуждалась в помощи, черт подери. Нуждалась в лечении. И она его получила. Шесть месяцев в реабилитационной клинике. Тихо и мирно. Об этом никому не следовало знать. Она не хотела ловить на себе чужие взгляды – хоть жалеющие, хоть понимающие. К женщине вообще чересчур скрупулезно присматриваются, если она – жена сенатора.

– Но ваша карьера... – начала было Грине.

– Моя растреклятая карьера и довела Клер до этого в первую очередь! Поймите же – у Клер тоже были мечты. Мечты о настоящей семье, с детишками, с отцом, который любит и их, и супругу, у которого они занимают главное место в жизни – как это и надлежит мужчине. Мечты о нормальной жизни. Она ведь не так уж много просила. Она хотела, чтобы у нее был дом, только и всего. Она отказалась от своей мечты ради того, чтобы я смог стать – как там меня обозвал в прошлом году «Уолл-Стрит джорнэл»? – а, да, «Полоний с Потомака». – В голосе Кэссиди прорезалась горечь.

– Но как могла она рисковать всем, ради чего вы – и она тоже – столько трудились? – Манди Грине не смогла скрыть владевшего ею гнева и отчаяния.

Кэссиди медленно покачал головой.

– Клер очень страдала, понимая, что все будут смотреть на нее, как на женщину, разрушившую карьеру сенатора. Вам никогда не понять, через какой ад она прошла. Но она все-таки прошла через него; в определенном смысле слова, мы прошли через него вместе. И выбрались наружу! И все было в порядке. До нынешнего момента.

Он взглянул на телефон; тот был ярко освещен и звонил почти не переставая.

– Но как, Роджер? Как журналисты докопались до этой истории?

– Я толком не знаю, – отозвался Роджер. – Но они разнюхали все в подробностях. Как-то умудрились раздобыть файл с данными, заведенный во время ареста, хотя считалось, что он был стерт. Узнать точную сумму, которую изъяли в тот вечер у Клер. Подробный перечень телефонных звонков, сделанных в ту ночь из вашего дома и дома Генри Кэминера. Разговор Кэминера и начальника участка. Начальника участка и офицера, который арестовал Клер. Даже электронные данные об оплате счета за лечение Клер в «Серебряных озерах».

Вид у Кэссиди был мрачный, но сенатор все-таки заставил себя улыбнуться.

– Подобная утечка не могла исходить от какого-то одного человека. Кто-то забрался в наиболее личные мои записи. Думаю, это именно то, о чем я предупреждал. Общество, построенное на надзоре.

– Так вот, значит, какую карту они разыгрывают! – резко произнесла Манди Грине. К ней наконец-то вернулось чутье профессионала. – Они хотят обставить все таким образом, будто вы начали кампанию за право человека на частную жизнь, чтобы скрыть собственные неблаговидные тайны. Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Роджер Фрай принялся расхаживать по кабинету.

– Это скверно, Джим. Я не собираюсь приукрашивать ситуацию. Но я искренне считаю, что мы сможем из нее выпутаться. Все станет еще хуже, прежде чем дело пойдет на поправку, но люди в Массачусетсе знают, что вы – хороший человек, и ваши коллеги тоже это знают, вне зависимости от того, любят они вас или нет. Время – великий целитель, и для политика это так же справедливо, как и для всех прочих.

– Я не намерен из нее выпутываться, Родж, – сказал Кэссиди, снова отвернувшись к окну.

– Я понимаю, сейчас все это выглядит паршиво, – продолжал Фрай. – Они попытаются распять вас. Но вы – сильный человек. Вы им еще покажете.

– Вы что, не поняли? – сурово, но без враждебности произнес Кэссиди. – Речь идет не обо мне. Речь идет о Клер. Каждая статья говорит о Клер Кэссиди, жене сенатора Джеймса Кэссиди. Это может тянуться неделями, месяцами – черт знает сколько! Я не могу допустить, чтобы Клер подверглась такому испытанию. Я не допущу этого. Она просто этого не переживет. И существует лишь один способ убрать эту тему с передовиц газет, из ток-шоу, выпусков новостей и колонок светских сплетен.

Сенатор покачал головой и произнес, передразнивая некоего неведомого читателя газеты:

– «Сенатор Кэссиди напрашивается на сенатское расследование, сенатор Кэссиди борется за свое место, сенатор Кэссиди отказывается от дурных поступков, сенатор Кэссиди опозорен, сенатор Кэссиди позорит комиссию, которую возглавляет, сенатор Кэссиди женат на наркоманке». Нет, это лакомый кусочек, и его можно вытаскивать на первые страницы снова, снова и снова. А «сенатор Кэссиди признал справедливость обвинения и подал в отставку» – это тоже громкая история, но ее хватит дня на два от силы. А страдания Джима и Клер Кэссиди, простых граждан, вскоре затеряются среди горячих репортажей откуда-нибудь из Сомали. Пять лет назад я торжественно пообещал своей жене, что мы навсегда оставим эту историю позади, что бы ни происходило. Теперь настал час исполнить обещание.

– Джим, – осторожно произнес Фрай, пытаясь скрыть дрожь в голосе, – в этом деле слишком много неопределенности, чтобы вот так вот сразу принимать такие важные решения.

– Неопределенности? – Сенатор горько рассмеялся. – Я никогда в жизни не определялся точнее.

Он повернулся к Манди Грине.

– Манди, пора вам отработать ваше жалованье. Нам с вами предстоит набросать сообщение для прессы. Немедленно.

Глава 23

Брайсон застыл, едва дыша. Он был слишком потрясен и не мог нормально мыслить. Ник чувствовал себя так, словно с ясного неба ударила молния, притупив его сознание и разнеся рассудок в клочья. Он судорожно хватал воздух ртом. Окружающий мир утратил всякую логичность и обезумел; Брайсон с трудом сдерживался, чтобы не закричать.

Тед Уоллер!

Геннадий Розовский!

Тот самый великий манипулятор, злой волшебник, который превратил его жизнь в один огромный немыслимый обман.

Брайсон вцепился в брошенный ему пистолет: тот привычно лег в руку и словно сделался ее продолжением. Ник прицелился в человека, который только что отдал ему этот пистолет, понимая, что может сейчас одним метким выстрелом убить Теда Уоллера – но этого будет недостаточно!

Он не получит тогда ни ответа на мучающие его вопросы, ни возможности утолить свое стремление отомстить всем лжецам и манипуляторам, наполнившим его жизнь ложью. Но все же Брайсон продолжал держать бывшего наставника под прицелом; он совладал с яростью, но вопросы – множество вопросов! – переполняли его и перехлестывали через край.

И Брайсон выпалил – напряженным, сдавленным голосом – первое, что пришло ему в голову:

– Кто ты такой, черт побери?!

Ник снял пистолет с предохранителя и надавил на спусковой крючок. Раздался щелчок: пистолет переключился в режим автоматической стрельбы. Теперь довольно лишь согнуть палец, и в голове Теда Уоллера появится десять дырок, и тогда этот лжец свалится со своего насеста, пролетит двадцать футов и грохнется на бетонный пол. Но Уоллер, непревзойденный стрелок" не стал целиться в Брайсона. Он просто стоял на месте: тучный пожилой мужчина с загадочной улыбкой на лице.

Потом Уоллер заговорил, и голос его гулко разнесся по огромному складскому помещению.

– Давай сыграем в «да» и «нет», – произнес он, имея в виду их давнее тренировочное упражнение.

– Чтоб ты сдох! – произнес Брайсон с ледяной яростью. Голос его дрожал от сдерживаемого гнева. – Твое настоящее имя – Геннадий Розовский.

– Да, – сохраняя бесстрастность, ответил Уоллер.

– Ты закончил Московский институт иностранных языков.

– Да. – На губах Уоллера на миг возникла улыбка. – Совершенно верно.

– Ты из ГРУ.

– Да. Но не совсем. Для полной точности следует употребить прошедшее время. Я был из ГРУ.

– И все это было дерьмом собачьим, все, что ты мне врал насчет того, что мы, дескать, спасаем мир! – не выдержав, Брайсон сорвался на крик. – А сам ты все это время работал на противоположную сторону!

– Нет, – громко и отчетливо произнес Уоллер.

– Довольно лжи, сукин ты сын! Довольно лжи!

– Да.

– Чтоб тебе пусто было! Не знаю, какого черта ты тут делаешь...

– Рискнув уподобиться генералу Цаю, скажу: когда ученик готов учиться, появляется учитель.

– Мне сейчас не до всякой буддистской чуши! – рявкнул Брайсон.

Услышав грохот шагов и лязг оружия. Ник стремительно развернулся. В помещение склада вбежали двое солдат в темно-зеленой форме, с карабинами на изготовку. Брайсон выстрелил несколько раз, и услышал, что одновременно с ним кто-то дал автоматную очередь сверху, оттуда, где стоял Уоллер. Пули достигли своей цели; оба солдата рухнули и растянулись на полу. Брайсон тоже бросился на пол, поверх трупа Анг By, перевернул обмякшее тело, сорвал у него с шеи ремень автомата и, бросив пистолет Уоллера, обеими руками вцепился в автомат. Ник ожидал увидеть новую порцию солдат, но никто пока не появился.

Тогда Брайсон выдернул из руки Анг By пистолет и сунул его в нагрудный карман пиджака – потрясающе неуместного в нынешней ситуации. У Анг By к лодыжкам было пристегнуто два ножа; Брайсон сорвал их вместе с ножнами и сунул себе за пояс. Пояс! Ник вдруг вспомнил об алюминиево-ванадиевом клинке, спрятанном в поясе, – но теперь у него было при себе оружие поэффективнее.

– Сюда! – позвал его Уоллер, разворачиваясь и исчезая в полутемной нише. – Здание окружено.

– Да что ты делаешь, черт подери?! – крикнул Брайсон.

– Кое-кто из нас принял меры заранее. Скорее, Ник.

Ну и что ему еще оставалось? Кем бы Тед Уоллер ни являлся на самом деле, в этом он явно был прав: склад был окружен солдатами НОА; если где-то здесь и существовал другой выход – а он почти наверняка имелся, – он все равно привел бы Брайсона прямиком в руки врагов. Причем тех, которые медлить не станут. Брайсон взбежал по металлической лестнице как раз вовремя, чтобы увидеть как тучный мужчина исчезает в проеме лестничного колодца, расположенного за длинными рядами военных автомобилей. Петляя между тесно стоящими джипами, «Хаммерами» и грузовиками китайского производства, Брайсон подбежал к лестничному проему и увидел, что Уоллер взбирается по лестнице, быстро и ловко, с той почти балетной грацией, которая всегда изумляла Ника. Но все-таки Брайсон и поныне превосходил Уоллера проворством и догнал его за считанные секунды.

– На крышу, – пробормотал Уоллер. – Единственный выход.

– На крышу?!

– Другого выхода нет. Остальные они перекроют в мгновение ока, если еще не перекрыли. – Уоллер на миг умолк, переводя дыхание. – Одна лестница. Один грузовой лифт, но жутко медленный.

К тому моменту, как беглецы добрались до площадки третьего этажа, снизу уже доносились топот бегущих ног и выкрики.

– Проклятье! – выругался Уоллер. – Зря я ел вечером тот паштет! Давай иди вперед!

Брайсон стрелой рванулся вперед по лестничному маршу и, свернув за поворот, добрался до этажа, который, по всей видимости, был верхним. Ник очутился под ночным небом, на обширной парковочной площадке, где стояли, ряды за рядами, танки и грузовики. Ну и что теперь, черт побери? Что там придумал Уоллер? Что им теперь, прыгать с крыши? Или как-то перескакивать через двадцатифутовый проем на крышу соседнего здания?

– Сжигаем мосты, – тяжело дыша, произнес Уоллер, выбравшись из лестничного проема. Брайсон понял, что имеет в виду его бывший наставник. Нужно перекрыть пути их преследователям – но как? Чем? Здесь нет ни дверей, которые можно было бы запереть, ни баррикады...

Но зато здесь в изобилии имелись машины – сотни машин! Брайсон подбежал к ближайшему ряду, рванул дверную ручку и обнаружил, что дверца заперта. Вот черт! Ник метнулся к следующей машине. То же самое.

Время не терпит!

Углядев ряд джипов с брезентовым верхом, Брайсон бросился туда. Выхватив один из ножей Анг By, Ник вспорол брезент и открыл запертую дверцу изнутри. Ключ торчал в замке зажигания – что ж, вполне логично для хорошо охраняемого склада. Тем более для склада таких размеров. Если бы тут еще и держали ключи отдельно а потом нужно было заново подбирать ключ к каждому автомобилю, это было бы сущим кошмаром. Уоллер тем временем остановился у лестницы и говорил с кем-то по мобильному телефону. Брайсон включил зажигание, завел мотор и на полной скорости погнал джип к лестничному проему. Приблизившись, Брайсон понял, что джип слишком широк, чтобы войти в проем – но это было только к лучшему. Джип с грохотом врезался в бетонную стену; его передняя часть провалилась в проем и осела на две-три ступени, прежде чем остановиться. Теперь Брайсону оставалось лишь открыть дверцу и просочиться между джипом и стеной.

Но если оставить все как есть, это станет лишь краткой отсрочкой; несколько мужчин соединенными усилиями запросто вытолкнут автомобиль наверх. Нет, этого недостаточно! Обыскав соседние ряды машин, Брайсон наткнулся на то, что так отчаянно искал, – пятидесятипятигаллонную металлическую бочку с топливом. Медленно опустив бочку на пол, Брайсон подкатил ее к джипу, ныне перекрывающему вход на крышу. Ник вывернул пластиковую затычку и выдернул ее. Бензин хлынул наружу, собираясь лужицами на бетонном полу. Брайсон развернул бочку и приподнял противоположный край, так что бензин потек еще быстрее; струи бензина хлынули на колеса джипа. Ручейки добрались до верха лестницы и потекли по ступеням. От запаха бензина трудно было дышать. Последним рывком Брайсон опорожнил бочку, и тут до него донесся шум шагов: солдаты бегом поднимались по лестнице.

Пора!

Брайсон сорвал с себя галстук, быстро распустил узел, окунул галстук в бензиновую лужу и засунул в отверстие ныне опустевшей бочки. Бензина в ней уже не осталось, зато имелось предостаточно бензиновых паров – или, говоря точнее, смесь бензиновых паров и воздуха. Возможно, соотношение было не идеальным, но Брайсон по собственному богатому опыту знал, что и этого вполне достаточно. Ник извлек бронзовую зажигалку – один из штрихов образа Джайлза Хескет-Хэйвуда – и поджег импровизированный бикфордов шнур. Взревело пламя; Брайсон толкнул бочку так, что она перевалилась через джип и покатилась вниз по лестнице, потом отскочил и что было сил побежал прочь.

Взрыв оказался мощным и оглушительно громким. Лестничный проем превратился в один сплошной столб пламени, в бушующую преисподнюю. Уоллер, увидев, что затеял Брайсон, тоже поспешил отбежать подальше. Через несколько секунд раздался второй, еще более мощный взрыв: огонь добрался до бензобака джипа. Заплясало пламя – такое яркое, что на него было больно смотреть; над бушующими языками огня поднялись клубы черного дыма. Брайсон остановился не раньше, чем отбежал на середину крыши; там к нему присоединился Уоллер, весь раскрасневшийся и взмокший.

– Неплохо сработано, – сказал Уоллер, глядя в небо. Со стороны лестницы раздавались громкие крики боли, но в следующее мгновение их заглушил еще более громкий шум – несущийся с неба грохот. Шум лопастей вертолета. Бронированый вертолет в камуфляжной раскраске с ревом спустился с неба, выбрал местечко, свободное от автомобилей, и медленно приземлился на крышу.

– Что за черт?.. – задохнулся Брайсон.

Вертолет оказался «Апачем» «АН-64», и, судя по всем признакам – вплоть до нарисованного на хвосте номера, – принадлежал армии США.

Уоллер помчался к вертолету, инстинктивно пригибать на бегу, хоть сейчас в этом и не было необходимости. Брайсон заколебался на миг, потом припустил следом за Уоллером. Пилот огромного вертолета был одет в американскую военную форму. Но как такое может быть? Если Директорат – детище ГРУ, как Уоллер умудрился заполучить боевой вертолет американской армии?

Уже забираясь внутрь, Брайсон увидел, что Уоллер развернулся и смотрит куда-то назад, и лицо у него встревоженное, Уоллер что-то выкрикнул, но Ник не смог расслышать его слов. Обернувшись, Брайсон увидел, как из грузового лифта высыпало несколько десятков солдат – лифт располагался с противоположной от лестницы стороны крыши, в какой-нибудь сотне футов от вертолета. И тут что-то ударило его в спину – справа, под ребра. Его подстрелили! Боль была неимоверной, невероятной. Брайсон закричал; ноги его подкосились. Уоллер схватил его за руку и втащил в кабину, когда вертолет уже начал подниматься в воздух. Сверху Нику видна была толпа солдат языки пламени и поднимающиеся в небо клубы дыма.

Это было далеко не первое ранение, полученное Брайсоном, – но оно было хуже всего, что Нику случалось испытать прежде. Боль, вместо того чтобы утихнуть понемногу, продолжала нарастать – вероятно, пуля задела какой-то нервный узел. Брайсон был совершенно уверен что потерял много крови и продолжает ее терять. Словно откуда-то издалека к нему донеслись слова Уоллера: «...вертолет армии США. Они не посмеют сбить нас... международный инцидент... генерал Цай не настолько глуп, чтобы...»

Голос Уоллера то появлялся, то исчезал – словно из плохо работающего радиоприемника. Брайсона бросало то в озноб, то в жар.

Он услышал:

– ...в порядке, Никки?..

Потом:

– ...аптечку с лекарствами, но при гонконгском аэропорту есть больница... лететь еще далеко, и я не хочу откладывать...

И еще:

– ...знаешь, Никки, возможно, врачи восемнадцатого века были в чем-то правы. Может быть, периодические кровопускания и вправду полезны...

Брайсон то терял сознание, то снова приходил в себя, и мир превратился в калейдоскоп картинок. Вертолет где-то приземлился. Ника переложили на носилки.

Его внесли в какое-то здание современного вида и поспешно понесли по длинному коридору. Женщина в белом халате – то ли медсестра, то ли врач – разрезала на нем одежду и принялась зашивать рану... Ослепительная вспышка боли сменилась стремительным погружением в темноту, в глубины вызванного лекарственными препаратами сна.

* * *

– Правду? Я просто хотел задеть этого типа за живое.

Адам Паркер дошел до точки кипения, и его не волновало что об этом подумает Джоул Танненбаум – адвокат, услугами которого Паркер пользовался уже много лет. Паркер и Танненбаум встретились за ленчем – подобные встречи происходили примерно раз в месяц, – в «Пэтруне» ресторане на Сорок седьмой улице, где подавали прекрасные блюда из говядины и кларет. Стены здесь были обшиты панелями из темного дерева и увешаны гравюрами Кипса. Паркер забронировал отдельную кабинку, в ней обедающие могли спокойно посидеть с рюмкой мартини и кубинской сигарой. Паркер гордился своей хорошей физической формой, но, попадая на Манхэттен, охотно посещал подобные заведения с их мелкими излишествами и респектабельной атмосферой, где все дышало минувшим.

Танненбаум с жадностью принялся за телячью отбивную. Джоул Танненбаум входил в Юридическую корпорацию округа Колумбия, в судебный отдел, и работал на фирму «Свартмор и Бартелми», но за высокими чинами по-прежнему скрывался уличный драчун, мальчишка-оборванец, выросший в Бронксе и живущий по принципу «как аукнется, так и откликнется».

– Типы вроде него не любят, когда их задевают за живое. Они способны проглотить парня вроде вас на десерт и не заметить. Извините, Адам. Но я никогда вам не лгал и не собираюсь начинать. Помните старую шутку насчет мыши, которая пыталась отыметь слона? Уж поверьте мне – вам не понравится взбираться слону на спину.

– Дайте мне шанс, – сказал Паркер. – Нам с вами и раньше доводилось проворачивать рискованные дела. В конце концов, я всего-то и прошу, что подшить к делу несколько бумаг. Судебное постановление.

– Какого содержания?

– Постановление, которое запрещало бы им смешивать данные, полученные от «ИнфоМед», с другими данными – мы заключили конфиденциальные соглашения, с которыми им придется считаться. Пусть это постановление даст им понять, что мы владеем достоверными на вид доказательствами того, что они с самого начала принялись нарушать эти условия, – ну, и побольше шума.

– Адам, вы получите пшик.

– Само собой – но я просто хочу, чтобы они увязли в этом. Чтобы им жизнь не казалась медом. Они думают, что меня так легко проглотить? Ну, так я им устрою такой приступ рвоты, который они надолго запомнят.

– Слон этого даже не заметит. Они держат у себя на службе целую армию юристов. И разделаются с вашими препятствиями за две минуты.

– Ни одно дело, в котором замешан закон, не может закончиться за две минуты.

– Хорошо, за пять.

– Меня устроит и это. Единственное, с чем я не согласен, – это сложить лапки и не дергаться.

– Предполагается, что я должен подпасть под обаяние вашей поэтической натуры?

– Назовите размер вашего вознаграждения.

Танненбаум рассмеялся, но смех его был безрадостен.

– Адам, я знаком с вами вот уже – сколько там, пятнадцать лет? Вы были моим лучшим клиентом...

– Брак продлился восемь месяцев. Должно быть, мне следует попросить вернуть мой подарок.

– Поверьте, некоторые люди именно так и поступают. Танненбаум осторожно пригубил мартини.

– Это вы так утверждаете.

– Адам, вы – ходячая задница, заносчивый, сверхпробивной, всезнающий сукин сын, начисто лишенный даже тени смирения или понятия об ограниченности собственных возможностей. Может быть, именно поэтому вы всегда и действовали так успешно. Но не на этот раз. Впервые в жизни вы забрались не в свою лигу.

– Идите вы на хрен.

– Я – юрист, я отправляю туда других. – Танненбаум пожал плечами. – И я вам вот что скажу: вы расшибетесь об эту стену.

– Это вас так учили в вашем Колумбийском юридическом?

– Если бы только там. Послушайте, Адам, для этого вам не нужен. Вы пришли сюда только потому, что хотелось услышать мой совет. Ну так слушайте же, что я пытаюсь вам сказать. Каждая юридическая фирма, которая хоть чего-то стоит, тем или иным образом связана с «Систематикс» или каким-нибудь из ее филиалов. Посмотрите по сторонам. Что вы видите? За каждым столиком сейчас проходит деловой ленч. И почти за каждым можно найти представителя «Систематикс» – либо как клиента, либо как продавца.

– Они строят из себя чертову «Стандард ойл» информационного мира.

– Даже не пытайтесь подыскивать исторические аналогии. По сравнению с «Систематикс», «Стандард ойл» выглядит какой-нибудь захудалой фирмочкой по производству пиццы. И захочет ли кто-то связываться с ними? Вы же сами всегда говорили: жизнь – штука несправедливая. По правде говоря, департамент юстиции ведет себя так, словно принадлежит «Систематикс» с потрохами. У этой компании свои люди повсюду.

– Вы меня дурачите.

– Клянусь могилой матери.

– Ваша мать проживает в Флэтбуше.

– И тем не менее. Они купили вашу компанию. Вы взяли их деньги. А теперь пытаетесь вести себя как собака на сене. Только послушайте, что вы говорите!

– Нет, это вы меня послушайте! Они еще пожалеют, что так обошлись с Адамом Паркером. Если вы не захотите оформить эти бумаги, я найду другого человека, который согласится мне помочь. Да, это обойдется мне недешево, но другого выхода у меня нет. Это была не передача имущества, а захват.

– Адам, вам действительно не стоит связываться с этими людьми. Вы меня знаете. Я мало чего страшусь в этой жизни. Но это... уж поверьте мне – это дело не из обычных. Они играют по собственным правилам.

Паркер допил мартини и жестом велел официанту принести еще.

– Возможно, я ходячая задница и даже заносчивый сукин сын, но я не размазня, – произнес он. Слова адвоката явно не убедили его. – И зарубите себе на носу вот что: эти уроды из «Систематикс» надолго меня запомнят.

* * *

– Мы приготовили для вас ту же комнату, что всегда, мистер Паркер, – сообщила консьержка, едва Паркер добрался тем вечером до «Сент-Морица». Консьержка знала, что Паркер любит подстраховываться и что ему нравится, когда к его вкусам относятся уважительно.

Во время нечастых визитов на Манхэттен Адам Паркер также пользовался случаем, чтобы дать волю некоторым своим действительно необычным склонностям. Сегодняшним утром он позвонил мадам Севиньи, как она себя величала, и та пообещала ему "двоих jeunes filles[11], самых лучших". Мадам Севиньи не нуждалась в рекламе; каждого из ее клиентов – а это по большей части были люди богатые и влиятельные, проживающие в разных частях страны, – в свое время представляли ей лично. Она же, со своей стороны, гарантировала абсолютную конфиденциальность. Все ее девочки знали, что нарушение конфиденциальности стоит дорого – так дорого, что жизни не хватит, чтобы расплатиться. Кроме того, они знали, что если в точности исполнять правила, установленные мадам Севиньи, то через каких-нибудь два года можно будет свить себе уютное гнездышко. Мадам Севиньи держала в штате врача, который регулярно делал jeunes filles анализы крови и вообще следил, чтобы их здоровье и гигиена находились на надлежащей высоте. Все девочки придерживались строжайшей диеты и расписания тренировок, которые заставили бы устыдиться и профессиональную гимнастку, а мадам Севиньи всегда лично осматривала их, прежде чем отпустить на очередное свидание. По глубочайшему убеждению мадам, брови должны были всегда быть аккуратно выщипаны, кожа – обработана скрабом и смазана кремом, ступни – выглажены пемзой, ресницы подкрашены, а с ног удалены все волосы; все естественные отверстия тела должны были быть чистыми и благоухать. И маникюр, непременно маникюр! «Это так трудно – сохранять природную красоту», – всегда вздыхала мадам Севиньи, устраивая последнюю проверку своим jeunes filles.

Ровно в десять вечера из вестибюля «Сент-Морица» позвонили и сообщили, что девочки прибыли. Паркер, облаченный в белый махровый халат и привольно расположившийся в роскошно обставленном номере, почувствовал, как внутри у него поднимается теплая волна. О господи, из-за всех этих неприятностей с «Систематикс» он живет в состоянии постоянного стресса, и ему просто необходимо расслабиться. Все это тянется слишком долго.

Паркер всегда давал мадам Севиньи очень точные инструкции; как объяснил ему один старый богач – первый человек, который правильно оценил Паркера и рассказал ему о заведении мадам, – с мадам Севиньи можно было не ходить вокруг да около, а выражаться прямо. На сегодняшний вечер Паркер сделал такой заказ, который его жена – крупная женщина, чем-то похожая на лошадь, – просто не поняла бы. Впрочем, Адам не удивился бы, если бы узнал, что старый богач отчасти разделяет его вкусы.

Несколько минут спустя в дверь постучали.

– Меня зовут Иветта, – с придыханием произнесла монументальная брюнетка.

– А меня – Ева, – представилась гибкая, проворная блондинка. Девушки закрыли за собою дверь. – Вам нравится?

Паркер радостно улыбнулся.

– Очень, – ответил он. – Но мне показалось, будто мадам Севиньи сказала, что придут Иветта и Эрика.

– Эрика заболела, – сказала Ева. – Она прислала меня и просила передать, что ей очень жаль, что так получилось. Мы с ней как сестры. Думаю, вы не разочаруетесь.

– Я заранее в этом уверен, – отозвался Паркер. Он взглянул на плоский серый портфельчик, который принесла с собой Иветта, и от предвкушения у него пересохло во рту. – Может, вам что-нибудь заказать?

Девушки переглянулись и покачали головой.

– Может, мы начнем? – сказала Иветта.

– Пожалуйста, – отозвался Паркер.

Час спустя Паркер, привязанный черными шелковыми шарфами к столбикам кровати, постанывал от удовольствия, пока девушки похлопывали и поглаживали его раскрасневшуюся плоть. Девушки знали свое дело; каждый раз, когда Паркер оказывался слишком близок к кульминационному моменту, они брались за что-нибудь другое, скажем, принимались массировать руки и грудь Адама; и пальцы их были такими мягкими и одновременно такими твердыми, что это превосходило всякое воображение. Вот сейчас Иветта ласкала его тело своей мягкой грудью и влажной промежностью, а Ева тем временем готовила горячий воск.

Ароматный пчелиный воск капал на тело Паркера, неся с собой эротический жар, исполненный одновременно и боли, и удовольствия.

– Да! – тяжело выдохнув Адам, почти достигнув пика. – Да!

Тело его поблескивало от испарины.

В конце концов Иветта уселась на Паркера и приняла его мужское достоинство в себя, обволакивая его мягким теплом. Шелковые путы были теперь ослаблены настолько, чтобы Адам мог перейти в полусидячее положение. Ева пристроилась сзади, и ее руки обвивали грудь Паркера. Она помассировала его плечи и перешла к горлу.

– А вот и последнее удовольствие для тебя, – прошептала Ева ему на ухо. Паркер успел еще заметить блеск бритвенно острой проволоки, а потом девушка набросила петлю ему на шею.

– О боже! – успел простонать Паркер, прежде чем проволока перерезала хрящ, фасцию и кровеносные сосуды, сдавливая сонные артерии, трахею и пищевод, – а после этого он ничего уже не мог произнести.

В это время Иветта, закрыв глаза, отдалась собственному удовольствию. И первое, что она заметила, – что находящаяся внутри ее плоть обмякла. Иветта открыла глаза и увидела, что голова клиента поникла на грудь, а вторая девушка, называющая себя Евой, держит в руках блестящую металлическую петлю. Это что, какая-то новая игрушка?

– А теперь, я думаю, твоя очередь, – с придыханием произнесла Ева и набросила сверкающую проволоку на шею Иветте. И лишь тогда Иветта заметила, что вокруг шеи клиента, словно ярко-красный галстук, обвилась кровавая полоса, – а несколькими секундами позже она и вовсе перестала что-либо осознавать.

Глава 24

Ник медленно приходил в себя; все его тело болело, а голова просто-таки раскалывалась. Оказалось, что он сидит в чуть откинутом кресле маленького, роскошно отделанного реактивного самолета, что он укрыт одеялом, а под головой у него мягкая подушка. За иллюминаторами было темно. Шум и вибрация свидетельствовали о том, что самолет находится в небе. В салоне никого не было, не считая еще двух пассажиров. Один из них, мужчина лет сорока, коротко стриженный блондин в темно-синей форме летчика, дремал, примостившись в дальней части салона. А по другую сторону прохода в удобном кожаном кресле сидел Тед Уоллер и читал какую-то книгу в кожаном переплете. На страницы книги падал яркий свет небольшого светильника.

– Ну, добрый вечер, товарищ Розовский, – произнес Брайсон по-русски. Речь его звучала невнятно – все еще чувствовались последствия анестезии. – Что читаете?

Уоллер поднял голову и едва заметно улыбнулся.

– На самом деле, Никки, я уже много десятилетий не говорил на этом ужасном языке. И наверняка все перезабыл.

Он закрыл книгу.

– Но если вернуться к твоему вопросу, я перечитываю Достоевского. «Братьев Карамазовых». Исключительно ради того, чтобы лишний раз убедиться, что Достоевский – и вправду скверный писатель. Мрачный сюжет, тяжеловесное морализаторство и стиль «Полицейской газеты».

– Где мы?

– Сейчас – где-то над Францией. Я так полагаю.

– Если вы опять пустили в ход химические препарата, думаю, вы уже и так знаете все, что хотели.

– Ах, Ник, – вздохнул Уоллер. – Я понимаю, ты уверен, что у тебя нет никаких оснований доверять мне. Но единственный препарат, который тебе вводили, – это какое-то обезболивающее. На наше счастье, в Чек-Лап-Кок имеется довольно приличная, хорошо оборудованная больница для путешественников. Ну и паршивая же рана тебе досталась! Да еще и вторая за последние недели, если учитывать поверхностное ранение левой руки. Ты всегда быстро выздоравливал, но понемногу и ты начинаешь сдавать. Наша работа – занятие для молодых, как и американский футбол. Я же сказал это тебе еще пять лет назад, когда объяснял, почему тебе следует уйти.

– Как вы меня отыскали?

Уоллер пожал плечами и откинулся на спинку кресла.

У нас имеются свои источники, как людские, так электронные. Тебе и самому это прекрасно известно.

– Экая, однако, дерзость – использовать американский военный самолет для операции в чужом воздушном пространстве.

– Ничего особенного. Если, конечно, ты не принял всерьез измышления Гарри Данне насчет того, что наша контора по самой природе своей – этакий медведь-шатун, изгой мира спецслужб.

– Вы утверждаете, что это неправда?

– Я ничего не утверждаю, Ник.

– Вы уже признали, что вы русский. Геннадий Розовский, уроженец Владивостока. Лучшие специалисты ГРУ готовили вас к работе долговременного агента внедрения – учили вас английскому языку, реалиям американской культуры, американскому образу жизни, верно? Вы – шахматное чудо. Юрий Тарнапольский проверил все эти сведения, и все подтвердилось. Вы еще в ранней молодости заработали своеобразную репутацию – некоторые звали вас Волшебником.

– Ты мне льстишь.

Брайсон взглянул на своего бывшего наставника. Тот вытянул ноги и заложил руки за голову. Уоллер – он оставался таким же, каким его знал Брайсон (если, конечно, предположить, что Брайсон его хоть сколько-то знал), – похоже, не испытывал ни малейшего неудобства.

– Где-то в глубине души, – продолжал Уоллер. – Я всегда знал, что теоретически это вероятно – что когда-то мое досье работника ГРУ просочится наружу из сейфов американской разведки. Примерно таким же образом, как наводнение размывает могилу и выносит на всеобщее обозрение давно похороненный труп. Но кто же мог предсказать подобный поворот событий? Никто. Даже мы. Все насмехаются над ЦРУ за то, что они не сумели предсказать внезапный развал Советского Союза, и я не возьмусь защищать церэушников. Но мне всегда казалось, что это нечестно – боже милостивый, ведь даже Горбачев и тот не понял, к чему все катится!

– Вам не кажется, что вы уворачиваетесь от самого главного, незаданного вопроса?

– Ну так почему бы не задать его?

– Вы действительно законсервированный агент ГРУ или нет?

– «Являюсь ли я им или являлся когда-либо», если перефразировать этого шута Маккарти? Являлся. Больше не являюсь. Это достаточно прямо сказано?

– Прямо, но неясно.

– Я сменил сторону.

– И перешли к нам.

– Естественно. Я попал сюда нелегально, но постарался сделать свое пребывание легальным.

– Когда?

– В тысяча девятьсот пятьдесят шестом. Я прибыл в Америку в 1949 году, четырнадцатилетним мальчишкой – эмигрантов тогда было множество, и проверяли их не слишком тщательно. К середине пятидесятых я узрел свет и ограничил свои связи с Москвой. К тому времени я узнал о товарище Сталине достаточно, чтобы мои юношеские мечты о сияющем коммунистическом будущем рассыпались в прах. После Карибского кризиса отнюдь не я один осознал весь идиотизм, всю глупость, всю изначальную слабость ЦРУ. Вот тогда-то мы с Джимом Энглтоном и еще несколькими людьми и создали Директорат.

Брайсон упрямо покачал головой.

– Когда агент ГРУ меняет сторону, это неизбежно влечет за собой определенные последствия. Его руководители в Москве очень сердятся, грозят возмездием и непременно выполняют свои угрозы. Однако вы утверждаете, что десятилетиями скрывали, кому на самом деле принадлежит ваша верность. Знаете, как-то трудновато в это поверить.

– Вполне тебя понимаю. Но ты, похоже, вообразил, что я отослал им письмо о разводе – дескать, вы можете перестать высылать мне чеки, поскольку я теперь работаю на другую сторону? Черт побери, естественно, ничего такого не было. Как ты мог бы догадаться, я принял некоторые меры предосторожности. Мой проверяющий был жадным и не слишком-то осторожным ублюдком. Он любил жить красиво и, потакая своим слабостям, чересчур часто запускал лапу в расходный счет.

– Попросту говоря, он растратил казенные деньги.

– Именно. В те времена этого вполне хватило бы, чтобы загреметь в лагерь или, оказавшись где-нибудь на внутреннем дворе Лубянки, получить пулю в затылок. Используя все, что я знал или делал вид, будто знал, я вынудил этого типа вычеркнуть меня из списков. Я исчез, он остался в живых. Все счастливы.

– Так, значит, история, которую рассказывал Гарри Данне, – не вымысел?

– Не на все сто процентов. Искусная смесь правды полуправды и отъявленной лжи. Впрочем, такова любая удачная ложь.

– И что же в ней было неправдой?

– А что именно он тебе рассказал?

Сердце Брайсона постепенно начало биться быстрее. Выброс адреналина начал превозмогать воздействие наркотика, все еще текущего в его крови.

– Что Директорат был основан в начале шестидесятых небольшой группой фанатиков из ГРУ или, возможно, Первого главного управления, блестящими стратегами, известными под именем «Шахматисты». Их вдохновила на этот шаг классическая дезинформационная операция «Доверие», проведенная русскими еще в двадцатые годы. Но их операция по внедрению в самое сердце Америки, самая дерзкая разведывательная операция двадцатого столетия, затмила «Доверие» своим размахом. Контролировала Директорат небольшая замкнутая группа директоров, так называемый консорциум. А все прочие офицеры и сотрудники пребывали в уверенности, что работают на сверхсекретную американскую спецслужбу. Ревностное разделение информации и использование ступенчатой системы секретности мешало им рассказывать о своей работе кому бы то ни было.

Уоллер улыбнулся. Он сидел, опустив веки.

– Как утверждает Данне, они никогда бы не узнали, что на самом деле корни Директората тянутся в Москву, если бы не развал Советского Союза. А так в результате этого развала всплыло несколько обрывочных документов где вскользь упоминалась некая операция, не связанная напрямую с существующими структурами КГБ или ГРУ, некие псевдонимы. Потом все это подтвердили несколько перебежчиков, функционеров среднего звена.

Улыбка Уоллера сделалась еще шире. Он открыл глаза.

– Ты чуть было не убедил меня. Ник. Увы, Гарри Данне ошибся в выборе профессии. Ему бы фантастику писать – с его-то воображением. Его история вполне убедительна, хоть и является полнейшей чушью.

– Что в ней – вымысел?

– С чего же начать... – с обидой вздохнул Уоллер.

– А почему бы не начать с самой обыкновенной правды?! – взорвался Брайсон, не в силах больше терпеть. – Если, конечно, вы вообще ее знаете! Может, начнете с моих родителей?

– А что с ними такое?

– Я говорил с Фелисией Мунро, Тед! Мои родители были убиты, и убили их ваши проклятые фанатики! И все ради того, чтобы я оказался под влиянием Пита Мунро и тот смог привести меня в Директорат.

– Твои родители – убиты? А ну-ка объясни, Ник!

– Может, вы станете отрицать, что Пит Мунро на самом деле был русским, как и вы сами? Фелисия была в достаточно хорошем состоянии, чтобы я смог убедиться: Гарри Данне сказал правду насчет того «несчастного случая», из-за которого погибли мои родители.

– Ты можешь сказать точно, о чем шла речь?

– Что это подстроил «дядя Пит» – а потом мучился угрызениями совести.

– Несчастная женщина уже впала в старческий маразм, Никки. Кто сможет определить, что она имела в виду?

– Вам не удастся так легко от этого отмахнуться, Тед. Фелисия сказала, что Пит говорил во сне по-русски. А Данне сказал, что настоящее имя Пита – Петр Аксенов.

– Совершенно верно.

– О господи!

– Он действительно был русским по происхождению. Я сам его завербовал. Это был фанатичный антикоммунист. Вся его семья сгинула во время чисток тридцатых годов. Но он не убивал твоих родителей.

– Так кто же это сделал?

– Боже милостивый! Никто их не убивал. Выслушай меня, Ник. – Взгляд Уоллера был прикован к кругу света, падающему на его откидной столик. – Существуют вещи, о которых я никогда тебе не рассказывал, из соображений секретности, и о которых, на мой взгляд, тебе лучше бы и не знать, – но я уверен, что ты и так уже проведал об этом, по крайней мере, в общих чертах. Директорат является – и являлся с момента основания – межнациональным агентством. Его создала небольшая группа самых талантливых представителей американских и английских спецслужб и, кроме того, несколько высокопоставленных советских перебежчиков, чьи честные намерения были несомненны, включая и твоего покорного слугу.

– Когда?

– В тысяча девятьсот шестьдесят втором, вскоре после разгрома в заливе Свиней. Мы решили принять меры к тому, чтобы подобный позор никогда не повторился. Изначальная идея, – уж прости мне эту маленькую нескромность, – принадлежала мне, но Джеймс Джезус Энглтон, сотрудник ЦРУ и мой друг, стал первым и самым рьяным моим сторонником. Он, как и я, чувствовал, что американские спецслужбы выхолощены дилетантами и бездельниками – так называемыми «старыми друзьями», сборищем зажравшихся выпускников «Лиги плюща»[12], – возможно, и вправду патриотично настроенными, но смехотворно заносчивыми и уверенными, что лишь они знают, как все сделать правильно. Кликой Уолл-Стрит, которая практически уступила Восточную Европу Сталину – лишь потому, что им не хватило нервов. Элитной группой юристов, которым не хватило духу действовать так, как следовало, не хватило необходимой безжалостности. Теми, кто не понимал Москву так, как понимал ее я.

Может, ты помнишь: вскоре после разгрома в заливе Свиней на нашу сторону перешел офицер КГБ, Анатолий Голицин, и в серии докладов описал Энглтону, насколько ЦРУ изрыто «кротами» – показал, что оно коррумпировано до самой сердцевины. А о британских спецслужбах после Кима Филби и ему подобных и говорить было нечего; там дело обстояло еще хуже. Ну, так что, собственно, сделал Энглтон? Он не просто обеспечил Директорату начальное финансирование из «черных» фондов и создал тайные каналы финансирования, но еще и одобрил базовую структуру организации, построение по принципу ячеек. Он настоял на необходимости безоговорочно скрывать существование Директората ото всех, кроме глав правительств, которым мы служим. Лишь благодаря полной неизвестности новая организация могла надеяться, что ей удастся не завязнуть в трясине дезинформации, просачивания чужих агентов и политических игр, заложниками которых стали все разведывательные агентства стран-противников времен «холодной войны».

– Надеюсь, вы не ждете, что я поверю, будто Гарри Данне был настолько не в курсе истинного положения дел и столь мало знал о происхождении Директората.

– Нет, конечно же. Что он был не в курсе – сказать нельзя. Гарри Данне – человек редкой целеустремленности. Он создал соломенное чучело. Логическое построение, блестящую карикатуру, правдоподобную на вид и тщательно переплетенную с лоскутами истины. В результате воображаемый сад наполнился реальными жабами.

– Но ради чего он это делал?

– Чтобы восстановить тебя против нас, побудить выступить против нас и, если удастся, уничтожить нас.

– Ради чего?

Уоллер раздраженно вздохнул, но прежде, чем он успел что-либо сказать, Брайсон продолжил:

– Или вы намерены отрицать, что пытались прикончить меня?

Уоллер медленно, почти печально покачал головой.

– Я мог пытаться обманывать других, Никки. Но не тебя. Ты слишком для этого умен.

– Эта стычка в гараже – там, в Вашингтоне, после того, как я сходил на Кей-стрит и обнаружил, что штаб-квартира переехала. Это вы стояли за ней.

– Да, этого человека наняли мы. В наши дни нелегко отыскать подлинный талант. Почему меня не удивляет, что ты превзошел того парня?

Но Брайсона нелегко было подкупить лестью. Он ярости уставился на Уоллера.

– Вы приказали ликвидировать меня, поскольку боялись, что я узнаю правду!

– На самом деле, нет. Нас беспокоило твое поведение. Все внешние признаки как будто указывали, что ты ступил на дурную дорожку, присоединился к Гарри Данне и вместе с ним выступил против прежних твоих сотоварищей. Откуда нам было знать, что творится у тебя на сердце? Вдруг ты озлобился на нас из-за преждевременного увольнения? Вдруг Данне заморочил тебе голову своей ложью? Мы не могли этого знать и потому вынуждены были принять защитные меры. Ты слишком много знал о нас. Несмотря на все разделение и изоляцию, ты знал слишком много. Действительно, был отдан приказ не церемониться.

– О господи!

– Однако, несмотря на все это, я был настроен скептически. Возможно, я знал тебя лучше, чем кто-либо другой, и я не желал принимать выводы аналитиков – по крайней мере, до тех пор, пока они не получат дальнейшего подтверждения. А потому я послал одного из лучших наших новых рекрутов на корабль Калаканиса, прикрывать тебя и наблюдать за твоими действиями, до тех пор, пока я не пойму окончательно, на чьей же ты стороне. Я выбрал ее изо всех прочих, чтобы она следила за тобой, чтобы поняла, что ты теперь собой представляешь, и чтобы докладывала обо всем.

– Лейла.

Уоллер коротко кивнул.

– Она должна была выполнять роль «прилипалы».

– Совершенно верно.

– Чушь собачья! – взорвался Брайсон. – Она была отнюдь не просто «прилипалой». Она пыталась убить меня – тогда, в Брюсселе!

Брайсон не сводил глаз с лица Уоллера, выискивая на нем малейшие признаки обмана, но, конечно же, лицо Теда оставалось непроницаемым.

– Она действовала по собственной инициативе, вопреки моим приказам. Я не отрицаю этого, Ник. Но тебе следует принять во внимание последовательность событий.

– Что за жалкое зрелище! Вы мечетесь из стороны в сторону, пытаясь заполнить все дыры и неувязки в своей истории!

– Пожалуйста, выслушай меня. Уж по крайней мере это ты можешь сделать для человека, спасшего тебе жизнь. В обязанности Лейлы входило присматривать за тобой, Ник. Считать тебя невиновным до тех пор, пока мы твердо не убедимся в обратном – если убедимся. Когда она увидела, что тебе приготовили ловушку – тогда, на корабле Калаканиса, – она предупредила тебя.

– И как же в таком случае вы объясните Брюссель?

– Исключительно прискорбный порыв с ее стороны. Ее вело стремление защищать. Защищать Директорат и нашу миссию. Когда Лейла узнала, что ты вознамерился встретиться с Ричардом Ланчестером, чтобы уничтожить Директорат, она попыталась отговорить тебя. Ты принялся упорствовать, и она запаниковала. И принялась действовать на свой страх и риск. Лейла сочла, что связываться со мной и просить указаний уже некогда, что принимать меры следует немедленно. Это было неудачное, неверное решение. Оно было сделано под влиянием минутного порыва – Лейла, к сожалению, склонна к импульсивным решениям. Увы, никто не совершенен. Лейла – прекрасный оперативник, один из лучших среди тех, что поступили к нам из Тель-Авива, и она красива. Редкое сочетание. И это лишь усугубляет ее промашки. Впрочем, обычно она действует хорошо. Спасибо, что ты еще интересуешься нашими делами.

Брайсон предпочел пропустить сарказм Уоллера мимо ушей.

– Позвольте мне задать прямой вопрос: вы утверждаете, что перед Лейлой не ставилась задача убить меня?

– Как я уже сказал, ей было поручено наблюдать за тобой и сообщать обо всем нам. При необходимости защищать тебя. Защищать, а не устранять. Но в Сантьяго-де-Компостелла стало ясно, что приказ об устранении уже отдан кем-то другим. Калаканис был убит, а его служба безопасности понесла тяжкие потери; казалось очень маловероятным, что приказ исходит от них, особенно если учесть, как стремительно развивались события. Я решил что тебя используют в качестве орудия. Но кто тебя использует – вот вопрос?

– Тед, я видел нескольких агентов, которых послали ликвидировать меня, – и я узнал их! Женщина-блондинка, оперативник из Хартума, ликвидатор. Братья из Чивидали, те самые, которых я использовал в операции «Вектор». Это наемные сотрудники Директората!

– Нет, Ник. Ликвидаторы, действовавшие в Сантьяго-де-Компостелла, были свободными наемниками. Они продают свои услуги тому, кто предложит наивысшую ставку, а отнюдь не только нам, и их наняли для выполнения этой работенки в Сантьяго именно потому, что они знали тебя в лицо. Предположительно, им сказали, что ты предатель, что ты можешь выдать их имена. Инстинкт самосохранения – мощный стимул.

– Равно как и вознаграждение в два миллиона долларов, обещанное за мою голову.

– Именно. Я вот что хочу сказать: ты путешествовал по всему миру, пользуясь легендой Директората. Силы небесные, я же мог вычислить тебя в считанные секунды! Или ты всерьез предполагаешь, что в наших базах данных «Джон Т.Кольридж» не значится?

– Но кто тогда их нанял?

– Вариантов множество. Ты разворошил слишком много осиных гнезд; ты задействовал старые связи в КГБ, чтобы удостовериться, кто я такой на самом деле. И ты думаешь, эти люди ничего не разболтали? Или, выражаясь точнее, что эти корыстные ублюдки не продали информацию кому-то?

– Надеюсь, вы не станете заявлять, что это дело рук ЦРУ? Вряд ли Гарри Данне стал бы отправлять меня на эту грязную работу и одновременно отдавать приказ убить меня.

– Допустим. Но, вероятно, некая группа наблюдала за развитием событий на «Испанской армаде», и, когда судно погибло, было принято решение считать тебя врагом.

– Кто принял это решение? Данне держал всю эту операцию в тайне; он не фиксировал это ни в каких документах. Даже в базу данных службы безопасности было занесено только имя Джонаса Баррета.

– Возможно, этого оказалось достаточно.

– Но даже оно было тщательно запрятано и зашифровано. С соблюдением всех мер безопасности.

– ЦРУ хранит информацию так же надежно, как решето воду, – ты же сам знаешь. Так было всегда. Именно поэтому и понадобились мы.

– Ричард Ланчестер согласился встретиться со мной, стоило лишь мне упомянуть ваше настоящее имя. Он недвусмысленно дал понять, что знает о происхождении Директората, и его представления в общих чертах соответствовали тому, что рассказывал Данне. Или вы хотите сказать, что Ланчестер тоже лгал?

– Ланчестер очень умен, но он тщеславен, а тщеславного человека несложно одурачить. Данне мог обвести его вокруг пальца столь же искусно, как тебя.

– Он просил меня продолжить расследование.

– Естественно. Ты и сам поступил бы точно так же, будь ты на его месте. Должно быть, он здорово напуган.

Брайсон почувствовал, что у него голова идет кругом. Слишком многое не совпадало! Слишком многое казалось необъяснимым, нелогичным.

– Просперо – Ян Вансине – спросил у меня, знает ли Елена. Что он имел в виду?

– Боюсь, с того момента, когда мы задумались, не перешел ли ты на сторону наших врагов, некие подозрения пали и на Елену. Вансине необходимо было определить, не является ли она твоей соучастницей. Я утверждал, что ты просто запутываешь следы, и, конечно, оказался прав.

– А как насчет списка операций, которые вы организовали или контролировали? Шри-Ланка, Перу, Ливия, Ирак? Данне говорит, что все они были втайне рассчитаны на подрыв интересов Америки; но все было обставлено такой секретностью, что даже непосредственные участники событий не понимали ходов игры – потому что оказались пешками на доске.

– Чепуха на постном масле.

– А Тунис? Абу действительно работал на ЦРУ или нет?

– Ник, я не всеведущ.

– Со стороны дело выглядит так, будто ваша тщательно разработанная операция внедрения, якобы нацеленная на предотвращение государственного переворота, на самом деле была спланирована, чтобы вывести из строя ключевого агента ЦРУ. Чтобы ликвидировать канал, позволяющий ЦРУ выйти на сеть исламских террористических организаций, действующих в этом регионе, – это что ж получается, у американских спецслужб левая рука не ведает, что делает правая?

– Чушь.

– А те события на Коморских островах, в семьдесят восьмом году? Вы послали нас туда, чтобы помешать наемникам из «Исполнительного исхода» захватить власть. А Данне утверждает, что это были люди, нанятые ЦРУ, и они пытались освободить американских и английских заложников. Кто говорит правду?

– Проверь документацию. Заложники были освобождены позже, только после нашей операции. Проверь документы о найме, если сможешь их найти. Разберись в последовательности событий. Это были не люди ЦРУ, а явные, неприкрытые националисты. Вот тебе домашнее задание, мальчик мой.

– Чтоб вам пусто было! Я сам там был! И был на борту «Испанской армады», делая вид, будто ищу, кому бы повыгоднее продать чертежи новейшей противотанковой ракеты «джевелин». Калаканис мгновенно решил, кого может заинтересовать такой товар – и это был ваш человек-Человек из Директората, Ване Гиффорд, или как там его зовут на самом деле. Калаканис сам подтвердил, что в Вашингтон уходит все больше товара.

– Мы давно уже базируемся не в Вашингтоне, Никки, и ты сам это прекрасно знаешь. Мы сменили место дислокации; к нам проникли чужие агенты.

– Ну и какого же тогда черта ваш оперативник так рвался приобрести эти чертежи? Для личной коллекции, что ли?

– Никки...

– И почему он прибыл на корабль вместе с представителем Жака Арно, неким Жаном-Люком Беко? Или вы хотите сказать, будто не покупаете оружие?

– Гиффорд выполнял свою работу, Ник.

– И в чем же конкретно заключалась его работа? Калаканис утверждал, что этот человек был приглашен на пирушку.

– В этом мире – и тебе это известно получше многих – нельзя просто осматривать товары, ничего не приобретая. Праздношатающихся быстро вычисляют и отправляют на тот свет.

– И что, Просперо, Ян Вансине, тоже отмывал пять миллиардов долларов именно для этого? Чтобы избавиться от проникших к вам чужих агентов?

– Кто тебе сказал, что... Данне?

Брайсон не ответил. Он просто смотрел на своего прежнего наставника, и сердце его бешено колотилось. Справа в подреберье что-то заныло: видимо, действие обезболивающего препарата начало ослабевать.

Тогда заговорил Тед Уоллер, и голос его был полон сарказма.

– Он тебе, случаем, рассказал об этом не где-нибудь на стороне? А у себя в кабинете говорить не захотел, так? Сказал, что боится подслушивающих устройств?

Убедившись, что Брайсон отвечать не собирается, Уоллер продолжил:

– Заместитель директора ЦРУ не обладает достаточной властью и возможностями, чтобы приказать очистить свой кабинет – а, Ник?

– «Жучки» теперь делаются и из пластика. Приборы их не засекают. И никак их не засечешь – только если обыскать все до последнего дюйма и содрать штукатурку.

Уоллер негромко фыркнул.

– Это была комедия. Ник. Чистейшей воды представление. Попытка – судя по результату, успешная – убедить тебя в том, что он – хороший парень, а против него ополчились силы тьмы. Причем в данном случае в роли сил тьмы выступает все ЦРУ. В котором он – второе по влиятельности лицо. – Уоллер печально покачал головой. – В самом деле.

– Я отдал ему удостоверение работника ЦРУ, которое снял с трупа одного из тех оперативников, что пытались прикончить меня под Шантийи.

– Давай я угадаю, что случилось дальше. Он сказал, что удостоверение проверили и выяснили, что оно поддельное.

– Неверно.

– Тогда, возможно, он не смог обнаружить никаких документов. Он воспользовался кодом «Сигма», выяснил что удостоверение было выдано агенту с особыми полномочиями, на чем след и оборвался. Установить имя ему не удалось.

– Нет, не настолько натянуто. Агентство с особыми полномочиями следов не оставляет – и вы это знаете. Данне признал, что ЦРУ не под силу расследовать деятельность Директората.

– Ага, и тем самым заставил тебя еще крепче поверить ему – верно? В смысле – поверить ему лично.

– Вы говорите, что он отправил меня расследовать деятельность Директората и одновременно с этим пытался устранить меня? Это не просто нелогично, это безумно!

– Когда руководишь какой-нибудь сложной операцией, зачастую приходится перестраиваться и быстро менять решения. Я предполагаю вот что: увидев, что ты пережил нападение, он понял, что тебя можно перепрограммировать, подтолкнуть в другую сторону. Ну а теперь, как говорится, тебе пора вернуть свое кресло в исходное положение. Мы прибыли.

Слова Уоллера доносились словно откуда-то издалека, и Брайсон не понял, что тот имеет в виду. Мир вокруг Ника как будто удалялся куда-то, исчезал. Следующим, что осознал Брайсон, был яркий белый свет. Ник открыл глаза и обнаружил, что находится в палате – сплошная белизна стен и сверкание металла. Ник лежал на жесткой постели, застеленной грубым бельем; глаза его болели от яркого света; в горле у Брайсона саднило, а губы пересохли и потрескались.

Перед ним стояли несколько человек: на фоне яркого света видны были лишь их силуэты. Одним из них, несомненно, был Уоллер; второй силуэт был заметно меньше и стройнее. Наверное, медсестра. Ник услышал звучный баритон Уоллера:

– ...как нам и обещали, он приходит в себя. Привет, Ник.

Брайсон что-то проворчал в ответ, пытаясь сглотнуть.

– Он, наверное, хочет пить, – произнес женский голос, показавшийся Брайсону очень знакомым. – Кто-нибудь принесите ему воды.

Этого не может быть! Брайсон заморгал и прищурился, пытаясь восстановить четкость зрения. В конце концов ему удалось ясно разглядеть лицо Уоллера, а потом и лицо женщины.

Сердце Ника бешено заколотилось. Он снова сощурился; наверное, у него галлюцинации. Брайсон присмотрелся повнимательнее, и его сомнения рассеялись.

Он произнес:

– Елена, это ты?

Часть IV

Глава 25

– Николас, – произнесла она, подходя поближе. Теперь Ник видел ее хорошо. Это действительно была Елена; она по-прежнему была восхитительно красива, хоть и изменилась: лицо ее сделалось тоньше, заострилось, и оттого глаза казались еще огромнее. Елена смотрела настороженно, даже испуганно, но голос ее был сух и спокоен:

– Все это было так давно. Ты здорово состарился.

Брайсон кивнул и с трудом прохрипел:

– Спасибо.

Кто-то поднес ему пластиковый стакан с водой. Сиделка. Ник взял его, осушил до дна, вернул обратно. Сиделка снова наполнила стакан. Брайсон жадно, с благодарностью выпил. Елена села на кровать рядом с ним.

– Нам нужно поговорить, – произнесла она неожиданно настойчиво.

– Да, – согласился Брайсон. В горле у него по-прежнему саднило, и говорить было трудно. – Нам... нам очень о многом нужно поговорить, Елена... Я даже не знаю, с чего начать.

– Но у нас очень мало времени, – сказала Елена. Голос ее звучал резко и деловито.

«У нас нет времени», – эхом прозвучало у него в сознании. Нет времени? Пять лет подряд у него не было ничего, кроме времени – времени размышлений и мучительной боли.

Елена же тем временем продолжала:

– Нам необходимо знать все, что успел узнать ты, все, что ты успел сделать. Все, что может привести нас к «Прометею». Шифры. Все, что может помочь прорвать завесу тайны.

Брайсон потрясение смотрел на Елену. Он, случайно, не ослышался? Она спрашивает его о шифрах, о каком-то Прометее... Она исчезла из его жизни пять лет назад – и теперь хочет вести разговор о шифрах?

– Куда ты исчезла? – хрипло спросил Брайсон. – Почему ты ушла?

– Николас, – резко произнесла женщина, – ты сказал Теду, что у тебя есть ключ от секретного телефона Жака Арно. Где он?

– Я... я сказал? Когда я?..

– В самолете, – пояснил Уоллер. – Ты что, уже забыл? Ты сказал, что у тебя есть не то чип, не то дискета – в общем, что-то такое. Ты унес его из личного кабинета Арно или скопировал его там – этого ты толком не объяснил. Нет, никаких химических препаратов тебе не вкалывали. Хотя, боюсь, ты слегка бредил.

– Где я?

– В больнице Директората, в Дордони. Во Франции. Капельница, которая торчит у тебя из руки, гонит исключительно антибиотики, чтобы предотвратить заражение крови.

– Директорат...

– Да, здесь наша штаб-квартира. Нам пришлось переехать сюда ради сохранения секретности. В Вашингтоне нас выследили; чтобы продолжать действовать, пришлось замести следы и сменить страну.

– Чего вы от меня хотите?

– Нам нужно кое-что, что у тебя имеется, и нужно срочно, – сказала Елена. – Если наши расчеты верны, у нас остается всего несколько дней или даже часов.

– Несколько дней до чего?

– До того, как «Прометей» начнет действовать.

– Кто такой Прометей?

– Правильнее будет спросить – что такое «Прометей». И у нас нет ответа на этот вопрос. Именно поэтому нам и нужен крипточип.

– А я хочу знать, что происходит! – рявкнул Брайсон. И задохнулся – по горлу словно наждаком проехались. – Что произошло с тобой, Елена! Когда ты... почему ты ушла?

Судя по тому, как заиграли на ее скулах желваки, Елена не намерена была отступать от намеченной линии разговора.

– Ник, пожалуйста, давай оставим все личные вопросы на потом. У нас очень мало времени...

– Кем я был для тебя? – выкрикнул Брайсон. – Наш брак, наша совместная жизнь – что она для тебя значила? Даже если все это уже в прошлом и быльем поросло, ты по крайней мере должна объяснить – что произошло, почему ты ушла!

– Нет, Ник...

– Я знаю, это как-то связано с Бухарестом!

Нижняя губа Елены задрожала, а глаза наполнились слезами.

– Так, значит, это верно? – спросил Брайсон уже потише. – Если ты и вправду об этом узнала, ты должна была понять, что я сделал это только ради тебя!

– Ник! – с отчаянием воскликнула женщина. – Пожалуйста! Мне и так трудно держать себя в руках, а ты еще...

– Как по-твоему, что произошло в Бухаресте? Какую ложь тебе подсунули?

– Ложь?! – неожиданно взорвалась Елена. – Не смей говорить мне о лжи! Это ты лгал мне, лгал прямо в лицо!

– Прошу прощения, – вмешался Уоллер. – Кажется, вам следует поговорить наедине.

Он развернулся и вышел из палаты. Сиделка последовала его примеру, и Брайсон с Еленой остались одни.

У Брайсона раскалывалась голова, а в горле саднило так, словно оно превратилось в кровоточащую ссадину. Но Ник продолжал говорить, не обращая внимания на боль; он отчаянно нуждался в этом разговоре. Ему необходимо было добраться до правды.

– Да, я солгал тебе, – признал он. – И это было самой большой ошибкой в моей жизни. Ты спросила, как я провел выходные в Барселоне, и я солгал. И ты узнала об этом – нет, знала сразу. Ведь правда?

Елена кивнула. По ее лицу текли слезы.

– Но если ты знала, что я лгу, ты должна была знать, почему я лгу! Ты должна была знать, что я отправился в Бухарест потому, что любил тебя!

– Я не знала, что ты сделал, Ник! – воскликнула Елена, глядя на него.

Брайсону до боли не хватало Елены, не хватало той близости, что когда-то объединяла их. Ему хотелось заключить жену в объятья – и в то же время хотелось схватить ее за воротник и трясти, пока не вытрясет всей правды.

– Но теперь-то ты знаешь?

– Я... я не знаю, что я знаю. Ник! Я была испугана, я ужасно себя чувствовала, так боялась за себя и за родителей... твое предательство причинило мне такую боль, что я просто сбежала, не оставив следов.

– Но Уоллер все это время знал, где ты.

Елена взглянула на потолок, и Брайсон, проследив за ее взглядом, обнаружил крохотную красную точку – объектив скрытой камеры. Если это и вправду больница Директората, неудивительно, что она битком набита следящей аппаратурой. Ну и что из этого следует? Что Уоллер, возможно, наблюдает за ними и слушает их разговор? А даже если и так, что с того?

Елена нервно заламывала руки.

– Это произошло всего через несколько дней после того, как ты сказал, что собираешься слетать отдохнуть в Барселону. Я тогда сидела на работе и «собирала урожай» – обрабатывала полученные данные. И ко мне в руки попало сообщение о незапланированном появлении агента Директората в Румынии, в Бухаресте.

– О господи!

– Понимаешь, я просто выполняла свою работу. Конечно же, я проверила сигнал и обнаружила, что это ты. Я... я была ошеломлена. Я же знала, что ты должен сейчас находиться в Барселоне. Я знала, что поездка в Барселону – не какое-нибудь прикрытие, что ты в кои-то веки собрался отдохнуть и совершенно открыто согласовал свои планы. И тогда – ну, ты же меня знаешь, я человек импульсивный – я связалась с Тедом и рассказала ему, что я обнаружила. Точнее говоря, потребовала, чтобы он спустился ко мне. Он, несомненно, понял, что имеет дело с обезумевшей женщиной – с ревнивой женщиной, – и все-таки даже не попытался тебя защитить. С одной стороны, это было к лучшему, а с другой – к худшему. Если бы он попытался защищать тебя, я бы разозлилась, жутко разозлилась. Однако тот факт, что он даже не сделал такой попытки, подсказал мне, что эта информация была новостью и для самого Теда – что она застала его врасплох. И потому я забеспокоилась еще сильнее. Даже Тед не знал, что ты на самом деле в Бухаресте!

Брайсон прикрыл глаза рукой и покачал головой. Боже милостивый, так, значит, он постоянно находился пол наблюдением! Но он был полностью уверен, что замел все следы и аккуратно избавился от слежки. Как такое могло произойти? Что все это означает?

– Он провел расследование? – спросил Брайсон. – Или ты?

– Мы оба. Я связалась со спутником-шпионом и получила твою фотографию. Ты действительно находился в Бухаресте. Отмахнуться от этой жуткой правды уже не получалось. А потом из одного независимого источника, от агента по имени Титан, поступило подтверждение – и дополнительная информация. Она-то меня и доконала. Титан сообщил, что ты тайно встретился с Раду Драганом, главой подразделения Секуритате, которое прежде занималось карательными акциями.

– О боже, нет! – вырвалось у Брайсона. – И ты, должно быть, подумала... раз я так скрытничал, ты должна бь1ла подумать, что я замыслил какую-то интригу и теперь таюсь от тебя!

– Да, потому что я знала от Теда, что ты встретился с Драганом без ведома Директората! Ты заключил какую-то сделку – из тех, которыми не гордятся, которые стараются скрыть. Но я дала тебе шанс. Я спросила у тебя, как ты отдохнул.

– Но ты же никогда прежде не спрашивала, чем я занимался, когда уезжал из дома.

– Я совершенно уверена, что ты мог понять, насколько важен для меня твой ответ. Но ты снова солгал! Прямо мне в лицо!

– Елена, милая, я пытался защитить тебя! Я не хотел тревожить тебя. Я знал, что, если расскажу тебе о своем замысле, ты станешь возражать. А если бы я рассказал тебе об этом постфактум, ты все равно бы беспокоилась и не могла бы с этим смириться!

Елена покачала головой:

– Я знаю то, что знаю. Но тогда Титан сообщил, что ты заключил соглашение с Драганом, что ты открыл ему, где находятся мои родители, в обмен на какие-то крупные уступки...

– Это ложь!

– Но я этого тогда не знала!

– Как ты могла подумать, будто я способен выдать их?! Как ты могла в это поверить?!

– Я поверила, потому что ты солгал мне, Николас! – выкрикнула Елена. – Ты не дал мне оснований думать иначе! Ты солгал!

– О боже, что же ты должна была обо мне подумать...

– Я пошла к Теду и потребовала, чтобы он перевел меня куда-нибудь в другую страну. Спрятал в каком-нибудь безопасном месте. Там, где ты никогда не сможешь меня отыскать. И потребовала, чтобы моих родителей тоже немедленно переселили, хотя из-за требований безопасности это должно было привести к большим издержкам. Тед согласился, что так будет лучше. Твое предательство ранило меня в самое сердце, и я изо всех сил старалась защитить своих родителей. Уоллер перевел меня сюда, в Дордонь, и поселил маму с папой неподалеку отсюда.

– Уоллер поверил, что я действительно заключил сделку с Драганом?

– Уоллер знал, что ты солгал не только мне, но и ему и что ты затеял какую-то игру у него за спиной.

– Но он никогда не разговаривал со мной об этом, даже слова не сказал!

– А почему это тебя удивляет? Ты же знаешь, он всегда был человеком скрытным. И я попросила его ничего не говорить, чтобы не насторожить тебя.

– Но вы не знаете, что я сделал? – воскликнул Брайсон. – Не знаете? Да, я действительно заключил сделку с «чистильщиками» – чтобы защитить твоих родителей! Я угрожал им, заставил их поверить, что, если у твоих родителей хоть волос с головы упадет, я уничтожу все семейство Драгана. Это дело касалось меня лично! И я знал, что на Драгана подействует только перспектива такой мести в сицилийском духе.

Елена разрыдалась.

– Все годы, все эти годы я хотела знать правду! Папа умер два года назад, а мама – в прошлом году. Она просто не смогла жить без него. О господи, Николас, я думала, что ты – чудовище!

Брайсон потянулся, чтобы обнять жену, но ему с трудом удалось сесть. Рыдая, Елена кинулась в его объятия Она задела рану, и боль пронзила все тело Брайсона. Но он обнял Елену и принялся нежно гладить, успокаивая Она казалась такой хрупкой. Ее прекрасные глаза, полные влаги, покраснели.

– Что я натворила! – простонала Елена. – Что я подумала, что я про тебя подумала...

– Все это произошло из-за того, что я побоялся довериться тебе, побоялся сказать правду. Но, Елена, это не было простым недоразумением – этот агент, Титан, преднамеренно и регулярно вводил тебя в заблуждение. Почему? Ради чего?

– Должно быть, это «Прометей». Они знали, что мы взяли их след и приближаемся. И, вероятно, воспользовались случаем, чтобы посеять рознь и неуверенность в наших рядах. Чтобы восстановить нас друг против друга, в данном случае – жену против мужа. А недостоверные сообщения должны были усиливать путаницу и, по возможности, задерживать нас.

– «Прометей»... вы с Уоллером уже несколько раз упомянули это имя. Но вы же должны знать хоть что-то о том, что они из себя представляют, об их целях...

Елена нежно коснулась лица Брайсона, взглянула ему в глаза.

– Как мне не хватало тебя, милый.

Она села, взяла руку Ника обеими руками и легонько сжала, потом поднялась с кровати. Елена принялась расхаживать по комнате и говорить – она всегда так делала, когда разгадывала головоломку или сталкивалась с особенно сложной проблемой. Казалось, будто размеренное движение каким-то образом стимулировало ее умственные процессы.

– С этим именем, «Прометей», мы впервые столкнулись всего лишь около двадцати месяцев назад, – медленно и отстраненно произнесла Елена. – Из контекста, в котором оно упоминалось, складывалось впечатление, будто это своего рода международный синдикат, возможно, картель. Насколько нам удалось понять, группа «Прометей» включает в себя консорциум научно-технических компаний и торговцев оружием, а их агенты занимают весьма высокие правительственные посты в разных странах.

Брайсон кивнул.

– Вертикально интегрированная корпорация Жака Арно, принадлежащая НОА оборонная система генерала Цая, владения Анатолия Пришникова, разбросанные по всей России, бывшему Советскому Союзу. Альянс корпораций всемирного масштаба.

Елена, остановившись на миг, пристально взглянула на мужа.

– Да. Эти трое – главные. Но, похоже, участников намного больше, и действуют они согласованно.

– Участников чего? Чем они занимаются?

– Скупкой корпораций, их поглощением или объединением – и, похоже, этот процесс набирает обороты.

– Поглощением и объединением корпораций, занятых в военной сфере?

– Да. С особым упором на телекоммуникации, спутники и компьютерные технологии. И это нечто более серьезное, намного более серьезное, чем простое строительство корпоративной империи. Потому что за последние пять месяцев по миру прокатилась настоящая эпидемия терактов, начиная с Нью-Йорка и Вашингтона и заканчивая Женевой и Лиллем...

– Пришников и Арно заранее знали о лилльской катастрофе, – внезапно произнес Брайсон. – Я подслушал их разговор. Они обсуждали события в Лилле за несколько дней до того, как те произошли. «Путь будет открыт, – говорили они. – Поднимется беспримерная волна возмущения».

– «Путь будет открыт...» – задумчиво протянула Елена. – Деятели оборонной промышленности провоцируют хаос, дабы повыгоднее сбыть свой товар...

Она покачала головой:

– Нет, что-то тут не сходится. Наилучший способ повысить спрос на оружие – развязать войну, а не устраивать отдельные изолированные теракты. Существует, кстати, теория, что именно массовое вооружение привело ко второй мировой войне – что международные картели производителей оружия поддержали нацистскую Германию, понимая, что ее политика неизбежно приведет к широкомасштабной войне.

– Но сейчас другое время...

– Николас, подумай-ка вот о чем: ключевые действующие лица находятся в России, Китае и Франции – это если не считать других, которые наверняка имеются, – и занимают такое положение, которое позволяет им восстанавливать свои народы друг против друга, трубить о надвигающейся войне, о необходимости усиления национальной обороны... Именно так все это и делается.

– Существует множество способов спровоцировать призывы крепить оборону.

– Но если в твоих руках рычаги власти, а ты не пользуешься ими напрямую, тому должна быть причина. Нет, мы имеем дело не со всемирной гонкой вооружений. Происходящее не вписывается в эту схему. Отдельные инциденты – вот что мы видим. Отдельные террористические акции – причем никто не берет на себя ответственность за них. Все происходит по плану, и события нарастают. Но почему?

– Терроризм – всего лишь другая форма ведения войны, – медленно произнес Брайсон. – Война, проводимая иными средствами. Психологическая война, цель которой – деморализовать противника.

– Но для войны нужно по крайней мере две стороны.

– Террористы и те, кто с ними борется.

Елена покачала головой.

– Те, кто с ними борется, – это слишком расплывчато.

– Терроризм – это разновидность театра. Действо, разыгрываемое актером для зрителей.

– Значит, конечная цель здесь – не уничтожение само по себе, но публичность, подталкивающая к этому акту.

– Именно.

– Публичность почти всегда помогает привлечь внимание к какому-то делу, к какой-то группе. Но недавно прокатившаяся волна терактов не имеет авторов, которые заявляли бы о себе; они не увязываются ни с каким движением и ни с какой группировкой. И потому нам нужно изучить все доступные сведения и выяснить все связи. Что общего у всех этих терактов?

– То, что все их можно было предотвратить, – резко произнес Брайсон.

Елена остановилась и обернулась к нему с заинтересованной улыбкой.

– А почему ты так решил?

– Попробуй просмотреть все газетные сообщения, записи теле– и радиопередач. Каждый раз, после каждого происшествия в средствах массовой информации появлялось заявление – как правило, его приписывали некоему правительственному чиновнику, пожелавшему остаться безымянным, – гласящее, что своевременное введение соответствующих мер наблюдения непременно позволило бы предотвратить несчастье.

– Меры наблюдения... – повторила Елена.

– Договор. Международный договор о наблюдении и безопасности, который должны подписать большинство стран.

– Договор, который приведет к созданию нового международного агентства, этакого сторожевого пса – верно? Этакое сверх-ФБР.

– Верно.

– А значит, потребуется вложить миллиарды долларов в новое спутниковое оборудование, снаряжение для полиции и тому подобное. В потенциале это сулит огромные прибыли компаниям наподобие тех, которыми владеют Арно, Пришников, Цай... Возможно, что-то в этом есть. Международная угроза послужит маскировкой, прикрытием для огромных вложений в оборонную промышленность. Все мы должны вооружиться до зубов и защитить себя от терроризма – от терроризма, ставшего теперь, после окончания «холодной войны», новой угрозой миру. И все члены Совета Безопасности ООН этот договор уже подписали и ратифицировали, так?

– Все, кроме Великобритании. Но предполагается, что она тоже его подпишет в ближайшие дни. За это громче всех ратует лорд Майлз Пармоур.

– Да-да. Он, как ты выражаешься, трепло, но он вполне успешно организовал выступления в поддержку договора. Никогда не стоит недооценивать человека, стремящегося прорваться наверх. Вспомни хотя бы рейхстаг тридцать третьего года.

Брайсон покачал головой.

– Прометеевцы действуют не так. Лорд Пармоур сработал чрезвычайно эффективно, но я подозреваю, что он не слишком умен. Могу поспорить: продумал операцию и руководил ею кто-то со стороны. Как любит говорить наш бесстрашный вождь, «следи за мускулами, но ищи мозги»

– То есть, ты хочешь сказать, парламентскими дебатами в Лондоне управляют некие кукловоды?

– Именно.

– Но кто они? Если бы мы смогли это вычислить...

– Я намереваюсь отправиться туда, встретиться с Пармоуром и побеседовать с ним, вытрясти все, что только можно.

– Но разве ты в состоянии куда-то ехать? Как ты себя чувствуешь?

– Если из меня вытащат эти чертовы трубки, я буду в полном порядке.

На некоторое время в палате воцарилась тишина. Потом Елена произнесла:

– Николас, в другое время я вела бы себя как клуша и требовала, чтобы ты оставался в постели до полного выздоровления. Но если ты и вправду чувствуешь себя достаточно хорошо... дорога каждая минута...

– Я могу добраться до Лондона. Я намереваюсь туда отправиться. Сразу же, как только мы сможем выбраться отсюда.

– Я позвоню и договорюсь, чтобы для нас приготовили частный реактивный самолет. Мы улетим через шесть часов, если только самолет не понадобится в это время Теду.

– Отлично. Летная полоса здесь близко?

– Немного подъехать на машине.

Елена вдруг остановилась на полушаге и кивнула каким-то своим мыслям.

– Получается, Кэссиди был прав.

– Кэссиди? Сенатор Кэссиди?

– Да.

– А что с ним такое? Он же вынужден был подать в отставку из-за какого-то громкого скандала: кажется, его жену арестовали за покупку наркотиков, или что-то в этом духе.

– Ну, все это несколько сложнее, но в общих чертах верно. Несколько лет назад у его жены выработалась зависимость от болеутоляющих препаратов, и она купила наркотики – а продавец оказался переодетым полицейским. Сенатор Джеймс Кэссиди сумел изъять из полицейской документации сведения об аресте, а жену отправил лечиться.

– А какое это имеет отношение к договору?

– Прежде всего Кэссиди был главным противником договора. Он утверждал, что этот договор положит конец праву человека на сохранения личных тайн. На самом деле, Кэссиди громче всех в Вашингтоне твердил, что в эпоху компьютеризации право на частную жизнь неуклонно развеивается. Многие комментаторы увидели в этом иронию судьбы: сенатор, ратовавший за сохранение личных тайн, вынужден был подать в отставку из-за собственных неблаговидных поступков, совершенных в прошлом. Они веселились и заявляли, что ему, очевидно, есть что скрывать, – потому-то он так рьяно и защищает право на частную жизнь.

– Возможно, в каком-то смысле они правы.

– Не в этом суть. Дело в том, что Кэссиди – не первый. За последние несколько месяцев еще восемь конгрессменов либо подали в отставку, либо заявили, что не будут больше баллотироваться на этот пост.

– Ну, в наше время политиком быть нелегко, только и всего.

– Это не вопрос. Но ты меня знаешь: я привыкла выискивать схему там, где другие могут ее и не увидеть. И я заметила, что из этих девяти отставка пятерых, как ты бы выразился, сопровождалась опалой. Они ушли с позором.

И все они были ревностными противниками договора о наблюдении. Это не может быть совпадением – и не нужно быть специалистом по криптографии эллиптических кривых или по криптосистемам с асимметричным ключом, чтобы понять это. Информация о личных тайнах людей постоянно просачивается наружу. И каким-то образом становится всеобщим достоянием: сведения о пребывании в психиатрической лечебнице, о чрезмерном использовании антидепрессантов, о пристрастии к порнографическим видеофильмам, о чеке, выданном в оплату аборта...

– Получается, что сторонники договора не стесняются бить ниже пояса.

– Более того. Сторонники договора имеют доступ к самой конфиденциальной документации.

– Свои люди в ФБР?

– Но ФБР, как правило, не располагает подобной информацией о гражданах – ты же сам это знаешь! Сейчас ведь не времена Гувера! Возможно, они могут докопаться до чего-нибудь в этом роде, когда собирают сведения о людях, подозреваемых в серьезных преступлениях, но обычно они этого не делают.

– Тогда кто или что этим занимается?

– Мне начинает казаться, что за этой схемой проступает другая и что за чередой разоблачений стоит некая спецслужба. Что общего у всех этих конгрессменов? Я составила подробную биографию каждого из них и включила туда всю информацию финансового характера, какую мне удалось извлечь из Интернета – а оттуда, если пользоваться кодом общественной безопасности, можно извлечь немало, и без особого труда. И выяснился один любопытный факт: двое из опальных конгрессменов брали деньги по закладной в Первом Вашингтонском банке. И потом я нашла объединяющее звено: все пятеро были клиентами Первого Вашингтонского.

– Значит, получается, что либо банк каким-то образом причастен к шантажу, либо кто-то получил доступ к банковской базе данных.

– Именно. Банковская документация, чеки, перевод денег... а отсюда ниточка уже может потянуться к медицинским сведениям, к страховым полисам.

– Гарри Данне, – произнес Брайсон.

– Один из членов группы «Прометей». Заместитель директора ЦРУ.

– Что?! Он тоже оттуда?

– Так мы предполагаем, – торопливо произнесла Елена. – Ну, так что с ним?

– Именно Данне вытащил меня из отставки, оторвал от тихой мирной жизни и втравил в расследование, направленное против Директората. К тому моменту вы уже шли по следу «Прометея», и Данне захотел знать, что именно вам известно, а если удастся, то и нейтрализовать вас.

Возможно, за этим договором стоит ЦРУ – они вполне могут желать усиления наблюдения за всем миром.

– Да, это не исключено. ЦРУ нуждается в некой миссии, которая оправдывала бы существование этой организации. Ведь «холодная война» уже закончилась. И да, действительно, я напала на след «Прометея», но я до сих пор плохо понимаю, что они собой представляют. Я тут расшифровывала сообщения «Прометея», используя компьютеры Директората. Мы вычислили нескольких членов группы – тех же Арно, Пришникова, Цая и Данне; мы сумели также перехватить несколько их посланий. Но все они, конечно же, зашифрованы. Мы видим схему передач, но не можем узнать что-либо об их содержании. Это в чем-то сродни голограмме: необходимы две «точки наблюдения», чтобы получить объемное изображение. Я давно уже бьюсь над этой задачей, но безуспешно. Но если у тебя действительно имеется код...

Брайсон уселся на постели. Он чувствовал себя окрепшим, и ему хотелось размять затекшие ноги.

– Ты не подашь мне мой телефон? Вон там, справа, на столике.

– Николас, он может здесь не заработать – мы находимся под землей, и сигнал...

– Просто дай его сюда.

Елена протянула ему маленький серебристый телефон модели GSM. Брайсон разобрал его и извлек что-то из отделения для батареек. Крохотный продолговатый черный предмет.

– Возможно, это тебе поможет.

Елена взяла загадочный предмет.

– Это... чип? Кремниевый чип...

– Крипточип, если быть точным, – отозвался Брайтон. – Скопирован с личного телефона Жака Арно.

Глава 26

Елена провела Брайсона по длинному подземному проходу, соединяющему больницу с другим крылом центра. Полы здесь были сделаны из полированного камня, стены выкрашены в белый цвет, а низкие потолки покрыты звукоизоляцией. Здесь не имелось окон, сюда не проникал солнечный свет – если судить только по обстановке, Ник и Елена могли сейчас с равным успехом находиться в любой точке земного шара.

– Этот центр построили примерно лет десять назад, в качестве базы для европейских операций Директората, – пояснила Елена. – А я работаю здесь с... ну, с тех самых пор, как уехала из США.

Непроизнесенные слова «с тех пор, как я ушла от тебя» словно повисли в воздухе.

– Но когда стало ясно, что в наших рядах возникла брешь – похоже, в результате начатого расследования деятельности «Прометея», – Уоллер приказал перевести все вашингтонское управление сюда. Конечно, кое-что пришлось достроить. Как ты сам понимаешь, сверху тут мало что заметно. Со стороны этот центр выглядит всего лишь как выстроенное на склоне горы небольшое, но шикарное научно-исследовательское учреждение.

– Ладно, положусь на твое слово и буду считать, что мы вправду в Дордони, – произнес Брайсон. Ноги его были в порядке; неудобство причиняла лишь рана в боку – при ходьбе от нее по телу то и дело растекались волны боли.

– Ну, ты и сам скоро все увидишь, когда мы выйдем наружу. Но, возможно, нам придется сколько-то подождать, пока чип обрабатывают.

Они подошли к двустворчатой стальной двери. Елена набрала несколько цифр на кодовом замке, потом приложила большой палец к датчику, и дверь отворилась. Из проема потянуло сухим холодным воздухом.

Вдоль стен низкой комнаты тянулись ряды мощных компьютеров, различных пультов и телеэкранов.

– Насколько нам известно, этот компьютерный центр – самый мощный в мире, – сказала Елена. – У нас тут имеется «Краус», способный проделывать квадриллионы операций в секунду. Кроме того, здесь еще множество персональных компьютеров, объединенных в сеть со сложной архитектурой, – система «SGI Оникс-Реалити». Еще здесь есть система хранения информации с пропускной способностью в сто двадцать гигабайт. Она поддерживает связь через автоматизированный тайп-сервер.

– Ты сразила меня наповал, дорогая. Но возбуждение Елены было так велико, что женщина лишь с трудом сдерживала его. Здесь она находилась в своей стихии – румынская студентка, изучавшая высшую математику при помощи классной доски и примитивных, устаревших компьютеров и вдруг очутившаяся в стране чудес. Елена всегда была такой, сколько Ник ее знал, – она с головой уходила в работу, и технология, сделавшая все это возможным, просто зачаровывала ее.

– Елена, ты еще забыла упомянуть про семьдесят пять миль оптоволоконных кабелей, которые здесь проложены, – вмешался кто-то в их разговор. Это оказался Крис Эджкомб, высокий стройный гвианец, зеленоглазый и смуглокожий. – Дружище, каждый раз, как я тебя вижу, ты выглядишь все круче!

И Крис крепко обнял Брайсона.

– Они все-таки взяли тебя обратно!

Брайсон невольно скривился, но тут же улыбнулся. Он рад был снова увидеть давнего приятеля.

– Я решил, что не могу больше стоять в стороне.

– Да и твоя жена, насколько я знаю, наверняка рада снова увидеть тебя.

– «Рада» – не то слово, – заметила Елена.

– Похоже, святой Кристофер не забывал вас, – сказал Крис. – Что бы с вами ни случалось. Я, конечно, не собираюсь расспрашивать, где вы были и что делали. Но я очень рад видеть вас. А я тут помогаю Елене возиться с программами. Мы пытаемся разобраться с сообщениями «Прометея». Но это крепкий орешек. Шифр у них конкретный. И у нас тут полно всяких игрушек, дружище, – постоянное высокоскоростное подключение к Интернету, цифровая спутниковая связь на различных частотах; спутники ходят по геосинхронной орбите и способны поддерживать цифровую связь со скоростями оптоволоконной передачи.

Елена вставила микрочип в порт одной из машин «Дигитал Альфа».

– А здесь хранятся записи шифрованных переговоров между прометеевцами, перехваченные за пять месяцев, – пояснила она. – Нам удалось перехватить их при помощи обычных телефонных «жучков» и спутников-шпионов, но мы так и не смогли их расшифровать. Нам не удалось ни прочесть переписку, ни понять, о чем они говорят! Шифр оказался слишком сложен. Но если в этом чипе действительно записана копия ключа, возможно, мы наконец-то совершим прорыв.

– Сколько вам понадобится времени, чтобы в этом разобраться? – спросил Брайсон.

– Может – час, может – несколько часов. А может и меньше. Это будет зависеть от множества факторов, в том числе и от уровня, с которого взят ключ. Тут годится аналогия с ключом от какого-нибудь дома: возможно, он открывает все двери, а возможно – подходит только к замку от какой-то одной комнаты. Нужно посмотреть. Так или иначе, это именно то, чего нам недоставало, чтобы добраться до «Прометея».

– Наверное, я лучше позвоню вам или пошлю сообщение, когда мы получим результат? – предложил Крис. – А то сейчас, я думаю, Тед Уоллер хочет видеть вас обоих.

Брайсон кивнул.

– Как мне помнится, когда мы виделись в последний раз, ты пыталась убить меня.

– Ах, это... – произнесла Лейла, вспыхивая. – Ну, ты же понимаешь – ничего лично против тебя я не имела.

– Конечно.

– Во всяком случае, мне показалось, что тебе, наверное, будет интересно узнать, что наш общий друг, Жак Арно, решил выйти из игры, – сказала Лейла, глядя на него ясным, уверенным взглядом.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Брайсон.

– Он предпринимает меры по ликвидации своих владений. Я бы сказала, что он действует как человек испуганный. Это не похоже на упорядоченное отступление или перемещение средств из одного сектора в другой. Не похоже на обычную деловую активность. Торговец смертью вознамерился уйти со сцены.

– Но это бессмысленно! – воскликнул Брайсон. – Я не вижу в этом никакой логики! А вы?

– Ну, – почти улыбаясь, произнесла Лейла, – для этого у нас есть аналитики вроде Елены. Чтобы найти логику в информации, которую с таким трудом собирают оперативники наподобие нас с тобой.

Елена продолжала безмолвствовать, задумчиво поджав губы. Затем в ее взгляде появилась сосредоточенность.

– Каков источник этих сведений?

– Один из главных соперников Арно. Почти такой же достопочтенный и даже несколько более безнравственный, чем сам Арно, – так сказать, братья по злодеяниям. И при этом он презирает Арно так же пылко, как Каин – Авеля. Его имя – Ален Пуарье. Наверняка вам уже приходилось его слышать.

– Так, значит, вы просто-напросто узнали от главного соперника Арно о начинающемся распаде предприятий Арно, – произнесла Елена.

– Можно сказать и так, – отозвалась Лейла. – Во всяком случае, если говорить по-английски. Несомненно, вам было бы куда легче осознать эти сведения, будь они изложены на языке алгоритмов. Я уверена, что ваши методы столь же загадочны по своей сути.

Уоллер наблюдал за пикировкой двух женщин, словно болельщик на трибуне Уимблдона.

– На самом деле, – заметила Елена, – наши методы начинаются с очень простой, общеизвестной предпосылки: всегда учитывай источник информации. Например, вы уверены, что Пуарье – враг Арно. Это вполне естественное предположение. Ведь именно так эти двое себя и ведут. И на самом деле проделывают это даже чересчур усердно.

– Что вы этим хотите сказать? – холодно поинтересовалась Лейла.

– Я думаю, что если вы копнете поглубже, то обнаружите, что на самом деле Пуарье и Арно – деловые партнеры. Владельцы нескольких тесно связанных между собой крупных холдинговых компаний. И все их соперничество – обычнейшая уловка.

Лейла сощурилась.

– Вы утверждаете, что добытая мною информация бесполезна?

– Отнюдь, – возразила Елена. – Сам тот факт, что вас надули – вычислили, кто вы такая, и скормили вам подобный слух, – является весьма ценной информацией. Очевидно, Арно желает, чтобы мы верили этой версии. Оценивать следует не саму фальшивку, а попытку распространить эту фальшивку.

Лейла некоторое время помолчала, потом угрюмо произнесла:

– Возможно, вы правы.

– Если Арно желает сбить нас со следа, расхолодить наш пыл, – заметил Брайсон, – то отсюда сам собою напрашивается вывод: Жак Арно является частью некоего предприятия, которое стремится избежать огласки. Они хотят, чтобы мы запутались и потеряли бдительность. Что-то должно произойти, причем в ближайшее время. Нам нельзя сейчас упускать ничего, ни единой мелочи. О господи, мы имеем дело с силой, которая располагает просто неимоверными знаниями и властью. Нам остается лишь надеяться, что нас они недооценили.

– Боюсь, – печально сказала Лейла, – что нас они оценили совершенно верно.

Уоллер покинул штаб-квартиру Директората и отправился в Париж, на какую-то неотложную встречу. А Брайсону и Елене пришлось пока что подождать. Чтобы скоротать время, они отправились прогуляться – вниз по горному склону, мимо живых изгородей из розмарина, вдоль берега Дордони. Они действительно находились во Франции: Брайсон понял это сразу же, как только они с Еленой поднялись наружу, покинув подземный центр. Главный вход размещался в старинном каменном особняке, выстроенном на склоне горы. Наблюдатель или случайный прохожий увидел бы лишь особняк, достаточно большой, чтобы можно было поверить, будто в нем разместился офис и лаборатории какой-то американской фирмы. В общем, американцы нашли подходящее местечко и живут в свое удовольствие. Это вполне объясняло, почему сюда приезжают всякие машины и почему на местный аэродром прилетают и улетают частные самолеты. Но никто не знал, насколько на самом деле велик этот центр и как глубоко он вгрызся в толщу горы.

Брайсон шел осторожнее, чем обычно, и старался беречь правый бок, но все равно время от времени на его лице появлялась гримаса боли. Они с Еленой спустились мимо скал и прошли по древней тропе паломников через долину. Здесь выращивали грецкие орехи, и долина была заполнена ореховыми фермами, льнущими к Дордони, этой древней реке, несущей свои воды мимо Суайяка и дальше, к Бордо. Это был край зажиточных, основательных крестьян, соли земли и суровых хранителей французской глубинки, – впрочем, за много лет некоторые из этих непритязательных каменных коттеджей стали домом для англичан, не мыслящих отдыха без поездки в Прованс или Тоскану. Выше на склонах располагались винодельни, производящие недурственное vin du pays[13]. В отдалении, севернее Кагора, раскинулся зеленый край, усеянный средневековыми городишками. Большие крестьянские семейства любили наведываться по воскресеньям в здешние ресторанчики, в которых им подавали скромные, но солидные блюда местной кухни. Брайсон и Елена забрели в лес, где у корней вековых деревьев прятались знаменитые трюфели: сведения об их «гнездах» передавались в здешних семьях из поколения в поколение и держались в тайне от всех чужаков, даже от владельцев земли.

– Это бь1ла идея Теда – обосноваться здесь, – пояснила Елена, когда они неспешно шли, держась за руки. – Нетрудно понять, почему человек, который так любит покушать, способен пылко влюбиться в этот край, с его винами, маслом грецкого ореха и трюфелями. Но его выбор был вполне практичен. Мы хорошо спрятались, получили вполне правдоподобное прикрытие, удобную взлетно-посадочную площадку. Кроме того, здесь проложены прекрасные шоссейные дороги, ведущие во всех направлениях – на север, к Парижу, на восток, в Швейцарию и Италию, на юг, к Средиземному морю, на запад, к Бордо и Атлантике. Моим родителям здесь нравилось.

В голосе Елены появились мягкие, задумчивые нотки.

– Они, конечно, скучали по родине, но это все-таки чудесно – провести свои последние годы в здешних краях.

Она указала на стоящую в отдалении группу каменных коттеджей:

– Мы жили в одном из тех домиков.

– Мы?

– Я жила вместе с ними, заботилась о них.

– Я рад за тебя. Моя потеря стала для них приобретением.

Елена улыбнулась и крепче сжала его руку.

– Знаешь, старая поговорка говорит правду. Mai raut, mai dragut.

– Разлука усиливает нежность, – перевел Брайсон. – А как насчет той поговорки, которую ты любила повторять – celor се due mai mult dorul, le pare mai dulce odorul? Разлука обостряет любовь, а пребывание рядом – укрепляет. Верно?

– Знаешь, Николас, мне было нелегко. Очень нелегко.

– И мне. Более чем.

– Я сумела заново выстроить свою жизнь без тебя. Но мне так и не удалось избавиться от боли и от ощущения потери. А тебе?

– Боюсь, мне было даже тяжелее – из-за неопределенности. Из-за множества вопросов, на которые я никак не мог отыскать ответ: почему ты исчезла, куда ты делась, что ты подумала?

– О, iubito! Те ador! Мы оба стали жертвами – жертвами и заложниками недоверия и подозрительности.

– Мне сказали, будто тебя приставили ко мне в качестве наблюдателя. Будто я был твоим заданием.

– Заданием? Мы влюбились друг в друга, и это произошло совершенно случайно. Смогу ли я когда-либо доказать, что тебе сказали неправду? Я полюбила тебя, Николас. И сейчас люблю.

Брайсон развернул перед ней все хитросплетения лжи, возведенные Гарри Данне, – историю о юноше, которого выбрали за талант полиглота и отличные физические данные, а потом завербовали, не раскрывая правды, манипулировали им, даже убили его родителей.

– Они очень умны, эти прометеевцы, – заметила Елена. – Когда организация настолько засекречена, как наша, не так уж сложно состряпать о ней правдоподобную ложь. А потом они сумели обставить все таким образом, будто ты стал нам врагом и пытаешься уничтожить нас – так что ты не мог проверить, правду ли тебе говорят.

– Но ты знаешь об Уоллере?

– О его...

– О его... его прошлом, – нерешительно произнес Брайсон.

Елена кивнула:

– О России. Да, он рассказал мне, вкратце. Но это было совсем недавно. Думаю, он пошел на такую откровенность лишь потому, что собрался вернуть тебя обратно и понимал, что мы не станем ничего друг от друга скрывать.

Тут раздался звонок мобильного телефона Елены.

– Слушаю.

Лицо женщины просияло.

– Спасибо, Крис.

Отключив телефон, Елена повернулась к Брайсону:

– Готово!

* * *

Крис Эджкомб вручил Елене стопку папок с красной каймой, распухших от распечаток.

– Дружище, когда код взломан – то он взломан. Пять скоростных лазерных принтеров уже дымятся, распечатывая это добро. Труднее всего оказалось подобрать способ транскрипции – чтобы превратить произнесенное слово в написанное, требуются огромные компьютерные мощности и масса времени, даже при наших процессорах. Но теперь мы близки к завершению. Я хотел было отсеять все лишнее, но потом решил, что сейчас любая ошибка может оказаться слишком значительной, и отступился. Лучше вы сами решите, что тут важно, а что нет.

– Спасибо, Крис, – поблагодарила его Елена, принимая папки и укладывая их на длинный стол. Они находились сейчас в конференц-зале, примыкающем к сверхмощному компьютерному центру.

– Я принесу вам кофе. Отчего-то мне кажется, что он вам не помешает.

Елена и Брайсон поделили груду распечаток между собой и зарылись в них. Самым ценным были расшифрованные телефонные разговоры между главными членами группы – в том числе и так называемые «телефонные совещания», общение с несколькими абонентами одновременно. Поскольку эти беседы велись по закрытым линиям, их участники изъяснялись откровенно. Впрочем, некоторые – самые осторожные, в число которых входили Арно и Пришников, – оставались осмотрительны даже здесь. Они говорили иносказательно, обиняками, так что понять их мог лишь тот, кто сам был в курсе дела. И тут умение Елены просчитывать речевые схемы, распознавать утаенное даже в обычной речи оказалось решающим. Она быстро разметила несколько транскриптов клейкими листками. А поскольку Брайсон лучше был знаком с участниками бесед и сопутствующими обстоятельствами, равно как и со спецификой определенных операций, он мог вылавливать из текстов различные ссылки и подтекст.

Вскоре после того, как была начата работа с распечатками, Брайсон заметил:

– Я бы сказал, что мы наконец-то получили доказательства. Нам не придется больше опираться на слухи. Вот тут видно, что Пришников действительно планировал вспышку сибирской язвы в Женеве – за три недели до того, как это произошло.

– Но представлением руководят не они – это совершенно ясно, – заметила Елена. – Они вынуждены считаться с другим человеком – точнее, даже с двумя. И, возможно, эти двое – американцы.

– И кто же это?

– Пока что они ни разу не назвали их по именам. Но вот здесь упоминается, что на Западном побережье сейчас такой-то час, так что один из них, возможно, проживает в Калифорнии или еще где-то на Тихоокеанском побережье США.

– А как насчет Лондона? Пока непонятно, кто играет роль кукловода там?

– Нет...

В комнате внезапно появился Крис Эджкомб; в руках он держал несколько листков бумаги.

– А здесь все попросту обрывается, – сообщил Эджкомб. На лице его читалось неприкрытое волнение. – Это схема перемещения фондов Первого Вашингтонского банка, как входящих, так и исходящих. Думаю, это может вас заинтересовать.

Он вручил Елене листы, сплошь исписанные колонками цифр.

– Это тот самый Вашингтонский банк, услугами которого пользуется большинство членов конгресса, верно? – спросил Брайсон. – Тот самый банк, который ты подозревала в причастности к шантажу? Из которого утекали сведения о противниках договора?

– Да, – ответила Елена. – А это документы о передаче собственности.

Эджкомб кивнул.

– Циклы, периодичность... сомнений быть не может.

– В чем? – спросил Брайсон.

– Вот эта последовательность кодов санкционирования характерна для полностью поглощенной собственности. Вполне определенный след.

– И что это значит? – нетерпеливо спросил Брайсон.

– Что этот банк принадлежит другой, более крупной финансовой организации и находится под полным ее контролем.

– В этом нет ничего необычного, – заметил Брайсон.

– Но суть в том, что здесь преднамеренно все запутано. Настоящий владелец тщательно прячется.

– А есть возможность выяснить, кто этот таинственный владелец? – поинтересовался Брайсон.

Елена рассеянно кивнула, продолжая изучать цифры.

– Крис, вот здесь, в графе текущих расходов, стоит код американской ассоциации адвокатов. Ты не мог бы проследить путь перемещения и определить...

– Я иду на шаг впереди тебя, Елена, – сообщил Крис. – Это нью-йоркская фирма «Мередит Уотерман»...

– О боже! – вырвалось у Елены. – Это один из старейших и самых почтенных инвестиционных банков Уолл-Стрит. Рядом с ними Морган Стэнли или братья Харриманы выглядят выскочками. Ничего не понимаю – зачем такому банку, как «Мередит Уотерман», шантажировать сенаторов и конгрессменов, добиваясь, чтобы те поддержали международный договор о наблюдении и безопасности?..

– Возможно, что «Мередит Уотерман» принадлежит какому-то частному лицу, – сказал Брайсон.

– Ну и что?

– А то, что в таком случае этот банк сам является холдинговой компанией; в некотором смысле слова – фасадом, вывеской. Другими словами, вполне возможно, что другая организация, или частное лицо, или группа лиц – скажем, группа «Прометей», – использует его, дабы замаскировать свои истинные владения. А значит, если найти способ заполучить список всех бывших и нынешних партнеров «Мередит Уотерман», а также, возможно, основных владельцев...

– С этим не будет никаких проблем, – сообщил Эджкомб. – Даже фирмы, находящиеся в частном владении, напрямую контролируются СЕК и ФДИС, и они обязаны заполнять множество документов – а мы вполне сможем до них добраться.

– Возможно, там найдется несколько имен, которые могут указать, кому принадлежит «Прометей», – сказал Брайсон.

Эджкомб кивнул и вышел из комнаты.

Вдруг Брайсону кое-что вспомнилось.

– Ричард Ланчестер был партнером «Мередит Уотерман».

– Что?

– До того, как покинуть Уолл-Стрит и заняться общественной деятельностью, он был крупной фигурой в банковском деле. Этакий «золотой мальчик» «Мередит Уотерман». Именно там он и нажил свое состояние.

– Ланчестер? Но он... ты же говорил, что он отнесся к тебе с сочувствием, помог тебе.

– Он выслушал меня – это правда. Он, похоже, искренне встревожился. Но, по сути, он ничего не сделал.

– Он сказал, что хочет, чтобы ты вернулся к нему с доказательствами.

– Примерно того же хотел и Гарри Данне – использовать меня в своих целях.

– Ты думаешь, Ричард Ланчестер может оказаться членом «Прометея»?

– Я бы не стал сбрасывать его со счетов.

Елена вернулась к транскрипту, который перед этим изучала, потом вдруг подняла голову и взглянула на Брайсона.

– Послушай-ка вот это, – сказала она. – «Передача власти полностью завершится через сорок восемь часов после того, как Англия ратифицирует договор».

– Кто это говорит? – спросил Брайсон.

– Н-не... не знаю. Звонок исходил из Вашингтона, но разговор велся по закрытой линии. Неизвестный беседовал с Пришниковым.

– А нельзя ли воспользоваться идентификатором голоса?

– Возможно. Я послушаю оригинал записи, определю, был ли голос изменен, и если да, то насколько хорошо изменен.

– Сорок восемь часов... передача власти... но кому и от кого? Или чему и от чего? Господи, мне нужно немедленно отправляться в Лондон. Когда следующий рейс?

Елена взглянула на часы:

– Через три часа и двадцать минут.

– Это слишком долго. Если мы поедем на машине...

– Вот как раз это и будет слишком долго. Думаю, нам лучше прямо сейчас отправиться на аэродром, воспользоваться именем Теда Уоллера, потянуть за все доступные ниточки и попросить устроить нам отлет – как можно быстрее.

– Что-то подобное говорил и Дмитрий Лабов.

– Кто это?

– Заместитель Пришникова. Он сказал: «Все уже готово и расставлено по своим местам. Власть полностью переместится! Все станет явным».

– Боже мой, Ник, ты прав, нам нельзя терять ни минуты!

Она встала, и в тот же миг свет замигал.

– Это что такое? – удивилась Елена.

– В центре имеется аварийный генератор?

– Конечно. Где-то должен быть.

– Значит, он только что включился.

– Но он должен включиться только в чрезвычайной ситуации, – озадаченно возразила Елена. – А сейчас ничего такого не произошло, насколько я могу сказать...

– Бежим! – выкрикнул вдруг Брайсон. – Прочь отсюда!

– Что?

– Бежим! Елена, быстрее! Кто-то подключился к сети низкого напряжения... Где здесь ближайший выход на поверхность?

Елена указала влево.

– О господи! Елена, скорее! Готов поклясться – двери замкнутся автоматически, чтобы закрыть вход чужакам. Но они закроют и выход! Я знаю, что происходит!

Он помчался по коридору; Елена схватила со стола несколько дискет и припустила следом за ним.

– Куда? – крикнул он на бегу.

– Через эту дверь и прямо!

Теперь Елена вела, а Ник следовал за ней. Через несколько секунд они оказались перед стальной дверью с надписью «Запасной выход». Красный рычаг, перегораживающий дверь, должен был отпирать ее и, возможно, одновременно с этим поднимать тревогу. Брайсон налег на него всем телом; двустворчатая дверь распахнулась в ночную темноту, и зазвонила аварийная сирена. Навстречу им хлынул прохладный воздух. В каких-нибудь двух футах от беглецов обнаружились ворота из стальных брусьев. Ворота – ими явно управляла автоматика – медленно закрывались.

– Скорее! – выкрикнул Брайсон, ныряя в упорно сужающийся проем. Развернувшись, он подхватил Елену и потащил ее в щель между воротами и каменной стеной; женщине лишь с трудом удалось протиснуться наружу. Они оказались на крутом горном склоне, неподалеку от старинного каменного особняка. Электрифицированные ворота прятались за высокой живой изгородью.

Брайсон и Елена помчались вниз по склону, прочь от особняка.

– Есть здесь поблизости какая-нибудь машина? – выдохнул на бегу Брайсон.

– Перед домом должен стоять джип-внедорожник, – отозвалась Елена. – Он... вот он!

И действительно, в двадцати ярдах от них в лунном свете поблескивал компактный полноприводной «Лендровер Дефендер-90». Брайсон бросился к машине, забрался на водительское место и потянулся к ключу зажигания. Его на месте не оказалось. О господи, где ж он может быть? Здесь же края тихие, глухие – неужели ключ не оставили в машине? Тут в джип забралась Елена.

– Под ковриком! – сообщила она.

Брайсон наклонился и действительно нащупал ключ под резиновым ковриком. Он вставил ключ в зажигание, повернул, и двигатель «Лендровера» взревел, пробуждаясь ото сна.

– Ник, что происходит? – крикнула Елена, стараясь перекрыть шум двигателя, когда машина рванулась вперед и понеслась по крутой дороге прочь от подземного центра.

Но прежде чем Брайсон успел произнести хоть слово, вспыхнул ослепительно белый свет, и откуда-то из глубин горы донесся раскатистый взрыв. Через секунду-другую взрывная волна дошла до поверхности земли, и грохот сделался оглушительным. Брайсон отчаянно вцепился в руль «Лендровера», ломясь напрямую через кустарник, он чувствовал затылком палящий жар, как будто прямо за спиной у него бушевал пожар.

Елена обернулась, цепляясь за поручни.

– О боже, Ник! – вскрикнула она. – Центр... он полностью уничтожен! Господи, Ник, только посмотри на это!

Но Брайсон не стал оборачиваться – просто не посмел. Им нужно было ехать прочь. Они не могли терять ни секунды. Петляя среди кустарника, он все наращивал скорость, и в голове у него билась одна-единственная мысль: «Любовь моя – ты спасена. Ты спасена, ты жива, ты со мной. Хотя бы на время. Боже милостивый, хотя бы на время».

Глава 27

Брайсон и Елена прибыли в Лондон около десяти вечера, когда было уже чересчур поздно приниматься за дела. Они переночевали в отеле на Рассел-сквер; впервые за пять лет провели ночь в одной постели. В определенном смысле они стали друг для друга чужими, но тело каждого из них сразу показалось другому знакомым – это ощущение было успокаивающим и в то же время возбуждающим. Впервые за пять лет они занялись любовью с неистовой, почти отчаянной страстью. Они заснули, обнимая друг друга, до предела утомленные любовными играми и чудовищным напряжением, пригнавшим их сюда.

Лишь утром они смогли заговорить о кошмаре, которому были свидетелями, и тщательно просеять все подробности, пытаясь разобраться в произошедшем.

– Когда ты звонила на аэродром, чтобы заказать самолет, ты же не могла воспользоваться незащищенной линией, верно? – спросил Брайсон.

Елена медленно покачала головой. На застывшем от напряжения лице явственно читалось беспокойство.

– Телефон на аэродроме все равно не оборудован скремблером, так что это роли не играло. Но звонить из Директората было, в общем, безопасно, поскольку наш центр внутренней связи недоступен для постороннего вмешательства. Если мы звонили в Париж, Лондон или, скажем, Мюнхен, мы обычно пользовались защищенной линией – но только если второй собеседник тоже имел возможность говорить по специальному телефону.

– Но когда ты звонишь на большие расстояния – например, на сто миль или дальше, – звонки обычно проходят не только через наземные линии, но и через ретрансляторы, работающие на коротких волнах. А спутники-шпионы способны следить за этими ретрансляторами, верно?

– Верно. К наземным линиям можно подключиться, но не со спутника. Для этого нужны определенные инструменты – телефонные отводы, подсоединенные к кабелю, и тому подобное. И для этого требуется точно знать, откуда звонят.

– Очевидно, «Прометей» знал о дордоньском центре, причем в подробностях, – тихо произнес Брайсон. – Должно быть, кто-то все-таки засек оживление движения, как наземного, так и воздушного, – несмотря на все предосторожности Уоллера. А сделать отвод от линии аэродрома – раз плюнуть.

– Уоллер... слава богу, он уехал! Но нам нужно теперь отыскать его.

– О господи! Я уверен, что он в курсе. Но Крис Эджкомб...

Елена спрятала лицо в ладонях.

– Боже милостивый, Крис! И Лейла!

– И десятки других людей. С большинством из них я даже не был знаком, но у тебя наверняка были среди них друзья.

Елена молча кивнула и опустила руки. Глаза ее были полны слез.

Помолчав немного, Брайсон подытожил:

– Должно быть, они подключились к сети низкого напряжения и заложили взрывчатку – пластиковую скорее всего – по всему центру и под ним. Они ни за что не сумели бы это провернуть без точки опоры внутри центра – без человека, сменившего сторону. Директорат вплотную подобрался к «Прометею» и вот-вот мог разгадать их планы, а потому его следовало нейтрализовать. Они натравили на Директорат меня – и наверняка не только меня, – но, когда все эти усилия не увенчались успехом, они сами перешли в наступление.

Ник прикрыл глаза.

– Уж не знаю, какие тайны и какие планы они так рьяно защищают, но нам остается лишь предположить, что эти тайны и планы чрезвычайно важны для людей, стоящих за «Прометеем».

Отсюда следовало, что им не следует открыто, в лоб браться за самого громогласного сторонника договора, лорда Майлза Пармоура, – так они бы лишь разворошили осиное гнездо, не добыв никакой информации. Таких людей слишком хорошо охраняют, да и сами они слишком хорошо умеют обманывать и сбивать других с толку. Кроме того, инстинкт настойчиво твердил Брайсону, что лорд Пармоур – не тот человек, который им нужен. Он был номинальным главой, марионеткой. Он постоянно находился на виду, привлекал всеобщее внимание и не способен был действовать исподтишка, за кулисами. Нет, управлял всем не он. Заправилой был какой-то человек, лишь косвенно связанный с Пармоуром. Но как именно они связаны?

Заговорщики из «Прометея» были чересчур умны и слишком предусмотрительны, чтобы оставить подобную связь на виду. Вся документация наверняка была переделана или стерта. Этого кукловода и протянувшиеся от него нити не разглядит даже самый внимательный взгляд. Единственной невольной подсказкой могут стать уничтоженные документы – из того, чего именно недостает, тоже можно сделать некоторые выводы. Однако искать подобные бреши – все равно что искать пресловутую иголку в стоге сена.

В конце концов Брайсон решил, что им стоит копнуть поглубже, порыться в прошлом. Собственный его опыт свидетельствовал, что правду можно отыскать именно там, в старых файлах и отчетах – в документации, в которую редко кто заглядывает, которая разбросана по разным местам и которую слишком трудно убедительно подделать.

Это уже было хоть какой-то теорией, но всего лишь теорией. И она заставила Брайсона и Елену наутро отправиться в Британскую библиотеку Св. Панкратия, что раскинулась вокруг зеленой площади на Юстон-роуд. Ее оранжевый лейчестерский кирпич ручной работы поблескивал под яркими лучами утреннего солнца. Брайсон с Еленой прошли через площадь, мимо большой бронзовой статуи Ньютона работы сэра Эдуарде Паолоцци, и вошли в просторный вестибюль. Брайсон внимательно вглядывался в лица встречных, выискивая малейшие признаки узнавания. Он исходил из предположения, что сеть «Прометея» уже поднята по тревоге и ищет его, а возможно, даже знает, что они с Еленой в Лондоне, – хотя пока что он не видел тому непосредственных подтверждений. Широкая лестница из травертина, белого итальянского известняка, привела их в главный читальный зал – множество дубовых столов, и на каждом настольная лампа. Ник и Елена прошли через двустворчатую застекленную дверь к кабинам для научной работы. Зарезервированная ими двухместная кабина оказалась уединенной, но не тесной; дубовые стулья со скругленной спинкой и столы, обтянутые зеленой кожей, придавали помещению сходство с клубом.

За час они отобрали почти все, необходимое и начали с подшивок официальных протоколов заседаний парламента; это были здоровенные, тяжелые тома в грубых черных библиотечных переплетах. Ник и Елена быстро и сосредоточенно прочесывали эти тома. Главное, что их интересовало, – это проходившие ранее дебаты о гражданских правах и угрозе обществу – всяческие решения, которые могли быть связаны с тотальной слежкой. Они выписывали на листки бумаги разбросанные по разным местам факты – необъясненные упоминания, имена, названия. Возможно, где-то здесь и поработал резец скульптора.

Первой это имя вслух произнесла Елена. Руперт Вере. Незаметный, тихий, искусно маневрирующий – настоящее воплощение политической умеренности. Но при этом – мастер процедурных тонкостей (это становилось особенно наглядно, если сравнивать протоколы разных лет). Могло ли такое быть? Стоило ли проверять догадку, подсказанную интуицией?

Руперт Вере, член парламента, представитель от Челси, был секретарем британского министерства иностранных дел.

Брайсон проследил запутанный ход карьеры представителя от Челси по маленьким провинциальным газетам – их меньше занимала официальная значимость события, и они уделяли больше внимания всяким мелким деталям. Это была кропотливая, даже отупляющая работа: нужно было сопоставить добрую сотню крохотных заметок, разбросанных по десяткам мелких газет и предвыборных проспектов; во многих из них бумага уже успела пожелтеть и сделаться ломкой. Временами Брайсона охватывало раздражение: казалось безумием думать, что им удастся отыскать ключ к самому тайному из заговоров здесь, в документации, доступной всеобщему обозрению.

Но Ник не отступал. Равно как и Елена. Она сравнила их нынешние труды со своим обычным занятием, обработкой перехваченных сигналов: где-то за каскадом помех и обилием бесполезной информации мог обнаружиться нужный сигнал – если, конечно, они сумеют его засечь. Руперт Вере закончил оксфордский Брейзноз-Колледж причем был первым в своем выпуске. За ним закрепилась репутация лентяя, но это, похоже, было лишь хитроумной уверткой. Кроме того. Вере обладал редкостным даром завязывать дружеские узы, и потому, как заметил обозреватель «Гардиан», «его влияние куда обширнее, чем формальные пределы его полномочий». Постепенно начала вырисовываться более отчетливая картина: в течение многих лет иностранный секретарь Руперт Вере трудился за кулисами, прокладывая путь договору о наблюдении, взывая к политическому долгу, привлекая на свою сторону друзей и союзников. И при всем при том его собственные заявления звучали весьма умеренно, а его связь с зачинщиками нигде не была зафиксирована напрямую.

В конце концов внимание Брайсона привлекли совершенно тривиальные на первый взгляд сведения. На пожелтевших страницах «Ивнинг стандард» обнаружился репортаж о гребных гонках 1965 года, проводившихся на Темзе, в Пенбурне, – в них участвовали команды национальной лиги из колледжей всей страны. И вот в заметке, набранной мелким шрифтом «агат», газета описывала эти команды. Вере, как оказалось, греб за Мальборо. Совершенно невинная заметка была написана на редкость напыщенным стилем.

* * *

«На состязании „Юниорские весла“, что проходят в Пенбурне, множество четверок и двоек показали себя с наилучшей стороны. В частности, четверка J18 из школы сэра Вильяма Борлейса показала наилучшее на этих гонках время (10 минут 28 секунд); почти сравнялись с ними экипажи, выступавшие в классе J16, из Сент-Джордж-Колледжа (10 минут 35 секунд), а ялики-двойки с честью представляли Вестминистер. Выдающийся результат показали обе двойки класса J14 из Херефорд-Катедрал-Скул (12 минут 11 секунд и 13 минут 22 секунды). Кроме того, несколько превосходных спортсменов выступали на одиночках класса Л 6. Первым пришел Руперт Вере (11 минут 50 секунд), на 13 секунд опередив своего товарища по команде Мальборо, Майлза Пармоура, а Давид Хьютон показал результат 13 минут 5 секунд, оторвавшись от своих преследователей почти на полминуты. Чрезвычайно перспективнные спортсмены, Пэрриш из Сент-Джордж-Колледжа (12 минут 6 секунд) и Келлман из Дрэгон-Скул (12 минут 10 секунд) возглавили таблицу в классе MJ16, придя, соответственно, четвертым и пятым в общем зачете. Здесь же, в Пенбурне, прошли гонки младшей возрастной группы на дистанции полтора километра. Победитель в классе WJ13, Доусон из Мальборо (8 минут 51 секунда), закончил со столь же похвальным результатом утреннюю гонку в классе WJ14, а теперь финишировал пятым, сразу за победителем в классе MJ13, Гуди».

* * *

Брайсон перечитал заметку, а вскорости отыскал еще парочку подобных. Вере греб за Мальборо в одной восьмерке с Майлзом Пармоуром.

Да. Иностранный секретарь Британии и член парламента, представитель от Челси, изначально поддерживавший договор, был давним приятелем лорда Майлза Пармоура.

Неужели они нашли того, кого искали?

* * *

Новый Вестминстерский дворец, более известный под названием здания парламента, был квинтэссенцией британского общества – столь причудливо в нем смешались старина и современность. Королевский дворец стоял на этой земле еще со времен датского короля Кнута. Затем в одиннадцатом веке Эдуард Исповедник и Вильгельм Завоеватель возвели на новый уровень древнюю мечту о королевской щедрости и роскоши. Связь времен была здесь столь же нерушима, сколь Великая хартия вольностей, а привычка отклоняться от нее – еще нерушимее. В середине девятнадцатого века здание перестроили в лучших традициях неоготического стиля, и оно стало представлять собою наглядное свидетельство мастерства строивших его архитекторов: воплощенная в камне картина искусственной, искусной древности. Еще раз его перестроили, когда палата общин была разрушена во время Второй мировой. Тщательно отреставрированное здание, смягченная вариация на тему поздней готики, было теперь копией копии.

Хотя здание парламента и примыкало к одному из самых загруженных транспортных узлов Лондона – Парламент-сквер, располагалось оно все же несколько в стороне, и его защищала собственная цитадель, занимающая восемь акров. Сам же «новый дворец» был всегда заполнен людским водоворотом. В нем имелось почти тысяча двести помещений и добрые две мили коридоров. Та часть здания, которой члены парламента пользовались чаще всего и которую обычно показывали туристам, действительно смотрелась очень впечатляюще, но на самом деле здание было гораздо больше, и его план, из соображений безопасности, не выставляли на всеобщее обозрение. Но все же его можно было отыскать в исторических архивах. Брайсон выделил два часа, чтобы изучить план досконально, во всех подробностях. Вскоре переходящие друг в друга прямоугольники сложились у него в голове в единую схему. Теперь Ник в точности знал, как пройти от библиотеки пэров до Зала принца; он знал, какое расстояние отделяет резиденцию спикера от резиденции парламентского пристава; знал, сколько потребуется времени, чтобы добраться от кулуаров палаты общин до ближайшего министерского кабинета. В те времена, когда центрального отопления еще не существовало, особые помещения, отделенные от внешних стен неиспользуемыми, изолированными комнатами, играли важную роль. Более того, общественное здание таких размеров постоянно нуждалось в ремонте и подновлении, а потому в нем существовали специальные коридоры, дабы рабочие могли пройти к месту ремонта, не оскорбляя своим видом великолепия парламентских залов. Этому зданию, как и самому правительству, для нормального функционирования требовала сложный комплекс мер, остающихся сокрытыми от глаз широкой общественности.

Елена тем временем выискивала все зафиксированные подробности жизни Руперта Вере. Ее внимание привлекла еще одна мелкая деталь: когда Вере было шестнадцать лет, он выиграл конкурс «Санди таймс» по разгадыванию кроссвордов. Вере по природе своей был игроком и явно любил играть; только вот сейчас он участвовал в очень уж необычной игре.

В пять утра вокруг здания парламента отправился бродить прохожий в кожаной летной куртке и черных очках, напоминающий туриста, который мается бессонницей и гуляет, стараясь избавиться от похмелья. По крайней мере, Брайсон очень надеялся, что его можно принять за такого туриста. Он остановился перед черным изваянием Кромвеля, неподалеку от Входа Святого Стефана, и прочел аккуратно выписанную надпись: «Пакеты крупнее размера А4 и все прочее, за исключением цветов, следует доставлять через вход в саду Блек-Род». Брайсон прошел мимо Входа Пэров, отметив, что тот расположен в точности напротив остальных входов, затем прогулялся среди небольшой купы каштанов, приметив, где находятся скрытые камеры: они были размещены на высоте и накрыты белыми эмалевыми колпаками. Брайсон знал, что лондонская столичная полиция создала целую сеть камер для наблюдения за дорожным движением; на полицейских постах и высотных зданиях было установлено три сотни подобных камер. У каждой из этих камер, разбросанных по всему городу, был свой номер, и чиновник, облеченный должными полномочиями, набрав этот номер, мог вызвать прекрасное, четкое изображение соответствующего лондонского района. Можно было чередовать обычное и увеличенное изображение. Можно было следить за действиями полицейских, переходя от камеры к камере. А можно было наблюдать за каким-нибудь водителем или пешеходом, не боясь, что тебя засекут. «Пожалуй, неразумно будет долго торчать здесь, на этом насквозь просматриваемом пятачке, – решил Брайсон. – Лучше убраться отсюда побыстрее».

Ник осмотрел четырехъярусную главную галерею, совмещая реальную постройку со сформировавшимся у него мысленным представлением и превращая абстрактное восприятие в конкретное. Это было очень важно: перевести заученные данные в область интуиции, чтобы при необходимости ими можно было воспользоваться мгновенно, рефлекторно, без подсчетов и обдумывания. Это был один из самых первых уроков, которые преподал ему Уоллер, и один из самых ценных. «Когда доходит до действий, важна лишь одна карта – та, которая у тебя в голове».

Башня с часами, носящая имя святого Стефана, расположенная в северном углу здания парламента, имела в высоту триста двадцать футов. Башня Виктории, высящаяся в противоположном конце комплекса, была куда шире, но почти не уступала своей соседке по высоте. Между двумя этими башнями высились сейчас строительные леса: круговорот ремонтных работ, ведущихся снаружи, был почти непрерывен. В двадцати футах от башни Виктории обнаружилась наружная лестница, по которой можно было взобраться на крышу. Затем Брайсон бодро двинулся в сторону Темзы и осмотрел дальнюю часть комплекса, примыкающую непосредственно к реке. Там вдоль галерей тянулась пятнадцатифутовая терраса, а на каждом углу стояло по башне; спуск был крутым, почти отвесным. У противоположного берега реки Брайсон заметил несколько пришвартованных лодок. Некоторые явно были предназначены для экскурсий, другие – для технических целей. На борту одной из них красовалась надпись: «Топливо и смазка. Техобслуживание». Брайсон взял ее на заметку.

План приобрел окончательные очертания, расписание определилось. Брайсон вернулся в гостиницу и переоделся, а потом они с Еленой еще раз прошлись по узловым точкам их замысла. Но беспокойство Брайсона не утихало. Все-таки у их плана имелось слишком много уязвимых мест; а Ник знал, что при увеличении количества составных частей вероятность неудачи возрастает в геометрической прогрессии. Но у них не было выбора.

* * *

Брайсон – или, точнее, как именовал его пропуск, Нигель Хильбрет – поднялся по лестнице из нижнего зала ожидания палаты общин в верхний зал ожидания и занял свое место на галерее. На нем сейчас был изящный; с иголочки, двубортный костюм и круглые очки в роговой оправе. На лице его маской застыло выражение вежливого безразличия, русые волосы были аккуратно расчесаны на пробор, над верхней губой красовались аккуратные усики. Нигель Хильбрет являл собою образец чиновника среднего уровня – целиком и полностью, до последнего штриха, включая даже запах: он благоухал пенхейловским «Бленхеймом», приобретенным на Веллингтон-стрит. Очень простая уловка, но по-своему столь же эффективная, как и краска для волос, очки или приклеенные усы. В свое время именно Уоллер впервые привлек его внимание к этому редко обсуждаемому аспекту маскировки – к запахам. Отправляясь на задание в Восточную Азию, Брайсон вынужден был в течение нескольких недель воздерживаться от мяса и молочных продуктов: азиаты с их рационом, состоящим в основном из рыбы и сои, считали, что от европейцев исходит характерный «мясной» запах – так на протеины кожи воздействовала обильная доля мяса в питании. Точно так же Ник придерживался определенной диеты перед поездкой в различные районы арабского мира. Регуляция запаха была мелочью, но Брайсон знал, что зачастую именно подобные мелочи помогают людям засечь чужака в своих рядах.

Нигель Хильбрет сидел, невозмутимо наблюдая за напряженными парламентскими дебатами; под ногами у него стоял маленький черный портфель. Внизу, на длинных скамьях, обтянутых зеленой кожей, с необычайно внимательным видом, сидели члены парламента. Подвешенные на длинных проводах к сводчатому потолку лампы с маленькими абажурами освещали разложенные перед парламентариями бумаги. Это было довольно неуклюжим решением проблемы; во всяком случае, его трудно было назвать элегантным. Министры нынешнего правительства сидели на правой передней скамье. Оппозиция располагалась слева, лицом к ним. Довольно высоко над ними, на некоем подобии балкона, находились скамьи галерки, украшенные искусной резьбой.

Брайсон явился сюда посреди чрезвычайного, внеочередного заседания, но точно знал, о чем здесь идет речь: все о той же теме, что в настоящий момент или в ближайшем прошлом служила предметом обсуждения для правительств всего мира – о Договоре о безопасности и наблюдении. Впрочем, в данную минуту речь шла о недавнем инциденте: отколовшаяся фракция «Шин фейн» взорвала шрапнельную мину посреди «Харродса»[14] во время наибольшего наплыва народа. Результат был ужасающим пострадали сотни человек. Неужели и этот теракт тоже был проведен на деньги и с подачи «Прометея»?

Нику впервые удалось увидеть Руперта Вере во плоти Иностранный секретарь Вере казался морщинистым и съежившимся и выглядел старше своих пятидесяти шести лет, но всякому было ясно: мало что может укрыться от пронзительного взгляда его маленьких глазок. Брайсон посмотрел на свои часы – еще один хитрый штрих, старые часы марки «Маккалистер и сыновья».

Получасом раньше Брайсон, подражая пресыщенной манере чиновников Уайтхолла, попросил курьера доставить записку иностранному секретарю – предполагалось, что она касается каких-то неотложных официальных дел Уайтхолла. И вот теперь кто-нибудь из помощников Вере мог в любую минуту принести эту записку своему начальнику. Брайсон хотел понаблюдать, как поведет себя Вере, открыв записку и прочитав ее. Записка была составлена в стиле любимых англичанами головоломок (эта идея принадлежала Елене – та и сама питала слабость к подобным развлечениям) и гласила:

«Помести крик козы между предлогом и местоимением и добавь одиннадцатую букву алфавита. Удивлен? Тогда загляни во время перерыва в свой чердачный кабинет».

Елена была убеждена, что Вере не сможет отказаться от призыва, изложенного столь загадочным образом.

Конверт вручили Руперту Вере в тот самый момент, когда какой-то представитель оппозиции принялся рассуждать об угрозе, которую представляет для гражданских свобод рассматриваемый договор. Вере распечатал конверт, проглядел записку, затем взглянул вверх, на галерею – прямо на Брайсона. На лице его появилось напряженное, но почти непроницаемое выражение. Брайсон едва удержался, чтобы не вздрогнуть; лишь через несколько томительно долгих секунд Ник сообразил, что иностранный секретарь просто смотрит в пространство, ни к кому не приглядываясь. Брайсон изо всех сил старался сохранить безмятежный, скучающий вид, но далось это ему нелегко. Ну что ж, если он привлек к себе внимание Вере, значит, привлек; примем это за оперативное предположение. Наблюдатели «Прометея», несомненно, отлично знали, как выглядит Брайсон. Но существовала немалая вероятность того, что им никто не сообщил о Елене или что если они даже и знали о ее существовании, то считали, что она погибла во время взрыва дордоньского центра Директората.

А потому именно Елене следовало идти на прямой контакт с противником. Перерыв в заседании – через десять минут. А то, что случится потом, определит весь дальнейших ход событий.

* * *

Канцелярии членов британского правительства, как правило, располагались на Уайтхолл и соседних улицах; иностранный секретарь номинально являлся главой Ведомства иностранных дел и Содружества, и его официальная резиденция находилась на улице Короля Карла. Но Брайсон знал, что Руперт Вере, поскольку у него уходило много времени на переговоры с членами парламента, обустроил себе резиденцию еще и в Вестминстерском дворце, под самой крышей. Эти покои располагались всего в пяти минутах ходьбы от зала заседания палаты общин и могли служить прекрасным местом встречи для решения дел, требовавших скрытности и срочности.

Примет ли Вере предложение, высказанное в записке, или, на удивление им, предпримет что-нибудь совершенно неожиданное? Брайсон был совершенно уверен, что первой реакцией Вере будет любопытство и тот действительно направится в свою чердачную резиденцию. Но на тот случай, если Вере вдруг запаникует или почему-либо решит отправиться куда-нибудь в другое место, Брайсон пристроился к нему в хвост. Ник без особого труда проследовал за ним через зал заседаний палаты общин, не теряя его среди толпы парламентариев. Он тенью скользил за Вере, пока тот поднимался по каменным ступеням, мимо бюстов прежних премьер-министров, направляясь в свой кабинет. Но через некоторое время Нику пришлось остановиться; если бы он пошел дальше, то неизбежно привлек бы к себе внимание.

Обязанности личного секретаря Руперта Вере исполняла Белинда Хедлэм, плотная, коренастая женщина лет шестидесяти, собиравшая свои седые волосы в плотный узел на затылке.

– Эта леди сказала, что вы ее ждете, – негромко сообщила она иностранному секретарю, когда тот перешагнул порог своей приемной. – Она сказала, что отправила вам записку.

– Да, спасибо, – отозвался Вере. Тут он заметил Елену, сидящую на кожаном диване у двери в кабинет. Елена приняла все необходимые меры, чтобы создать нужный образ: темно-синий костюм был украшен интригующим, но не чрезмерным декольте; блестящие каштановые волосы зачесаны наверх, а губы подкрашены густо-фиолетовой помадой. Елена выглядела потрясающе и при этом очень по-деловому.

Вере приподнял бровь и плотоядно улыбнулся.

– Уверен, что мы с вами не встречались, – сказал он. – Но вам, несомненно, удалось привлечь мое внимание. При помощи вашей записки.

Он кивком пригласил Елену следовать за ним и прошел в маленький полутемный, но превосходно обставленный кабинет, устроившийся прямо под покатой крышей здания парламента. Вере уселся за стол, а гостье предложил кожаное кресло, стоящее чуть в стороне.

Несколько мгновений Вере перебирал свою корреспонденцию. Елена понимала, что Вере сейчас оценивает ее – на миг ей даже показалось, что это взгляд скорее потенциального ухажера, чем противника.

– Вы, должно быть, тоже любительница шарад, – сказал он наконец. – А ответ на вашу загадку – Прометей. Верно? Хотя составлена она примитивно. Ну что это такое, право, – «крик козы между предлогом и местоимением, плюс одиннадцатая буква алфавита»...

Вере умолк, буравя гостью взглядом.

– Так чему я обязан удовольствием видеть вас, мисс?..

– Гольдони, – отозвалась Елена. Она никак не могла избавиться от акцента, а потому ей пришлось пользоваться иностранным именем. Елена, в свою очередь, тоже всматривалась в лицо Вере, но ничего не могла на нем прочесть. Господин иностранный секретарь не стал делать вид, будто он не понимает, о чем идет речь. Он мгновенно узнал слово «Прометей». И все же в его поведении не чувствовалось сейчас ни тревоги, ни страха, ни даже попытки уйти в оборону. Если Вере и вправду причастен к деятельности «Прометея», он явно был человеком опытным. Впрочем, как раз это Елену не удивило бы: Вере не добился бы столь многого, не обладай он талантом лицедея.

– Надеюсь, ваш кабинет чист? – спросила Елена. Вере воззрился на нее, озадаченно и непонимающе. Но женщина не унималась. – Вы знаете, кто меня послал. Прошу прощения за столь экстренный способ связи, но на то есть свои причины. Дело не терпит отлагательств. Ныне существующие каналы связи, возможно, стали ненадежными.

– Простите? – надменно переспросил Вере.

– Вам не следует больше пользоваться нынешним кодом, – произнесла Елена, внимательно наблюдая за Вере. – Это крайне важно, особенно с учетом того, как мало времени осталось до претворения планов «Прометея» в жизнь. Я вскоре свяжусь с вами и сообщу, когда каналы связи снова придут в норму.

Терпеливая улыбка в конце концов покинула лицо Вере. Он кашлянул и встал из-за стола.

– Вы бредите, – сказал он. – А теперь, если вы позволите...

– Нет! – перебила его Елена, перейдя на настойчивый шепот. – Все криптосистемы сейчас под сомнением. Мы не можем положиться на их надежность. Мы меняем все коды. Вам придется подождать дальнейших инструкций.

Все профессиональное обаяние Вере как рукой сняло. Лицо его мгновенно посуровело.

– Убирайтесь отсюда немедленно! – сдавленным голосом приказал он. Слышалась ли в нем паника? Не изображал ли он возмущение, чтобы скрыть страх? – Я сообщу о вас охране; если вы когда-либо еще попытаетесь войти в это здание, то сильно об этом пожалеете.

Вере потянулся к кнопке интеркома, но прежде чем он успел нажать на нее, дверь кабинета открылась. В комнату вошел стройный, изящный мужчина и затворил дверь за собой. Елена узнала это лицо. Она видела его во время недавних изысканий: это был давний заместитель Руперта Вере – Симон Доусон, ближайший помощник иностранного секретаря; именно ему обычно поручалось сформулировать политику Вере.

– Рули, – протяжно, почти томно произнес Доусон, – я тут случайно услышал вашу беседу. Эта женщина тебя утомила?

Русые волосы, румяные щеки и долговязая фигура придавали Симону Доусону странный вид – как будто человек средних лет почему-то до сих пор оставался школьником.

При его появлении Вере явно вздохнул с облегчением.

– По правде говоря, Симон, – да, – отозвался Вере. – Она несет полнейшую чушь – о каком-то Прометее, о каких-то там крипто-чего-то. «Претворение планов Прометея в жизнь» – полнейшая белиберда! Об этой даме нужно немедленно сообщить в МИ-5 – она общественно опасна.

Елена отступила на несколько шагов от стола и теперь стояла, глядя поочередно на этих двоих. Что-то здесь было неправильно. Очень неправильно.

Если только...

Доусон извлек из своего твидового пиджака от «Харриса» плоский бесшумный «браунинг».

– Эй, Симон, зачем тебе пистолет? – удивился Вере. – В этом вовсе нет необходимости. Я уверен, что у этой женщины достаточно здравого смысла, чтобы немедленно удалиться отсюда. Ведь верно?

Елена заметила, как напряглось лицо Вере и как стремительно меняется его выражение: недоумение, испуг, страх.

Длинные, изящные пальцы чиновника привычным движением легли на спусковой крючок. Сердце Елены бешено заколотилось. Она принялась лихорадочно осматривать комнату в надежде отыскать что-нибудь такое, что даст ей шанс сбежать.

Доусон посмотрел ей в глаза, и Елена ответила ему прямым, дерзким взглядом – так что Доусон на мгновение даже заколебался. А потом вдруг нажал на спусковой крючок. Застыв от ужаса, Елена смотрела, как слегка вздрогнул пистолет в его руке. Раздался характерный кашляющий звук, и на белой накрахмаленной рубашке иностранного секретаря Руперта Вере расплылось ярко-алое пятно. Вере рухнул на восточный ковер.

О господи! Симон Доусон! Она ведь уже встречала это имя – все там же, в старых заметках. Так звали более молодого соученика Пармоура и Вере, – она еще предположила, что впоследствии Вере покровительствовал ему.

Они ошиблись.

Заправила – Доусон.

Доусон повернулся к Елене. На лице его играла легкая ледяная усмешка.

– Какое несчастье, не правда ли? Такое печальное завершение такой выдающейся карьеры. Но вы не оставили мне другого выхода. Вы слишком много ему сказали. Он – человек умный и с легкостью сложил бы два и два, чего допускать не следовало. А вы, видимо, это недопоняли. Так?

Он придвинулся поближе к Елене, потом еще ближе – пока она не ощутила его дыхание.

– Руперт, возможно, был человеком ленивым, но уж никак не тупым. О чем вы тут думали, когда принялись разглагольствовать перед ним о Прометее? В этом не было никакого смысла. Ну да ладно, давайте лучше поговорим о вас.

Симон Доусон. Как могли они его проглядеть? Ведь им следовало отвергнуть Руперта Вере по той же причине, по которой они отвергли Майлза Пармоура: и тот, и другой постоянно находились на виду. Настоящий кукловод был безликим помощником и действовал через своего рассеянного начальника.

– Так, значит, вы все это время держали его в неведении, – произнесла Елена, обращаясь скорее к себе, чем к Доусону.

– Кого – Рупи? А зачем ему было о чем-то знать? Он всегда безоговорочно доверял моим советам. Но никто не мог сравниться с ним в обаянии. А нам нужна была обаятельная марионетка. «Нужна» – в прошедшем времени. Теперь же нужда в нем миновала – верно?

Елена отступила на шаг.

– Вы имеете в виду – он стал не нужен, потому что Британия подписала договор.

– Совершенно верно. Уже десять минут как это произошло. Но кто же вы такая? Нас, кажется, не представили друг другу.

«Браунинг» по-прежнему привычно покоился в правой руке Доусона. Доусон извлек из нагрудного кармана плоскую металлическую коробочку – очевидно, какую-то разновидность личного электронного секретаря.

– Давайте-ка посмотрим, что нам скажет по этому поводу сеть, – пробормотал Доусон.

Он поднял устройство и нацелил на Елену. На квадратном экране тут же возникло ее изображение. Затем экран замигал, словно перебирая сотни лиц, – и остановился лишь тогда, когда добрался до нужного.

– Елена Петреску, – произнес вслух Доусон и принялся читать сопроводительный файл: – Родилась в 1969 году в Бухаресте, в Румынии. Единственная дочь Андрея и Симоны Петреску. Андрей был ведущим румынским специалистом в области криптографии. О, а вот это уже интереснее! Был вывезен из Бухареста накануне государственного переворота 1989 года... Николасом Брайсоном.

Доусон поднял голову.

– Вы вышли замуж за Николаса Брайсона. Далее ваши файлы идут вместе. Вы оба – работники Директората. Расстались с мужем пять лет назад... За год до ухода вы трижды покупали овуляционные препараты – очевидно, пытались забеременеть. Гм-м... насколько я понимаю, не получилось. Регулярные еженедельные визиты к психотерапевту. Интересно, что вас так мучило – положение перебежчика в чужой стране, работа в столь засекреченном агентстве, как Директорат, или рушащийся брак?

Небрежный тон Доусона и смысл его слов настолько не вязались друг с другом, что Елена невольно содрогнулась. Она заметила, что, хотя Доусон и продолжает сжимать пистолет в руке, он почти не обращает внимания на свой «браунинг».

– Произошла утечка. Ваши планы стали известны. Вы не можете этого не понимать, – сказала Елена.

– На самом деле это меня не волнует, – безмятежно отозвался Доусон.

– Сомневаюсь. Когда вы решили, что Руперт Вере все узнал и доложит об этом в МИ-5, вы взволновались настолько, что убили его.

– ЦРУ, МИ-6, МИ-5 и все прочие третьеразрядные шпионские агентства давно уже нейтрализованы. Вот с Директоратом пришлось повозиться подольше – возможно, из-за вашей параноидальной структуры, – хотя именно благодаря той самой секретности, которая мешала внедрению чужих агентов, нам было намного легче вас парализовать. Как забавно. Кстати, даже странно, как долго ваши люди не могли осознать, что их время ушло, что вы просто-напросто больше никому не нужны! АНБ так просто захлебнулось в потоке информации – электронная почта и телефонные звонки не могут пробиться через интернетовские линии. О господи, эта контора – настоящий реликт «холодной войны»! Они до сих пор воображают, будто Советский Союз так и стоит на прежнем месте! Подумать только, ведь были времена, когда АНБ было жемчужиной американских спецслужб! Что ж, во многом именно рассекречивание положило конец их царствованию. А ЦРУ – эти уроды, которые умудрились случайно подсунуть бомбу под китайское посольство в Белграде и которые даже не догадывались, что у Индии имеется ядерное оружие, пока их не ткнули носом! Потрясающая тупость! Они вообще не заслуживают обсуждения. Разведывательные агентства – достояние прошлого. Неудивительно, что вы все так старались помешать возвышению «Прометея» – вы подобны динозаврам, бессильно проклинающим неизбежность эволюции! Но после этих выходных всему миру станет ясно, что вы вышли в тираж. На берегу озера зародится новый всеобщий порядок, и род человеческий обретет такую безопасность, какой никогда прежде не ведал.

Тут Доусон снова вспомнил о «браунинге» и прицелился в Елену.

– Иногда приходится жертвовать несколькими людьми ради блага многих. Мне так и видится завтрашний заголовок в «Телеграфе»: «Иностранный секретарь Вере убит самоубийцей». А в «Сан» будет что-нибудь вроде «Убила министра, потом себя». Возможно, они станут намекать на некую нечистоплотную сексуальную связь. А пистолет и частички пороха, несомненно, докажут, что убийство совершено вами.

С этими словами Доусон свинтил глушитель с «браунинга»; а затем он метнулся вперед с силой и грацией барса и очутился рядом с Еленой. Доусон вложил пистолет женщине в руку, сжал ее пальцы на рукояти – хватка у него была железная – и изогнул ее руку так, что дуло касалось виска Елены. Елена принялась отчаянно, судорожно отбиваться; даже если ей ничего больше и не удастся, она подпортит этому мерзавцу запланированную картину! Женщина испустила пронзительный вопль. Елене казалось, будто ее телом овладела некая сила, и стремление выжить, преобразовавшись, придало мощи ее мышцам. Она извивалась, выворачивалась и лупила Доусона по чему придется – а потом услышала еще один голос, доносящийся словно бы откуда-то издалека.

Голос Ника Брайсона.

– Доусон, что вы делаете?! Вы с ума сошли! Она – наш человек! – крикнул Брайсон. Дверь стенного шкафа отворилась, и Брайсон выбрался наружу. Он по-прежнему был замаскирован под чиновника с Уайтхолл-стрит: паричок, усы, очки – все на месте. Лишь при внимательном рассмотрении в нем можно было обнаружить некое отдаленное сходство с Николасом Брайсоном. Пиджак его был в щепках и пыли, свидетельствуя, что Ник добирался сюда ползком, по аварийному ходу. – Ее послал сам Жак Арно!

– Что за... Кто вы такой?! – выдохнул Доусон, разворачиваясь к нежданному гостю. На лице его отразилась странная смесь изумления и неуверенности. При этом он на миг ослабил хватку, и Елена мгновенно рванулась в сторону. Она одним мощным рывком вывернула пистолет, который вложил ей в руку Доусон, и бросила его Брайсону.

Тот схватил пистолет обеими руками и прицелился в заместителя Вере.

– Не двигаться! – прикрикнул Ник. – Или сейчас на полу будет два трупа.

Доусон застыл, со злобой глядя на Брайсона, потом перевел взгляд на Елену.

– А теперь у нас к вам будет несколько вопросов, – сказал Брайсон и шагнул к Доусону, продолжая держать того под прицелом. – И советую вам отвечать на них как можно полнее и точнее – это в ваших же интересах.

Доусон негодующе вскинул голову и принялся медленно отступать.

– Вы жестоко ошибаетесь, если думаете, что можете угрожать мне. «Прометей» планировался в течение десяти лет. Он значит больше любого человека и любой нации.

– Стоять! – крикнул Брайсон.

– Вы можете убить меня, – произнес Доусон, продолжая пятиться и подходя все ближе к Елене, – но это ничего не изменит и даже ничего не замедлит. Из пистолета, который вы сейчас держите в руках, был застрелен мой лучший друг; если у вас хватит глупости убить еще и меня, то вам придется отвечать перед судом за два убийства. И кстати, разрешите вас предупредить: этот кабинет оборудован электронными прослушивающими устройствами. И еще – в тот самый момент, когда ваша подруга вошла в приемную иностранного секретаря и я увидел, что она действительно здесь, я позвонил в подразделение «Альфа», в отряд, который базируется на Гросвенор-сквер. Вам, конечно же, известно, что собой представляет подразделение «Альфа».

Брайсон молча смотрел на Доусона.

– Они будут здесь с минуты на минуту. Возможно, как раз сейчас они уже входят в здание – вот так-то, сукин вы сын!

И с этим возгласом Доусон прыгнул к Елене и схватил женщину за горло; его пальцы мертвой хваткой впились ей в кадык. Крик Елены мгновенно перешел в сдавленный хрип.

Раздался оглушительный грохот; «браунинг», с которого был снят глушитель, плюнул огнем. Во лбу Доусона, к самой границы волос, появился маленький кровоточащий овал. Доусон – лицо его сделалось странно неподвижным – рухнул ничком на ковер.

– Скорее! – поторопил жену Брайсон. – Хватай его мини-компьютер, бумажник и все, что найдешь в карманах.

Кривясь от отвращения, Елена быстро обыскала карманы мертвеца и забрала ключи, бумажник, микрокомпьютер и какие-то клочки бумаги. Потом она следом за мужем нырнула в дверь стенного шкафа и увидела, как Брайсон отодвигает фанерную заслонку.

* * *

Годы работы у иностранного секретаря Руперта Вере воспитали в Белинде Хедлэм сдержанность и умение помалкивать. Секретарша знала, что ее начальник ведет в своем чердачном кабинете переговоры, касающиеся самых секретных дел, и подозревала, что этот же кабинет может служить гнездышком для случайных романов Вере. Вот например, в прошлом году, когда ей пришлось побеспокоить мистера Вере из-за срочного звонка премьер-министра молодая дама из сельскохозяйственного министерства, с которой Вере тогда беседовал, сидела раскрасневшись и... э-э... несколько дезабилье. После этого иностранный секретарь Вере несколько дней держался с миссис Хедлэм довольно холодно, как будто сердился на нее за несвоевременное вторжение. Но потом все это прошло, и миссис Хедлэм постаралась выбросить этот случай из головы. В конце концов, у мужчин есть свои слабости; все они одним миром мазаны.

Но при этом иностранный секретарь Вере был лицом высокопоставленным, одним из самых талантливых членов правительства, как часто повторялось в передовицах «Экспресса», и Белинда Хедлэм гордилась тем, что он выбрал на роль личного секретаря именно ее. Но сейчас творилось что-то неладное. Миссис Хедлэм стиснула руки, мучительно пытаясь сообразить, что же ей делать, и в конце концов решила, что не в силах больше выдерживать подобное напряжение. Кабинет иностранного секретаря был звукоизолирован – мистер Вере сам настоял на этом, – но этот шум, каким бы приглушенным он ни был, до ужаса напоминал звук выстрела. Возможно ли такое? Но вдруг это и вправду был выстрел, а она ничего не станет предпринимать – что тогда? Что, если иностранный секретарь ранен и отчаянно нуждается в помощи? Правда, в кабинете еще присутствует его заместитель, Симон Доусон, – но, кстати, это на него не похоже, задерживаться там так надолго. Кроме того, в той размалеванной женщине, что передала мистеру Вере записку, было что-то странное. Миссис Хедлэм догадывалась, что мог означать оценивающий взгляд секретаря Вере, но по женщине не похоже было, чтобы она занималась... подобными делами.

Что-то здесь было не так.

Белинда Хедлэм встала и решительно постучалась в дверь кабинета. Подождала пять секунд и постучалась еще раз. Потом, воскликнув: «Прошу прощения!», отворила дверь. И закричала.

Представшее глазам миссис Хедлэм зрелище так потрясло ее, что ей потребовалось почти полминуты, чтобы хоть сколько-то взять себя в руки и вызвать службу безопасности.

* * *

Сержант Робби Салливан из вестминстерского подразделения столичной полиции поддерживал хорошую физическую форму благодаря ежедневной часовой пробежке по утрам, а потому косо смотрел на своих коллег, которые позволяли себе с течением времени становиться – ну, скажем так – рыхлыми. Глядя на таких полицейских, можно подумать, будто им никогда не доводилось попадать в серьезную драку. Робби служил в вестминстерском отделении вот уже семь лет. В его обязанности входило охранять здание парламента, выставлять непрошеных гостей и вообще поддерживать порядок. Хотя за время его службы в этом подразделении произошло относительно немного инцидентов, многолетняя угроза терактов со стороны ИРА приучила сержанта Салливана быстро реагировать на всякий сигнал тревоги.

Но сержант не был готов к картине, представшей перед ним в кабинете иностранного секретаря. Салливан и его помощник, молодой рыжеволосый констебль Эрик Бел-сон, тут же связались по радио с Новым Скотланд-Ярдом и вызвали подкрепление. Сами они тем временем опечатали кабинет Вере и поставили по полицейскому на каждой из основных лестниц. Судя по рассказу миссис Хедлэм, можно было предположить, что убийца – женщина – все еще находится в здании парламента. Хотя оставалось загадкой, как эта особа умудрилась покинуть кабинет иностранного секретаря, не проходя мимо миссис Хедлэм. Сержант твердо решил, что не позволит убийце сбежать – только не в его смену! Сержант Салливан регулярно проходил переподготовку и знал все, что следует делать в подобных случаях. Только на этот раз это были не учения – все происходило на самом деле. И выплеск адреналина не позволял сержанту забыть об этом.

* * *

Воздух в длинном темном коридоре был затхлым, застоявшимся и спертым – очевидно, здесь не проветривалось годами. Брайсон с Еленой быстро, но бесшумно двигались сквозь мрак – то ползли на четвереньках, то поднимались, когда хватало места, и неловко, ссутулившись, пробирались вперед. Брайсон нес с собой портфель, с которым он явился в парламент; сейчас портфельчик был помехой, но вполне мог наступить такой момент, когда он оказался бы жизненно необходим. Единственным освещением в коридоре был слабый дневной свет, пробивающийся через щели в стенных пазах или между черепицами. Когда беглецы проходили мимо кабинетов, мест общественного пользования или буфетов, древние деревянные полы пугающе поскрипывали. Из-за стен доносились голоса – где приглушенные, где погромче. В одном месте Брайсон уловил странный шум и остановился. Они уже успели привыкнуть к темноте, и потому Ник увидел, что Елена вопросительно повернулась к нему; Брайсон прижал палец к губам и приник к щели.

Он увидел сперва ботинки, а потом и людей, одетых в форму морских пехотинцев. Засекреченное подразделение «Альфа» действительно прибыло и, рассыпавшись по зданию, принялось обыскивать его. Комиссия по встрече. Брайсон предположил, что это морпехи из числа тех, что приписаны к американскому посольству, расположенному на Гросвенор-сквер, наряду с обычными военными, в чьи обязанности входит охранять территорию посольства и самого посла. Их смертоносное присутствие вызывало сильнейшую тревогу: отлично обученное подразделение особого назначения мог сорвать с места и отправить на задание лишь сверхсекретный шифрованный приказ, исходящий из высших кругов правительства США. На то требовалось дозволение самого президента. Какую бы ужасающую повестку дня ни наметил себе «Прометей» – а судя по подслушанному напыщенному излиянию Доусона, речь шла о новой эре правительственного шпионажа, – он добился сотрудничества Белого дома, вольного или невольного.

Что за безумие! Речь идет не об обычном бюрократическом преобразовании, не о простой смене правительственного курса. Убийцы из «Прометея», похоже, вместо этого затеяли своего рода официально санкционированную борьбу за власть, эпохальное перемещение власти. Но как такое возможно?

Чуть дальше от того места, где остановились беглецы, коридор перегораживала металлическая ограда – воздуховод. Ориентируясь на ощупь, Брайсон отыскал подвесную дверцу, предназначенную для целей техобслуживания. Панели воздушных фильтров плотно сидели в своих гнездах. Брайсон вытащил из чемоданчика длинную плоскую отвертку и один за другим вынул несколько фильтров из гнезд, пока наконец не образовался проход достаточной ширины. Теперь Ник с Еленой оказались в квадратном помещении с металлическими стенами, где начинался мерцающий, скользкий, крутой спуск – узкий коридор со стенами из гофрированного металла, мелко подрагивающего под потоком холодного воздуха.

– Он ведет к месту над Вратами советника, – сообщил Брайсон. Его голос прозвучал гулко, с каким-то металлическим отзвуком. – А оттуда – к башне Виктории. Но нам придется ориентироваться на ходу.

Насколько бы велико ни было подразделение «Альфа», оно все-таки не могло быть настолько многочисленным, чтобы обыскать огромный Вестминстерский дворец, куда входили два парламентских здания – тысяча двести помещений, больше сотни лестниц и свыше трех километров коридоров. Несомненно, в этом обыске должны участвовать еще и люди в штатском – что, впрочем, не делает их менее смертоносными, – агенты-оперативники, работающие на группу «Прометей». Они могут оказаться повсюду. Брайсон принялся лихорадочно припоминать схему дворца; ему нужно было упростить этот лабиринт, найти некую структуру в этом хаосе. Если они с Еленой хотят выжить, ему придется положиться на инстинкты и на обострившее их обучение. Это было все, чем они располагали.

Их преследователи – Брайсон нимало в том не сомневался – проверят все возможные выходы и все пути бегства из кабинета Руперта Вере; а это определит пути их поиска. Соответствующие специалисты проведут все необходимые подсчеты и на основании ограниченного числа вариантов предложат маршруты поисков. Один из наиболее очевидных путей к бегству – окно, но до земли слишком далеко, а никакого следа веревок или приспособлений для спуска преследователи не обнаружат. Личная секретарша Вере, караулившая выход, заявит, что мимо нее никто не пробегал – хотя, возможно, она отлучалась хотя бы ненадолго? Тогда этот маршрут тоже не станут сбрасывать со счетов.

Но преследователи все равно не успокоятся и продолжат искать другие возможные выходы – и им не понадобится много времени, чтобы понять, что кто-то снял фанерную заднюю стенку встроенного стенного шкафа, а потом поставил на место. А это значит, что несколько головорезов из «Альфы» или из числа оперативников «Прометея» могли уже найти проход, по которому беглецы выбрались в лаз под крышей. Брайсону и Елене оставалось лишь надеяться, что их преследователи, быть может, запутаются в лабиринте потайных коридоров.

Но через несколько секунд после того, как беглецы вышли из металлического воздуховода, Брайсон услышал шаги. Они раздавались так близко, что это, казалось, свидетельствовало: неизвестные пришли из чердачного лаза, а не снаружи. Шаги сопровождались эхом своеобразной тональности и потрескиванием деревянных половиц. Да. Теперь Ник окончательно в этом убедился. Кто-то шел следом за ними по потайному коридору.

Елена вцепилась в плечо Ника и, прижавшись губами к его уху, прошептала:

– Слушай!

Брайсон молча кивнул, что должно было означать. «Я слышу».

Он лихорадочно размышлял. У него был при себе «браунинг» Доусона, с практически полной обоймой. Кроме того, в чемоданчике у Ника имелось несколько предметов, которые могли бы оказаться полезными в рукопашной схватке. Но, увы, вступать с ним в рукопашную никто не станет – вот в чем досада. Стоит преследователям заметить их, и они тут же откроют стрельбу – неважно, с глушителями их пистолеты или нет.

Внезапно Брайсон остановился, завидев еще одну полоску света, и приник к щели. Его взгляду открылось подсобное помещение, освещенное флюоресцентной лампой. Полы были застелены старым зеленым линолеумом. Присмотревшись повнимательнее, Брайсон заметил в дальнем конце множество всяких швабр, щеток и прочий хозяйственный инвентарь. Хоть в комнате и горел свет, похоже было, что в ней никого нет. Ник принялся ощупывать стеньг, пока в конце концов не нашарил съемную фанерную панель, которая перекрывала проход между подсобкой и стенным шкафом. Брайсон извлек из чемоданчика маленькую отвертку, быстро отвинтил панель и снял ее. В ходе этой процедуры фанера трещала и скрипела. В образовавшийся проем хлынул рассеянный свет. Теперь беглецы видели внутренности небольшого стенного шкафа; через узкую щель под дверью пробивалась полоска света – это и было единственным источником освещения.

Опустившись на четвереньки. Ник и Елена быстро пролезли через низко расположенное маленькое отверстие. Первым в захламленный шкаф забрался Брайсон, Елена за ним. Вдруг раздалось дребезжание: это Елена зацепила ведро, толкнула им не то швабру, не то метлу, и деревянная ручка проехалась по стене. Беглецы застыли. Брайсон вскинул руку, давая знак остановиться. Они прислушивались и ждали. Сердце Ника лихорадочно колотилось.

Выждав бесконечно долгую минуту, Брайсон понял, что шум не привлек ничьего внимания, и они возобновили свой путь. Ник медленно и осторожно отворил дверцу шкафа. Подсобка действительно оказалась пуста, но свет все же горел. Похоже, совсем недавно кто-то побывал здесь – кто-то из обслуживающего персонала – и мог вернуться в любое мгновение.

Беглецы бесшумно и стремительно двинулись к двери, ведущей в коридор. Та отворилась со скрипом. Брайсон приоткрыл ее ровно настолько, чтобы можно было выглянуть наружу; он оглядел полутемный коридор. Никого. Тогда Ник шепнул Елене:

– Стой здесь, пока я не дам сигнал, что путь безопасен.

Брайсон прошел мимо торгового автомата, потом – мимо старого коричневого ведра, в котором плавала мокрая тряпка, а затем заметил какую-то фигуру. Ник остановился словно вкопанный и потянулся к засунутому за пояс «браунингу».

Но это оказалась всего лишь пожилая женщина, уборщица. Она медленно двигалась по коридору, толкая перед собой тележку. Облегченно вздохнув, Брайсон зашагал дальше, мысленно прикидывая, что ответить, если уборщице вдруг вздумается обратиться к нему. Его одежда – пусть и перепачканная пылью – выдавала в нем чиновника. Но все же Ник помнил, что уборщица может оказаться наблюдательной, а им следовало сейчас привлекать к себе как можно меньше внимания.

– Прошу прощения, – произнес Брайсон, подходя поближе и стряхивая пыль с пиджака.

– Никак заблудились? – спросила уборщица. – Может, чем помочь?

У нее было добродушное морщинистое лицо и тонкие редкие седые волосы. Казалось, что женщина слишком стара, чтобы заниматься этим довольно утомительным физическим трудом; да и двигалась она столь устало, что невольно вызвала у Брайсона сочувствие. Но при этом она не сводила с Ника проницательного взгляда.

Заблудились? Что за странный вопрос? Присутствие Брайсона в этом служебном коридоре – особенно с учетом того, как Ник был одет, – было совершенно неуместным. Неужели известие о беглеце – или нескольких беглецах, скрывающихся в здании парламента, разошлось настолько быстро? Брайсон принялся лихорадочно соображать.

– Я из Скотланд-Ярда, – произнес Ник на безукоризненном английском. – Где-то в этом районе произошло преступление. Вы ничего не слыхали?..

– Ладно-ладно, – устало отозвалась уборщица. – Я ж ничего не спрашиваю. Мне и своей работы довольно, разве нет?

Она подкатила свою тележку к стене и оставила ее там.

– А слухов много всяких ходит.

Она вытерла лоб старым, поблекшим носовым платком и вперевалочку подошла поближе к Брайсону.

– А может, вы мне ответите на один вопрос – всего один?

– И какой же? – настороженно уточнил Брайсон.

Пожилая уборщица как-то странно взглянула на Ника, придвинулась к нему вплотную и негромко, доверительно произнесла:

– Какого черта вы все еще живы?

С этими словами женщина выхватила из-под рабочего халата большой вороненый пистолет, навела его на Брайсона и нажала на спусковой крючок. Брайсон молниеносным движением вскинул свой портфель с кевларовой прокладкой и с силой ударил женщину по предплечью. Пистолет с глухим стуком упал на пол и заскользил по линолеуму в сторону.

Старая карга с пронзительным воплем кинулась на Брайсона. Лицо ее исказилось, пальцы скрючились, словно когти, словно какие-то смертоносные инструменты. Женщина врезалась в Ника и сбила его с ног в тот самый момент, когда он потянулся за спрятанным пистолетом. Раненый бок пронзила боль. «Чертова старуха!» – подумал Брайсон и тут же – когда она попыталась вцепиться ему в глаза – понял, что это вовсе не старуха. Она была намного моложе и намного сильнее, чем казалась, и напоминала скорее дикого зверя, чем пожилую женщину. Один из ее больших пальцев впился прямо в глазную впадину Брайсона. Ник на миг ослеп от боли, а женщина тут же ударила его коленом в пах. Брайсон взревел – в голосе его одновременно звучали боль и решимость, – собрался с силами и швырнул женщину на пол. Правый его глаз заливала кровь, но Ник все же мог видеть им; и от увиденного его скрутил холодный, липкий страх. Женщина выхватила сверкающий клинок – тонкий длинный стилет. Клинок влажно поблескивал, словно был покрыт какой-то липкой жидкостью. Брайсон мгновенно узнал его: подобные клинки покрывались алкалоидом токсиференом, что делало их смертельно опасным оружием. Малейшая царапина, нанесенная таким стилетом, вела к мгновенному параличу и смерти от удушья.

Клинок пронесся в нескольких миллиметрах от лица Брайсона, так что Ник ощутил едкий запах яда; Брайсон лишь чудом успел отдернуть голову, и это спасло ему жизнь. Сумасшедшая баба отступила, но тут же сделала новый выпад. И снова Брайсону едва-едва удалось уклониться. Стилет смахнул пуговицу с его рубашки, и та улетела куда-то в сторону. Ник изо всех сил вцепился в женщину; он боялся освободить хоть одну руку, чтобы достать пистолет. Стилет снова мелькнул перед лицом Брайсона, словно вспышка молнии, но на этот раз левая рука Ника метнулась прямо навстречу ему, будто атакующая кобра. Брайсону потребовалось совершить значительное усилие над собой, чтобы не уклоняться от смертоносного оружия, а броситься ему навстречу, но зато, когда Ник схватил женщину за запястье, это явно застало мерзкую каргу врасплох.

Но лишь на мгновение. В другое время Брайсон был бы значительно сильнее ее, но он находился сейчас не в лучшей физической форме – далеко не в лучшей. Лишь теперь Брайсон до конца осознал, как подточила его силы рана, полученная в Сицзяне; а он не дал себе времени оправиться от этой раны. Эта женщина двигалась с такой искусностью, какой Брайсон никогда прежде не встречал. Пока она пыталась вырвать руку из захвата и тонкое лезвие опасно дрожало, левая ее нога, обутая в кожаную туфлю с металлическим носком, снова врезалась в пах Брайсону. По телу Ника прокатилась волна боли, и он застонал; его начало подташнивать. Собравшись с силами, Брайсон толкнул женщину так, что та упала навзничь, и сорвал с нее седой парик. Под париком обнаружились коротко подстриженные черные волосы и край латексной маски, наложенной на лицо.

Противники сцепились и принялись бороться. Женщина снова издала вопль; глаза у нее были совершенно безумные. Она была сильна, прекрасно владела своим телом и дралась, словно бешеное животное. Она попыталась еще раз пнуть Брайсона, но Ник вовремя уловил намерения женщины и навалился на нее всем телом. Он был значительно тяжелее, и ему удалось в какой-то мере сковать действия своей противницы, но, хоть Ник и продолжал удерживать ее за запястье, лезвие стилета по-прежнему было нацелено в него. Брайсон принялся осторожно разворачивать клинок, тщательно следя, чтобы тот не коснулся его кожи. Женщина отчаянно брыкалась, но Ник, собрав все силы, продолжал выворачивать ей руку, направляя блестящее лезвие в шею. Женщина напрягала все силы, рука ее дрожала – но в грубой физической силе Брайсон все-таки превосходил свою противницу. Медленно, дюйм за дюймом подрагивающее лезвие приближалось к беззащитной шее. В конце концов острие почти нежно коснулось мягкой кожи, и глаза женщины, полускрытые латексными складками, расширились от ужаса.

Результат последовал мгновенно. Губы женщины исказились в странной гримасе, из уголка рта потекла слюна. Внезапно женщина обмякла. Потом ее начала бить крупная дрожь, и она принялась беззвучно хватать воздух ртом, словно рыба, вынутая из воды. По мере того, как паралич расползался по телу, всякое движение прекращалось и лишь некоторые мышцы еще продолжали конвульсионно подергиваться.

Брайсон вынул стилет из обмякшей руки мертвой женщины, отыскал под полой халата кожаные ножны, спрятал клинок туда, а потом сунул его в нагрудный карман пиджака. Тяжело дыша, Ник прикоснулся к липкой крови, успевшей покрыть его правый глаз. Потом до него донесся вскрик: Елена выбежала из подсобки, взяла лицо мужа в ладони и с ужасом принялась осматривать его.

– Ох, слава богу! – прошептала она. – Похоже, с твоим глазом все не так плохо, как кажется со стороны. Что это было – какой-то яд?

– Токсиферен.

– Она же запросто могла убить тебя!

– Пожалуй. Это была сильная и очень, очень опасная противница.

– Думаешь, это «Альфа»?

– Почти наверняка «Прометей». «Альфа» использует морпехов или «морских котиков». А эта женщина к тому же довольно необычна. Возможно, это наемница из Болгарии или бывшей ГДР – сотрудница какой-нибудь из расформированных спецслужб восточного блока.

– Это было просто ужасно – стоять там и не вмешиваться!

– Ты бы только пострадала сама и ничем не помогла мне. Эта женщина даже могла бы как-нибудь использовать тебя против меня. Нет, я очень рад, что ты не стала вмешиваться.

– Ох, Николас, я совершенно бесполезна. Я ничего не знаю о бое, о драках! Draga mea, нам нужно поскорее выбраться отсюда. Похоже, они хотят убить нас обоих, и тебя, и меня.

Брайсон кивнул и с трудом сглотнул.

– Думаю, нам нужно разделиться...

– Нет!

– Елена, теперь они знают, что нас двое, мужчина и женщина. Их система наблюдения слишком проработана и слишком хороша. Убит иностранный секретарь Англии. Теперь все соответствующие службы будут настороже, не только «Прометей» и «Альфа».

– В этом здании сейчас наверняка не меньше тысячи человек. И уж вся охрана точно будет начеку.

– В толпе убийцы находятся в гораздо более выгодных условиях, чем их жертвы. Особенно когда убийцы точно знают, как выглядят их мишени. А сейчас за дело взялись люди, которых не остановят соображения благоразумия или осмотрительности.

– Я не могу! Мне ужасно стыдно – но я не умею драться, ты же знаешь! Я могу пригодиться тебе в разных ситуациях, но... пожалуйста!

Брайсон кивнул. Елена была перепугана до полусмерти, и он просто не мог оставить жену одну, когда она находится в таком состоянии.

– Ладно. Но нам придется вернуться в те коридоры, где мы можем в любой момент столкнуться с противником. Потайные ходы и воздуховоды теперь слишком опасны – их наверняка уже прочесывают. Чтобы наш план бегства имел хоть малейшие шансы на успех, нам нужно пробраться в восточное крыло здания.

Подобравшись сбоку к окну подсобки, так чтобы его не было видно снаружи, Брайсон выглянул в окно и мгновенно понял: все обстоит гораздо хуже, чем он предполагал. Он насчитал шесть фигур в камуфляжной форме – бойцов подразделения «Альфа». Двое из них патрулировали внутренний двор, двое проверяли входы в здание, и еще двое расхаживали по крыше, оглядывая окружающую территорию через бинокль.

Брайсон повернулся к Елене:

– Ну что ж, план придется немного усовершенствовать. Сейчас нам нужно выйти в вестибюль и поискать грузовой лифт.

– И спуститься на первый этаж?

Ник покачал головой:

– Так мы точно прямиком наткнемся на полицию – или на кого похуже. Нет, нам нужен второй или третий этаж. А там мы поищем альтернативные пути, ведущие наружу.

Брайсон быстро подошел к двери и застыл на несколько секунд, прислушиваясь. Но все было тихо. Даже шум недавней драки не привлек ничьего внимания. Очевидно, они очутились в редко посещаемой зоне. Но факт оставался фактом: замаскированный охотник из «Прометея» подкарауливал их даже здесь, ожидая, когда кто-нибудь из беглецов попадет в ловушку. На взгляд Брайсона, отсюда напрашивалось два вывода: во-первых, они, возможно, находились в точке, в которой все маршруты сходились и вели к выходу из здания. А во-вторых – что неподалеку отсюда должны находиться и другие враги. А значит, чем скорее они покинут это место, тем будет лучше.

Брайсон приоткрыл дверь – та заскрипела, – высунул голову и оглядел коридор. Никого. Он подал знак Елене. Они побежали по пустому служебному коридору влево. Добравшись до поворота, Брайсон остановился, заглянул за угол и увидел лифт. Ник припустил к лифту, Елена за ним, след в след. Лифт оказался старомодным, с крохотным застекленным окошком в форме ромба и двустворчатой дверью, которую нужно самостоятельно закрывать изнутри. Это было только к лучшему: скорее всего, чтобы привести этот лифт в движение, ключ не понадобится. В те времена, когда выпускалась эта модель, подобных ухищрений просто не существовало. Брайсон нажал кнопку вызова, и кабина с жалобным повизгиванием поползла вверх. Невзирая на тусклый свет, видно было, что кабина пуста. Ник открыл дверцу, и они вошли внутрь. Потом он нажал на кнопку с цифрой "З".

Брайсон на миг закрыл глаза и представил себе карту. Так, лифт должен доставить их в задний, служебный вестибюль: через него входили те, кто занимался уборкой и ремонтом. Но на самом деле Ник не был уверен, где именно они окажутся. Здание парламента отличалось чрезвычайно причудливой внутренней планировкой. Ник запомнил главные маршруты, но отнюдь не все.

Лифт остановился на третьем этаже. Брайсон выглянул наружу и огляделся по сторонам. Кажется, все тихо. Брайсон толкнул дверцу, и та отворилась. Повернувшись вправо, Ник увидел старую дверь, выкрашенную в зеленый цвет; чуть ниже уровня пояса на двери красовалась потертая ручка. Подойдя к двери, Брайсон толкнул ее, и та легко отворилась. Теперь они очутились в разукрашенном коридоре с мраморным полом; в коридор выходило множество дверей из красного дерева, и на каждой красовался позолоченный номер. Беглецы сейчас находились не в той части здания, где проходили всяческие церемонии, да и табличек с именами и названиями занимаемых должностей на дверях не было. Очевидно, эти кабинеты принадлежали персоналу среднего уровня: клеркам, служащим исполнительных комиссий, аудиторам, секретарям и прочим. Коридор был длинным и слабо освещенным. В кабинеты неспешно входили и выходили люди, судя по всему – местные служащие. Никто из них, похоже, даже не смотрел ни на Брайсона, ни на Елену, и ничто в поведении этих людей не заставляло заподозрить в них наблюдателей или переодетых оперативников. Инстинкт протестовал, но Брайсону не оставалось ничего другого, кроме как действовать дальше.

Ник остановился на мгновение, пытаясь сориентироваться. Восточное крыло здания находилось справа; значит, именно в ту сторону им и нужно было двигаться. Навстречу Брайсону и Елене сейчас шла хорошо одетая женщина; ее каблучки цокали по мрамору, и этот цокот эхом разносился по коридору. Ник машинально принялся оценивающе приглядываться к женщине. Женщина прошла мимо, с любопытством взглянув на Брайсона. И Ник вдруг вспомнил, что, хотя формально он все еще был одет, как респектабельный чиновник, на самом деле вид у него должен быть устрашающим: правый глаз украшен кровоподтеком, а может, уже и успел заплыть, одежда порвана и растрепана за время драки с псевдоуборщицей. И Брайтон, и Елена выглядели совершенно неуместно для этого здания и просто не могли не привлекать к себе внимания – чего Ник ну никак не желал. Времени искать уборную и приводить себя в порядок у них не было. Беглецам оставалось положиться лишь на собственную быстроту и везение. Но Брайсон всегда предпочитал не слишком-то рассчитывать на везение. Удача – штука такая, стоит на нее понадеяться, как она тут же норовит от тебя отвернуться.

Ник продолжал идти по коридору. Он опустил голову, словно погрузившись в собственные мысли, и быстро шагал вперед, держа Елену за руку и увлекая жену за собой. Время от времени они проходили мимо открытых дверей, и видны были группки людей, которые о чем-то негромко беседовали. Даже если кто-то из них и смотрел на двоих беглецов, оставалась надежда, что они не заметили окровавленное лицо Брайсона.

Но все же здесь что-то было не так; Ник просто изнемогал от тревоги. Ему казалось, будто волосы у него на загривке встают дыбом. Звуковой фон был неправильным. Не было слышно нормальных, беспорядочных телефонных звонков. Нет, телефоны звонили, но в какой-то странной последовательности, в разных кабинетах и по разные стороны коридора. Брайсон не сумел бы логически объяснить, почему его это беспокоит, но знал, что в принципе могло просто разыграться воображение. Но, кроме того, Ник заметил, что разговоры в кабинетах как будто стихают, стоит лишь им пройти мимо. Может, у него уже паранойя?

Брайсон пятнадцать лет проработал полевым агентом и хорошо усвоил: самое ценное его оружие – это интуиция. Он никогда не игнорировал ощущения, которые другие люди сочли бы обманчивыми или параноидальными.

За ними наблюдают.

Но если за ними действительно наблюдают, почему ничего не происходит?

Покрепче ухватив Елену за руку, Брайсон ускорил шаг. Его больше не волновало, что его действия могут привлечь внимание; Нику начало становиться не до того.

Примерно в семидесяти пяти ярдах впереди виднелось маленькое витражное окно наподобие тех, которые часто можно увидеть в средневековых соборах. Брайсон знал что эти окна выходят на Темзу.

– Прямо вперед и налево, – едва слышно бросил он Елене.

Елена молча пожала его ладонь. Через несколько секунд они добрались до конца коридора и свернули влево. Елена прошептала:

– Смотри – зал для совещаний. Наверно, пустой. Может, нам нырнуть туда?

– Отличная идея.

Брайсону не хотелось оборачиваться и проверять, не идет ли кто за ними. Впрочем, поблизости не было слышно никаких шагов, кроме их собственных. Справа от беглецов располагалась массивная дубовая двустворчатая дверь. На вставке из матового стекла красовалась надпись: «Двенадцатый комитет»: Если им удастся достаточно быстро проскользнуть внутрь, они, возможно, сумеют оторваться от преследователей или хотя бы на какое-то время собьют тех с толку. Дверная ручка повернулась легко и бесшумно. Дверь была не заперта, но освещение – две огромные хрустальные люстры – было выключено, и зал был пуст. Он был сделан в виде амфитеатра: несколько возвышающихся друг над другом рядов деревянных стульев, обтянутых кожей и обитых гвоздиками с медными шляпками, и центральная, расположенная внизу площадка с полом из ярких разноцветных изразцов. Посреди зала стоял длинный стол для совещаний, обитый зеленой кожей, а вдоль него протянулись две деревянные скамьи со спинкой, предназначенные для членов комитета. Свет проникал в помещение через два высоких окна со свинцовыми переплетами, расположенные напротив двери. Даже сейчас пустующий зал выглядел одновременно и торжественным, и величественным. Сводчатый потолок возвышался не меньше чем на тридцать футов. Стены почти до половины были обшиты панелями из темного дерева, а выше панелей оклеены обоями винного цвета с рисунком в готическом стиле. Кроме того, на стенах висе-до несколько больших, мрачных картин, явно написанных в девятнадцатом веке: батальные сцены; портреты королей, некогда отправлявших войска за море; парящие в воздухе мечи; Вестминстерское аббатство, заполненное людьми в одеждах девятнадцатого столетия, горюющих над гробом, накрытым английским флагом. Немногие заметные современные детали вызывали ощущение диссонанса: несколько микрофонов, свисающих с потолка на длинных проводах, и телеэкран, вмонтированный в одну из стен. Под экраном висела надпись: «Результаты голосования».

– Николас, нам не удастся здесь спрятаться, – негромко произнесла Елена. – Во всяком случае, надолго. Ты собираешься... выбраться через окно?

Брайсон кивнул и поставил свой портфель на пол.

– Мы сейчас в трех этажах над землей.

– Ничего себе выход!

– Ну да, некоторый риск есть, – согласился Брайсон. – Но могло быть и хуже.

– Ник, если ты будешь настаивать, если ты в самом деле уверен, что другого выхода нет, я подчинюсь. Но если есть хоть какой-нибудь другой способ...

Ее перебил донесшийся из коридора шум. Двери зала распахнулись, и Брайсон тут же рухнул на пол, увлекая Елену за собой. В зал вошли двое мужчин – видны были лишь их темные силуэты, – за ними еще двое. Брайсон сразу же заметил, что эти люди облачены в синие мундиры столичной полиции. Полицейские!

И еще Брайсон понял, что их с Еленой заметили.

– Стоять! – выкрикнул один из вошедших. – Полиция!

Полицейские были вооружены – что вообще-то было нехарактерно для британской полиции – и уже держали беглецов под прицелом.

– Не двигаться! – крикнул другой.

Елена закричала.

Брайсон выхватил свой «браунинг», но пока что не стал стрелять. Он прикинул: четверо полицейских, четыре пистолета. Снять их будет трудно, но, в общем, в пределах возможного, особенно если использовать тяжелые деревянные стулья как укрытие и как преграду.

Но действительно ли они – полицейские? В этом Брайсон уверен не был. Выглядели эти люди очень решительно, и на лицах их читалась ярость. Но они не стреляли. Убийцы из «Прометея» наверняка не стали бы колебаться в подобной ситуации. Или все же стали бы?

– Вот эти гады! – крикнул один из полицейских. – Убийцы!

– Бросай оружие! – приказал тот, который вроде бы был здесь за старшего. – Быстро! Вам уже не уйти.

Брайсон обернулся и увидел, что они действительно оказались в ловушке. Четверо констеблей продолжали тем временем продвигаться в глубь зала, рассредоточиваясь при этом, чтобы окружить беглецов.

– Бросай оружие! – повторил старший полицейский. – А ну бросай, мерзавец! Живо вставай и руки вверх! Пошевеливайся!

Елена с отчаянием взглянула на Брайсона. Она никак не могла сообразить, что же следует делать. Брайсон взвесил их шансы. Действительно ли те, кто окружил их, обладают законными полномочиями? Полицейские могли на самом деле оказаться вовсе не полицейскими, а замаскированными боевиками «Прометея».

А что, если они все же настоящие? Если это так, они не станут убивать беглецов. Если это настоящие констебли, они должны сейчас быть уверены, что настигли двух опасных преступников, мужчину и женщину, которые только что убили иностранного секретаря. Они арестуют Брайсона и Елену и будут долго их допрашивать – и все это время будет потрачено впустую. И отпустят ли их после этого – большой вопрос.

Нет, они не могут сдаться! Но если они сейчас попробуют сопротивляться, это будет чистейшей воды самоубийством!

Брайсон глубоко вздохнул, зажмурился на мгновение, а потом открыл глаза и встал.

– Ладно, ладно! – крикнул он. – Вы нас взяли.

Глава 28

Да, один из полицейских явно был тут за старшего: высокий, хорошо сложенный мужчина. На нагрудном кармане красовалась нашивка с фамилией – Салливан.

– Отлично, – ровным тоном произнес Салливан. – Тогда бросай оружие и поднимай руки – и вам ничего не сделают. Нас здесь четверо, а вас двое. Но это, думаю, вы уже и сами прикинули.

Брайсон продолжал сжимать пистолет в руке, хоть и не целился ни в кого конкретно. Действительно ли они те, за кого себя выдают? Именно этот вопрос беспокоил его сейчас сильнее всего.

– Согласен, – отозвался Брайсон, заставляя себя говорить спокойно. – Но сперва я хотел бы увидеть ваши документы.

– Ах ты, куча навозная! – не выдержал один из полисменов. – Вот мои документы – понял, гомик? – и он потряс пистолетом. – Иди, можешь их почитать!

Но Салливан не разделял мнения своего подчиненного.

– Хорошо, – согласился он. – Как только на вас наденут наручники, у вас будет предостаточно времени, чтобы изучить наши удостоверения.

– Нет, – возразил Брайсон. Он слегка приподнял «браунинг», но по-прежнему ни в кого не целился. – Я с радостью буду содействовать вам, но лишь после того, как удостоверюсь, что вы действительно те, кем называетесь. Потому что по зданию парламента сейчас перемещаются несколько групп наемников и убийц, нарушая добрый десяток британских законов. Как только я буду уверен, что вы не из их числа, я тут же брошу оружие.

– Да пристрели ты эту задницу! – прорычал другой полицейский.

– Вы будете стрелять, когда получите такой приказ, констебль, – отрезал Салливан. Потом обратился к Брайсону: – Я покажу тебе свое служебное удостоверение, но имей в виду – ты убил иностранного секретаря, ублюдок этакий, так что, возможно, у тебя хватит дури попытаться использовать кого-нибудь из нас в качестве щита. Если даже тебе повезет и ты успеешь разок нажать на спусковой крючок – это будет последнее, что ты сделаешь в своей жизни. Так что не пытайся одурачить нас – ясно?

– Договорились. Достаньте удостоверение левой рукой – только медленно – и раскройте его. Идет?

– Идет, – отозвался Салливан, выполняя указания Брайсона. В его левой руке появилась книжечка в кожаной обложке.

– Отлично. Теперь толкните ее по полу в мою сторону – только медленно и аккуратно. Никаких резких движений. Не пугайте меня, или я открою огонь в целях самообороны.

Салливан взмахнул кистью руки, и книжечка заскользила по полу. Она остановилась у самой ноги Брайсона. Брайсон наклонился, чтобы подобрать удостоверение, и в то же самое мгновение заметил, что один из полицейских – тот, которому явно не терпелось пострелять, – приближается к нему слева. Брайсон мгновенно развернулся, и дуло его «браунинга» уставилось прямо в лицо констебля.

– Стоять, вы, идиот! Я сделаю, как сказал! Если вы считаете, что я и вправду хладнокровно прикончил иностранного секретаря, тогда получается, что вас я пристрелю и вовсе без малейших колебаний.

Любитель стрельбы застыл, потом отступил на несколько шагов, продолжая, впрочем, целиться в Брайсона.

– Вот так, – заметил Брайсон. Он медленно опустился на колени, чтобы подобрать удостоверение. Все это время дуло его «браунинга» продолжало смотреть то на одного, то на другого полицейского. Ник подхватил удостоверение и осмотрел серебристую эмблему столичной полиции, вытисненную на обложке. Внутри удостоверения обнаружилась белая ламинированная карточка с фотографией сержанта Роберта Салливана в форме. Рядом с фотографией наличествовал личный номер Салливана, его звание, серийный номер удостоверения и подпись сержанта. Удостоверение выглядело вполне настоящим – хотя «Прометею» с его возможностями недолго было изготовить полицейское удостоверение, неотличимое от настоящего. Указанное в удостоверении имя – Салливан – совпадало с тем, что было написано на нагрудной нашивке полисмена, командующего группой, а номер на погоне его темно-синей форменной куртки – с номером, напечатанным в удостоверении. Кроме того, в удостоверении значилось, что Салливан является членом спецподразделения, а это означало, что он – а возможно, и другие – имеет право на ношение оружия. Впрочем, нельзя было исключить и той вероятности, что они просто хорошо подготовились к операции и учли все детали. По правде говоря, из осмотра удостоверения можно было вынести лишь два факта: удостоверение наличествует и на первый взгляд выглядит чертовски похожим на настоящее. Команда убийц, собранная за такой короткий срок, вряд ли успела бы учесть все детали прикрытия, вплоть до мелочей; по крайней мере, до сих пор Брайсон не заметил никаких огрехов.

Интуиция подсказывала ему, что полисмены настоящие. Это ощущение основывалось на множестве мелких деталей, реплик, которыми они обменивались, на их взаимоотношениях, и – самое главное – на том, что они не стали стрелять. Они с легкостью могли бы убить его, но не стали этого делать. В конечном итоге, именно этот простой факт и побудил Брайсона бросить оружие и поднять руки. Елена последовала его примеру.

– Отлично, – сказал Салливан. – А теперь оба медленно, без резких движений подойдите к стене и обопритесь на нее руками.

Брайсон и Елена медленно подошли к ближайшей стене и сделали, как было ведено. Брайсон настороженно следил, не последуют ли со стороны полицейских какие-либо отклонения от надлежащей линии поведения. Полицейские опустили оружие. Это было хорошим признаком. Двое из них приблизились к беглецам, быстро защелкнули на их запястьях наручники, потом обыскали задержанных, проверяя, нет ли у тех припрятанного оружия. Еще один полицейский подобрал пистолет Брайсона.

– Я – сержант полиции Роберт Салливан. Вы арестованы по подозрению в убийстве иностранного секретаря Руперта Вере и его заместителя Симона Доусона.

Салливан включил карманный радиоприемник и доложил кому-то о своем местонахождении.

– Я понимаю необходимость соответствующих процедур, – сказал Брайсон, – но качественно проведенная баллистическая экспертиза подтвердит, что господина иностранного секретаря убил Доусон.

– То есть что он убит собственным заместителем? Чертовски правдоподобная версия.

– Доусон был теневой фигурой, агентом международного синдиката, чрезвычайно заинтересованного в подписании Договора о наблюдении. Я не сомневаюсь, что Доусон был чересчур осторожен, чтобы оставить прямые доказательства своей связи с этой группой, но доказательства наверняка найдутся – зашифрованные телефонные разговоры, посетители, которые являлись к Доусону сюда, в здание парламента, но не были внесены в его распорядок встреч...

Внезапно высокие створчатые двери снова распахнулись с громким стуком, и в зал вбежали двое рослых, мускулистых мужчин с автоматами на изготовку.

– Министерство обороны, спецотряд! – хриплым баритоном выкрикнул тот, что был немного повыше.

Офицер Салливан с удивлением обернулся к новоприбывшим.

– Нас не уведомили о вашем участии в операции, сэр.

– Как и нас – о вашем. Но теперь за дело беремся мы, – произнес рослый мужчина. У него были коротко подстриженные седеющие волосы и холодные голубые глаза.

– В этом нет необходимости, – возразил Салливан. Он говорил спокойно, но весьма решительно. – Мы уже держим ситуацию под контролем.

Брайсон встревоженно обернулся и увидел, что новоприбывшие вооружены автоматами чешского производства, которые никогда не состояли на вооружении у британской армии.

– Нет! – выкрикнул он. – Матерь божья, они не из министерства обороны!

Салливан озадаченно взглянул на Брайсона, потом снова на коротко стриженного мужчину.

– Как вы сказали? Вы из министерства обороны?

– Именно, – отрезал спецназовец. – И мы берем ситуацию под свой контроль.

– Ложись! – крикнул Брайсон. – Это убийцы!

Елена с криком бросилась на пол; Брайсон следом за ней нырнул за ряд стульев – единственную преграду между ними и чужаками.

Но было поздно. Еще до того, как Ник успел договорить, зал заполнил оглушительный грохот автоматной стрельбы: седеющий наемник и его напарник открыли огонь по полицейским и буквально изрешетили их. Шальные пули отскакивали от каменного пола и впивались в деревянную обшивку стен. Захваченные врасплох полицейские оказались легкой добычей: они уже попрятали свое оружие, и даже не каждый из них успел хотя бы потянуться к кобуре. Полицейские шатались; их тела дергались из стороны в сторону, словно в какой-то жуткой пляске, в отчаянной, но тщетной попытке уклониться от пуль – а потом бесформенными грудами осели на пол.

– О боже! – пронзительно завизжала Елена. – Боже! Боже! Боже!

Брайсон в ужасе смотрел на происходящее, не в силах что-либо сделать.

Воздух был наполнен едким запахом бездымного пороха и сладковатым запахом крови. Коротко стриженный наемник взглянул на наручные часы.

Брайсон понял, что только что произошло на его глазах и что было тому причиной. Группа «Прометей» не могла допустить, чтобы Брайсон и Елена попали в руки официальных властей; если они начнут болтать, это породит столько опасностей для «Прометея», что их масштаб даже трудно будет точно оценить. Кроме того, наемники «Прометея» наверняка хотят допросить их и лишь после этого убить. Только этим и можно объяснить тот факт, что они с Еленой все еще живы.

Рослый наемник – Брайсон сперва принял его по произношению за англичанина, теперь же решил, что тот скорее датчанин, – низким, глубоким голосом заявил:

– А теперь мы проведем вместе несколько приятных часов. За последние годы химические препараты для проведения допроса сильно усовершенствовались, как вы вскоре сами убедитесь.

Брайсон, лежа на полу, молча, бесшумно пытался освободиться от наручников. Но без ключа или чего-либо, что могло бы послужить его заменой, эта затея была бесперспективной. Ник огляделся по сторонам. Мертвые полицейские лежали от него не ближе чем в шести-восьми футах. Он не сможет забрать у кого-нибудь из них ключ от наручников так, чтобы этого не заметили наемники. И не сможет сбежать, не избавившись предварительно от наручников. Но если он не сбежит, то его подвергнут допросу с применением химических препаратов – возможно с неумелым и неквалифицированным применением, и в таких количествах, что это причинит ему серьезный и необратимый вред.

«Нет, – поправил он себя. – За допросом последует смерть».

* * *

Робби Салливан почувствовал, как что-то ударило его в ребра – как будто лошадь лягнула; а следующее, что осознал сержант Салливан, – это то, что он лежит на полу. Его рубашка пропиталась кровью, и он никак не мог нормально вздохнуть. Должно быть, пуля прошила легкое, потому что Робби казалось, будто он медленно тонет. Дыхание его было неглубоким и затрудненным. Но при всем при этом разум Салливана отчаянно боролся, пытаясь хоть что-то понять. Что происходит? Та пара, мужчина и женщина, которых они только что арестовали, кажется, остались целехоньки, а его людей – верных, надежных людей, у каждого из которых была либо подруга, либо жена и дети, – безжалостно перестреляли. Все они проходили специальное обучение именно для того, чтобы избежать подобных случаев, но на самом деле их работа в Вестминстерском отделении была настолько мирной, что дальше некуда. То, что произошло с его людьми, было ужасно, немыслимо! «И со мной тоже, – с печалью подумал Салливан. – Я больше не жилец». Но он никак не мог понять: что, эти вооруженные люди явились сюда, чтобы спасти преступников? Но почему тогда арестованный пытался предупредить его об опасности? Робби смотрел в потолок; взгляд его блуждал, не в силах остановиться на чем-то одном, и постепенно тускнел. Сержанту Салливану хотелось знать, сколько он еще пробудет в сознании.

Он не сумел вовремя выхватить оружие. Но боже мой, кто же мог ожидать, что солдаты из министерства обороны вдруг откроют стрельбу по полицейским?! Нет, они, конечно же, были вовсе не из министерства обороны. Мундиры... их мундиры другие... Что-то здесь определенно было не так. Арестованный был прав. А значит, он мог не врать и насчет того, что он не виновен в убийстве иностранного секретаря. Происходившее просто не укладывалось у сержанта в голове, но одно он осознал отчетливо: мужчина, на которого он сам надел наручники, сдался без сопротивления и его заявление звучало вполне правдоподобно. А люди с автоматами – не солдаты, а хладнокровные наемные убийцы, в этом не может быть никаких сомнений. Робби Салливан чувствовал, что умирает, что лишь считанные минуты отделяют его от смерти, и молил господа Иисуса Христа, чтобы он дал ему еще один шанс исправить ошибку. Медленно, борясь с наползающим забвением, сержант потянулся за пистолетом.

* * *

– Вас стремятся заполучить во множестве разных стран – наверняка вы и сами об этом знаете, – деловым, будничным тоном произнес датчанин.

Елена плакала, закрывая лицо скованными руками.

– Пожалуйста, не надо! – простонала она. – Пожалуйста!

Брайсон заметил, что второй наемник – у него было слегка приплюснутое лицо боксера – переместился и теперь приближается к ним. В одной руке у него был автомат, а в другой – нечто, более всего напоминающее шприц для подкожных впрыскиваний.

– Убийство члена британского кабинета министров – это очень серьезное преступление. Но мы хотим просто поговорить с вами – мы хотим знать, почему вы столь решительно вмешались в наши дела и создали нам столько проблем.

Обостренный слух Брайсона уловил тихий звук, раздавшийся где-то совсем рядом. Ник быстро, искоса взглянул в ту сторону и увидел, как рука констебля Салливана дрогнула и поползла...

Брайсон мгновенно перевел взгляд на коротко стриженного наемника, с яростью глядя ему в глаза. «Нельзя, чтобы он заметил то, что сейчас увидел я!»

– Директората больше не существует – это вы тоже наверняка знаете, – продолжал тем временем седеющий наемник. – У вас нет больше никакой поддержки и никакой базы. Вы остались одни и, как говорится, боретесь с ветряными мельницами. Донкихотствуете.

«Отвлекай его! Пусть его внимание сосредоточится на тебе, чтобы он не вздумал обернуться!»

– Мы отнюдь не одни! – с нажимом произнес Брайсон, сверкнув глазами. – Мы сообщили обо всем куда следовало задолго до того, как вы уничтожили Директорат. Вы и ваши сообщники уже разоблачены, и, как бы вы ни изворачивались, ваша карта бита!

Констебль кончиками пальцев коснулся пистолетного ствола и попытался ухватить его, но пальцы соскользнули. Ему не хватало буквально нескольких дюймов!

Коротко стриженный наемник тем временем продолжал, словно не слыша реплики Брайсона.

– На самом деле у нас нет больше причин для кровопролития, – рассудительным тоном произнес он. – Мы просто хотим побеседовать с вами – откровенно, по душам. Только и всего.

Брайсон не смел больше смотреть в сторону полицейского, но он слышал тихий, скрежет металла по каменному полу. «Отвлеки его! Обрати его внимание на что-нибудь другое – нельзя, чтобы он услышал шум, чтобы он понял, что происходит!»

Ник внезапно повысил голос.

– Ради чего все эти разрушения, все теракты?! – выкрикнул он. – Ради чего взрывать самолет, в котором летят сотни невинных людей – женщин, мужчин, детей.

– Видите ли, мы полагаем, что следует жертвовать отдельными людьми ради общего блага. Жизни нескольких сотен не значат ничего по сравнению с безопасностью миллионов – нет, миллиардов, по сравнению с возможностью защитить бессчетные поколения...

Внезапно наемник умолк, не окончив фразу, и на лице его промелькнуло подозрительное выражение. Он склонил голову набок, прислушиваясь.

– Томас! – позвал он.

Два выстрела последовали один за другим так быстро, что их грохот слился в один оглушительный шум. Полицейский все же добился своего! Он поднял пистолет и, собрав все силы и решимость, сумел на миг превозмочь боль и слабость, вызванную значительной потерей крови, – и сделал два безукоризненно точных выстрела. Пуля крупного калибра пробила голову рослому наемнику, который как раз обернулся к полицейскому, и вышла из основания шеи. Из выходного отверстия брызнула кровь. На лице наемника застыло странное сочетание ярости и изумления. Его напарник судорожно содрогнулся всем телом и осел на пол: вторая пуля прошила ему шею и, судя по всему, перебила позвоночный столб и сонную артерию.

Елена откатилась в сторону. Внезапно раздавшиеся выстрелы напугали женщину, и она никак не могла сообразить, откуда ведется стрельба. Когда все стихло, Елена выждала несколько секунд и подняла голову. На этот раз она не закричала; потрясение было слишком велико, да и чувства Елены, похоже, несколько притупились – у нее больше не оставалось сил воспринимать бушующее вокруг безумие. Глаза Елены наполнились слезами, и женщина принялась тихо читать молитву.

Констебль, которому удалось совершить невозможное, сержант Салливан, тяжело дышал – точнее, это уже больше напоминало предсмертный хрип. Он получил очень скверное проникающее ранение в грудь. Присмотревшись, Брайсон понял, что сержанту осталось жить несколько минут.

– Не знаю... кто вы... – с трудом произнес полисмен. – Не те, что мы думали...

– Мы не убийцы! – воскликнула Елена. – Вы это понимаете, я же знаю!

И добавила тихим, дрожащим голосом:

– Вы же только что спасли нам жизнь.

Брайсон услышал звяканье металла об пол: Салливан бросил ему связку ключей.

– Нужно спешить, – подумал Брайсон. – Сколько у нас осталось времени, прежде чем на шум выстрелов прибегут другие? Две минуты? Одна? Несколько секунд?"

Брайсон подхватил связку и быстро отыскал в ней ключ от наручников. Немного повозившись. Ник открыл наручники Елены; потом ключ перешел к ней, и она проворно освободила Ника. Одна из полицейских портативных раций начала потрескивать.

– О господи, что там такое творится? – пробился через помехи чей-то голос.

– Уходите, – прошептал сержант, обращаясь к беглецам.

Елена увидела, что Брайсон бросился к расположенному справа сводчатому окну.

– Но мы не можем оставить этого человека! – запротестовала она. – После всего, что он для нас сделал!..

– Он не отвечает на вызовы по радио, – торопливо отозвался Брайсон, отцепляя жалюзи и скидывая их на пол. Потом он начал возиться с задвижкой оконной рамы. – Коллеги быстро отыщут его и смогут сделать для него куда больше, чем мы.

«Хотя на самом деле они тоже ничем не смогут ему помочь», – подумал Ник, но не стал говорить этого вслух.

– Скорее! – крикнул он.

Елена подбежала к окну и принялась дергать задвижку, пока та наконец не сдвинулась с места. Обернувшись, Брайсон увидел, что Салливан лежит на полу, безмолвно и недвижно. «Этот человек оказался настоящим героем, – подумал Брайсон. – Героем, каких мало». Он изо всех сил рванул створку окна на себя. Похоже, его не открывали годами, а может, и десятилетиями. Но после очередного рывка створка подалась, и в комнаты хлынул поток прохладного воздуха.

С этой стороны Вестминстерский дворец – точнее, его восточное крыло, протянувшееся почти на девятьсот футов, – смотрел прямиком на Темзу. Вдоль большей части крыла, составлявшей примерно семьсот футов, протянулась терраса, уставленная столиками и стульями. Здесь члены парламента пили чай или отдыхали в перерывах между заседаниями. Но с обеих сторон от террасы вперед выдавались узкие выступы, чуть превышающие высотой прочую часть здания. Эти выступы были окаймлены узкими каменными набережными и невысокими металлическими оградками – а дальше сразу шла вода. Именно в одном из таких выступов и находились сейчас беглецы. И под окном, из которого они выглядывали, текла река.

Елена взглянула вниз, потом обернулась к Брайсону. Лицо у нее было перепуганное, но, к удивлению Ника, они заявила:

– Я пойду первой. Я... я просто представлю, будто ныряю с самого высокого трамплина Бухареста.

Брайсон улыбнулся.

– Постарайся защитить голову и шею от удара. Лучше всего будет, если ты свернешься, как мячик, и прикроешь голову руками. И прыгай как можно дальше, чтобы точно долететь до воды.

Елена прикусила нижнюю губу и кивнула.

– Я вижу катер, – сказал Брайсон.

Елена взглянула в указанном направлении и снова кивнула.

– По крайней мере, с этим поручением я справилась хорошо, – произнесла она со слабой улыбкой. – Компания «Круизы по Темзе» с радостью согласилась предоставить катер в аренду моему начальнику, богатому и эксцентричному члену парламента, желающему поразить воображение своей дамы и для этого прокатить ее прямо от Парламентской набережной до Купола Тысячелетия на самом быстроходном судне, какое только у них имеется. Это было несложно. Но их суда швартуются у Вестминстерского пирса – и чтобы уговорить компанию поставить одно из них прямо перед дворцом, потребовалась довольно крупная взятка. Это я сообщаю на тот случай, если ты захочешь знать, куда делись все наличные.

Брайсон улыбнулся.

– Ты великолепна.

Он ясно видел катер: тот покачивался на воде в двадцати футах левее, привязанный к металлической ограде. Елена взобралась на подоконник. Брайсон помог ей. Он огляделся по сторонам и не увидел ни снайперов на крыше, ни патрульных на террасе. Да и то сказать, подобный способ бегства трудно было назвать логичным или предсказуемым. Какие бы силы ни были брошены на их поимку, людей все-таки должны были расставить в самых вероятных местах.

Елена встала на краю открытого окна и набрала побольше воздуху в грудь. Она мимолетным движением сжала плечо Брайсона. А потом взвилась в воздух, свернулась клубком и с громким плеском вошла в воду в пятидесяти футах внизу. Ник подождал, пока Елена вынырнула и показала ему большой палец, давая знать, что с ней все в порядке, а затем и сам взобрался на подоконник и прыгнул вниз.

Вода была холодной и темной, течение быстрым. Вынырнув, Ник увидел, что Елена, сильная пловчиха, почти добралась до катера. К тому моменту, как он сам доплыл туда, Елена уже завела мотор. Брайсон забрался на борт катера, и несколько секунд спустя они понеслись по реке, прочь от здания парламента и засевших там убийц.

* * *

Несколько часов спустя они сидели в своем номере в отеле на Рассел-сквер. Брайсон успел сходить за покупками – список покупок составила Елена, и он был весьма специфичен – и вернуться с нужным оборудованием. В число приобретений вошли самый мощный ноутбук, какой ему только удалось отыскать, оборудованный инфракрасным портом; высокоскоростной модем и куча разнообразных компьютерных шнуров.

Елена оторвала взгляд от экрана ноутбука, подключенного через переходник к телефонной линии, а через нее – к Интернету.

– Милый, кажется, мне нужно выпить.

Брайсон достал из бара бутылку шотландского виски, налил Елене, потом плеснул себе.

– Ты что-то скачиваешь? – поинтересовался он.

Елена кивнула и с благодарностью пригубила виски.

– Программу для восстановления пароля – она есть в свободном доступе. Доусон принял меры предосторожности – его карманный компьютер защищен паролем. До тех пор, пока я не сумею расколоть его, нам не будет никакой пользы от этой штуки. Но как только мы вычислим пароль, мы сумеем туда забраться, ручаюсь.

Ник повертел в руках бумажник Доусона:

– А здесь что-нибудь обнаружилось?

– Кредитные карточки, немного наличных и некоторое количество бумаг. Ничего полезного – я проверила. – Елена снова перенесла внимание на ноутбук. – Ага, должно быть, вот это.

Она ввела пароль в карманный компьютер Доусона. Мгновение спустя ее лицо засияло.

– Готово!

Брайсон приподнял бокал, показывая, что пьет в ее честь.

– Ты – потрясающая женщина.

Елена покачала головой:

– Я – всего лишь женщина, которая любит свою работу. Вот ты, Николас, действительно потрясающ. Я не знаю ни одного мужчины, который мог бы с тобой сравниться.

– Вряд ли ты знаешь многих мужчин.

Елена улыбнулась.

– Вполне достаточно. Может, даже больше, чем достаточно. Но такого, как ты, больше нет – такого храброго и такого... я бы сказала, упрямого. Ты так и не отказался от меня.

– Не знаю, действительно ли это так. Возможно, в моменты самой мрачной и самой глубокой депрессии, когда я выпивал чересчур много этой дряни, – Ник снова вскинул свой бокал, – может, в эти моменты я в глубине души и отказывался. Я был зол – зол, сбит с толку и страдал. Но я никогда не был уверен, никогда точно не мог понять...

– Чего?

– Причин, которые заставили тебя уйти. Мне необходимо было это знать. Я отдавал себе отчет, что не успокоюсь до тех пор, пока не узнаю правду, пусть даже она разорвет мне сердце.

– И ты никогда не пытался расспросить Теда Уоллера?

– Я слишком хорошо его знал, чтобы расспрашивать. Я знал, что если бы ему было что-либо известно – или если бы он хотел поведать мне что-либо, – он сделал бы это сам.

На лице Елены проступило неясное выражение беспокойства. Она принялась постукивать по экрану микрокомпьютера черным электронным пером.

– Мне часто хотелось знать... – протянула она. – Ох!

– Что такое?

– Запись в электронной записной книжке. «Звонок от Г. Данне».

Брайсон встрепенулся.

– Гарри Данне! О господи! Там есть телефонный номер?

– Нет. Просто «Звонок от Г. Данне».

– Когда он поступил?

– Это было... три дня назад!

– Что?! О боже, ну конечно, конечно, он все еще при деле и все еще доступен для тех, с кем желает беседовать. У этой штуки есть список телефонов или адресная книга?

– Похоже, тут есть все – количество информации огромное. – Елена постучала по экрану. – Вот черт!

– Что на этот раз?

– Все зашифровано. И телефоны, и адресная книжка и еще что-то, идущее под заголовком «Переводы».

– Черт!

– Ну, в этом есть и хорошая, и плохая стороны.

– И что же тут хорошего?

– Люди шифруют только ценные сведения, значит, здесь скрыто что-то интересное. Ценности прячут в запертой комнате – туда и нужно войти.

– Это единственный способ туда заглянуть.

– Проблема в ограниченности ресурсов. Это хороший ноутбук, лучший в своем классе, но он и в сравнение не идет с тем сверхмощным компьютером, который был у нас в Дордони. К счастью, здесь мы имеем дело с 56-битовым шифровальным алгоритмом. Слава богу, они не использовали 128-битовый ключ! Но и 56-битовый – это уже достаточно серьезно.

– Ты можешь его раскусить?

– Вероятность существует.

– Вероятность... И сколько она займет времени? Часы?

– С этим компьютером – дни. Или даже недели. И то только потому, что я знаю эти утилиты и все это программное обеспечение изнутри.

– Но у нас нет этих дней!

Елена надолго умолкла.

– Я знаю, – отозвалась она наконец. – Думаю, я могу попробовать вывернуться за счет импровизации – разбить работу на миллиарды мелких операций по просчитыванию последовательностей и рассовать по разным хакерским местечкам в Интернете. И посмотреть, что из этого получится. Хотя это в чем-то сродни той старой присказке насчет того, что бесконечное число обезьян с пишущими машинками, барабаня по клавишам, когда-нибудь напечатают полное собрание пьес Шекспира.

– Звучит не очень-то обнадеживающе.

– Ну, честно говоря, я и вправду не очень на это надеюсь.

Три часа спустя, когда Брайсон вернулся в гостиницу, неся с собой порцию индийских блюд, обильно сдобренных карри, Елена выглядела измученной и мрачной.

– Ну как, не везет? – спросил Брайсон.

Елена покачала головой. Она курила – Ник впервые после бегства из Румынии видел свою жену с сигаретой в руках. Елена вынула из дисковода одну из дискет, спасенных ею из дордоньского центра, – тех, на которых были записаны зашифрованные сведения о деятельности «Прометея», – затушила сигарету и отправилась в ванную комнату. Вернувшись, женщина устало опустилась в кресло и положила на лоб влажную махровую салфетку.

– Голова просто раскалывается, – пожаловалась она. – Нельзя так много думать!

– Сделай перерыв, – предложил Брайсон. Он положил бумажные пакеты с едой, обошел кресло Елены и принялся массировать жене шею.

– Ой, как здорово! – пробормотала она. Потом добавила: – Нам нужно разыскать Уоллера.

– Я могу попытаться задействовать один из экстренных каналов связи, но я понятия не имею, насколько глубоко в Директорат проникли чужие агенты. Я даже не уверен, что Уоллер вообще получит мое сообщение.

– Все равно, попытаться стоит.

– Да, но только в том случае, если это не пойдет в ущерб нашей безопасности. Уоллер понял бы такой подход и одобрил бы его.

– Наша безопасность... – пробормотала Елена. – Да, верно!

– Что ты имеешь в виду?

– Слово «безопасность» сразу навело меня на мысль о паролях и шифрах.

– Неудивительно.

– За этой мыслью последовала другая – о Доусоне и о том, как занятой и осторожный человек вроде него будет хранить все свои пароли. Он ведь явно не стал бы пользоваться только одним паролем – это недостаточно надежно.

– И как же он мог их хранить?

– Где-то должен существовать их список.

– Да, я всегда знал, что с компьютерной безопасностью все обстоит точно так же, как с обычной службой безопасности: самое слабое звено в ней – это секретарша, которая хранит все пароли в ящике стола, распечатанными на бумажке, потому что никак не может их запомнить.

– Нет, Доусон наверняка куда умнее. Но криптографический ключ – это длинная последовательность цифр, и ее вправду невозможно запомнить. Значит, Доусон должен был хранить его в... дай-ка мне его карманный «Пилот».

Брайсон сходил к рабочему столу и принес Елене микрокомпьютер. Она включила «Пилот» и принялась постукивать по экрану пером. Потом Елена улыбнулась впервые за последние несколько часов.

– Ага, а вот и список. Хранится под загадочным заголовком «Tesserae».

– Если я еще не окончательно позабыл университетскую латынь, это множественное число слова «tessera», что означает «пароль». Список читается свободно?

– Нет, он зашифрован, но при помощи несложной программы – так называемого «программного обеспечения безопасного хранения информации». Защита для пароля. Справиться с ней проще простого. Это все равно что запереть парадный вход и оставить открытой дверь гаража. Я могу воспользоваться той же самой программой для восстановления пароля, которую недавно скачала. Задачка для первоклашек.

К Елене снова вернулись ее обычный энтузиазм и энергия. Женщина опять уселась за стол. Десять минут спустя Елена объявила, что код взломан. Теперь она могла прочесть всю информацию, которую Доусон так старательно прятал.

– Боже милостивый. Ник! Файл «Переводы» – это список платежей, произведенных по счетам в различных лондонских банках. Суммы начинаются со ста тысяч фунтов и доходят до трехсот!

– И кто же получатели?

– Тут такие имена! Просто-таки таблица «Кто есть кто в парламенте» – члены палаты общин, причем самой разной политической окраски: лейбористы, либеральные демократы, консерваторы и даже ольстерские унионисты. Здесь перечислены имена, даты получения платежей, суммы и даже место и время встречи с каждым из этих людей. Исчерпывающий отчет!

У Брайсона участился пульс.

– Взятки и шантаж. Два основополагающих элемента грязной борьбы за политическое влияние. Старый трюк, который часто использовали русские для шантажа кого-нибудь на Западе: тебя просят выступить в качестве консультанта, потом платят за это символическую сумму. Все вроде бы вполне законно, но ты уже у них в руках – они располагают доказательствами, что на твой банковский счет поступали платежи из СССР. Таким образом, Доусон не просто подкупал членов парламента, он еще и хранил доказательства – на тот случай, если кто-нибудь вздумает дергаться, чтобы можно было его шантажировать. Вот так Симон Доусон и расширял сферу своего влияния. Так он получил возможность втайне контролировать Руперта Вере, своего начальника, иностранного секретаря. Возможно, именно он стоял за спиной у лорда Пармоура и десятков других влиятельных лиц в парламенте. Симон Доусон был тайным казначеем. Если некто желает повлиять на ход политических дебатов – причем столь важных и напряженных, как обсуждение Договора о наблюдении, – ему явно понадобятся деньги – смазывать соответствующие шестеренки, чтобы лучше вертелись. Вознаграждение. Взятки для беспринципных политиков, чьи голоса можно купить.

– Если судить по этому списку, купить можно большинство самых влиятельных членов парламента.

– Я готов держать пари, что в некоторых случаях тут речь идет не просто о взятках. Если покопаться в британской прессе за последний год, или, может, чуть дольше, наверняка найдутся случаи наподобие тех, что творились в конгрессе США: утечка щекотливых сведений о частной жизни, неприятных или вредоносных секретов, нежданно всплывшая информация о чьих-нибудь слабостях. Могу поспорить, что самых упорных противников договора просто вынудили уйти в отставку, как вынудили сенатора Кэссиди там, в Америке. А прочих предупредили, скомпрометировали – а потом выдали заслуженную морковку, жирный куш «за вклад в кампанию».

– Из отмытых денег, – сказала Елена. – Которые проследить невозможно.

– А существует ли способ установить, из какого источника берутся деньги?

Елена вставила в компьютер одну из тех дискет, которые унесла из дордоньского центра.

– Записи Доусона настолько подробны, что содержат даже коды банков, из которых переводились деньги. Впрочем, названия банков он не пишет – только код.

– А нельзя ли сопоставить это с теми данными, которые скачал Крис Эджкомб?

При имени Эджкомба лицо Елены на миг затуманилось – ей явно вспомнился произошедший кошмар. Вместо ответа Елена уставилась в экран и принялась внимательно изучать длинные колонки цифр.

– Соответствие наличествует.

– Дай-ка я угадаю, – предложил Брайсон. – «Мередит Уотерман».

– Совершенно верно. Та самая фирма, которая втайне владеет... э-э... Первым Вашингтонским банком. Та самая, в которой, по твоим словам, Ричард Ланчестер сделал себе состояние.

Брайсон судорожно вздохнул.

– Старинный инвестиционный банковский дом каким-то образом превратился в канал для перекачивания грязных денег из Вашингтона в Лондон.

– А возможно, и во всемирный центр – Париж, Москва, Берлин...

– Несомненно. «Мередит Уотерман» стремится завладеть американским конгрессом и английским парламентом.

– Ты говорил, что Ричард Ланчестер разбогател именно там. Стал очень богат.

– Верно, но дело в том, что он оставил все это ради того, чтобы перебраться в Вашингтон. Таким образом он разделил официальные и финансовые связи.

– Я еще в детстве привыкла не верить ничему, что печатают бухарестские газеты. Меня приучили никогда не доверять официальной прессе.

– Очень полезный урок. К сожалению. Значит, ты полагаешь, что Ланчестер по-прежнему пользуется влиянием в этих кругах и потому сумел использовать банк, в котором прежде работал, для перекачивания денег на взятки?

– «Мередит Уотерман» – частный банк. Точнее даже, общество с ограниченным членством, если судить по моим сведениям. Изначально он принадлежал десяти-двенадцати главным партнерам. А как ты думаешь, может ли Ланчестер до сих пор являться его совладельцем?

– Нет. Это невозможно. Как только Ланчестер вошел в правительство, он должен был от всего этого отказаться – передать свою долю кому-то другому, а все свои вклады в этом банке – на попечение доверенному лицу. Работа в Белом доме требует полной прозрачности финансов.

– Нет, Ник. Эта прозрачность существует только для ФБР, а не для широкой публики. Ланчестер ведь никогда не проходил через утверждение в сенате, верно? Подумай-ка – а не из-за этого ли он отклонил предложение президента и отказался стать государственным секретарем? Вдруг здесь дело вовсе не в скромности? Вдруг он просто не хочет лишний раз привлекать к себе внимание общественности и всяческие расследования, которые могут быть сопряжены с подобным вниманием? Вдруг ему тоже есть что скрывать? Какой-нибудь скелет в шкафу?

– Ну, по крайней мере, в одном ты права: советнику по вопросам национальной безопасности никогда не придется проходить через такое огненное крещение, через которое проходит госсекретарь США, – уступил Брайсон. – Но чиновников из Белого дома все равно рассматривают под микроскопом, кто бы они ни были; они шагу не могут ступить без надзора, не говоря уже о том, чтобы утаить какие-то неполадки с финансами.

Елену, похоже, снедало нетерпение; ей, как математику, больше всего нравилось иметь дело с абстрактными принципами, и потому, пока Брайсон выискивал пробелы в теории, Елена продолжала эту теорию развивать.

– А попробуй-ка обдумать это все применительно к Ланчестеру. В течение последних нескольких месяцев я внимательно следила за всем, что творилось вокруг этого самого Договора о наблюдении и безопасности. При нашей работе вполне естественно интересоваться подобными вещами, ведь верно?

Брайсон кивнул.

– Значит, так. Как только этот договор ратифицируют, возникнет новая международная организация поддержания правопорядка с весьма обширными полномочиями. И кто же встанет во главе этого агентства? Если бы последние несколько недель у тебя была возможность повнимательнее читать газеты, ты бы непременно заметил, что пресса постоянно упоминает имена возможных кандидатов – упоминает ненавязчиво, где-нибудь в середине статьи, исключительно в виде предположений, – но имена постоянно звучат одни и те же. Кроме того, в прессе постоянно используется термин «царь» – а это слово всегда заставляет меня нервничать. Ты знаешь, какие чувства мы, румыны, испытывали к русскому царю.

– И этот «царь» – Ланчестер.

– Его имя всплывает постоянно – как выразился бы ты, в виде пробного шара.

– Но это же бессмысленно! Ланчестер выступал против Договора о наблюдении – это всем известно! Он чуть ли не громче всех в Белом доме протестовал против него, утверждая, что подобная международная организация может скатиться к злоупотреблениям и нарушению основополагающих свобод личности...

– И откуда же нам известно, что он действительно против этого договора? Благодаря утечке информации? Верно? Но когда какой-либо информации позволяют просочиться в газеты, на то всегда имеются некие скрытые причины. Кому-то нужно, чтобы это стало известно – ради воздействия на общественное мнение. Возможно, Ричард Ланчестер до поры до времени скрывает свои амбиции именно потому, что хочет быть выдвинутым на эту должность, – и с удовольствием ее займет!

– О господи! А может, его зачем-то используют для какого-нибудь отвлекающего маневра?

– Зачем-то? Да затем, что это он стоит за заговором «Прометея», и ему ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его имя было связано с подобными выходками. Знаешь, это здорово похоже на игру в наперсток – когда зрители пытаются угадать, под которым из наперстков спрятан шарик. Так что это и вправду, как ты выразился, отвлекающий маневр. Прицел с упреждением. Все следят за публичными дебатами и боями, касающимися вопросов законодательства, – а тем временем настоящие бои проходят за кулисами. И вот в них-то вовлечены огромные деньги и огромные силы! Сражение ведется между богатыми и влиятельными частными лицами ради возможности стать в десять раз богаче и влиятельнее.

Брайсон покачал головой. Слова Елены во многом звучали вполне логично и осмысленно. Но все-таки чиновник из Белого дома, советник президента по вопросам национальной безопасности – человек, постоянно сидящий в насквозь прозрачном аквариуме, – просто не мог бы дирижировать таким огромным заговором. Слишком уж велика опасность разоблачения. А значит, смысла в этом все-таки нет. Кроме того, встает еще вопрос о мотивах. Жажда денег и власти так же стара, как человеческая цивилизация – или даже старше. Но... стоило ли заваривать такую кашу лишь ради того, чтобы Ланчестера назначили на другую должность? Чушь какая-то. Такого просто не может быть.

И все-таки Ник чем дальше, тем больше убеждался, что Ричард Ланчестер – ключ к «Прометею». Жизненно важное звено в цепи, ведущей к этой организации.

– Нам нужно туда проникнуть, – прошептал Брайсон.

– В «Мередит Уотерман»?

Брайсон кивнул, с головой уйдя в собственные мысли.

– В Нью-Йорк?

– Именно!

– И что нам там делать?

– Искать правду. Выяснять, какие именно связи существуют между Ричардом Ланчестером, «Мередит Уотерман» и заговором «Прометея».

– Но если ты прав – если «Мередит Уотерман» действительно является узловым пунктом, из которого расходятся платежи по всему миру, – то его охраняют как зеницу ока. Все шкафы там заперты на три замка, все компьютеры защищены паролями, а все файлы зашифрованы.

– Именно потому я и хочу внедрить тебя в этот банк.

– Николас, это безумие!

Брайсон задумчиво прикусил нижнюю губу.

– Давай-ка рассмотрим этот вопрос со всех сторон. Перефразируя одно из твоих любимых высказываний, я бы сказал так: если дверь заперта, надо лезть в окно.

– И что же может сыграть роль окна?

– Если мы хотим выяснить, как уважаемый старинный банк докатился до отмывания денег, нам определенно не нужно копаться в тех местах, которые приходят на ум первыми. Поскольку, как ты выражаешься, их стерегут словно зеницу ока. Вся текущая документация засекречена и упрятана так, что не дотянешься. А потому мы заглянем во вчерашний день и познакомимся с «Мередит Уотерман», престижным инвестиционным банком, во времена его славы. В прошлом.

– О чем это ты?

– Ну смотри: «Мередит Уотерман» издавна был одним из партнеров Уолл-стрит – этакая компания старых маразматиков-вырожденцев, которые принимают все решения, рассевшись вокруг стола, смахивающего на гроб, под потемневшими от времени портретами предков. Так когда же – и как – он начал давать деньги на взятки? Кто это сделал? Как это произошло "и когда?

Елена пожала плечами.

– Но где ты найдешь подобную документацию?

– В архивах. Каждый старинный банк, наделенный чувством истории, собирает все свои документы, вплоть до какого-нибудь паршивого клочка бумаги, сортирует их и хранит для потомков. А у этого старичья действительно имелось чувство истории, наряду с ощущением собственного бессмертия – несомненно, раздутым. Новые владельцы вряд ли выбросили старые документы: эти бумаги в принципе довольно ценны, поскольку создавались еще до возникновения всяких тайных фондов и могут служить этаким свидетельством благонадежности. Вот эти документы и есть наше окно. Мягкое брюхо дракона. Место, за которым служба безопасности следит меньше всего. Ну так как, можно через эту штуку заказать нам пару билетов на самолет?

– Конечно. В Нью-Йорк, верно?

– Верно.

– На завтра?

– На сегодня. На ночь. Если сможешь найти два билета на вечерний рейс, хватай их – вместе, раздельно, на самолет любой компании – это все несущественно. Нам нужно как можно быстрее попасть в Нью-Йорк.

"На Уолл-Стрит, – подумал Брайсон. – В центральное отделение почтенного старинного инвестиционного банка. Некогда почтенного банка, ныне ставшего ключом к уловке «Прометея».

Глава 29

Главное здание известного инвестиционного банка «Мередит Уотерман» располагалось на Мейден-Лейн, в южной части Манхэттена – то есть всего в нескольких кварталах от Уолл-Стрит, под сенью Всемирного торгового центра. Поблизости находился также выстроенный в псевдоренессансном стиле дворец Нью-йоркского банка федеральных резервов, в пяти подземных этажах которого хранилась большая часть национального золотого запаса. В отличие от него, здание банка «Мередит Уотерман» было довольно скромным, но тем не менее отличалось некой строгой элегантностью. Это было изящное четырехэтажное строение, возведенное еще в девятнадцатом веке, с покатой крышей и фасадом, сложенным из кирпича и известняка. По стилю его можно было отнести скорее ко временам Второй французской империи; казалось, оно принадлежало другому времени и другой эпохе – его могли бы выстроить в Париже в годы правления Наполеона, когда Франция осмеливалась мечтать о мировом господстве.

Среди новых небоскребов этого делового района здание «Мередит Уотерман» выделялось своей спокойной уверенностью, которую могла породить только аристократическая древность – ведь «Мередит Уотерман» был старейшим частным банком Америки. Он был известен своей благородной репутацией, поскольку на протяжении многих поколений хранил состояния богатейших семейств Америки, самые старые из «старых денег». Название «Мередит Уотерман» ассоциировалось с легендарной комнатой совещаний, отделанной панелями красного дерева; но влияние этого банка не ограничивалось одной Америкой оно распространялось на весь мир. Статьи и краткие очерки в финансовых изданиях от «Форчун» до «Форбс» и «Уолл-Стрит джорнэл» рассказывали о тесно сплоченном сообществе управителей банка, о том, что на самом деле основными совладельцами банка являются четырнадцать лиц, родословную которых можно проследить до самого основания Манхэттена, и о том, что среди крупных инвестиционных банков Америки это последний банк, управляемый компанией частных лиц.

Брайсон и Елена потратили на подготовку несколько часов. Елена провела подробное онлайновое исследование по банку «Мередит Уотерман», войдя в Интернет из нью-йоркской Публичной библиотеки. Из финансовой информации по этому банку было доступно очень немногое: поскольку он не был общественной корпорацией, то от него не требовалось предоставлять подробные сведения о своих денежных операциях. Вот об основных совладельцах банка Елене удалось узнать значительно больше, хоть эти сведения и относились, в основном, к общебиографическим. В списке совладельцев Ричард Ланчестер не значился; он сложил с себя эти полномочия вскоре после своего назначения на должность советника по национальной безопасности при президенте. С тех пор, если верить полученным данным, он не имел никаких связей со своим прежним местом работы.

А как насчет общественных связей? Всяческих знакомств, старой дружбы еще со школьных времен, семейных уз? Елена искала долго и упорно, но ничего не нашла. Круг общения Ланчестера не пересекался с кругами общения его бывших партнеров; о школьной дружбе речи тоже не шло – Ланчестер не учился в одной и той же школе ни с кем из нынешних владельцев «Мередит Уотерман». Если и существовали какие-то иные связи, то о них ничего не было известно.

Тем временем Брайсон собирал информацию более привычным для него способом: он ходил, смотрел, звонил по телефону. Он потратил несколько часов, бродя по окрестностям банка и притворяясь то телефонным мастером-то поставщиком программного обеспечения, то предпринимателем, намеренным снять помещение под офис. Под этими предлогами Брайсону удалось поболтать с несколькими компьютерщиками, работавшими в соседних зданиях. Ближе к вечеру он собрал некоторое количество информации о внутренней планировке здания «Мередит Уотерман», о тамошних компьютерных системах и даже о старых управленческих отчетах.

Прежде чем отправиться на встречу с Еленой, Брайсон совершил еще один обход квартала и прошел прямо перед зданием банка, посматривая на него любопытным взглядом туриста, впервые оказавшегося в этой части города. К главному входу в банк вели широкие гранитные ступени. Сквозь стеклянные двери хорошо просматривался овальный, ярко освещенный вестибюль, выложенный мрамором. В центре вестибюля на пьедестале возвышалась бронзовая статуя. С первого взгляда эта статуя показалась Брайсону изваянием какого-то персонажа греческих мифов, да и выглядела она как-то знакомо. Где-то он видел эту скульптуру раньше... И тут Брайсон вспомнил – на катке в Рокфеллеровском центре.

Да. Судя по всему, это изваяние Рыло копией бронзовой позолоченной статуи, стоящей в Рокфеллеровском центре.

Статуи Прометея.

* * *

В пять часов вечера все приготовления уже были завершены; однако из наблюдений Брайсона следовало, что попытку тайно проникнуть в здание следует предпринять не раньше полуночи, то есть по меньшей мере еще через семь часов.

Так долго ждать, и так мало времени осталось! Время сейчас было настолько драгоценным, что обидно было бы потратить его на пустое ожидание. Следовало заняться и другими делами, и главным среди этих дел были поиски Гарри Данне. Его до сих пор так и не удалось найти, и никаких сведений о его местонахождении не поступало – если не считать туманного сообщения о том, что заместитель директора ЦРУ находится «в отпуске» по неназванным «семейным причинам». Ходили слухи, что слово «семейные» обозначало «медицинские» и что высокопоставленный церэушник серьезно болен.

Елена проводила поиск, делала запросы, однако ничего так и не разузнала.

– Я попыталась зайти с парадного хода, – сказала она. – Я позвонила на его домашний телефон, однако мне ответила лишь какая-то женщина, представившаяся домработницей. Она сообщила, что Данне сильно болен и что у нее нет никаких сведений о том, где он находится.

– Я не верю, что она ничего не знает.

– Я тоже. Но ее, судя по всему, хорошо проинструктировали, и она быстренько повесила трубку. Так что это тоже тупик.

– Но до него явно как-то можно добраться – если мы правильно поняли ту заметку в «Пилоте», карманном компьютере Симона Доусона.

– Я проверила весь банк данных Доусона, но телефона Гарри Данне там нет, даже в зашифрованном виде. Совершенно ничего.

– А ты не пробовала искать в сети записи – в смысле, медицинские записи?

– Это легче сказать, чем сделать. Я провела поиск по всем доступным медицинским записям, используя его имя и номер страхового полиса, но ничего не нашла. Я даже попробовала применить маленькую незаконную уловку, которая, как я полагала, должна была сработать. Я позвонила в рабочий офис ЦРУ, назвавшись секретаршей из Белого дома, и сказала, что президент хочет послать цветы своему старому другу Гарри Данне и что мне нужен адрес, по которому эти цветы отправить.

– Неплохо. И это не прошло?

– К несчастью, нет. Данне явно не желает быть найденным. В офисе мне сказали, что у них нет никаких сведений. Какими бы причинами ни руководствовался Данне, но он обеспечил весьма эффективный надзор за тайной своего укрытия.

«Обеспечил надзор...» Внезапно Брайсона осенило. Как там сказал однажды Данне, когда речь шла о тете Фелисии? «Обеспечил надзор»?

– Возможно, есть и другой способ найти его, – негромко произнес Брайсон.

– Да? И какой же?

– Администраторша дома престарелых, где живет моя тетя Фелисия – насколько я помню, эту женщину зовут Ширли... так вот, эта администраторша знает, как связаться с Гарри Данне. У нее есть его телефон, по которому она может в любую минуту позвонить и сообщить, кто навещал Фелисию или спрашивал о ней.

– Что? А какое Гарри Данне дело до того, кто навещает Фелисию Мунро? В последний раз, когда мы приходили к Фелисии вместе, она была в плохом состоянии – я имею в виду, у нее было не все в порядке с головой.

– Увы, это так. Но Данне, очевидно, считает, что за ней следует внимательно наблюдать – «обеспечить надзор», как он сам выразился. Данне не стал бы обеспечивать надзор за тетей, если бы не боялся, что она о чем-нибудь проболтается. Предположительно, Фелисии известно о том, что Пит Мунро был как-то связан с Директоратом – пусть даже она сама не придает этому значения.

– А он был с ним связан?

– Мне очень многое нужно рассказать тебе – так много, что на все не хватит времени. Поговорим по пути.

– По пути куда?

– В заведение по всестороннему уходу «Розамунд». Нам нужно съездить в округ Датчесс, чтобы нанести незапланированный визит моей тете Фелисии. Это недалеко.

– Когда?

– Прямо сейчас.

* * *

Чуть позже половины седьмого вечера Брайсон и Елена уже въезжали на территорию тщательно спроектированного и ухоженного парка, раскинувшегося вокруг заведения по всестороннему уходу «Розамунд». Дневная жара спала, прохладный ветерок нес аромат цветов и запах свежескошенной травы с лужаек.

В здание «Розамунд» Елена вошла первой и сразу же попросила о встрече с администратором. Она сообщила, что находится в городе проездом, остановилась у своих друзей и слышала немало хорошего об этом чудесном заведении. Если верить рассказам, то для ее больного отца не найти лучшего места. Конечно, час уже поздний, но, быть может, сотрудница по имени Ширли еще здесь? Кто-то из друзей, кажется, упоминал Ширли...

Вскоре после этого в заведении появился Брайсон, чтобы нанести визит Фелисии Мунро. Поскольку информатором Данне была именно Ширли, а внимание Ширли в данный момент было полностью узурпировано Еленой то существовала возможность, что администраторша не позвонит Данне. Это намного упростило бы положение дел, однако Брайсон на это не рассчитывал. На самом деле было бы неплохо натолкнуть Данне на мысль о том, что Брайсон все еще продолжает копаться в собственном прошлом. Вероятно, это внушило бы прометеевцам ложную уверенность в том, что Брайсон распутывает неверный след, а значит, не является непосредственной угрозой для них.

"Пусть они думают, что я занят исключительно прошлым, историей своей жизни. Пусть считают, что я поглощен навязчивой идеей.

Но я действительно ею поглощен.

Я поглощен одной-единственной навязчивой идеей: узнать истину".

Брайсон молился о том, чтобы сознание Фелисии хоть немного прояснилось по сравнению с обычным ее состоянием.

Когда Брайсон вошел в изящно отделанную столовую, тетя Фелисия ужинала, сидя в одиночестве за маленьким круглым столиком красного дерева. Другие обитатели дома престарелых сидели за такими же столиками поодиночке или по двое. Когда Брайсон приблизился к столику Фелисии, она подняла взгляд. В глазах ее не отразилось ни малейшего удивления – как будто она увидела человека, с которым беседовала буквально пять минут назад. Сердце Брайсона замерло.

– Джордж! – радостно воскликнула Фелисия и улыбнулась. Ее жемчужно-белые вставные зубы были испачканы губной помадой. – Ох, все это так сбивает с толку! Ты же мертв!

Голос ее сделался ворчливым, как будто она читала нотацию непослушному ребенку.

– Тебя действительно не должно быть здесь, Джордж.

Брайсон улыбнулся, поцеловал тетю Фелисию в щеку и сел за столик напротив нее. Она по-прежнему принимала Ника за его отца.

– Ты поймала меня, Фелисия, – спокойно, даже слегка небрежно отозвался Брайсон. – Но расскажи мне еще раз – как я умер?

Фелисия сердито сощурила глаза.

– Джордж, хватит об этом! Ты отлично знаешь, как это произошло. Давай не будем мусолить все это снова. Ты же знаешь, что Пит чувствует себя виноватым. – Она зачерпнула ложкой картофельное пюре.

– Почему он чувствует себя виноватым, Фелисия?

– Он хотел бы, чтобы это случилось с ним. С ним, а не с тобой и с Ниной. Он снова и снова укорял себя. Почему Джордж и Нина должны были погибнуть?

– А почему мы должны были погибнуть?

– Ты прекрасно знаешь это. Мне не нужно рассказывать тебе.

– Но я не знаю, почему. Быть может, вы мне скажете об этом?

Брайсон поднял глаза и с удивлением увидел Елену. Она осторожно обняла Фелисию, а затем присела рядом с нею, взяв обеими руками исхудалую, покрытую коричневыми пятнами ладонь старой женщины.

Узнала ли Фелисия Елену? Конечно же, это было невозможно: они виделись всего один раз, много лет назад, и та встреча была мимолетной. Однако в поведении Елены было что-то такое, что заставило Фелисию успокоиться. Брайсон пытался поймать взгляд Елены, чтобы понять, что происходит, однако внимание Елены было целиком и полностью направлено на Фелисию.

– Его действительно не должно быть здесь, – пожаловалась Фелисия, бросив взгляд на Брайсона. – Ты же знаешь, что он умер.

– Да, я знаю, – мягко ответила Елена. – Но расскажите мне, что произошло. Быть может, вы почувствуете себя лучше, если поговорите со мной о том, что случилось.

На лице Фелисии отразилось волнение.

– Я всегда винила в этом себя. Пит все время говорил, что он не хотел, чтобы они погибли, – он желал бы оказаться на их месте. Ты же знаешь, Джордж был его лучшим другом.

– Я знаю. Для вас слишком больно говорить об этом, верно? Я хочу сказать – о том, что произошло. Каким образом они погибли?

– Ну, ты знаешь, это бь1л мой день рождения.

– Вот как? Поздравляю с днем рождения, Фелисия! Желаю счастья!

– Счастья? Нет, это вовсе не счастье. Это горе, такое огромное горе! Такая кошмарная ночь!

– Расскажите мне о той ночи.

– Это был такой красивый снежный вечер! Я приготовила ужин на всех, но я не беспокоилась о том, что ужин остынет. Я говорила об этом Питу. Но он все равно не хотел, чтобы ужин в честь моего дня рождения был испорчен. Он твердил Джорджу, чтобы тот поспешил, поспешил! Чтобы ехал быстрее! А Джордж не хотел спешить, он говорил, что старый «Крайслер» не приспособлен для обледенелой дороги, что тормоза плохо держат. А Нина беспокоилась – она хотела, чтобы они где-нибудь остановились и переждали буран. Но Пит продолжал торопить их, подталкивать их! Быстрее, быстрее! – Широко распахнутые глаза Фелисии наполнились слезами. Она не сводила с Елены отчаянного и молящего взгляда. – Когда машина потеряла управление и Джордж с Ниной погибли... ох, мой Пит больше месяца пролежал в больнице, и все это время он твердил, снова, снова и снова: «Это я должен был погибнуть! Не они! Это должен был быть я!»

Слезы потекли по морщинистым щекам Фелисии. Болезненные воспоминания всплыли из глубин ее сознания, в котором прошлое и настоящее смешались в один пестрый ворох.

– Ты же знаешь, они были лучшими друзьями.

Елена обвила рукой хрупкие плечи старухи.

– Но это был просто несчастный случай, – сказала она. – Всего лишь случайность. Все в этом уверены.

Брайсон встал и обнял Фелисию, чувствуя, как на глаза ему тоже наворачиваются слезы. Старая женщина показалась ему совсем маленькой и легкой, как птица.

– Все в порядке, – успокаивающе произнес Брайсон. – Все хорошо.

– Должно быть, для тебя это оказалось огромным облегчением, – сказала Елена. Брайсон, сидевший рядом с ней за рулем взятого напрокат зеленого «Бьюика», кивнул.

– Думаю, мне нужно было услышать об этом – даже в таких странных обстоятельствах, даже при том, что у Фелисии не все в порядке с головой.

– Однако в мышлении Фелисии наблюдается определенная закономерность – пусть даже мысли у нее путаются. Ее долговременная память в полном порядке – обычно так и бывает, давние воспоминания остаются незатронутыми. Быть может, Фелисия и не в состоянии осознать, где находится в данную секунду, однако свою брачную ночь она будет помнить отчетливо.

– Да. Подозреваю, что Данне рассчитывал на ее прогрессирующую дряхлость – в случае, если я буду искать у Фелисии подтверждения той лжи, которую он так искусно сконструировал. Фелисия – единственный оставшийся в живых свидетель тех давних событий, однако на ее воспоминания нельзя положиться. Данне знал это и понимал, что она не сможет уверенно опровергнуть его ложную версию.

– Хотя она все же это сделала, – напомнила ему Елена.

– Да, сделала. Однако для этого потребовалось доверие, терпение и настойчивость. Потребовалась мягкость, которую вряд ли могли проявить церэушники Данне. Слава богу, что у меня есть ты – вот все, что я могу сказать. Кто бы мог подумать, что такое нежное создание обладает талантами агента-оперативника?

Елена улыбнулась.

– Ты имеешь в виду телефонный номер?

– Как тебе удалось заполучить его, да еще так быстро?

– Да легко! Я просто подумала о том, где я бы спрятала этот номер, будь я на месте Ширли – так, чтобы его Можно было быстренько найти. И еще я сообразила, что если Гарри Данне хотел прикинуться заботливым родственником Фелисии, он не стал бы требовать от администраторши соблюдения всех мер безопасности.

– И где же был этот номер – в ежедневнике на ее столе?

– Почти. Список срочных контактных номеров был прикреплен в верхнем левом углу ее настольного календаря. Я заметила его, как только уселась за стол, и потому «случайно» забыла сумочку в кресле. Когда мы вышли чтобы осмотреть заведение, я неожиданно вспомнила и вернулась за сумочкой. Когда я забирала сумочку, она нечаянно раскрылась, и все, что в ней было, рассыпалось по столу и по полу. Собирая вещи, я бросила взгляд на список и запомнила номер, вот и все.

– А если бы его там не было?

– У меня был в запасе план Б: забыть сумочку на более долгое время и вернуться за ней, когда Ширли выйдет покурить. Она очень много курит.

– А план В был?

– Да. Ты.

Брайсон рассмеялся – эта маленькая шутка позволила ему хотя бы немного сбросить напряжение, постоянно давившее на него.

– Ты слишком уж веришь в меня.

– А по-моему, не так уж и слишком. Однако теперь моя очередь. В наши дни нетрудно вычислить местонахождение по номеру телефона – благодаря Интернету. Мне даже не придется ничего проделывать самой. Я пошлю этот номер по е-мэйлу в одну из сотни поисковых служб, и меньше чем через полчаса они выдадут мне адрес. В письменном виде.

– Междугородный код местности – восемь-один-четыре. Интересно, где это? В наши дни столько кодов, все и не запомнишь.

– Рядом с номером Ширли нацарапала «ПА» – думаю, это Пенсильвания, тебе так не кажется?

– Пенсильвания? Что там могло понадобиться Гарри Данне?

– А может быть, он родом оттуда? Может быть, там его родной дом?

– Он говорит с чистейшим акцентом уроженца Нью-Джерси.

– Тогда, возможно, родственники? Лучше я пошлю запрос по номеру, и тогда нам не нужно будет строить предположения.

В час ночи на дежурстве в здании банка «Мередит Уотерман» оставался самый минимум персонала: несколько охранников и один из работников информационной службы.

На посту у бокового служебного входа в здание дежурила хмурая охранница. Она не выразила особой радости по поводу того, что ее в столь неурочный час отрывают от чтения любовного романа в мягкой обложке.

– Ваших имен нет в списке допуска, – непреклонным тоном сообщила она, заложив указательным пальцем ту страницу в книге, на которой остановилась.

Коротко стриженный мужчина в очках-"консервах" и рубашке с надписью «Служба хранения информации Макефри» только пожал плечами:

– Ну и ладно. Я просто вернусь в Нью-Джерси и скажу им, что вы отказались меня впустить. Все меньше работы, а заплатят мне по тем же расценкам.

Брайсон развернулся было, намереваясь перейти к выполнению следующего плана, и тут охранница несколько смягчилась.

– А зачем вам...

– Ну я же вам уже сказал! «Мередит» – один из наших клиентов. Мы делаем резервные копии – просто раз в сутки скачиваем к себе все сведения. Однако сегодня при сличении данных мы обнаружили ошибку. Это случается, хотя и нечасто. И это означает, что я должен проверить технику здесь, на месте отправления.

Охранница недовольно фыркнула, подняла телефонную трубку и набрала номер.

– Чарли, у нас заключен контракт с... – Она бросила взгляд на надпись на рубашке Брайсона, – ...со «Службой хранения информации Макефри»?

Выслушав ответ, охранница продолжила:

– Этот тип утверждает, что должен провести проверку – дескать, произошла какая-то ошибка или что-то в этом роде. – Вновь последовала пауза. – Хорошо, спасибо.

Женщина повесила трубку и высокомерно улыбнулась Брайсону.

– Вы обязаны были позвонить, прежде чем явиться лично, – сообщила она осуждающим тоном. – Служебный лифт по коридору направо. Спуститесь на уровень Б.

Оказавшись в подвале, Брайсон почти бегом направился к погрузочному люку, который он заметил еще днем во время рекогносцировки на местности. Елена уже ждала там. На ней была такая же униформа, как на Брайсоне, в руках – плоский алюминиевый чемоданчик с переносным устройством для копирования электронной информации. Хранилище документации банка представляло собой огромное подземное помещение с низким потолком, выложенным звукоизоляционной плиткой. Лампы дневного света, размещенные под потолком, мерно жужжали. Вдоль всей комнаты тянулись стальные складские стеллажи, на которых выстроились бесконечные ряды высоких серых коробок с архивами, совершенно одинаковых с виду. Коробки размещались в хронологическом порядке, начиная с немногочисленных поступлений, датированных 1860 годом – годом, когда Элиас Мередит, отставной торговец ирландским льном, основал банк. С каждым последующим годом документации требовалось все больше места на полках. Коробки с бумагами, относящимися к 1989 году, занимали целый ряд. И это был последний год, когда данные сохранялись на бумаге. Информация за каждый год была разбита на несколько категорий – документация, касающаяся клиентов, документация, касающаяся персонала, протоколы собраний владельцев банка и исполнительного комитета, резолюции соглашений, поправки к уставным нормам и так далее. Каждый вид документов обозначался определенным цветом, и цветные полоски были нанесены на обложки и корешки папок.

Время было чрезвычайно ограниченно: Брайсон и Елена могли оставаться здесь не долее часа, прежде чем охрана начнет гадать, что же задержало их так надолго. Поэтому они поделили обязанности: Брайсон взялся исследовать папки с бумагами, а Елена уселась за компьютерный терминал и начала рыться в базе данных, где содержались сведения об управленческих делах банка. Здесь имелась система электронной регистрации записей и бухгалтерских отчетов, ежедневно обновляемая, но не защищенная паролем. Не было никакой причины ставить сюда защиту – система была установлена именно для того, чтобы любой служащий банка мог без проблем воспользоваться ею.

Работа была кропотливая, и ее еще более затрудняло то обстоятельство, что Брайсон и Елена понятия не имели, что именно они ищут. Записи, касающиеся клиентов банка? Но каких клиентов? Записи о крупных денежных переводах на внешние счета? Но как отличить переводы, в которых не было практически ничего незаконного, от тех, которые представляли собой нечто предосудительное? Может, это просто помещение денег на внешний кредит, сделанное, чтобы избежать внимания со стороны налоговой службы или бывшей супруги, – а может быть, взятка, которой предстоит закончить свой путь в кармане сенатора? Елене пришла в голову идея использовать для этой цели компьютер – ввести ключевые слова и получить ссылки на определенные файлы. Однако прошел час, а им так и не удалось ничего обнаружить.

На самом деле, кое-что они нашли – а именно отсутствие документов, точнее, целых разделов. Не существовало приходных записей совладельцев или же отчетов о доходах, сделанных позднее 1985 года. Однако дело было вовсе не в том, что кто-то стер эти данные. Запустив электронный анализатор базы данных, Елена установила, что после 1985 года не был зафиксирован ни один документ, касающийся денежных вкладов совладельцев банка.

Время шло. Нервное напряжение становилось невыносимым. Наконец Брайсон решил сосредоточить все внимание на одном-единственном совладельце банка – Ричарде Ланчестере. Брайсон внимательно просматривал все документы, касающиеся Ланчестера, – личное дело, выплаты, клиенты. Судя по этим документам, ходящие о Ланчестере легенды не лгали – это действительно была история жизни умненького мальчика с Уолл-Стрит. Сразу после окончания Гарварда Ланчестер поступил на службу в «Мередит Уотерман» и в течение довольно долгого времени не имел постоянной работы. Через несколько лет он получил должность распространителя облигаций и благодаря своей энергичности обеспечил неплохой приток денег в банк. Вскоре после этого Ланчестер возглавил одно из отделений банка. Затем он добавил к списку услуг, обеспечиваемых банком, еще одну – валютные операции и вклады. Полученный благодаря этому доход был так велик, что по сравнению с ним вся прибыль, полученная Ланчестером ранее, казалась лишь мелочью на карманные расходы. За десять лет Ричард Ланчестер стал самой «доходной курицей» в истории банка «Мередит Уотерман».

Умненький мальчик с Уолл-Стрит превратился в финансового магната. Благодаря своим сделкам он разбогател сам и сделал богатыми других основных совладельцев банка. Большинство этих сделок представляли собой сложный комплекс финансовых операций. Очевидно, Ланчестер в совершенстве овладел тонким искусством обращения с деньгами – он помещал огромные вклады, исчислявшиеся миллиардами долларов, в фьючерные контракты и процентные бумаги. В сущности, он играл – азартно, по-крупному, но вместо казино полем его деятельности были мировые рынки капитала. Ланчестер все выигрывал, выигрывал и выигрывал. Несомненно, как всякий азартный игрок, он уверовал в то, что удача никогда не покинет его.

Однако удача кончилась – в самом конце 1985 года.

В 1985 году все изменилось. Брайсон просматривал содержимое тонкой папки, не чувствуя холода бетонного пола, на котором сидел. Отчетные документы внутренней ревизии четко обрисовывали ужасающую картину – полная потеря вкладов. Это случилось так быстро и в таких гигантских масштабах, что в это почти невозможно было поверить.

Один из гигантских фьючерных вкладов Ланчестера в евродоллар оказался пшиком. За одну ночь он потерял на акциях три миллиарда долларов. Это во много раз превосходило активы банка.

«Мередит Уотерман» обанкротился. Он пережил полтора столетия финансовых кризисов, пережил даже Великую депрессию. А потом Ричард Ланчестер проиграл ставку, и старейший частный банк Америки лопнул.

– Боже мой, – выдохнула Елена, просматривая отчеты ревизии. – Но... ничего из этого так и не стало известно общественности!

Брайсон, столь же потрясенный открытием, медленно покачал головой.

– Ничего и никогда. Не было ни одной статьи, ни одного упоминания в прессе – ничего.

– Как же это могло быть?

Брайсон глянул на часы. Они находились здесь уже почти два часа. Оставаться дальше – означало испытывать терпение судьбы.

Когда Брайсон снова поднял взгляд на Елену, в его широко раскрытых глазах светилось озарение.

– Кажется, я понял, почему мы не смогли найти никаких записей о вкладах совладельцев, начиная с 1985 года.

– Почему?

– Потому что они нашли благодетеля. Кого-то, кто взял их на поруки.

– Что ты имеешь в виду?

Брайсон поднялся на ноги и нашел на стеллаже серую коробку, помеченную неприметной надписью: «Соглашения владельцев о капиталовложениях». Он и раньше видел ее, но не стал даже открывать – слишком много документов нужно было просмотреть, а в этой коробке, казалось, не было ничего, что представляло бы какой-то интерес для них. Открыв коробку, Брайсон обнаружил внутри одну-единственную тонкую картонную папку. В папке лежали четырнадцать документов, скрепленных степлером. Каждый документ насчитывал не более трех страничек текста.

Все документы были озаглавлены одинаково: «Соглашение владельца о капиталовложении». Брайсон прочел первое соглашение, и сердце его сбилось с ритма. Хотя он знал, что должно говориться в этих бумагах, он был потрясен и даже испуган, увидев подтверждение своей догадки.

– Николас, что это? Что это такое?

Бегло пролистывая документы, Брайсон зачитал вслух несколько фраз:

– «Я, нижеподписавшийся, согласен продать все права основателя, собственника и вкладчика в качестве совладельца в совместной собственности... Вследствие чего... наследует все права и обязанности, связанные с собственностью».

– Что ты читаешь? Николас, что это за бумаги?

– В ноябре 1985 года каждый из четырнадцати основных совладельцев «Мередит Уотерман» подписал законный документ о продаже своей доли собственности в банке, – ответил Брайсон. Во рту у него пересохло. – Каждый из совладельцев нес прямую и персональную ответственность за долг, сделанный Ланчестером, – долг более чем в три миллиарда долларов. У них явно не было иного выбора, их загнали угол. Им пришлось продать все.

– Но... я не понимаю. Что еще осталось такого, что можно было продать?

– Одно только название. Пустая оболочка банка.

– И покупатель получил... что?

– Покупатель заплатил четырнадцать миллионов долларов – по миллиону каждому из бывших совладельцев. О, они были невероятно счастливы получить этот миллион. Потому что отныне долг в миллиарды долларов был переложен на плечи покупателя. Частью сделки было некое побочное условие – помимо всего прочего, каждый совладелец должен был подписать соглашение о неразглашении всего произошедшего. Принести клятву о сохранении тайны. Под угрозой того, что в противном случае выплаты будут приостановлены – поскольку деньги выплачивались им не сразу, а на протяжении пяти лет.

– Это так... странно, – произнесла Елена, покачав головой. – Я правильно поняла? Ты сказал, что в 1985 году банк «Мередит Уотерман» был тайно продан одному-единственному человеку? И никто об этом не знал?

– Вот именно.

– Но кто был этот покупатель? Кому могло хватить дури пойти на такую сделку?

– Человек, который желал стать тайным владельцем престижного, широко известного инвестиционного банка. Он мог использовать этот банк как средство для достижения своих целей, как ширму для незаконных платежей по всему миру.

– Но кто это был?

Брайсон улыбнулся слабой, невеселой улыбкой и тоже покачал головой в замешательстве.

– Миллиардер по имени Грегсон Мэннинг.

– Грегсон Мэннинг? Из «Систематикс»?

Брайсон помолчал, потом кивнул и добавил:

– Человек, который стоит за заговором «Прометея».

И тут Брайсон вздрогнул и подобрался, услышав шаркающий звук – шорох подошв по бетонному полу. Подняв взгляд от папок, разложенных на маленьком столике.

Брайсон увидел высокого крепкого мужчину в форме офицера охраны. Охранник смотрел на них с неприкрытой враждебностью и подозрительностью.

– Вы... эй, что за черт? Вы же сказали, что вы из компьютерной компании! Чем вы тут занимаетесь?

Глава 30

В данный момент Брайсон и Елена находились в одном конце помещения, а компьютерный терминал с сетевым сервером – в другом. Коробка с документацией стояла на столике перед двумя нарушителями пропускной системы, и любой желающий мог без труда прочесть надпись на ней. Четырнадцать соглашений были веером разложены на столе.

– И где вас черти носили так долго? – с отвращением поинтересовался Брайсон. – Я по меньшей мере полчаса вызываю охрану, а вы явились только сейчас!

Прищурившись, охранник с подозрением окинул их взглядом. Передатчик на его поясе хрипел и потрескивал.

– Что за ерунду вы несете? Никто меня не вызывал.

Елена встала и помахала в воздухе своим чемоданчиком.

– Понимаете, без контракта об оказании услуг мы просто задаром тратим тут свое время! Его должны были оставлять для нас всякий раз в одном и том же месте! Мы не обязаны рыться тут в поисках этого контракта. Вы хотя бы понимаете, сколько данных будет потеряно за это время?

Она взмахнула рукой и наставила указательный палец в грудь охраннику. Брайсон с уважением посмотрел на Елену и подхватил начатую ею игру.

– Охрана должна была отключить всю систему, – произнес он, раздраженно мотнув головой, и медленно выпрямился.

– Эй, дамочка, – запротестовал охранник, глядя на Елену. – Я не знаю, что за чушь вы тут несете...

Брайсон вскинул руки неуловимо быстрым движением атакующего удава, левой рукой схватил охранника сзади за горло, а жестким ребром правой ладони нанес удар в основание шеи, в нервный узел. Охранник сразу же обмяк, повалившись на руки Брайсону. Тот осторожно опустил потерявшего сознание стража на пол, оттащил за ближайший стеллаж и спрятал в промежутке между двумя полками. Охранник пробудет в отключке по крайней мере час а может быть, и больше.

* * *

Покинув банк через погрузочный люк, Брайсон и Елена почти бегом направились к взятой напрокат машине. Машина была припаркована в нескольких кварталах от здания банка, на противоположной стороне улицы. Оба не произнесли ни слова до тех пор, пока не отъехали подальше. И Брайсон, и Елена были потрясены сделанным открытием. Оба устали до полного изнеможения, однако сейчас с этим ничего нельзя, было поделать. Если им удастся поспать хоть немного – замечательно; в противном случае кофе и адреналин придадут им сил, чтобы двигаться.

Было двадцать минут четвертого утра, улицы были темны и пустынны. Брайсон вел машину через нижний Манхэттен; оказавшись в районе Южного морского порта, он заметил узкий переулок и свернул туда, остановив автомобиль у тротуара.

– Это поразительно, – негромко произнес Брайсон. – Один из самых богатых людей в стране – да что там в стране, во всем мире! Самый уважаемый политик Америки. «Последний честный человек в Вашингтоне», или как там его еще называют! Соглашение подписано несколько лет назад, в условиях полной секретности. Мэннинг и Ланчестер никогда не появлялись на публике вместе, их имена не упоминались рядом друг с другом ни в одной газете. Такое впечатление, что они никак не связаны.

– Внешнее впечатление – очень важный фактор.

– Можно даже сказать, ключевой. Я уверен, что Мэннинг желал сохранить безупречную репутацию «Мередит Уотерман» – в таком качестве, в качестве образца старых традиций Уолл-Стрит, банк был для него более ценен. Благодаря этому Мэннинг мог втайне использовать банк как орудие контроля над политическими лидерами всего мира. Он заполучил идеальное прикрытие, ширму, пользующуюся непоколебимым доверием и уважением. И под этой ширмой он прятал каналы для переправки денег, идущих на взятки и на прочие незаконные цели. Вероятно, эти средства шли в карманы членов английского парламента и американского конгресса, быть может, в русскую Думу и парламент, во французскую Генеральную ассамблею – ну, ты сама знаешь. А используя «Мередит Уотерман» в качестве прикрытия, Мэннинг мог, в свою очередь, покупать акции других банков, других компаний, так что его имя даже не упоминалось в связи с этими операциями. Как «Вашингтон-банк», вкладчиками которого были в основном конгрессмены. Вот так оно все и было – подкуп, возможность для шантажа с использованием наиболее важных личных сведений...

– И не забывай про Белый дом, – указала Елена. – С ним Мэннинг связан через Ланчестера.

– Несомненно, по большей части Мэннинг воздействовал на внешнюю политику США именно через Ланчестера. Вот потому-то им обоим было позарез нужно, чтобы наружу не просочилось ни единого слова о том, что Мэннинг буквально купил «Мередит Уотерман» на корню. Репутация Ричарда Ланчестера должна была оставаться незапятнанной. Если бы хоть кто-нибудь прознал, что он в один миг разорил своими безрассудными спекуляциями старейший частный банк Америки, то его карьере пришел бы конец. Однако всеобщее мнение о том, что Ланчестер – финансовый гений, так и не получило опровержения. Талантливый, но высоконравственный человек, сделавший состояние на Уолл-Стрит, ставший неподкупным благодаря своему неисчислимому богатству и решивший отдать все силы работе на благо своей страны. Ради «службы народу». Разве могла Америка не дать такому человеку войти в Белый дом? Разве могла она не призвать его в помощь президенту?

Несколько секунд Брайсон и Елена молчали.

– Интересно, действительно ли это Грегсон Мэннинг заслал Ланчестера в Белый дом? Быть может, это было одно из поставленных им условий сохранения «Мередит Уотерман»?

– Интересно. Но не забывай, Ланчестер уже был знаком с Малкольмом Дэвисом, когда тот выставил свою кандидатуру на пост президента.

– Ланчестер был одним из тех, кто активнее всего поддержал его, так? В политике дружба легко покупается за деньги. А Ланчестер сам вызвался вести предвыборную кампанию Дэвиса.

– Несомненно, Мэннинг и здесь тайно помогал ему – пропихивая кандидатуру Дэвиса. Деньги на это он брал из «Систематикс», у своих служащих, друзей, приятелей, да черт знает у кого еще! И тем самым он позволил Ланчестеру выглядеть этаким славным парнем, а точнее – абсолютно бесценным человеком. И таким образом Ричард Ланчестер, который уже столкнулся с банкротством, который видел, как рушится и горит синим пламенем его блестящая карьера, неожиданно стал главным участником всемирного политического спектакля. Он буквально воссиял, как новая звезда на небосклоне.

– И всем этим он обязан Мэннингу. Но у нас нет способа добраться до Мэннинга, верно?

Брайсон покачал головой.

– Но ты знаешь Ланчестера – вы встречались в Женеве. Он примет тебя.

– Не примет – по крайней мере, теперь. Сейчас ему уже известно обо мне все, этого достаточно, чтобы понять, что я представляю для него угрозу. Он ни за что не согласится встретиться со мной.

– Согласится – если ты сделаешь эту угрозу зримой и явной. И потребуешь встречи.

– Ради чего? Зачем мне встречаться с ним, ради какой цели? Нет, прямой, непосредственный контакт с ним был бы слишком простым, а следовательно, неверным решением. Насколько я понимаю, лучше всего сейчас действовать через Гарри Данне.

– Данне?!

– Я знаю характер этого типа. Он не сможет устоять перед искушением поговорить со мной – он знает, что именно мне известно. Ему придется со мной встретиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Тот телефонный номер, который мы разузнали в доме престарелых, – это код города Франклин, штат Пенсильвания. В списке этот номер значится как телефон маленького частного, чрезвычайно закрытого медицинского заведения. Хосписа. Быть может, Гарри Данне и скрывается – но он к тому же еще и умирает.

Прямых авиарейсов в город Франклин, штат Пенсильвания, не было. Быстрее всего они могли добраться туда на машине. Однако и Брайсону, и Елене просто необходимо было поспать хотя бы несколько часов. Для них было жизненно важно оставаться бодрыми – Брайсона не покидала уверенность, что им еще многое предстоит сделать.

Однако, проспав четыре часа, он почувствовал себя хуже, чем если бы не спал вовсе. На отдых они остановились в мотеле, расположенном в получасе езды от Манхэттена и выглядевшем достаточно безобидно. Брайсон проснулся с головной болью; разбудило его щелканье клавиш компьютера.

Елена, казалось, неплохо отдохнула; возможно, она уже приняла душ. Она сидела перед раскрытым ноутбуком, подсоединенным к телефонной розетке на стене.

Вероятно, Елена услышала, как Брайсон заворочался спросонья, и сказала, не оборачиваясь:

– «Систематикс» – это либо наиболее впечатляющее воплощение неограниченных возможностей мирового капитализма, либо наиболее страшная организация всех времен и народов. Зависит от того, как на это смотреть.

Брайсон сел на постели.

– Мне просто необходимо выпить кофе, прежде чем я буду в состоянии смотреть хоть на что-нибудь.

Елена указала на картонный стаканчик, стоящий на прикроватном столике.

– Я выходила за кофе примерно час назад. Сейчас он, должно быть, уже остыл. Извини.

– Спасибо. Холодный кофе вполне сойдет. Ты вообще спала?

Она покачала головой:

– Я встала примерно полтора часа назад. Не смогла уснуть – слишком много всяких мыслей.

– И что тебе удалось найти? Расскажи...

Елена обернулась к Брайсону:

– Ну, если считать, что знание – сила, то «Систематикс» – самая сильная организация на нашей планете. Девиз этой корпорации – «Бизнес Знания», и, судя по всему, это их единственный организационный принцип – единственное, что объединяет все это невероятное количество офисов, предприятий и прочих учреждений.

Брайсон отпил кофе. Кофе действительно совсем остыл.

– Но я думал, что «Систематикс» – компания по производству программного обеспечения, один из главных соперников «Майкрософта».

– Программное обеспечение и компьютеры он тоже производит – но, как выяснилось, это лишь ничтожная доля его настоящего бизнеса. Сам этот бизнес чрезвычайно разнообразен. Мы уже знаем, что «Систематикс» принадлежит банк «Мередит Уотерман», а через него – Первый Вашингтонский банк. Я не могу доказать, что «Систематикс» контролирует британские банки, где держат свои деньги большинство членов парламента, однако сильно подозреваю, что так оно и есть.

– И на чем основаны такие подозрения? Если учесть все те предосторожности, которые Мэннинг предпринял, чтобы скрыть, что «Мередит Уотерман» принадлежит ему, то установить его связь с британскими банками наверняка будет еще сложнее.

– В качестве исходной точки поиска можно взять адвокатские фирмы – иностранные адвокатские фирмы, которым «Систематикс» выплачивает гонорары. А как известно, эти фирмы – неважно, размещаются ли они в Лондоне, Буэнос-Айресе или Риме, – тесно контачат с определенными банками. Именно так я могу связать одно с другим.

– Весьма впечатляющее логическое построение.

– Далее. Через «Систематикс» Мэннинг получил большую долю в военных предприятиях-гигантах. И не так давно эти предприятия выпустили партию низкоорбитальных спутников. Можно сказать, целый флот. Но вот что важно: «Систематикс» владеет также двумя из трех основных кредитно-учетных компаний Америки.

– Кредитных компаний?

– Подумай, сколько сведений о тебе может собрать твоя кредитная компания. Это просто потрясающе. Невероятное количество самой что ни на есть личной информации. И более того: «Систематикс» принадлежат несколько крупнейших фирм медицинского страхования, равно как и информационные агентства, которые собирает сведения для этих страховых фирм. К тому же «Систематикс» владеет врачебно-информационными компаниями, которые ведут медицинские учетные записи практически для всей системы здравоохранения Америки.

– Бог мой!

– Как я уже говорила, единственное, что объединяет все эти учреждения – или, по крайней мере, большинство из них, – это информация. То, что они знают. Информация, к которой они имеют доступ. Просто окинь одним взглядом все это – записи по страхованию жизни и медицинскому страхованию, медицинские сведения, кредитные и банковские сведения. Благодаря этой паутине подконтрольных ей учреждений «Систематикс» имеет доступ к самым личным, самым тайным записям большинства граждан Соединенных Штатов. Девяноста процентов населения, насколько я могу оценить.

– И это только Мэннинг?

– М-м-м?

– Мэннинг – лишь один из участников группы «Прометей». Не забывай об Анатолии Пришникове, который, вероятно, владеет такими же учреждениями в России. И Жак Арно во Франции. И генерал Цай в Китае. Кто знает, какой объем частной информации находится под контролем у всей этой группы?

– Это действительно страшно, Николас, ты это понимаешь? Для меня – а я выросла в тоталитарном государстве, где любой человек может настучать на каждого в Секуритате, – для меня это невероятно страшно.

Брайсон встал, сложив руки на груди. Все его мышцы были напряжены. Он испытывал жутковатое, неуютное чувство – как будто он стремглав летит куда-то сквозь бесконечный туннель.

– «Прометею» удалось сделать это в Вашингтоне – собрать частную информацию, которой никто не должен владеть, а потом обнародовать ее или пригрозить обнародованием. То же самое они могут сделать и в любой другой стране мира. Быть может, целью «Систематикс» является информация, но целью «Прометея»... их целью является контроль. Власть.

– Да, – согласилась Елена. Голос ее звучал как-то отстраненно, словно она находилась не здесь. – Но ради чего? Чем это должно закончиться?

«Контроль вот-вот будет передан... Теперь мы отчетливо видим...»

– Я не знаю, – ответил Брайсон. – И я боюсь, что к тому времени, когда мы найдем ответ на этот вопрос, будет уже слишком поздно.

* * *

Вскоре после полудня Брайсон и Елена припарковали взятый напрокат автомобиль на полукруглой подъездной дорожке у красного кирпичного здания в георгианском стиле. Судя по всему, когда-то этот дом был огромным частным особняком. На низкой каменной стене красовалась выполненная литыми латунными буквами надпись: «Франклин-Хаус». Брайсон вышел, Елена осталась в машине.

На Брайсоне был белый докторский халат, купленный по пути в магазине медицинского оборудования и принадлежностей. Он представился как специалист по обезболиванию и анестезии, работающий в университете при Питтсбургском медицинском центре и нанятый для консультации семьей одного из пациентов хосписа. Брайсон полагался на то, что в целом сотрудники больниц и других медицинских учреждений редко бывают подозрительными. И его надежды оправдались. Никто не спросил у него документы. Брайсон наглядно продемонстрировал свойственную врачам легкую рассеянность в житейских делах, к которой примешивалась профессиональная уверенность. Он заявил, что семья одного из здешних пациентов связалась с ним, Брайсоном, через его коллегу и попросила сделать все, чтобы облегчить умирающему последние дни жизни. С некоторым смущением Брайсон продемонстрировал им листок розовой бумаги с написанным на нем номером телефона. Наверху листка значился заголовок: «В ваше отсутствие».

– Мой секретарь не записал фамилию пациента, – сообщил Брайсон, – и я со стыдом признаю, что забыл отослать запрос по факсу... Вы не подскажете мне, кто бы это мог быть?

Регистраторша взглянула на лист, потом пробежала глазами список пациентов.

– Конечно, доктор. Это, должно быть, мистер Джон Макдональд из 322-й палаты.

* * *

Гарри Данне выглядел как покойник; судя по всему, жизнь еще удерживалась в его теле только благодаря медицинским приборам. И без того худые щеки Данне теперь запали двумя провалами, седые волосы сильно поредели. Кожа приобрела неестественный бронзовые оттенок и покрылась коричневыми пятнами. К одной из ноздрей Данне тянулась кислородная трубка, в вены были воткнуты иглы капельницы, несколько контрольных мониторов фиксировали его дыхание и сердечный ритм; по экрану, стоящему в изголовье, тянулась зубчатая зеленая линия; время от времени какой-нибудь из приборов громко пищал.

В палату была проведена прямая телефонная линия, а к телефонному аппарату был присоединен факс-модем, но ни то, ни другое сейчас не подавало никаких признаков активности.

Когда Брайсон вошел в палату, Данне поднял на него глаза. Невзирая на тяжелое состояние, Данне, судя по всему, был в полном и ясном сознании. Несколько секунд спустя он улыбнулся – страшной улыбкой ожившего трупа.

– Вы пришли убить меня, Брайсон? – спросил Данне, саркастически ухмыльнувшись. – Это было бы забавно. Меня ведь буквально заставляют жить. Заставляют мое тело дышать. Прямо как это проклятое ЦРУ. Как мне надоело это дерьмо!

– Вас не так-то легко найти, – произнес Брайсон.

– Это потому, что я не хочу, чтобы меня нашли, Брайсон. У меня нет родственников, которые могли бы навещать меня на смертном одре, и я отлично знаю, что происходит в Лэнгли, когда там узнают, что ты болен, – они взламывают твой сейф, роются в твоих документах, вышвыривают тебя из твоего кабинета. Как в старом добром Советском Союзе – премьер отправляется в отпуск в Ялту, а вернувшись, видит, что его вещи сложены в коробку и выброшены из Кремля прямо на улицу. – Данне зашелся хриплым нутряным кашлем. – Так что приходится обеспечивать фланговое прикрытие.

– И как долго еще вам осталось? – Вопрос Брайсона был нарочито прямым и безжалостным.

Прежде чем ответить, Данне долго смотрел на своего неумолимого посетителя.

– Шесть недель назад мне поставили диагноз – рак легкого с обширными метастазами. Провели курс химиотерапии и радиотерапии, по последнему слову медицины. Целая куча дерьма – в желудке, в костях, даже в моих растреклятых конечностях. Представляете, эти кретины велели мне бросить курить! Вот ведь уродство! Я сказал – да пошли вы, может, мне еще сесть на диету? И что хорошего это мне даст?

– Вы ловко пустили меня по следу, – сказал Брайсон, даже не пытаясь скрыть свой гнев. – Вы соткали такую утонченную ложь о моем прошлом, о Директорате, о том, как он был основан и каковы были его цели... И все это ради того, чтобы сделать меня вашим тайным орудием? Проделать грязную работу, заслать меня обратно в Директорат, чтобы узнать, что нам... – Он помолчал, пытаясь понять, в каком значении он употребил местоимение «мы». «Разве я именно так думаю о себе и о них? Я часть чего-то, что называется „мы“, просто частица агентства, которое больше не существует?» – ...Что именно нам известно о группе «Прометей»? Поскольку мы были единственным разведывательным агентством в мире, которое сумело узнать, что происходит?

– И что вы, в конце-то концов? Сплошной пшик. – Данне угрюмо улыбнулся и снова закашлялся. – Я прямо как этот чертов Моисей. Так и не доживу до того, чтобы увидеть Землю обетованную. Я смог только указать путь.

– Землю обетованную? Чью Землю обетованную? Грегсона Мэннинга?

– Забудьте об этом, Брайсон, – промолвил Данне, закрывая глаза. На лице его играла кривая улыбка.

Брайсон посмотрел на сосуд с прозрачной жидкостью, соединенный капельницей с иглой, воткнутой в вену Данне. Этикетка на сосуде гласила: «Кетамин». Это было обезболивающее средство, но его можно было применять по-разному. Если подобрать правильные дозы, кетамин мог вызвать состояние эйфории или же бреда; время от времени как в Директорате, так и в ЦРУ кетамин использовали в качестве «сыворотки правды». Быстрым движением Брайсон протянул руку, нашел краник капельницы и повернул его, усиливая ток жидкости.

– Что вы творите? – спросил Данне. – Не перекрывайте его! Морфий на меня уже не действует, так что им пришлось посадить меня на более сильные лекарства.

Усилившийся приток наркотика в кровь практически сразу же оказал надлежащее воздействие. Кожа Данне покраснела, дыхание стало чаще.

– Вы не разузнали об этом, верно?

– Не разузнал о чем?

– Вы слышали, что случилось с его ребенком?

– С чьим ребенком?

– Мэннинга.

Елена, помнится, вытянула из Интернета биографию Мэннинга.

– У него была дочь, и ее похитили, верно?

– Похитили? Это были бы еще цветочки, Брайсон. Мэннинг развелся с женой и воспитывал восьмилетнюю дочь. Он на нее надышаться не мог. – Речь Данне стала тягучей, слегка невнятной. – Он ездил в Манхэттен по приглашению... на какую-то большую благотворительную акцию. А Ариэль – это его дочка – оставалась дома, в квартире на Плаза, с гувернанткой... он вернулся домой поздно вечером и обнаружил, что гувернантка убита, а девочка исчезла...

– Господи...

– Какие-то умники... заработать деньжат... – Данне начал пропускать слова. – Заплатить выкуп... ничего... они увезли ее в какую-то хижину далеко... в Пенсильвании.

Данне умолк, пережидая еще один приступ кашля.

– Мэннинг не терял времени.

Глаза Данне закатились. Брайсон подождал несколько секунд. Неужели он переборщил с дозой? Ник встал и слегка закрутил краник капельницы. В этот миг Данне открыл глаза.

– Этот парень владел огромной империей электроники... предложил помощь ФБР... для раскрытия дела...

У нас есть спутники, но мы не можем использовать их – они законсервированы... вонючий исполнительный приказ 1233... какого черта...

Взгляд Данне снова начал фокусироваться.

– Задницы из министерства юстиции не дали разрешения на прослушивание... сотовых телефонов похитителей... Все дело пошло в жопу из-за бюрократов... из-за бюрократического дерьма. Защита частной жизни преступников. А тем временем маленькая прелестная восьмилетняя девочка... заживо погребенная в гробу под метровым слоем земли... медленно умирала от удушья.

– Господи боже... какой кошмар!

– После этого Мэннинг стал совсем другим. Он увидел свет.

– Что... что это был за «свет»?

Данне покачал головой и улыбнулся странной улыбкой. Брайсон встал.

– Где Ланчестер? – спросил он. – Говорят, что он уехал в отпуск на Тихоокеанское побережье. Но это полная ерунда – он вовсе не там. Где он?

– Там, где все они. Вся прометеевская банда, кроме тебя. Ты думаешь, в аду? Нет, в Лейксайде.

– В Лейксайде?

– Это дом Мэннинга. На озере под Сиэтлом. – Голос Данне постепенно слабел, глаза закрывались. – А теперь уходите, Брайсон. Я себя нехорошо чувствую.

– Но какова их цель? – не отставал Брайсон. – Зачем это все?

– Это здоровенный грузовой состав, который мчится прямо на тебя, приятель, – произнес Данне. Новый приступ кашля почти на минуту оборвал его речь. – Его уже не остановить. Ты опоздал. Так что лучше тебе просто убраться с пути.

Брайсон заметил, как кто-то прошел по коридору. Это был худощавый чернокожий мужчина, вероятно санитар. Что-то в нем было знакомое. Но откуда?

Резко поднявшись, Брайсон вышел из палаты. Неведомый инстинкт предупредил его о надвигающейся опасности. Он размашисто шагал по коридору – чрезвычайно занятой врач, который опаздывает к очередному пациенту.

Дойдя до конца коридора, Брайсон обернулся, оглянулся назад и увидел, как чернокожий санитар входит в палату Данне. Этот человек был определенно знаком Брайсону. Слишком знаком. Но кто бы это мог быть?

Свернув в холл, заставленный торговыми автоматами и пластиковыми столиками, Брайсон напряг память. Откуда, с какой операции, из какой страны? Или этот человек знаком ему по штатской жизни, по временам преподавательской деятельности?

Несколько минут спустя Брайсон осторожно выглянул в коридор и посмотрел в сторону палаты Данне. Никого не заметив поблизости, он направился обратно, намереваясь мимоходом заглянуть в палату и еще разок взглянуть на санитара.

Дойдя до палаты Данне, Брайсон обнаружил, что дверь открыта. Он заглянул внутрь. В палате не было никого, кроме Данне, спавшего на кровати. Нет, не спавшего.

Непрерывный, монотонный сигнал прибора, следившего за сердечной деятельностью, заставил Брайсона пристально взглянуть на монитор. Линия на экране, обычно выписывавшая зубцы, сейчас была абсолютно ровной. Сердце Данне больше не билось. Он был мертв.

Брайсон ворвался в палату. Лицо Данне было белым как мел; он был мертв – в том не было ни малейших сомнений. Повернувшись к капельнице с кетамином, Брайсон увидел, что краник откручен практически полностью и сосуд уже почти опустел.

Этот вентиль открутил чернокожий санитар. Он убил Данне.

Должно быть, за ними все это время наблюдали. Этот «санитар» – кто бы он ни был – убил Данне.

За что? За то, что Данне рассказал Брайсону?

Брайсон бросился прочь из здания.

* * *

– Сэр, мы получили изображение.

Павильон был наполнен сотнями плоских мониторов, на которых мерцали движущиеся, постоянно сменяющиеся картинки – их транслировали спутники, висящие над Землей на геосинхронных орбитах. Это помещение находилось на верхнем уровне прогулочной эстакады в Саннивэйле, штат Калифорния, прямо над Центром диетологии. Таким образом, весьма специфичное электронное оборудование было наилучшим образом скрыто от посторонних взглядов.

Молодой специалист по коммуникационным устройствам указал на монитор 23-А и быстрыми шагами направился к контрольному пульту. Его начальник, средних лет мужчина, тоже подошел поближе, искоса посматривая на экран.

– Вот здесь – зеленый «Бьюик», – сообщил молодой человек. – Номер совпадает. Водитель – мужчина, пассажир – женщина.

– Вы запускали программу распознавания лиц?

– Так точно, сэр. Подтверждение получено. Это они.

– Направление?

– Едут на юг, сэр.

Начальник кивнул и приказал:

– Выслать команду 27.

* * *

Брайсон сидел за рулем автомобиля.

Им необходимо было немедленно попасть в Сиэтл. Для этого следовало найти ближайший аэропорт, а там узнать о наличии рейсов на Сиэтл – коммерческих или чартерных. Лейксайд. Дом Грегсона Мэннинга на берегу озера, под Сиэтлом.

Там собралась группа «Прометей» – вся группа. Какова же была цель этого собрания?

Чем бы ни занимались прометеевцы – сейчас они все собрались в одном месте. Брайсону было необходимо немедленно попасть туда.

– Тот санитар... – начал было Брайсон. Он рассказывал Елене о странно знакомом человеке. Но резко оборвал себя на полуслове, почувствовав неожиданное головокружение. В сознании у Ника словно вспыхнула яркая картинка. Бетонный общественный туалет в парке Рок-Крик. В туалет врывается шофер Данне, желающий немедленно видеть своего босса. Тонкий, стройный, мускулистый чернокожий человек. Соломон. Он стреляет в Ника с каким-то жестоким, почти садистским выражением в глазах. Тот же самый человек, скорчившись, лежит на бетонном полу – мертвый. Из ран в груди струится кровь – его застрелил его же собственный босс.

Пришедшее осознание было почти болезненным.

– Это был шофер Данне. Очевидно, он шпионил за Данне по заданию «Прометея».

– Но... но мне кажется, ты говорил, что он умер, что Данне убил его!

– Господи, да что мне только не казалось! У каждого мало-мальски приличного разведывательного агентства есть в запасе такие маленькие фокусы. Пакетики с кровью, крошечные взрывные устройства на батарейках – кажется, их называют петардами. Оснащенный такими штучками костюм. Целый мешок трюков! Я малость сбился с пути, и Данне решил устроить драматическую постановку, чтобы снова направить меня к цели... Постой... послушай.

Елена склонила голову набок.

– Что ты услышал?

Откуда-то издалека раздавалось отчетливое стрекотание вертолета. Поблизости не проходил ни один вертолетный маршрут, и вообще не было ни одной посадочной площадки для вертолетов.

– Это вертолет – одна из самых бесшумных моделей. Похоже, он сейчас прямо над нами. У тебя есть маленькое зеркальце в сумке – в пудренице, например?

– Конечно.

– Я хочу, чтобы ты опустила стекло со своей стороны и попробовала посмотреть в зеркальце на то, что находится прямо наверху. Постарайся сделать это так, чтобы никто не заметил, что ты высматриваешь.

– Ты думаешь, этот вертолет преследует нас?

– В последние несколько минут уровень звука остается постоянным – он не затихает и не усиливается. Он уже несколько миль летит прямо над нами.

Елена открыла пудреницу и чуть выставила ее в открытое боковое окно.

– Там действительно что-то есть, Николас. Да. Это вертолет.

– Сукин сын, – пробормотал Брайсон. Знак, который они только что проехали, гласил, что через милю будет мотель. Брайсон прибавил скорости, перевел машину в правый ряд и следом за побитым «Эльдорадо» въехал на стоянку при мотеле. На корпусе «Эльдорадо» кое-где виднелись пятна ржавчины, выхлопная труба погнулась так что едва не касалась земли, а замок на капоте двигателя очевидно, сломался в незапамятные времена, и его заменяла скрученная проволока. Брайсон посмотрел на водителя, вылезшего из машины. Это был неопрятного вида длинноволосый мужчина с мутным взглядом, одетый в потертые джинсы, черный берет и черную футболку с изображением группы «Благодарные мертвые» на груди. Поверх футболки была небрежно наброшена зеленая парусиновая куртка армейского образца. «Пьяница, – подумал Брайсон. – Алкаш».

– Что ты делаешь? – спросила Елена.

– Принимаю защитные меры. – Брайсон вытащил из бардачка прокатной машины несколько бумаг. – Иди за мной. Возьми свою сумочку и все, что хочешь захватить с собой.

Елена вышла из машины. Судя по виду, она была слегка сбита с толку.

– Видишь типа, который только что вылез из этой развалины на колесах?

– Вижу, ну и что?

– Запомни его лицо.

– Уже запомнила. Такое вряд ли забудешь.

– Я хочу, чтобы ты подождала здесь, пока он не выйдет из здания.

Брайсон прошел через закусочную. Водителя «Эльдорадо» не было ни в очереди, стоявшей у кассы, ни за столиками. «Либо он сшивается у торговых автоматов, покупает сигареты, конфеты или газировку, либо пошел в туалет», – сообразил Брайсон. У торговых автоматов пьяницы не было. Брайсон застал его в мужском туалете. В щели под дверью одной из кабинок Брайсон увидел запомнившиеся ему потертые теннисные туфли черного цвета. Брайсон тоже воспользовался свободной кабинкой, а затем подошел к раковине, чтобы помыть руки. Наконец нужный ему человек распахнул дверь кабинки и тоже направился к умывальнику. Это само по себе было сюрпризом – Брайсон полагал, что такие люди не очень-то заботятся о чистоте.

Брайсон поймал взгляд пьяницы в зеркале над умывальником и сказал:

– Привет, приятель. Слышь, я тебя хочу попросить кой о чем.

Водитель старой машины с подозрением глянул на Брайсона и в течение нескольких секунд молчал, намыливая руки. Потом, не поднимая глаз на собеседника, неприязненным тоном поинтересовался:

– И чего тебе надо?

– Может, тебе это покажется странным, но я бы тебя попросил выглянуть наружу и посмотреть, не сшивается ли где-нибудь поблизости моя жена. Сдается мне, что она меня преследует.

– Извини, приятель, но я малость спешу. – Пьяница стряхнул капельки воды с рук и осмотрелся в поисках рулона бумажных полотенец.

– Понимаешь, у меня положение – хуже не придумаешь, – настаивал Брайсон. – Я не стал бы тебя просить сделать это задаром – я возмещу тебе задержку.

Он вытащил из кармана пачку денег и отсчитал пару двадцатидолларовых банкнот. «Не стоит предлагать слишком много, иначе это будет выглядеть подозрительно».

– Просто выгляни наружу на секундочку и скажи мне, не видать ли ее где-нибудь поблизости.

– У, зараза, у них тут нету полотенец. А я терпеть не могу эти сушилки с горячим воздухом. – Водитель снова помахал в воздухе кистями рук, а потом взял протянутые Брайсоном банкноты. – Если ты задумал какую-то подставу, мужик, то тебе же будет хуже, обещаю.

– Все в порядке, приятель. Я не вру, ей-богу.

– Как она выглядит?

– Темноволосая, тридцать лет с небольшим, в красной блузке и коричневой юбке. Такая смазливая с виду. Уж ты ее сразу разглядишь.

– А если ее там нет, то деньги останутся у меня?

– Ну да, естественно. На самом деле, приятель, я очень надеюсь, что ее там нет. – Несколько секунд Брайсон помолчал, как бы раздумывая. – Когда вернешься, я дам тебе еще столько же.

– Ну ладно, мужик, не знаю, что ты затеваешь, но я посмотрю, – сказал пьяница и вышел из туалета. Пройдя мимо торговых автоматов, он выглянул наружу. Елена стояла около входа в здание. Она вела себя именно так, как попросил ее Брайсон, – оглядывалась по сторонам, сложив руки на груди, и лицо ее выражало высшую степень негодования.

Минуту спустя водитель «Эльдорадо» вернулся в туалет.

– Ага, я ее там видел. Этакая симпатичная цыпочка.

– У, дерьмо! – выругался Брайсон, передавая пьянице еще две двадцатки. – Как бы мне избавиться от этой сучки? Просто уже не знаешь, куда деваться!

Он снова вытащил пачку денег и на сей раз начал отсчитывать стодолларовые банкноты. Отслюнив двадцать штук, Ник развернул их веером.

– Она гоняется за мной по всей стране! У меня из-за нее не жизнь, а сплошной кошмар!

Пьяница жадно уставился на банкноты, потом с недоверием спросил:

– И что теперь? Я не собираюсь делать ничего незаконного – не хочу влипать в неприятности.

– Ну конечно, нет. Не пойми меня неправильно. Я не имел в виду ничего такого.

В туалет зашел еще один человек. Прежде чем подойти к писсуару, он настороженно глянул на двоих собеседников. Брайсон молча ждал, пока лишний свидетель не выйдет. Потом спросил:

– Ты ездишь на том старом «Эльдорадо»?

– Да, на этой рухляди. А чего тебе за дело до моей машины?

– Продай мне ее, а? Я дам тебе за нее две тысячи баксов.

– Не, мужик, я за нее заплатил двадцать пять сотен, там стоят новые амортизаторы.

– Ну ладно, пусть будет три тысячи. – Брайсон протянул ему ключи от «Бьюика». – Пока можешь поездить на моей тачке.

– Надеюсь, она не краденая?

– За это можешь не беспокоиться.

– Эй, она же из проката! – с подозрением произнес пьяница, рассмотрев брелок на ключах.

– Ну да, я же не полный идиот. Я отдаю ее тебе просто для того, чтобы ты мог куда-нибудь на ней выбраться отсюда. Какие-то колеса тебе нужны, верно? За нее полностью заплачено, так что ты можешь оставить ее где угодно, я об этом позабочусь.

Пьяница раздумывал примерно с минуту.

– Только потом не возвращайся ко мне и не втирай, что ты, дескать, купил у меня кучу ржавого металлолома, и все такое прочее. Я тебе об этом сразу сказал. У нее пробег уже в сто семьдесят пять тысяч миль.

– Не волнуйся. Я тебя не знаю, даже не знаю, как тебя зовут. Мы больше никогда не встретимся. Все, чего мне надо, – это избавиться от своей настырной жены. Оно того стоит.

– Ты считаешь, что это стоит тридцати пяти сотен?

– Ну да, конечно, – с притворным раздражением заверил его Брайсон.

– У меня в машине осталось барахло.

– Так забери его и возвращайся сюда.

Пьяница направился на стоянку, вытащил из багажника спортивную сумку защитно-зеленого цвета и натолкал в нее какого-то старого тряпья, бутылок, газет и книжек, бросил туда же плеер со сломанными наушниками, а потом вернулся в мужской туалет.

– Даю еще сотню за твой берет и куртку. – Брайсон снял свой дорогой синий блейзер и протянул его алкашу. – Бери мой пиджак. Ты явно выиграешь от такого обмена. И вдобавок ты продал свой автомобиль втрое дороже, чем он стоил.

– Это хорошая машина, мужик, – угрюмо возразил водила.

Брайсон вручил ему стодолларовую купюру, потом еще одну.

– Подожди здесь, пока я не уеду, а потом уже выходи отсюда, ладно?

Пьяница дернул плечом:

– Как хочешь.

Брайсон взял ключи от «Эльдорадо» и пожал руку бывшему хозяину своей «новой» машины.

Пьяница стоял у окна торгового зала и следил, как его потрепанный старый «Эльдорадо» медленно выезжает со стоянки. Машина остановилась, и ее бывший водитель с несказанным изумлением увидел, что красивая брюнетка в красной блузке подбежала к «Эльдорадо» и запрыгнула внутрь. Автомобиль сорвался с места и помчался прочь.

«Таких дураков, как дураки из пригорода, еще поискать надо, – думал пьяница, недоверчиво мотая головой. – Вот дерьмо!»

* * *

Вертолет марки «Белл-300» завис прямо над мотелем.

– Мы получили положительную идентификацию изображения, – сказал наблюдатель в микрофон, прикрепленный к наушникам. Он занимал переднее пассажирское сиденье и рассматривал местность в бинокль. Как раз сейчас наблюдатель видел, как мужчина в синем блейзере садится в «Бьюик» последней модели.

– Принято, – ответил голос в наушниках. – Мы переключаем картинку на спутник, так что сообщите мне номер «Бьюика».

Наблюдатель подстроил бинокль так, что отчетливо мог видеть передний номер «Бьюика», а затем продиктовал цифры в микрофон.

– О господи, вы видите, как этот тип ведет свою тачку? Должно быть, он принял не меньше двух рюмок. Неудивительно, что он торчал здесь так долго!

В наушниках снова послышался голос, сопровождаемый легким треском помех:

– Вы идентифицировали женщину?

– Нет, ответ отрицательный, – отозвался наблюдатель. – С ним вообще нет никакой женщины. Может быть, она осталась в мотеле?

Пьяница, одетый в черную футболку с изображением группы «Благодарные мертвые» и элегантный французский блейзер синего цвета, не мог поверить в свою удачу. Сперва он продал за три с половиной тысячи баксов свой ржавый «Эльдорадо», который прошлым летом не мог сплавить за пятьсот. Помимо того, взамен получил взятый в свободный прокат «Бьюик», и, судя по всему, срок проката был неограниченным. Ну, а трудов было всего ничего – снять куртку и берет да высунуться во двор, чтобы посмотреть на ревнивую цыпочку какого-то долбанутого типа. И за эти полчаса заработал больше, чем за целый месяц до того. И кому какое дело, ради чего тот идиот выкинул такую штуку, заплатил прорву денег, чтобы избавиться от своей благоверной, а потом спокойно позволил ей сесть в машину?

Алкаш включил радио на полную мощность и разогнал «Бьюик» почти до скорости в девяносто миль. И тут он неожиданно заметил огромный грузовой трейлер, который обошел его слева, поравнялся с ним, идя бок о бок....

А потом начал отжимать его к обочине!

«Что за черт?» Пьяница резко вывернул руль вправо, и тяжелый трейлер столкнул его с дороги на обочину.

– Блядь! – заорал водила, выскакивая из машины и грозя кулаком грузовику. – Что за блядство вы творите, мудилы гребаные?

Правая дверца кабины трейлера распахнулась, и наземь соскочил мускулистый человек лет примерно сорока, с короткой стрижкой ежиком. Обойдя вокруг «Бьюика», он заглянул во все окна, а затем постучал костяшками пальцев по крышке багажника.

– Откройте багажник, – приказал он.

– Да кто, мать вашу, вы такой? Фашист вонючий, сукин... – завопил пьяница, но внезапно заткнулся, увидев плоское серебристое дуло пистолета, смотрящее прямо ему в глаза. – Ох, дерьмо...

– Откройте багажник.

Трясясь, как в лихорадке, алкаш обошел машину справа, открыл дверцу и стал копаться под приборной доской, выискивая рычажок.

– Так и знал, что меня лажанут, – бормотал он.

Коротко стриженный тип осмотрел багажник, потом снова заглянул на заднее сиденье машины. Потом распахнул заднюю дверцу, выволок зеленую спортивную сумку и на всякий случай два раза выстрелил в нее. Аналогичные меры предосторожности он предпринял по отношению к заднему и переднему сиденьям машины, всадив в них еще по паре пуль.

Пьяница тупо смотрел на это, дрожа как осиновый лист.

Тип из грузовика задал несколько коротких вопросов и спрятал пистолет.

– Постригись поприличнее и получишь работу, – проворчал он, возвращаясь в кабину трейлера.

* * *

– Что за чертовщина там творится? – рявкнул начальник наблюдательно-контрольного центра в Саннивэйле, штат Калифорния.

– Я... не могу сказать точно, – нерешительно протянул техник.

– Что на заднем сиденье? Дайте увеличение.

– Вот, даю. Это здоровенный баул... то есть сумка, большая спортивная сумка. Откуда она взялась?

– Я раньше ее не видел.

– Прокрутите заново картину событий из сектора С23-994, время четырнадцать часов одиннадцать минут, – сказал техник, поворачиваясь к боковому монитору. Через несколько секунд он увидел на экране странного человека в черной футболке, который вышел из мотеля, неся на плече здоровенную спортивную сумку зеленого цвета. Человек сел в «Бьюик» последней модели.

– Тот же самый объект, – признал начальник. – Ложный след.

– Отмотайте назад. Откуда взялась эта сумка?

Через несколько секунд они увидели, как неопрятный длинноволосый тип вытаскивает какое-то барахло из багажника и из-под сидений ржавого «Эльдорадо».

– Дерьмо. Хорошо, дайте поиск на этот автомобиль – быстро. Просто сейчас вырежьте и вставьте это изображение и запустите оптическую поисковую систему.

– Есть.

Через несколько секунд прозвучал негромкий сигнал и на экране возникло изображение «Эльдорадо», передаваемое прямиком со спутника наблюдения.

– Увеличьте, – приказал начальник.

– Водитель мужчина, пассажир женщина, – сообщил техник. – Мы получили подтверждение. Объект снова в поле зрения, сэр.

«Эльдорадо» с ревом мчался по шоссе, изрыгая клубы черного дыма.

«Мы от них не отделались, – думал Брайсон. – Они по-прежнему преследуют нас».

С левой стороны от дороги он заметил большой деревянный щит квадратной формы. Буквы, грубо выложенные из обрубков веток, гласили, что примерно в пятнадцати метрах впереди расположен кемпинг «Чиппева». Въезд в кемпинг представлял собой всего лишь просеку в стене деревьев; разбитая грунтовая дорога уводила куда-то в лес.

Брайсон присмотрелся внимательнее и заметил, что с деревянного щита свисает небольшая табличка с надписью масляной краской: «Закрыт».

Рокот, доносившийся сверху, постепенно становился громче. Очевидно, вертолет мало-помалу снижался.

«Зачем?»

Брайсон знал, зачем. Дорога была довольно пустынна, и вертолет заходил на позицию атаки.

Брайсон неожиданно свернул с шоссе на грунтовую дорогу. Кажется, она ведет куда-то в лес.

– Николас, что ты делаешь? – воскликнула Елена.

– Под прикрытием листвы нам, возможно, удастся ускользнуть от наблюдения, – объяснил Брайсон. – Быть может, мы сумеем наконец отделаться от этой «вертушки».

– Значит, мы не смогли уйти от них после того мотеля, да?

– Лишь на короткое время.

– Он ведь не просто так следует за нами?

– Нет, милая. Я думаю, у них есть иные планы на наш счет.

Мерное гудение винтов подсказало Брайсону, что вертолет заметил, где они свернули с шоссе, и последовал за ними. Разбитая грунтовка вывела на прогалину, а после нее превратилась в пыльную тропинку, которая, судя по всему, не была предназначена для передвижения на автомобилях. Брайсон вел машину на большой скорости. «Эльдорадо» не был приспособлен для езды по пересеченной местности – низко посаженное днище постоянно задевало за камни. Ветви деревьев, густо росших по обе стороны от узкой дорожки, скребли по кузову и стеклам.

Затем в поле зрения Брайсона показался вертолет – тот плавно снижался прямо впереди них. Метрах в тридцати виднелась поляна, и дорожка, по которой ехала машина, выводила прямо туда. Брайсон нажал на тормоза. Автомобиль занесло, и он несколько раз гулко стукнулся о стволы деревьев по обе стороны дорожки. Елена невольно вскрикнула и схватилась за приборную панель, чтобы удержаться.

«Мы не сможем повернуть назад – нам просто не хватит места для разворота!»

«Эльдорадо» выскочил на поросшую травой поляну. По поляне были рассыпаны небольшие бревенчатые домики. Вертолет нырнул вниз и завис метрах в шести от земли, слегка задрав хвост.

– Стреляй в него! – закричала Елена.

– Без толку! Он наверняка пуленепробиваемый, к тому же слишком далеко!

Брайсон бросил быстрый взгляд на вертолет, высматривая пулеметное гнездо. А вместо этого узрел ракетную установку. От неожиданности Брайсон едва успел объехать одну из хижин, лишь чудом не врезавшись в нее.

Внезапно раздался оглушительный взрыв; хижина, с которой только что разминулся «Эльдорадо», исчезла в вихре огня. С вертолета стреляли какими-то зажигательными снарядами!

– Они целятся в нас! – снова закричала Елена. – Они хотят нас убить!

Брайсон сосредоточился на управлении машиной. Покосившись на вертолет, он заметил, что тот снова сменил позицию. Резко вывернув руль вправо, Брайсон послал автомобиль в крутой вираж. Колеса с визгом прокручивались на грязной земле.

Снова взрыв! Еще одна хижина, от которой автомобиль отделяло не более нескольких футов, в мгновение ока превратилась в пылающие развалины – в нее врезался новый снаряд.

"Сосредоточься! Не отвлекайся, не смотри – сосредоточься!

Нужно убираться отсюда – но куда? Нужно убраться с этой поляны, здесь мы беззащитны перед обстрелом!"

Мысли Брайсона мчались бешеным галопом.

«Некуда уехать, некуда спрятаться, нет ни одного укрытия, где эти чертовы снаряды не достали бы нас! Господи Иисусе!»

Снаряд пролетел так близко, что Брайсон заметил, как длинное тело ракеты едва не чиркнуло по капоту машины. Затем снаряд врезался в ствол огромного дуба и взорвался. Теперь повсюду был огонь, трава на лужайке пылала. Остатки двух взорванных хижин изрыгали в небо столбы пламени и дыма.

– Господи! – услышал Брайсон свой собственный возглас. Он буквально сходил с ума от ужаса, он был оглушен чувством безысходности, безумием всей этой ситуации.

И тут он заметил мост. На противоположной стороне пылающей поляны короткая дорожка вела к берегу широкой мутной реки, через которую был переброшен ветхий с виду деревянный мостик. Вдавив акселератор в пол, Брайсон на полной скорости повел машину туда. Елена закричала:

– Что ты творишь? Не надо!.. Мост не выдержит нас... Он не для машин!

Росшие прямо впереди деревья вспыхнули огненными языками – очередной снаряд лишь на несколько дюймов разминулся с целью. Брайсон продолжал давить на газ – машина мчалась прямо в ад. На пару секунд мир вокруг них сделался бело-оранжевым – пламя лизало стекла машины, покрывая их черным налетом копоти. Затем автомобиль выскочил из ревущего огня и съехал по пологому берегу к деревянному мостику. Мостик зловеще скрипел и раскачивался в трех метрах над медленно струящейся грязной рекой.

– Нет! – кричала Елена. – Он нас не выдержит!

– Быстро, опусти окно со своей стороны! – приказал Брайсон и сам сделал то же самое. – Вдохни побольше воздуха!

– Что?..

Винты вертолета рассекали воздух все ближе. Брайсон уже не столько слышал этот звук, сколько ощущал его всем телом. Он снова нажал педаль газа, и машина рванулась вперед, проламывая хлипкие деревянные перильца.

– Нет! Николас!

Ему казалось, что движение машины странно замедлилось, как будто само время превратилось в тягучую патоку. Автомобиль клюнул носом и начал заваливаться в реку. Брайсон заорал, мертвой хваткой вцепившись в рулевое колесо и приборную панель. Елена ухватилась за него. Она тоже кричала.

Всплеск показался им оглушительным. «Эльдорадо» врезался в воду бампером и сразу же начал тонуть. За несколько секунд до полного погружения в мутную, почти непрозрачную воду Брайсон услышал позади звук разрыва. Обернувшись, он увидел, как пылает деревянный мост.

Вокруг сгущалась темнота – машина уходила все глубже. Бурая вода вливалась в окна, быстро заполняя салон. Река была настолько мутной, что Брайсон почти ничего не видел даже на расстоянии вытянутой руки. Задержав дыхание, он расстегнул ремень безопасности и помог Елене тоже освободиться от ремня. Они выбрались наружу, медленно, словно во сне двигаясь среди подводных теней, в мягком полумраке. Брайсон изо всех сил тянул Елену вперед. Они плыли по течению всего в нескольких сантиметрах от поверхности отвратительной илистой воды, до тех пор, пока им хватало дыхания. Потом они вынырнули наверх, в зарослях камышей и осоки.

И Брайсон, и Елена жадно дышали, хватая ртом воздух.

– Ныряем – и дальше, – выдавил Брайсон, давясь воздухом. Высокие камыши заслоняли их от взглядов, да и сам Брайсон не видел вертолета, хотя слышал его стрекотание. Он указал на воду, и Елена кивнула. Они набрали в легкие побольше воздуха и снова нырнули.

Инстинкт выживания придает человеку невероятную силу и энергию. Этот инстинкт увлекал Брайсона и Елену вперед, позволяя им оставаться под водой дольше, чем они могли себе представить. Никто из них прежде не плавал под водой так далеко и быстро. Когда они снова вынырнули на поверхность, по-прежнему прячась среди камышей и осоки, жужжание вертолета, казалось, стало глуше – судя по всему, расстояние между беглецами и преследователями увеличилось. Стараясь держать голову пониже, Брайсон посмотрел на небо и увидел, что вертолет набирает высоту – наверное, для того, чтобы расширить район поисков.

«Отлично. Они не поняли, куда мы делись. Может быть, они считают, что мы не сумели выбраться из машины и так и утонули».

– Еще, – сказал Брайсон. Они с Еленой вдохнули побольше воздуха, да отказа наполнив легкие, а потом нырнули. Теперь их бегство приобрело некий определенный ритм – они плыли, позволяя течению увлекать себя все дальше и дальше, а когда уже не могли задерживать дыхание, то всплывали наверх, где густые заросли камышей защищали их от наблюдения с воздуха.

Беглецы нырнули и вынырнули еще раз, затем еще... Так прошло полчаса. Брайсон посмотрел на небо и увидел, что вертолет наконец улетел. Судя по всему, наблюдатели, не заметив в округе никаких признаков жизни, сочли, что те, за кем они охотились, уже мертвы.

Наконец они достигли места, где река становилась мельче. Там беглецы смогли остановиться и передохнуть. Елена отжала из волос мутную воду и несколько раз откашлялась, пытаясь восстановить нормальное дыхание. Лица у обоих были измазаны грязью, и Брайсон не смог удержаться от смеха, хотя это было скорее своеобразной разрядкой после нечеловеческого напряжения, нежели обычным весельем.

– Так вот какую жизнь ты вел, – сказала Елена. Это были слова аналитика, обращенные к полевому агенту. – Добро пожаловать обратно.

Брайсон отозвался, чуть улыбнувшись:

– Это еще ничего. Если ты не нырял в амстердамских каналах, то ты не знаешь жизни. Три метра глубины. Треть этого заполнена отбросами и прочим дерьмом. Еще треть – слой выброшенных велосипедов – сплошные острые и ржавые железки, и если ты поцарапаешься о них, то царапина адски болит еще много дней. После того, как ты вылез из канала, от тебя будет вонять еще целую неделю. А сейчас... с моей точки зрения, это всего лишь освежающее купание в естественном водоеме.

Они выбрались на берег реки. С промокшей одежды беглецов текла вода. Дул прохладный ветер, и камыши качались и шуршали. Елена начала дрожать, и Брайсон притянул ее к себе, стараясь хотя бы немного согреть.

Примерно в трех четвертях мили от кемпинга «Чиппева» располагался бар с рестораном. Брайсон и Елена, мокрые и замерзшие, сидели в баре, попивая горячий кофе. Илистая грязь, постепенно подсыхая, покрывала их одежду чешуйчатой коркой. Они негромко разговаривали друг с другом и не обращали внимания на любопытные взгляды бармена и остальных посетителей заведения.

По телевизору, закрепленному на стене, шла мыльная опера – как раз началась очередная серия. Бармен направил на телевизор пульт управления и переключил «ящик» на канал Си-эн-эн.

На экране появилось благородное лицо Ричарда Ланчестера – ретроспективная демонстрация одного из его многочисленных выступлений до избрания в конгресс. Голос комментатора произнес, вступив с середины предложения:

– ...сообщениям источников, будет избран главой нового международного агентства безопасности. Вашингтон отреагировал необычайно благосклонно. Согласно официальным сообщениям, в данный момент Ланчестер находится в отпуске на северо-западном побережье Тихого океана. Его неоценимая работа по...

Елена застыла, глядя на экран.

– Вот оно и случилось, – выдохнула она. – Они теперь даже не заботятся о том, чтобы скрывать что-либо. Господи боже, что же это такое, неужели это на самом деле реально – то, что они делают?

Два часа спустя Брайсон и Елена заказали частный авиарейс на Сиэтл.

Во время полета никто из них не спал – они непрерывно беседовали вполголоса. Строили план, разрабатывали стратегию действий. Они сидели, обнявшись, не в силах высказать вслух то, что пугало обоих, то, о чем предупреждал Брайсона умирающий Гарри Данне: «Уже слишком поздно».

Глава 31

В Сиэтле Брайсон и Елена остановились в отеле «Времена года», принадлежавшем гостиничному концерну «Олимпик». Этот многолюдный отель размещался в очень удобном месте – рядом со скоростным международным шоссе номер 5. Комната, которую сняли Брайсон и Елена, практически сразу превратилась в некое подобие командного центра: она была завалена картами и распечатками, опутана проводами, уставлена разнообразным компьютерным оборудованием и модемами.

Общее напряжение становилось почти осязаемым. Они обнаружили сердце подпольной организации, носящей название «Прометей», – место, где в этот вечер должно состояться собрание необычайной значимости. Бессвязные откровения Гарри Данне получили множество неопровержимых подтверждений. Городские службы автомобильного проката все как одна сообщали, что ничего достойного у них в данный момент нет; сегодня вечером им предстояла работа, на которую было затребовано изрядное количество роскошных автомашин. Большинство отвечали весьма сдержанно, хотя владелец одной из служб не сумел удержаться и назвал-таки имя клиента: Грегсон Мэннинг. Весь день в аэропорт Сиэтл-Такома прибывали самолеты, и для прилетевших на них персон требовалась встреча по классу VIP – иногда даже с эскортом безопасности. Все имена этих важных гостей держались в строжайшей тайне. Все было окутано завесой глубокой секретности.

Столь же непроницаемой казалась таинственность, которая окружала обстоятельства жизни и карьеры Грегсона Мэннинга. Судя по всему, настырным журналистам были даны на откуп два или три тщательно выбранных факта из его личной жизни. Эти факты, будучи один раз опубликованы, впоследствии бесконечно повторялись и муссировались – за неимением чего-либо лучшего. В результате о Мэннинге не было известно почти ничего – хотя писали о нем много.

Гораздо большего успеха Брайсону и Елене удалось добиться в поисках информации о знаменитом особняке Мэннинга, расположенном на берегу озера в окрестностях Сиэтла. Строительство этой электронной крепости, так называемого «умного дома», заняло несколько лет и было широко освещено в прессе, которая буквально смаковала все подробности этого необычного проекта. Судя по всему, в течение какого-то периода Мэннинг тщетно пытался подавить все усилия репортеров, но затем решил, что проще взять их под контроль и разрешить им писать о том, о чем, с его точки зрения, можно писать. Средства массовой информации взахлеб расписывали это удивительное здание, причем «обзоры» помещались и в роскошных изданиях, таких, как «Архитектурный справочник» или «Дом и сад», и в разнообразных ежедневных газетах, а равно в «Нью-Йорк тайме мэгэзин» и «Уолл-Стрит джорнэл».

Многие статьи иллюстрировались фотографиями. Нашлось даже несколько снимков схематического плана дома. Несомненно, этот план был далеко не полон, но тем не менее он позволил Брайсону и Елене узнать приблизительное местоположение и назначение многих внутренних помещений. В строительство было вложено около ста миллионов долларов, и здание представляло собой настоящее «жилище будущего». Дом был глубоко врезан в склон холма, так что большая часть помещений располагалась ниже уровня земли. Там был закрытый бассейн, теннисный корт, художественная галерея и домашний театр. Еще в особняке имелись конференц-залы и спортивные залы со множеством разнообразных тренажеров, кегельбан, стрелковый тир, баскетбольная площадка и поле для гольфа. Особое внимание Брайсон обратил на лужайку перед особняком. Лужайка выходила прямиком на берег озера, где были оборудованы два лодочных дока. Глубоко под лужайкой залегал гигантский железобетонный гараж.

Но одна подробность, касающаяся особняка Мэннинга, показалась Брайсону наиболее интересной. Весь дом был буквально набит электроникой, которая «заведовала» здесь всем. Все приборы, датчики и управляющие системы были связаны в единую сеть и имели двойную систему контроля – местную и удаленную. Удаленный контроль осуществлялся из штаб-квартиры «Систематикс» в Сиэтле. Дом был запрограммирован на то, чтобы осуществлять все прихоти его обитателей и гостей. Каждый посетитель снабжался электронной карточкой-визиткой, на которой были закодированы его предпочтения и вкусы, то, что ему нравится, и то, что ему не нравится: от картин и музыки до освещения в комнате и температуры воздуха. Сигналы, испускаемые карточкой, улавливались сотнями датчиков. Когда люди передвигались по дому, то в соответствии с их предпочтениями автоматически усиливался или приглушался свет, изменялась температура воздуха, из скрытых звуковых панелей доносилась музыка. В стены были вмонтированы видеоэкраны, для маскировки обрамленные багетными рамами. На них демонстрировались постоянно сменявшие друг друга произведения искусства из коллекции более чем в двадцать миллионов картин и прочих изображений, на которые Мэннинг негласно приобрел права. Таким образом, каждый посетитель особняка видел, что стены увешаны лишь его любимыми произведениями искусства – будь то русские иконы или Ван Гог, Пикассо или Моне, Кандинский или Вермеер. Судя по всему, разрешение у мониторов было настолько высоким, что гости бывали потрясены, узнав, что видят не подлинные картины, а лишь их видеоизображение.

Однако в общедоступных записях мало что было сказано относительно охраны техногенного рая Грегсона Мэннинга. Единственное, что удалось узнать Брайсону, – это то, что система безопасности была, как и следовало ожидать, необычайно плотной. Скрытые камеры держали весь особняк под наблюдением; они были вмонтированы даже во внутренние каменные стены. А электронные визитки, которыми снабжались все посетители и персонал, не только изменяли музыку и освещенность – благодаря им можно было проследить перемещение каждого из посетителей с точностью до шести дюймов. В сообщении говорилось, что следящая система управлялась из штаб-квартиры «Систематикс». Особняк охранялся куда более тщательно, чем Белый дом. «Неудивительно, – мрачно подумал Брайсон. – В руках Мэннинга сосредоточено больше власти, чем в руках президента».

– Если бы мы смогли заполучить план здания, это нам очень помогло бы, – сказал Брайсон после того, как он и Елена перерыли целую груду статей, отксеренных в местной публичной библиотеке и скачанных из Интернета.

– Но каким образом?

– Предположительно планы должны находиться в городском муниципалитете. Однако я полагаю, что все они давным-давно «потеряны». Такие люди, как Мэннинг, предпочитают без проволочек устраивать «исчезновение» столь ценных документов. А архитектор, к несчастью, проживает и работает в Скоттсдейле, штат Аризона. Предположительно оригиналы хранятся у него, но у нас нет времени лететь в Аризону. Так что нам придется импровизировать на ходу.

– Николас, – произнесла Елена, встревоженно глядя на него, – что ты намерен сделать?

– Мне нужно проникнуть внутрь. Это настоящее гнездо заговора, и чтобы разоблачить его – и всех, кто в нем участвует, – необходимо пойти и увидеть это.

– Увидеть?

– Да, своими глазами увидеть всех участников. Увидеть, кто они такие, узнать тех, чьи имена нам неизвестны. Найти фотографии, видеозаписи и прочие свидетельства. Зажечь свет во тьме. Это единственный способ.

– Но, Николас, ведь это же все равно что проникнуть в Форт-Нокс!

– В чем-то легче, в чем-то сложнее.

– Но намного опаснее.

– Да. Опаснее во много раз. Особенно без поддержки Директората. На сей раз мы действуем от своего собственного имени, сами по себе.

– Нам нужен Тед Уоллер.

– Я не знаю, как связаться с ним, где его искать.

– Если он еще жив, он, наверное, захочет сам связаться с нами.

– Он знает, как это сделать. По всем телефонам отзывается автоответчик, шифрованные послания передаются тому, кому следует. Я все время проверяю, однако он так нигде и не проявлялся. Он великолепно умеет исчезать, не оставляя никаких следов, – если, конечно, этого требуют обстоятельства.

– Но пытаться проникнуть в особняк Мэннинга без поддержки...

– Да, это будет сложно. Но с твоей помощью – с твоим умением обращаться с компьютерными системами – У нас есть шанс на успех. В одной из статей упоминалось, что система безопасности в особняке Мэннинга управляется как из самого дома, так и из штаб-квартиры «Систематикс».

– На самом деле это нам не поможет – «Систематикс», вероятно, охраняется еще строже, чем жилище Мэннинга.

Брайсон кивнул:

– Несомненно. Однако линия связи между ними может оказаться самым слабым звеном во всей системе. Каким образом дом связан с компанией?

– Я полагаю, что они использовали наиболее защищенный от внешнего воздействия способ связи.

– Какой?

– Оптоволоконный кабель. Зарытый в землю и физически соединяющий две точки.

– Можно ли перехватить сообщение по оптоволоконному кабелю?

Вздрогнув, Елена вскинула взгляд, и на лице ее медленно проступила улыбка.

– Практически все считают, что это невозможно.

– А ты?

– Я знаю, что это возможно.

– Откуда?

– Мы проделывали это. Пару лет назад Директорат разработал несколько хитрых способов.

– Ты знаешь, как это сделать?

– Конечно. Для этого потребуется кое-какое оборудование, хотя ничего такого, чего нельзя было бы купить в нормальном компьютерном магазине.

Брайсон поцеловал ее.

– Великолепно. Мне нужно закупить множество оборудования и к тому же провести кое-какую разведку относительно дома Мэннинга и всего поместья в целом. Но сперва мне нужно позвонить в Калифорнию.

– А кому в Калифорнии?

– В компанию, расположенную в Пало-Альто. В прежние времена, когда я еще работал на Директорат, я имел дело с этой компанией. Ее основал русский эмигрант Виктор Шевченко – гений во всем, что касается оптических приборов. Он заключил контракт с Пентагоном, но тем не менее частенько продает на черном рынке разное секретное оборудование. Именно так я и познакомился с ним – во время одной международной операции по разоблачению мошенничества. Я не стал сообщать о его деятельности в соответствующие органы, поскольку решил, что он будет куда полезнее в качестве наживки для более крупной рыбы. Виктор был крайне признателен мне за такое потворство – и теперь пришло время взыскать с него по счетам. У него могут найтись именно те приборы, которые понадобятся мне, и если я сейчас позвоню ему, то к вечеру он, возможно, уже перешлет их нам авиарейсом.

* * *

Весь следующий час Брайсон провел, наблюдая за поместьем Мэннинга при помощи маленького, но мощного бинокля. Сам он прятался в национальном лесном заповеднике, вплотную прилегавшем к Лейксайду. Владения Мэннинга занимали пять акров. На другой стороне озера размещалось куда более скромное поместье, всего в полтора акра площадью.

Система безопасности – по крайней мере, насколько мог видеть Брайсон – была чрезвычайно сложной. Поместье обнесено оградой в восемь футов высотой; к ней прикреплены датчики, фиксировавшие малейшие сотрясения и соединенные между собой оптоволоконным кабелем. А значит, перелезть через ограду или пробить в ней лаз не представлялось возможным. Нижняя часть ограды вмурована в бетонное основание, и подкопаться под него было бы чрезвычайно трудно. Под нижним слоем почвы перед оградой были зарыты датчики давления, также соединенные оптоволоконной линией. Эти датчики фиксировали приближение к ограде любого объекта, вес которого превышал некую заранее заданную цифру. При появлении незваного гостя одновременно включалось яркое наружное освещение и сигнал тревоги. Кроме того, за всей округой наблюдали камеры, вмонтированные в столбики ограды. Проникнуть в поместье этим путем не представлялось возможным.

Но у каждой системы безопасности есть своя ахиллесова пята.

Во-первых, вплотную к поместью Мэннинга прилегал лесной массив, где в данный момент и находился Брайсон. Затем наличествовало озеро, которое, на взгляд Брайсона, представляло собой отличный путь для незаметного проникновения внутрь поместья. Брайсон вернулся к взятому напрокат джипу, спрятанному среди деревьев поодаль от ближайшей дороги. Выезжая на дорогу, он разминулся с небольшим белым фургоном, свернувшим затем к воротам мэннинговского поместья. На кузове фургона красовалась надпись: «Роскошная пища». Поставщики продовольствия – несомненно, доставляют продукты для вечернего пира. Брайсон мельком глянул на пассажиров фургона.

Еще одна возможность буквально сама шла в руки.

* * *

Нужно было сделать множество дел, произвести огромное количество закупок, а время поджимало со страшной силой. Брайсон без труда отыскал в городе магазин спортивных товаров, специализировавшийся на продаже принадлежностей для скалолазания – в Сиэтле, столице тихоокеанского Северо-Запада это не было проблемой. Этот огромный, с большим ассортиментом магазин снабжал также всем необходимым и охотников, благодаря чему отпала нужда искать другие места для закупок. Однако акваланг и прочее оборудование для ныряния пришлось приобретать в специализированном магазине. По справочнику Брайсон нашел местоположение торгового дома по продаже промышленного страховочного снаряжения, который обслуживал местные строительные компании, монтеров телефонных линий, мойщиков окон и так далее. Там Брайсон нашел именно то, что ему было нужно, – переносную электрическую лебедку, работающую на батарейках и практически бесшумную, в легком алюминиевом чехле с автоматически втягивающимся страховочным тросом – двести двадцать пять футов оцинкованного стального тросика, с регулируемым спусковым механизмом и центрифугальным стопором.

Компания по поставке запчастей для лифтов также не подвела Брайсона, равно как и торговый склад армейского оборудования, служащий которого порекомендовал Брайсону ближайшее удобное стрельбище. Брайсон отправился туда и купил полуавтоматический пистолет 45-го калибра у неряшливого молодого человека, который до этого с переменным успехом практиковался в стрельбе. Брайсон громко заявил о своей ненависти к проклятым законам насчет контроля над личным оружием и дурацким «периодом ожидания», в чем молодой человек полностью поддержал его. Они сошлись на том, что если человек просто-напросто хочет купить себе пистолет, чтобы выехать за город и немного пострелять в цель, то кому какое свинячье дело до этого?

Аккумуляторы и телефонный кабель без труда удалось приобрести в обычном магазине бытовой техники, а найти хороший магазин сценических принадлежностей оказалось куда легче, чем того ожидал Брайсон. Театральный магазин «Голливуд» на Норт-Фэйвью-авеню продавал и сдавал напрокат широкий ассортимент товаров для сценических и кинопостановочных действий. Киностудии и постановочные компании из Голливуда нередко избирали Северо-Западное побережье в качестве места для съемок и предпочитали закупать все необходимое у поставщика оборудования прямо на месте.

Осталось только приобрести некий экзотический образец засекреченного военного оборудования. Виктор Шевченко, изобретатель эффективного катодного осциллятора, не желал уступать кому бы то ни было один из этих секретных приборов, однако сдался, когда Брайсон напомнил ему, что срок наказания за нарушение законов относительно национальной безопасности США может быть неограниченным. Этого напоминания вкупе с пятьюдесятью тысячами долларов, переведенных на счет Шевченко в Гранд-Каймане, хватило для того, чтобы эмигрант-изобретатель согласился на все.

К тому времени, как Брайсон вернулся во «Времена года», Елена уже приобрела все, что ей было нужно. Она даже скачала с сайта геологоразведочного департамента США топографическую карту национального лесного массива, прилегающего к поместью Мэннинга.

После того как Брайсон объяснил, что он видел во время своей разведки в окрестностях Лейксайда, Елена спросила:

– А не проще ли тебе будет проникнуть внутрь под видом поставщика продовольствия или, быть может, декоратора?

– Я так не думаю. Я размышлял над этим, и, по моим расчетам, получилось, что декораторов сопровождают в дом, они делают там свою работу под присмотром охраны, а потом их так же под конвоем выпроваживают за ворота. Даже если допустить, что я сумею как-нибудь затесаться в их компанию – а у меня это вряд ли получится, – то я не смогу проникнуть в дом, покинув остальных, без того чтобы не поднять на уши всю охрану.

– Но поставщики продовольствия – они входят внутрь и остаются на протяжении всей вечеринки...

– Поставщики продовольствия вполне могут оказаться полезными для моих целей. Но из того малого, что мне удалось узнать относительно параноидального стремления Мэннинга к безопасности, мы можем сделать вывод, что на всех служащих фирм, поставляющих ему продукты, у Мэннинга заведены тайные и подробные досье с фотографиями и отпечатками пальцев. Электроника настроена на то, чтобы впускать только знакомых ей людей. Так что проникнуть в дом под видом поставщика продовольствия тоже вряд ли возможно. Я нанял лодку – это единственный способ попасть на побережье.

– Но... но что потом? Я уверена, что лужайка перед зданием тоже охраняется!

– Это даже не вопрос. Но, судя по всему, что мне удалось узнать, ее охраняют меньше всего. Так, и что нам известно о линии управлении системой безопасности, идущей от особняка к штаб-квартире «Систематикс»?

– Мне потребуется нанять автофургон, – сообщила Елена.

* * *

В одном из пригородов Сиэтла располагался гараж, принадлежавший министерству сельского хозяйства США. Здесь работники службы лесоводства, надзиравшие за округом Сиэтл, держали свои служебные машины. На прилегающей к гаражу открытой стоянке в данный момент находилось несколько маленьких зеленых грузовиков с эмблемой лесоводческого хозяйства – стилизованной сосной. Стоянка практически никем не охранялась.

Брайсон довез Елену до лесного массива, прилегающего к поместью Мэннинга. Она была одета в зеленые брюки и рубашку, приобретенные в магазине армейского и флотского обмундирования. Из всего, что им удалось найти в продаже, именно эта одежда более всего напоминала форму работников лесоводства.

До начала операции, запланированного ими на девять часов вечера, оставалось четыре часа.

Брайсон и Елена пробирались через лес неподалеку от тщательно охраняемой ограды, которая отмечала границу владений Мэннинга. Они старались держаться на безопасном расстоянии от следящих камер и сигнализационных датчиков, реагирующих на тяжесть. Елена высматривала место, где был закопан оптоволоконный кабель, идущий от дома Мэннинга через этот лесок.

Она знала, что кабель находится где-то здесь. Дом Мэннинга располагался примерно в трех милях от штаб-квартиры «Систематикс», и связь осуществлялась по оптоволоконной линии. Во время постройки дома подрядчик Мэннинга послал в министерство сельского хозяйства США запрос на прокладку спрямления оптоволоконной линии от дома до общественной дороги. Длина спрямления составляла почти двадцать футов. В запросе, который регистрировался в качестве общедоступной записи и без труда был получен по Интернету, упоминалась одна деталь, которая особенно заинтересовала Елену: необходимость поставить на линию прибор под названием «оптический трансляционный усилитель». Он представлял собой небольшую коробку и должен был поддерживать сигнал, переданный по линии, поскольку при трансляции на большие расстояния неизбежно происходит ослабление сигнала.

К усилителю очень легко подключиться, если ты знаешь, что нужно делать. Большинство людей этого не знают, но Елена к этому большинству не относилась.

Оставалось лишь найти, где проходит линия.

Несколько минут спустя Елена набрала сиэттлский телефонный номер подрядчика, прокладывавшего кабель. Этот номер был указан в общедоступном справочнике.

– Мистер Манзанелли? Меня зовут Надя. Я звоню из Службы геологоразведки США. Мы берем образцы почвы для проверки на кислотность, и хотим быть уверены, что случайно не повредим здесь никакой оптоволоконный кабель...

Когда она объяснила, в каком секторе национального лесного массива находится, подрядчик воскликнул:

– Да господи боже, ройте где угодно! Неужели никто из вас не помнит, какой шум поднялся, когда мы хотели вырыть канаву на государственной земле?

– Простите, сэр, но я не знаю...

– Проклятые лесники не разрешили нам копать, хотя мистер Мэннинг предлагал полмиллиона баксов на новые посадки и все такое прочее! Но нет – нам пришлось проводить надземную линию вдоль ограждения!

– Сэр, мне очень жаль слышать это... Я уверена, что наш новый начальник с радостью удовлетворил бы запрос мистера Мэннинга.

– Вы имеете хоть малейшее понятие, какие налоги мистер Мэннинг платит за одну только недвижимость?

– По крайней мере, мы теперь уверены, что случайно не повредим ни одну из линий мистера Мэннинга. В следующий раз, когда вы будете беседовать с ним, передайте ему, что мы в Геологоразведочном управлении очень ценим то, что мистер Мэннинг делает для нашей страны.

Елена отключила связь о обратилась к Брайсону:

– Хорошие новости. Мы только что сэкономили больше трех часов.

* * *

Вскоре после четырех часов дня местное бюро воздушных перевозок уведомило Брайсона о том, что в аэропорту Сиэтл-Такома на его имя получен груз. Однако возникла неожиданная проблема – посылку невозможно было доставить в Сиэтл раньше следующего утра.

– Вы хотите надуть меня! – рычал Брайсон в телефон. – Эта штука нужна мне в лаборатории контроля сегодня вечером, у меня горит контракт на пятьдесят тысяч долларов!

– Извините, сэр, но если мы сможем что-либо сделать для вас до того времени, как...

Без нескольких минут шесть Брайсон подогнал к терминалу Тихоокеанского бюро воздушных перевозок взятый напрокат грузовичок. При помощи лебедки и при содействии трех необычайно вежливых грузчиков прибор весом в тысячу фунтов был загружен в кузов.

Через час Брайсон въехал на том же самом грузовике в самую глубь густого леса, расположенного рядом с поместьем Мэннинга, остановив машину в сотне метров от зеленого фургончика лесного хозяйства. Он развернул грузовик так, что задняя его часть была обращена к ограде поместья, однако расстояние было достаточно велико, чтобы наблюдающие камеры не заметили ничего подозрительного. Брайсон откинул заднюю дверь кузова и установил прибор так, чтобы он был направлен точно на дом Мэннинга. Плотно стоящие деревья и густая листва, скрывавшие от глаз не только поместье, но и ограду, не были преградой для хитрой электронной оптики, изобретенной русским эмигрантом. Зато они служили великолепной маскировкой для деятельности Брайсона.

Затем Брайсон взял рюкзачок, полный маленьких круглых дисков, каждый из которых был соединен с крохотным детонатором. Эти детонаторы должны были сработать по радиосигналу. Оставив грузовик, Брайсон отшагал примерно четверть мили через лес, по направлению к основной дороге. После этого, передвигаясь вдоль границ поместья вне поля зрения камер и подальше от датчиков давления, зарытых под землю, он начал разбрасывать диски вокруг изгороди. Он рассеивал их по одному, на расстоянии примерно в две сотни футов. Заряды были достаточно малы, чтобы не привлечь ничьего внимания. Вряд ли кто-нибудь сейчас наблюдает за картинкой, передаваемой камерами. Они располагались здесь, чтобы в случае, если сработают сигнализационные датчики, можно было сразу увидеть, что происходит у ограды. Но если кто-нибудь и посмотрит в камеру, то увидит лишь пятно на земле – то ли каплю птичьего помета, то ли какое-то насекомое. Ничего такого, что стоило бы пристально разглядывать.

* * *

Тем временем Елена быстро раскладывала свои «орудия труда» в грузовом отсеке зеленого лесного фургончика. Ее ноутбук был теперь соединен двадцатифутовым кабелем с оптическим трансляционным усилителем. Этот кабель незаметно проходил под днищем фургончика и был присыпан почвой и листьями. В данный момент Елена осуществляла перехват – она только смотрела и слушала, но ничего не передавала. Она уже приготовила несколько подходящих программ – как стандартных, так и специально разработанных для этого случая. Она проводила процедуру, именуемую «незримым сканированием» – снимала характеристики системы, стараясь понять, какая программа по отслеживанию незаконного вторжения применяется в данном случае. Потом она ввела заранее написанный скрипт, разработанный для подавления следящей системы путем загрузки большого количества данных – это провоцировало переполнение буфера. Потом Елена запустила сетевой пакет-"разведчик" – программу, которая рисовала схему всего оборудования, включенного в систему безопасности, чтобы узнать, какие данные отсылались и принимались по сети и на каких принципах строилась эта система.

Через несколько секунд Елена уже «вскрыла ящик», как любят говорить хакеры. Хотя она и не была хакером, она уже давным-давно обучилась хакерским методам работы – точно так же, как агенты-оперативники изучают методы работы взломщиков и технологию вскрытия сейфов.

И усилия, затраченные на это обучение, оправдали себя. Елена вошла в систему контроля.

* * *

Четырнадцатифутовая рыбацкая лодка, сделанная из алюминиевого сплава, приводилась в движение практически бесшумным подвесным мотором «Эвинруд» мощностью в сорок лошадиных сил. Брайсон быстро пересек озеро; лодка мягко покачивалась на волнах. Звук мотора был почти не слышен, к тому же встречный ветер уносил его в обратную сторону от поместья Мэннинга. Как только Брайсон заметил цепочку светящихся оранжевых бакенов, обозначавших границу охраняемых вод перед доком Мэннинга и выходом на парадный газон, он сбросил скорость, а потом выключил двигатель. Мотор кашлянул и умолк. Теоретически Брайсон мог бы заплыть за светящиеся буйки, однако он предполагал – хотя и не знал наверняка, – что у Мэннинга и здесь имеется своя охранная служба, которая наверняка засечет появление постороннего судна в частных водах.

Даже отсюда Брайсон видел особняк, озаренный бегущими огнями. Здание, казалось, прильнуло к крепкому боку невысокого холма. Большая часть дома располагалась под землей, и с поверхности особняк казался куда более скромным, чем был на самом деле. Брайсон бросил якорь, чтобы ялик никуда не делся с этого места – он мог пригодиться при бегстве из поместья, если Брайсону повезет и он выберется оттуда живым. Он всячески старался заверить Елену, что в его плане предусмотрен способ убраться с места действия, однако это было ложью; Брайсон гадал, не заподозрила ли этого Елена. Он должен был победить и выжить либо проиграть и погибнуть. Никакой другой возможности у него не было.

Брайсон быстро привел в готовность свое снаряжение. Хотя ему необходимо было по возможности передвигаться налегке, однако следовало обеспечить себя на случай различных непредвиденных обстоятельств. А для этого требовалось множество вещей. Было бы чрезвычайно неприятно, если бы вся операция сорвалась из-за отсутствия нужной отмычки. Жилет Брайсона был довольно тяжелым – по его карманам было рассовано разнообразное оружие, аккуратно сложенная одежда и другие предметы; все это было герметично упаковано в пластик.

Ник вызвал Елену по защищенной от прослушивания рации:

– Как дела?

– Хорошо. – Голос ее был громким и отчетливым, тон – бодрым. – Глаза открыты, – сказала она.

Значит, ей удалось войти в систему видеонаблюдения через оптоволоконный кабель.

– Как далеко видят глаза? – спросил Брайсон.

– Ну, есть чистые места и места не очень чистые.

– А какие места не очень чистые?

– Личные апартаменты постоянных обитателей и все в том же роде. Они, наверное, контролируются из дома. – Елена имела в виду недоступные для гостей части дома, наблюдение за которыми велось не из штаб-квартиры «Систематикс», а из самого особняка Мэннинга. Очевидно, Мэннинг хотел сохранить хотя бы видимость частной жизни.

– Это плохо.

– Верно. Но есть и хорошие новости. По телевизору крутят кое-какие неплохие повторы. – Она засекла видеозапись вчерашних наблюдений камер и нашла способ снова запустить их в систему видеомониторинга, так, чтобы казалось, что все это происходит сегодня.

– Это отличные новости. Но подожди, пока не завершится первая стадия. Ладно, я пойду поплаваю, а потом снова выйду на связь.

Легкий черный комбинезон, который Брайсон выбрал для проникновения в резиденцию, не был непромокаемым, и потому поверх него пришлось надеть аквалангистский гидрокостюм. На воздухе в этом облачении было жарковато, но холодная озерная вода вскоре прогнала это ощущение. Поверх этого Брайсон пристегнул надувной жилет КП – компенсатор плавучести, закрепив его ремнями с пряжками-карабинами. На спине громоздились баллоны с дыхательной смесью, на талии – пояс-утяжелитель. Надвинув на лицо силиконовую маску ныряльщика, Брайсон взял в рот загубник акваланга. После быстрой проверки всего снаряжения он встал на колени у борта лодки и головой вниз нырнул в воду.

Вода негромко плеснула; Брайсон пока что плавал на поверхности озера. Сориентировавшись в пространстве, он начал вытравливать воздух из жилета, медленно погружаясь в прозрачную холодную воду. По мере погружения он отметил, что вода становится все более мутной и илистой. Остановившись, Брайсон «продул уши», выравнивая давление на барабанные перепонки. Достигнув глубины примерно в шестьдесят футов, он уже не видел ничего далее чем на десять-двадцать футов. Это было плохо; теперь Брайсону приходилось передвигаться очень медленно и осторожно. Чувствуя себя абсолютно невесомым, он поплыл под водой в направлении берега.

Каждую секунду Брайсон был готов уловить характерный басовитый сигнал сонара, однако не слышал ни звука. С одной стороны, это успокаивало, с другой – заставляло нервничать. Брайсон знал, что здесь должна быть какая-то система безопасности.

И тут он увидел ее.

Она плавала не более чем в десяти футах перед ним, покачиваясь, словно какой-то подводный хищник. Сеть.

Но не просто сеть – подводный охранный барьер, снабженный сигнализацией. В сеть были вплетены оптические волокна, они соединяли панели, образующие сигнальную систему. А передающие оптоволоконные кабели соединяли датчики с приборами электронного контроля. Это была необычайно сложная система, препятствующая любому проникновению извне; обычно ее использовали для защиты подводных военных установок.

«Аквасеть» была подвешена на буйках и удерживалась десятками грузил, опущенных на дно озера. Конечно же, Брайсон не мог проплыть сквозь нее; он не мог прорезать или порвать сеть, не подняв тревоги. Вытравливая воздух из КП, он в конечном итоге опустился на дно и подошел к сети, внимательно осматривая ее. На самом деле он видел нечто подобное на Шри-Ланке и знал, что ложные тревоги не были столь уж редким явлением. Сеть колыхалась и терлась о дно из-за движения воды; различные обитатели водоемов – рыбы и крабы – пытались пробиться через нее, запутывались в сети и иногда даже вгрызались в кабель. Словом, эта система была далека от совершенства.

Однако Брайсон не имел права рисковать, пытаясь вывести ее из строя. Охрана Мэннинга наверняка сегодня ночью бдительна как никогда. Они готовы подняться по первому же тревожному сигналу.

Брайсон отметил, что дыхание его участилось – это была реакция на страх. Из-за этого у него возникло неприятное ощущение, как будто ему не хватало воздуха, чтобы наполнить легкие. На миг Брайсон запаниковал. Прикрыв глаза на несколько секунд, он заставил себя успокоиться. Наконец он начал дышать ровно и тогда позволил себе открыть глаза.

Эта система разработана для обнаружения лодок, подводных аппаратов, напомнил он себе. Не для пловцов, не для ныряльщиков.

Опустившись на колени, Брайсон начал осматривать грузила, удерживавшие сеть на дне. Дно было илистым, и едва Брайсон коснулся его, как облачка мягкой мути взвились вверх. Брайсон погрузил руки в ил, а затем начал копать дно, согнув ладони наподобие эскаваторных ковшей. Вокруг него поднялись тучи ила, окончательно замутив воду. Быстро и без особого труда он выкопал продолговатую канавку, проходившую под нижним краем сети. Брайсон наполовину прополз, наполовину проскользнул по этой канавке. Когда он миновал сеть, движение воды всколыхнуло ближайшие датчики. Однако, вероятно, это сотрясение было слишком слабым, чтобы заставить сенсоры сработать, – ведь вода в озере всегда движется.

Теперь Брайсон находился на другой стороне, в водах, принадлежавших Мэннингу. Он снова прислушался, пытаясь уловить низкое гудение сонарного локатора, однако по-прежнему не услышал ничего.

«А что, если я ошибаюсь?»

«Если я ошибаюсь, – подумал Брайсон, – то я вскоре узнаю об этом». Теперь не было никакого толку строить предположения. Брайсон решительно поплыл вперед, выкинув все сомнения из головы. Вскоре он достиг свай, расположенных под доком. Сваи густо поросли водорослями и казались мохнатыми. Обогнув дальнюю часть дока, где, как знал Брайсон, был расположен лодочный ангар, он подплывал все ближе и ближе к берегу. Глубина уменьшалась; теперь Брайсон стоял на дне, и поверхность озера была всего лишь в двух футах над его головой. Он полностью сдул свой КП и пошел по дну пешком. Наконец его голова показалась над водой; он был точно под причалом. Сняв маску, Брайсон прислушался, озираясь по сторонам, и с удовлетворением заметил, что вокруг не видно ни души. Сняв КП и воздушные баллоны вместе со шлангами, Брайсон подвесил аквалангистское снаряжение к одной из толстых несущих балок. Он надеялся, что снаряжение останется здесь на тот случай, если все это снова ему понадобится.

«Если мне настолько повезет».

Схватившись за край причала, Брайсон подтянулся и выбрался наверх.

Лодочный ангар закрывал ему вид на особняк, однако так же прятал его от глаз тех, кто, возможно, смотрел в обращенные к озеру окна дома. Лужайка перед особняком была темной, лишь из высоких стрельчатых окон на траву перед самым домом падали отблески света. Сидя на краю причала, Брайсон отстегнул жилет со снаряжением, стянул с себя гидрокостюм и снова надел жилет поверх черного обтягивающего комбинезона. Один за другим он вынимал оружие и другие инструменты из карманов жилета, освобождал их от пластиковой упаковки и снова вкладывал на место. Закончив работу, Брайсон прополз вдоль причала и поднялся на ноги у самой стены лодочного ангара. Темный ангар казался совершенно пустым, на лужайке также никого не было видно. В одном из передних карманов жилета у Брайсона был наготове пистолет 45-го калибра. Он вынул оружие и, держа его в руке, крадучись двинулся через темную лужайку.

«Пока все идет хорошо». Однако сделать нужно было гораздо больше, чем было сделано до сих пор, и, несомненно, в самом особняке Брайсону предстояло столкнуться с куда более крутыми охранными средствами. Он не мог позволить себе отвлечься или расслабиться. Вынув из кармана черную нитяную маску-сеть, Брайсон натянул ее на лицо. Из другого кармана своего жилета со снаряжением он извлек «Метаскоп» – монокулярный прибор ночного видения, который улавливал инфракрасное излучение. Вставив монокуляр в правый глаз, Брайсон продолжил путь.

И немедленно увидел лучи.

Они крест-накрест пересекали лужайку – лучи детекторов движения, вероятно, соединенные с инфракрасными камерами. Любой человек, идущий через лужайку перед особняком, оказался бы на пути луча. Инфракрасный датчик среагировал бы на прерывание излучения и включил сигнал тревоги.

Однако эти лучи проходили на высоте трех футов – вероятно, для того, чтобы мелкие животные не стали причиной ложной тревоги.

Собаки?

Это было вполне возможно. А точнее, было весьма вероятно, что поместье охраняется сторожевыми собаками. Хотя пока что Брайсон не видел и не слышал их.

Конструкция «Метаскопа» позволяла закреплять его на голове, чтобы не придерживать прибор руками. Брайсону были необходимы свободные руки. Закрепив монокуляр на голове, он поправил линзу так, чтобы она четко приходилась напротив глаза. Теперь Ник мог пройти через лужайку, не задев ни одного инфракрасного луча.

Но в тот момент, когда Брайсон опустился на четвереньки, чтобы пролезть под самый нижний луч, он услышал нечто такое, от чего кровь застыла в жилах.

Низкий вой, кровожадное рычание. Подняв голову, Брайсон увидел, как через лужайку несутся несколько собак. Бег их все убыстрялся. И это были отнюдь не домашние баловни, а свирепые, тренированные доберманы. Псы, обученные убивать.

Желудок Брайсона сжался в комок. Боже милостивый!

Они мчались галопом, словно лошади, вскидывая прямые ноги, и на бегу низко взлаивали, обнажая острые клыки. Брайсон прикинул, что псов отделяет от него примерно двадцать ярдов, однако это расстояние быстро сокращалось. Одним движением он выхватил из кармана жилета пистолет, заряженный ампулами со снотворным. Сердце Брайсона неистово колотилось о ребра; он прицелился и выстрелил. Четыре негромких хлопка, и из ствола, подталкиваемые струёй сжатой двуокиси углерода, вылетели четыре шприца-дротика. Эти «пули» летели недалеко, но тем не менее были вполне эффективны. Первый ушел «в молоко», три других поразили свои цели. Все произошло практически бесшумно: две собаки почти мгновенно рухнули на землю, третий пес, самый крупный из всех, сделал еще несколько шагов на подгибающихся лапах, потом зашатался и тоже упал. Каждый шприц впрыскивал в кровь жертвы десять миллилитров транквилизатора, подавлявшего нервно-мышечную систему. Лекарство, выработанное на основе фентанила, срабатывало без задержек.

Брайсон чувствовал, как по телу струится холодный пот; его била крупная дрожь. Хотя он был готов к неожиданностям, его едва не застигли врасплох, несмотря на все его вооружение. Еще несколько секунд, и псы окружили бы его, вцепились бы своими мощными зубами в глотку и в пах. Брайсон, выжидая, плашмя лежал в росистой траве. Если здесь были еще собаки, они вполне могли пожаловать, так сказать, «второй волной атаки». И не исключено, что лай мог привлечь внимание охраны. Всякое могло быть. Однако даже хорошо обученные собаки нередко поднимали ложную тревогу, и если лай быстро прекратился, то охрана могла не обратить на него внимания.

Прошло тридцать секунд. Сорок пять. Все было тихо. Благодаря черному матовому комбинезону и черной сетке на лице Брайсон сливался с окружающей ночной темнотой. Похоже, других собак поблизости не было; и в любом случае у Брайсона не было возможности ждать дольше. Согласно требованиям государственного строительного устава, на лужайке должно быть смонтировано несколько вентиляционных решеток – отверстий, через которые снабжался воздухом подземный гараж, расположенный прямо здесь, под ним. В одном из отчетов, прочитанных Брайсоном, говорилось о незначительном конфликте подрядчика с инспектором по строительству. Поводом для конфликта стал вопрос о местоположении гаража. Это помещение получило название «Пещера летучих мышей», поскольку Мэннинг и его гости въезжали в гараж по наклонной аппарели, вырубленной глубоко в толще холма по другую сторону от дома. Меткое наименование приклеилось сразу и намертво. Испытывая на себе пристальное внимание общественности, Мэннинг пошел на уступки и дал «добро» на сооружение дополнительных вентиляционных шахт, выходные отверстия которых располагались на уровне земли на лужайке перед домом.

Брайсон снова пополз через лужайку, забирая влево и тщательно стараясь держаться ниже уровня следящих инфракрасных лучей. Не заметив ничего подозрительного, он прополз еще примерно десять футов вверх по пологому уклону к дому. И тут он почувствовал под собой стальные прутья вентиляционной решетки. Схватившись за них, Брайсон приготовился резать крепления, если это потребуется. Однако после нескольких плавных рывков решетка легко приподнялась.

Отверстие было небольшим – примерно сорок пять на шестьдесят сантиметров, но Брайсону этого оказалось достаточно, чтобы пролезть в шахту. Единственный вопрос заключался в том, как далеко до дна? Внутренние стены вентиляционной шахты были гладкими, сделанными из прочного бетона: никаких скоб, вообще ничего, за что можно было бы ухватиться. Брайсон надеялся на более легкий спуск, однако был готов и к той ситуации, в которой оказался сейчас. За более чем двадцать лет работы агентом-оперативником он усвоил, что требуется всегда готовиться к худшему – это было единственной гарантией успеха. Горловина шахты, на которой лежала решетка, оказалась стальной – по крайней мере, хоть какое-то послабление.

Обозрев шахту сквозь монокуляр ночного видения, Брайсон удовлетворенно хмыкнул про себя – хоть здесь-то не было никаких инфракрасных лучей. Наконец он снял прибор ночного видения, который уже начал натирать кожу, и спрятал его в карман.

Вытащив радиопередатчик, он вызвал Елену.

– Вхожу внутрь, – сообщил Брайсон. – Выдавай эффекты. Приступаем к стадии один.

Глава 32

Охранник тупо смотрел на изображение, мерцающее перед ним.

– Джон, ты не хочешь взглянуть на это?

Охранники сидели в круглом помещении, гладкие стены которого представляли собой сплошную мозаику видеоизображений, однако между отдельными мониторами не было каких-либо зримых границ. Просто на каждом прямоугольнике стены демонстрировалось изображение с другой следящей камеры.

Второй охранник, дежуривший в зале контроля, развернул кресло и тоже уставился на монитор. Ошибки быть не могло. На границе поместья разгорался пожар. Камеры 16 и 17, установленные на столбиках ограды с западной стороны от дома, зафиксировали языки пламени и густой дым, вырывающийся из зарослей.

– Блин! – произнес второй охранник. – Это поганые кусты загорелись! Наверное, какой-то вонючий турист бросил сигарету и не потушил ее. Теперь там все сгорит.

– А что нам положено делать? Я никогда раньше с таким не сталкивался.

– Чем ты думаешь, задницей, что ли? Все нужно делать по порядку. Сперва позвонить пожарникам. Потом сообщить мистеру Мэннингу.

* * *

Получив сообщение от Брайсона, Елена тут же нажала кнопку на маленьком радиопередатчике. Передатчик послал сигнал, заставивший сработать детонаторы всех двенадцати театральных пиропатронов, разбросанных Брайсоном вдоль границ поместья. До этого пиропатроны с присоединенными к ним дымовыми шашками мирно лежали среди опавших листьев и низко склоненных веток кустарника по периметру владений Мэннинга. Теперь они изрыгнули плотные клубы серого и черного дыма и выплюнули языки пламени длиной в восемь футов. Пламя горело всего несколько минут, однако Брайсон расположил «зажигательные мины» в таком порядке, что они создавали эффект настоящего лесного пожара. Именно для этой цели их и использовали в театральных и кинопостановках – убедительно сымитировать лесной пожар, но не поджечь ничего на самом деле. Брайсон вовсе не намеревался по-настоящему сжигать национальный лесной парк, да ему и не нужно было этого делать.

* * *

– Диспетчерская пожарной службы Сиэтла слушает. Говорите.

– Это служба охраны владений Грегсона Мэннинга. Приезжайте немедленно – у нас тут горит национальный лесной заповедник, и пожар, кажется, распространяется.

– Спасибо, мы уже выслали машину.

– Что?!

– Нас уже предупредили.

– Как?!

– Да, сэр. Один из ваших соседей. Судя по всему, положение действительно серьезное. Мы советуем немедленно эвакуировать всех, кто находится в поместье.

– Это невозможно! У мистера Мэннинга сейчас идет чрезвычайно важное собрание, гости приглашены со всего мира, это очень важные персоны...

– Тогда это еще более критично, сэр. Вам необходимо эвакуировать всех важных гостей в безопасное место, – отрезал диспетчер. – И немедленно!

* * *

Стараясь действовать как можно быстрее, Брайсон прикрепил компактную механическую лебедку к стальной горловине вентиляционной шахты. Двойной карабин, закрепленный на конце оцинкованного стального кабеля, он защелкнул на пряжке страховочной сбруи, вшитой в жилет и крест-накрест охватывавшей все туловище.

В лебедку был встроен механизм управления, позволявший пользователю контролировать спуск. Автоматический стопор мог практически мгновенно остановить трос, сматывавшийся с подпружиненного барабана лебедки; посредством этого стопора можно было также регулировать быстроту спуска. Благодаря лебедке Брайсон мог опуститься в шахту плавно, с нужной ему скоростью.

Когда горловина шахты оказалась чуть выше головы Брайсона, он поднял руки и поставил решетку на место, прижав ею черный термопластиковый футляр лебедки. Теперь этот футляр можно было заметить, только взглянув на решетку вплотную. Потом Брайсон начал медленно спускаться в темную, казавшуюся бесконечной шахту. Ему показалось, что он слышит отдаленные завывания пожарных сирен; пожарники появились скорее, чем он ожидал. По мере того, как стальной трос продолжал мерно отматываться с лебедки, Брайсон осознавал, что чем дальше он будет продвигаться, тем выше вероятность того, что его обнаружат. Ложный пожар станет основным поводом для тревоги и отвлечет на себя внимание охранников Мэннинга. Они будут беспокоиться по поводу того, что поместье окажется в огненном кольце, и не станут думать о возможном проникновении одинокого диверсанта. Любой сигнал тревоги, ненамеренно задействованный Брайсоном, будет отнесен за счет появления на территории поместья пожарников. Повсюду воцарится смятение а возможно, даже и паника – идеальное прикрытие для диверсии. Брайсон тщательно старался разместить пиропатроны на значительном расстоянии от фургончика Елены, так что ее присутствие не вызовет подозрений. К тому же она готова ответить на все возможные вопросы. Брайсон был уверен, что она сможет справиться с ситуацией.

Трос продолжал отматываться с барабана лебедки, оставшейся высоко вверху. Брайсон подивился тому, насколько велика была длина шахты – точнее, глубина. Увидев, как на конце троса загорелся красный точечный индикатор, Брайсон понял, что опустился уже на 225 футов ниже уровня земли – это была максимальная длина троса купленной им лебедки. Трос дернулся и остановился. Брайсон посмотрел вниз – до дна оставалось еще пять или шесть футов. Отцепив карабин, он мягко спрыгнул на гладкий бетонный пол, оставив трос лебедки свисать из шахты – на тот случай, если понадобится путь к отступлению.

* * *

Капитан Мэттью Кимболл из пожарного управления Сиэтла, высоченный афроамериканец, отличался немереной шириной плеч. И когда он вот так стоял, широко расставив ноги и глядя на собеседника в упор, то производил довольно пугающее впечатление. Однако его собеседник, массивный тип по имени Чарльз Рэмси, был всего на несколько дюймов ниже Кимболла. Рэмси возглавлял охрану особняка Грегсона Мэннинга, носил форменный синий блейзер и также являл собой весьма впечатляющую фигуру.

– Никаких признаков лесного пожара не отмечено, – заявил пожарник.

– Тем не менее двое моих людей наблюдали пожар через видеокамеры, – упрямо ответил Рэмси.

– А вы видели огонь своими глазами?

– Нет, но...

– А кто-нибудь из ваших людей видел его своими собственными глазами?

– Я не знаю. Но камеры не лгут.

– Значит, кто-то ошибся, – проворчал капитан Кимболл, поворачиваясь лицом к своей команде.

Чарльз Рэмси, прищурившись, посмотрел на охранников, стоявших рядом с ним.

– Я хочу, чтобы вы поголовно пересчитали всех пожарников, ступивших на территорию поместья, – приказал он. – Тут явно происходит что-то подозрительное.

* * *

Брайсон обнаружил, что находится в огромном гараже, бетонный пол которого был так гладок, что напоминал скорее полированный мрамор. В гараже стояло более пятидесяти автомобилей. Старинные коллекционные машины – «Дюзенберги», «Роллс-Ройсы», «Бентли», классические «Порше». Брайсон был уверен, что все они принадлежат Мэннингу. В дальнем конце виднелся лифт, на котором можно было подняться в собственно особняк, расположенный прямо наверху.

Нажав копку передатчика, Брайсон тихо спросил:

– Все в порядке?

Голос Елены доносился слабо, но отчетливо:

– Все отлично. Последняя из пожарных машин уже уехала. Огонь и дым бесследно рассосались еще до их прибытия.

– Как и планировалось. Теперь, как только внешняя активность вернется в норму, тебе нужно будет... запустить повторный показ.

Было слишком рискованно выдавать на камеры запись вчерашних событий до тех пор, пока снаружи продолжается бурная деятельность. Если кто-нибудь посмотрит на мониторы и не заметит там признаков происходящего, то может что-нибудь заподозрить.

– Как только я окажусь в здании, мне нужно будет постоянно быть на связи с тобой, чтобы ты провела меня через минные поля.

И тут Брайсон уловил какое-то движение слева от себя, в темном промежутке между двумя рядами автомобилей. Повернувшись, он увидел человека в синей куртке, который целился в него из пистолета.

– Эй! – крикнул охранник.

Брайсон резко отскочил, уходя из поля зрения охранника, а потом упал на пол. Прозвучал выстрел, гулким эхом отдавшийся в замкнутом пространстве гаража. Пуля ударилась о бетон в нескольких дюймах от головы Брайсона и рикошетом ушла куда-то в сторону, пустая гильза со звоном упала на пол. Брайсон выхватил пистолет 45-го калибра, прицелился и нажал спусковой крючок. Все это заняло какие-то доли секунды. Охранник попытался уклониться от пули, но не сумел. На груди синей куртки расплылось темное пятно. Охранник с криком согнулся, выронив оружие. Брайсон снова выстрелил, и его противник рухнул на пол.

Брайсон подбежал к поверженному охраннику. Тот смотрел в потолок широко открытыми глазами, лицо было искажено гримасой боли. К лацкану синей куртки была прикреплена карточка охранника, служившая пропуском. Брайсон взял ее и тщательно осмотрел. Он пришел к выводу, что система безопасности дома подразделялась на зоны и контролировалась системой условного доступа. Вход в каждую отдельную зону был оборудован сканером ближнего действия, очень похожим на «электронные глаза», установленные на дверях супермаркетов и автоматически открывающие эти двери при приближении посетителя. Электронный пропуск, прикрепленный к нагрудному карману рубашки или лацкану куртки, подвергался сканированию, незримый компьютер записывал идентификационные данные носителя, равно как и его местоположение, время и дату, и проверял, какой степенью доступа обладает данная личность. Для лиц, не имеющих доступа в данную зону, дверь не откроется; одновременно включится сигнал тревоги. Система все время прослеживала перемещения всех находящихся в доме.

Но Брайсон также знал, что для того, чтобы проникнуть в дом, обманув систему безопасности, мало просто забрать пропуск у охранника. Помимо всего прочего, существовала еще дополнительная система защиты. Либо она была основана на снятии биометрических параметров – отпечатков пальцев или ладоней, сканировании радужной оболочки глаза и тому подобного, – либо для того, чтобы войти в дом, требовалось ввести некий шифр.

Фактически вполне могло оказаться, что пропуск охранника ничем не мог помочь Брайсону в проникновении в дом. И вскоре ему предстояло было выяснить это на деле.

Попасть в дом можно было только на лифте. Брайсон направился к нему. Теперь следовало действовать быстрее – поскольку там, где оказался один охранник, могли быть и другие. И если кто-нибудь вызовет убитого охранника по радио и не получит ответа, то может подняться тревога – тревога, которую не удастся подавить никакими диверсионными приемами.

Двери лифта были сделаны из полированной стали. В стену рядом с ними были вмонтированы кнопка вызова и клавиатура с цифрами. Брайсон нажал кнопку, но она не засветилась. Он нажал снова и снова не получил никакой реакции: видимо, чтобы вызвать лифт, необходимо было набрать на клавиатуре соответствующий шифр – вероятно, последовательность из четырех цифр. Если код не будет введен, то кнопка вызова не сработает. Электронный пропуск, который Брайсон снял с куртки охранника и прикрепил на свой бронежилет, ничем ему не поможет.

Брайсон осмотрел стены вокруг лифта, высматривая скрытые камеры. То, что они там наличествовали, не вызывало сомнений, однако Елена подавила их, запустив в систему запись вчерашних событий. Если по какой-то причине она не сделала этого или же полагала, что ее уловка не сработает, она уже сообщила бы об этом Брайсону. Елена была его глазами и ушами; ему приходилось полагаться на ее ум и мастерство. И он действительно на них полагался, как и было всегда.

Конечно же, можно вскрыть двери лифтовой шахты при помощи грубой силы и монтировки, однако это было бы ошибкой. Современные лифты, даже не оборудованные по последнему слову техники, снабжены электронными схемами, как и многие другие виды бытовой техники. Вскрытие дверей лифтовой шахты при помощи топора или лома повредило бы внутренние замки и воспрепятствовало бы движению лифта; лифт не тронется с места, пока хоть одна из дверей шахты остается открытой. Этими устройствами, обеспечивающими безопасность, снабжены практически все лифты, построенные за последние двадцать – двадцать пять лет. А если лифт остановится, то Брайсон рискует привлечь к этому факту внимание охраны. Хотя к тому времени он уже может оказаться в особняке, он не хотел бы оповещать охрану о вторжении во владения Мэннинга и поднимать тревогу. Тайное проникновение может считаться эффективным только тогда, когда все следы такового тщательно скрыты от посторонних глаз.

На этот случай у Брайсона был припасен инструмент, именуемый универсальным ключом, – его использовали профессиональные лифтовые монтеры, чтобы проникать в шахты в случае аварии. Это была плоская полоса нержавеющей стали, длиной шесть дюймов и шириной примерно в полдюйма, с шарнирным соединением. Брайсон вставил ключ в верхний косяк дверного проема, над верхним краем стальной двери. Облицовка косяка представляла собой плоскую пластину из все той же полированной стали. Брайсон повел ключ вправо. На глубине от трех до шести дюймов, внутри дверного косяка, над правой дверной панелью, находился внутренний замок. Ключ, изогнувшись в шарнире, легко двигался вдоль двери, пока не столкнулся с препятствием: выступающим язычком замка. Подвешенная на петлях часть ключа легко скользнула вправо, сдвигая туда же язычок, и двери бесшумно разъехались в стороны.

Из темной пустой шахты дул прохладный ветерок. Кабина лифта стояла на одном из верхних этажей. Брайсон вынул галогеновый мини-фонарик и посветил им в шахту, осторожно водя узким ярким лучом из стороны в сторону и сверху вниз. То, что ему удалось выяснить, отнюдь не добавило бодрости духа. Это вовсе не был обычный домашний лифт с барабаном и подъемным механизмом, не была это и система с тросами и противовесами. Это означало, что Брайсон не мог вскарабкаться наверх, ухватившись за кабели и используя приемы скалолазов – здесь не было кабелей, за которые можно было бы схватиться! Все, что имелось в облицованной стальными пластинами шахте, – это один-единственный большой рельс на правой стене, вдоль которого под воздействием гидравлического механизма поднимался и опускался лифт. Рельс был совершенно гладкий, хорошо смазанный – Брайсон не мог схватиться за него и вскарабкаться наверх.

Он ожидал худшего, и его ожидания оправдались.

* * *

Елена уже отыскала архив, где хранились вчерашние записи с камер наблюдения. Они находились в краткосрочной памяти базы данных «Систематикс», и через систему, к которой подключилась Елена, до них можно было добраться практически без проблем. В этом архиве хранились в цифровом виде записи, за последние десять дней, рассортированные по датам; после этого срока они стирались, и в этот сектор помещались новые. Было несложно получить копию вчерашних видеозаписей и датировать их сегодняшним числом. После этого Елена ввела эти данные в систему видеонаблюдения. Теперь вместо изображения того, что действительно происходило сейчас в поместье, служба безопасности наблюдала вчерашние видеозаписи, относившиеся к точно тому же времени суток, только на двадцать четыре часа раньше. Конечно, этот прием мог сработать только для одной восемнадцатой от общего числа камер – для тех, которые обозревали внешнюю обстановку или определенные помещения внутри дома, где в данный момент практически ничего не происходило.

* * *

В задних карманах жилета Брайсона лежали маленькие легкие магнитные захваты. Обычно они использовались для обследования мостов и цистерн или для инспекции подводной части корабельных корпусов и буровых вышек. Брайсон прикрепил захваты к ботинкам, потом надел еще одну пару захватов на руки и пополз вверх, медленно карабкаясь по гладкой стальной стене. Оторвать от поверхности одну руку, переместить ее, потом переместить ногу, шаг за шагом продвигаясь вверх. Согнуть конечность, переместить ее, согнуть другую. Продвижение было медленным, а работа трудной. Карабкаясь по стене, Брайсон вспоминал, на какую глубину ему пришлось опуститься, чтобы попасть в гараж. Более двухсот двадцати пяти футов – и это только считая от уровня земли, а ведь особняк располагался выше по склону холма. Должен быть один, а может быть, и два подземных этажа, на которых останавливается лифт, но Брайсону необходимо было попасть на основной, первый этаж резиденции Мэннинга.

Наконец при свете мини-фонарика он увидел первый подвальный уровень, на котором останавливался лифт. Каждую секунду Брайсон осознавал, что кто-нибудь в подземном гараже может нажать кнопку вызова лифта, и тогда кабина помчится прямо на него. В этом случае Брайсону останется только быстро ослабить магнитные захваты и распластаться в восемнадцатидюймовом зазоре между стенкой шахты и кабиной лифта – в противном случае смерть его будет мгновенной. Потому он постоянно прислушивался, чтобы вовремя уловить звук запускаемого механизма лифта.

Оставалось всего десять футов до уровня с отметкой «один». И конечно же, как нельзя более некстати, именно там и стоял лифт. Некстати, но отнюдь не неожиданно. Брайсон продолжал карабкаться, поочередно передвигая руки и ноги, пока не оказался точно под днищем кабины. Затем, осторожно повернувшись, он с металлическим лязгом переместил руки с магнитными захватами на нижний край облицованной стальным листом стенки кабины. Теперь он висел на кабине, а ноги его свободно болтались над темной бездной шахты. На какой-то миг Брайсон бросил взгляд вниз, и это оказалось ошибкой: в случае чего пришлось бы падать на бетонный пол с высоты в двести пятьдесят футов. Если что-нибудь случится, если магнитные захваты внезапно ослабнут, то так и будет. Брайсон не страдал боязнью высоты, однако ничего не смог поделать с мимолетным приступом ужаса. Однако медлить было нельзя – ведь лифт в любую секунду мог поехать вверх или вниз. Стараясь двигаться как можно проворнее, Брайсон начал карабкаться по стенке кабины, распластавшись между нею и стальной стеной шахты. В этом узком промежутке, шириной менее двух десятков дюймов, было чрезвычайно сложно сгибать конечности и приходилось извиваться самым невообразимым образом.

«Только бы лифт не поехал, – думал Брайсон. – Только бы он не поехал, только бы никто не вызвал его. Только не сейчас, не в это мгновение!»

Вскарабкавшись на крышу кабины, он передохнул несколько секунд, отстегнул магнитные захваты и затолкал их обратно в карманы жилета. Затем он свесился с крыши, ввел универсальный ключ внутрь верхнего косяка дверей и повел его влево.

Двери разъехались.

«А если кто-нибудь стоит с той стороны?»

Брайсон надеялся, что там никого нет. Но он был готов и к обратному.

Теперь Брайсон взирал сверху вниз на тускло освещенный, элегантно отделанный вестибюль. Судя по всему, это помещение располагалось в основной части дома. Оглядевшись еще раз, Брайсон не заметил поблизости ни единой живой души. Схватившись за стальную балку, вмонтированную в дверной косяк, он нырнул из шахты в вестибюль и мягко спрыгнул на блестящий мраморный пол.

Свет стал ярче – зажглись несколько светильников в стилизованных канделябрах на стенах. Вероятно, их активировала автоматика, получив сигнал с электронного пропуска охранника.

Брайсон проник в особняк Мэннинга.

* * *

Два охранника, дежурившие в контрольном зале, производили рутинную проверку – стандартную процедуру безопасности, которую приходилось проделывать ежедневно несчетное количество раз.

– Камера один?

– Чисто.

– Камера два?

– Чисто.

– Камера три?

– Чи... постой-ка... да нет, все чисто!

– А что случилось?

– Мне показалось, что я заметил какое-то движение за тем большим витражным окном. Но это просто дождь.

– Камера четыре?

– Чарли, подожди секундочку. Господи, там действительно идет дождь – прямо как вчера. А ведь когда я заступал на дежурство, было солнечно, ни одного облачка!

Долбаная сиэттлская погодка! Ты не против, если я на несколько минут отлучусь?

– Отлучишься?

– Ну да, я приехал на открытом «Мустанге» и оставил его снаружи.

– Ты не поставил его в подземный гараж?

– Понимаешь, я малость опаздывал, – смущенно признался охранник. – Так что оставил машину на открытой стоянке. Мне нужно просто выскочить и поднять верх, пока там внутри все не промокло насквозь.

Чарльз Рэмси, начальник охраны, раздраженно вздохнул.

– Господи, Бэйн, если бы ты прибыл на дежурство вовремя... ладно, можешь отлучиться, только давай быстрее.

* * *

Сердце Брайсона неистово колотилось от физического и нервного напряжения. Вскочив на ноги, он обернулся к открытой лифтовой шахте. Подойдя к зияющему провалу, он осторожно дотянулся до притолоки и вставил в отверстие универсальный ключ, чтобы закрыть двери. Теперь он особенно четко осознавал темную глубину, разверзшуюся перед ним. Падение было бы смертельным. Странно, но только сейчас, выбравшись из шахты, Брайсон со всей остротой почувствовал страх перед этим темным провалом.

Движение было почти незаметным – всего лишь быстрый промельк света, пойманный краешком глаза. Брайсон развернулся и увидел охранника. Одним движением подскочив почти вплотную, тот вознамерился сбить Брайсона с ног. Брайсон бросился ему навстречу. Охранник нанес резкий удар, но Брайсон блокировал его и перехватил правую руку охранника, в то же время нанося ему удар под колено носком ботинка, окованным сталью. Охранник застонал и на миг обмяк, но практически сразу же восстановил равновесие и потянулся за пистолетом, висящим в кобуре на поясе.

«Это ошибка – не держать пистолет наготове», – подумал Брайсон. Ошибка, которую совершили оба. Воспользовавшись секундным замешательством охранника, Брайсон с силой пнул его в пах. Охранник взвыл и рухнул навзничь в футе или двух от открытой шахты лифта. Тем не менее, он каким-то образом ухитрился подняться и выхватить свой пистолет, а затем прицелился и приготовился выстрелить. Брайсон нырнул влево, чтобы уйти из-под прицела охранника, а затем, резко развернувшись к противнику, ударом ноги вышиб у него из рук пистолет.

– Проклятый ублюдок! – заорал охранник, отскочил назад и вскинул руки, пытаясь схватить оружие. Когда он внезапно осознал, что больше не чувствует под ногами пола, на лице его появилось удивленное и почти возмущенное выражение. Однако уже ничто не могло остановить его падение – спиной вперед, так что ноги его оказались выше головы. Изумление на лице охранника сменилось ужасом, он хватал воздух руками в тщетной попытке удержаться хоть за что-нибудь. Неистово взбрыкнув ногами, человек издал пронзительный вопль, который эхом заметался среди металлических стен шахты. Потом охранник исчез из виду. Крик, постепенно затихая, все длился и длился, а затем резко оборвался, когда тело несчастного с огромной скоростью врезалось в бетонное дно шахты.

* * *

Один из охранников, молодой человек со светло-русыми волосами, вышел из дома через служебный вход, неподалеку от открытой автостоянки. Оказавшись на воздухе, он с изумлением огляделся по сторонам. Всего несколько минут назад на улице шел дождь – настоящий ливень, точно такой же, как вчера. А сейчас вокруг царила совершенно ясная ночь, теплая, без малейшего следа осадков.

Без малейших признаков дождя.

Ни луж на земле, ни единого влажного листка на деревьях.

Десять минут назад охранник видел, как дождь низвергается с небес, подобно библейскому потопу, а сейчас он вышел в безоблачную ночь и не узрел никаких следов не то что дождя, а даже легкой мороси.

– Что за чертовщина? – воскликнул охранник, вынул портативный радиопередатчик и позвонил в контрольный зал, вызвав Рэмси.

Как охранник и предполагал, Рэмси буквально взорвался от ярости. Из передатчика донесся целый залп крепких ругательств, но когда Рэмси наконец взял себя в руки, то начал отдавать довольно толковые приказы.

– Где-то в нашей системе безопасности появилась брешь, – сказал он. – Нужно проверить оптоволоконный кабель за воротами. Вероятно, внедрение произошло где-то там.

* * *

По лицу Брайсона струился пот. Ник чувствовал, как зудит кожа под черным обтягивающим комбинезоном. Несколько раз глубоко вздохнув, Брайсон подошел обратно к шахте, дотянулся до замка и сдвинул язычок влево. Стальные двери бесшумно сомкнулись.

Теперь ему необходимо было сориентироваться и определить, в каком направлении двигаться, чтобы попасть в контрольный зал системы безопасности. Это было первое, что нужно сделать. Там он сможет узнать все, что ему нужно знать о расположении помещений особняка. К тому же оттуда управляются все наблюдательные камеры, которые следует отключить, чтобы лишить врага «глаз» и «ушей».

Брайсон нажал кнопку передатчика.

– Я на основном этаже, – тихонько произнес он.

– Слава богу, – отозвался голос Елены. Брайсон улыбнулся – она вела себя не так, как кто-либо из агентов поддержки, с которыми ему приходилось работать ранее. Те агенты держались с резким, холодным профессионализмом. Елена не считала нужным скрывать эмоции, беспокойство за Брайсона.

– Куда мне идти, чтобы попасть в контрольный зал?

– Если ты стоишь лицом к лифту, то налево. В обе стороны от тебя уходит длинный коридор, верно?

– Так точно.

Елена работала с объемным видеоизображением, ориентируясь скорее по записям, чем по чертежам особняка.

– Сверни в тот, который ведет налево. В конце его снова поверни влево. Там он станет шире и превратится во что-то вроде длинной портретной галереи. Судя по всему, это самый короткий путь.

– Хорошо, принято. Как глаза?

– Закрыты.

– Отлично. Спасибо.

Брайсон свернул налево и побежал по коридору. Он отлично осознавал, что стены и фундамент этого здания пронизаны оптоволоконными кабелями. Мили и мили кабеля, сотни и тысячи миниатюрных линз, которые смотрят на все происходящее сквозь крошечные отверстия в стенах и потолке. В отличие от старых наблюдательных камер, эти малюсенькие линзы нельзя увидеть и потому нельзя забрызгать краской или заклеить пластырем. Если бы не способность Елены выдать вчерашнюю запись за демонстрацию сегодняшних событий, то Брайсону некуда было бы деться от этого тайного наблюдения, и он ничего не смог бы с этим поделать. Сейчас он по крайней мере мог идти свободно, незримый для этих электронных глаз. Пропуск, который он забрал у охранника в подземном гараже, до сих пор не принес ему ни малейшей пользы. Этот пропуск не помог ему вызвать лифт, и единственное, в чем проявила себя эта карточка, – это в том, что по ее сигналу зажегся свет, стоило Брайсону войти в дом. Судя по всему, она скорее давала возможность прослеживать перемещения носителя, нежели позволяла ему проходить сквозь систему охраны. Брайсон отстегнул пропуск с жилета и бросил его на пол в коридоре, у самой стены – как будто человек, носивший эту карточку, просто обронил ее.

* * *

Елена отложила в сторону передатчик. И тут совсем рядом с грузовиком раздался хруст чьих-то шагов. Все шло слишком гладко, подумала Елена. Сейчас лесной патруль начнет задавать вопросы, и ей придется постараться, чтобы ее ответы звучали убедительно.

Елена отодвинула заднюю дверцу фургона и вскрикнула, когда увидела наставленное на нее дуло пистолета.

– Выходи! – скомандовал мужчина в синем блейзере.

– Я сотрудник службы геологоразведки США! – запротестовала Елена.

– Сотрудник геологической службы, который подключился к нашей линии безопасности? Что-то я в этом сомневаюсь. Опустите руки по швам и не пытайтесь сыграть с нами какую-нибудь шуточку. У нас к вам есть кое-какие вопросы.

* * *

Брайсон дошел до длинного прямоугольного помещения, которое Елена назвала портретной галереей. Стены этой необычной комнаты были увешаны позолоченными картинными рамами, славно в каком-нибудь Лувре, – только здесь все рамы были пусты. А точнее, каждая из них обрамляла плоский сероватый монитор. Вероятно, по сигналу электронной визитки в каждой из рам возникала видеорепродукция написанного маслом портрета или другой картины – согласно вкусам человека, носившего эту визитку.

Брайсон хотел было войти в галерею, когда заметил ряд крошечных черных бусин, вертикально тянувшихся по стене между рамами. Такие тонюсенькие прерывистые вертикальные полосы шли по одной из стен галереи через каждые четыре фута. Они выглядели почти декоративными, чем-то вроде элемента отделки – если не считать того, что слегка дисгармонировали с рельефными обоями в стиле французского Ренессанса. Брайсон стоял за порогом галереи, не решаясь войти. Черные точки начинались примерно в полуметре от пола и тянулись примерно на шесть футов вверх. Брайсон был уверен в том, что не ошибся относительно этих точек, однако для того, чтобы окончательно убедиться, извлек из кармана монокуляр ночного видения и вставил его в глаз.

Теперь он видел ряды тончайших нитей, тянущихся поперек длинной комнаты через каждые несколько футов. Начинались они в нескольких дюймах от пола. Брайсон знал, чем на самом деле являются эти светящиеся зеленоватые нити – так через прибор, улавливающий инфракрасное излучение, выглядели лазерные лучи. Сенсоры, расположенные на противоположной стене, улавливали эти лучи, невидимые невооруженным глазом. И когда кто-либо, проходя по комнате, заслонял эти лучи – если, конечно, у него не было электронной карточки допуска, – немедленно срабатывал сигнал тревоги. Брайсон догадался, что лучи начинались на высоте полуметра от пола ради того, чтобы какое-нибудь домашнее животное не включило охранную систему.

Единственный способ пересечь комнату заключался в том, чтобы проползти под самым нижним из лучей, не поднимаясь более чем на пятьдесят сантиметров от пола. И естественно, сделать это было не так-то легко, а уж остаться при этом чистым было и вовсе невозможно. Брайсон закрепил монокуляр ночного видения на голове, затем лег плашмя на пол, перевернулся на спину и начал продвигаться вперед, отталкиваясь каблуками ботинок. Он неотрывно смотрел вверх, чтобы быть уверенным, что случайно не заденет ни один лазерный луч. Его комбинезон был достаточно скользким, чтобы позволить передвигаться с приличной скоростью, без рывков и чрезмерных усилий. Хотя камеры слежения были подавлены, остальная система безопасности действовала, и один-единственный неверный шаг мог поднять тревогу. Однако наибольшую угрозу представляли не электронные средства защиты, а люди – не исключено, что кто-нибудь из охранников наткнется на Брайсона, как это уже дважды случилось ранее.

Брайсон проскользнул под третьим, под четвертым, под пятым рядом лучей. Ни один луч не был прерван, тревога не сработала. На сей раз сошло.

Наконец он пробрался под последним лучевым заграждением. Немного полежал на спине, огляделся по сторонам, чтобы увериться, что здесь нет больше никаких охранных устройств. Удовлетворившись результатами осмотра, Брайсон осторожно поднялся на ноги. Теперь он наверняка находился где-то недалеко от контрольного зала; Елена подскажет ему правильное направление.

Брайсон нажал кнопку передатчика.

– Прошел успешно, – прошептал он. – Куда теперь?

Ответа не было. Он повторил вопрос, на этот раз чуть громче.

Снова никакого отклика, лишь мерное потрескивание статики.

– Елена, отвечай.

Ничего.

– Елена, отвечай. Мне нужен твой совет.

Молчание.

– Куда идти, черт побери?

Боже, нет! Неужели передатчик испортился? Брайсон снова послал вызов и опять не получил ответа. Быть может, здесь смонтировано какое-нибудь оборудование, подавляющее радиосигнал и мешающее ему связаться с Еленой?

Но ведь людям Мэннинга тоже нужно переговариваться по радио! Не существовало способа подавить все частоты радиоволн и оставить только одну – ту, на которой тебе нужно вести связь. Это было невозможно.

Тогда где же Елена?

Брайсон вызывал ее снова, снова и снова. Нет ответа, никакого ответа, ничего.

Елена исчезла.

Быть может, с ней что-то случилось? Эту возможность Брайсон не расценивал всерьез.

Он почувствовал, как по телу пробежала холодная дрожь.

Но он не мог задерживаться, не мог тратить время на то, чтобы гадать, куда пропала Елена или что могло случиться с их передатчиками. Необходимо было идти дальше.

Однако Брайсону не нужны были подсказки по радио, чтобы узнать, где находится кухня. Он почувствовал запахи пищи, плававшие в коридоре – соблазнительный аромат горячих закусок. В дальнем конце коридора открылись раздвижные двери, и из коридора в кухню прошел официант, одетый в черные брюки и белую рубашку с длинными рукавами. В руках он держал пустой серебряный поднос. Брайсон нырнул обратно в галерею, держась у самого входа, чтобы не задействовать сигнализацию. Здесь было достаточно места, чтобы переодеться и при этом не задеть ни один из лазерных лучей. Брайсон быстро снял бронежилет и стянул черный комбинезон. Отстегнув от жилета упакованный в пластик костюм, он развернул и надел черные брюки и белую рубашку, а затем сменил подбитые металлом армейские ботинки на мягкие черные туфли.

Выглянув в коридор, ведущий к кухне, Брайсон услышал смех, добродушные подшучивания, металлический звон сковородок и подносов. Отступив обратно в галерею, Брайсон немного подождал, пока не услышал, как двойные двери кухни раздвинулись с легким шорохом. В проеме появился все тот же официант. Теперь он аккуратно нес поднос, загруженный разнообразными аппетитными блюдами. Брайсон бесшумно скользнул в коридор.

Он осторожно крался вдоль коридора, стараясь держаться чуть позади официанта. Он знал, что этот человек будет легкой целью, однако не хотел поднимать шума и привлекать внимание охраны. Их уже разделяли всего несколько шагов. Брайсон рванулся вперед, одной ладонью запечатал рот официанта, обхватив согнутой рукой его горло, и повалил его на пол, одновременно подхватывая поднос с едой. Официант пытался закричать, но ладонь Брайсона заглушала его вопли. Брайсон осторожно опустил поднос на пол и свободной рукой надавил на нервный узел под челюстью официанта. Тот повалился ничком, потеряв сознание.

Быстро оттащив тело официанта в галерею, Брайсон усадил его у стены со сложенными руками и опущенной головой – как будто человек присел немного подремать. Затем бегом вернулся в коридор и схватил поднос с блюдами.

«Двинулись», – скомандовал он сам себе. В любой момент в коридор может выйти другой официант, который посмотрит на Брайсона и увидит, что тот ему незнаком. Брайсон знал, что контрольный зал системы безопасности находится где-то поблизости. Но где?

Он свернул в другой коридор, и дверь, управляемая электронным глазом", автоматически скользнула в сторону. Нет – этот коридор ведет в официальную столовую, где сегодня вечером никого нет. Брайсон развернулся и пошел обратно по направлению к кухне, а затем свернул туда, откуда в первый раз пришел официант. За дверью, также раздвинувшейся автоматически, обнаружился коридор, который, судя по всему, вел в главный зал для приемов. Однако от него ответвлялся другой коридор, уходящий вправо. Может быть, здесь. Брайсон свернул направо, прошел около пятидесяти метров и заметил дверь с надписью: «Служба безопасности. Вход только для персонала!»

Брайсон остановился перед этой дверью, сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, а затем постучался.

Ответа не было. Брайсон заметил на дверном косяке маленькую кнопку и немедленно нажал ее.

Через десять секунд, когда Брайсон уже собрался было нажать кнопку снова, из переговорного устройства, вмонтированного в стену, донесся голос:

– Да?

– Это с кухни... я принес ваш ужин.

После секундной паузы голос с подозрением ответил:

– Мы ничего не заказывали.

– Ну ладно, отлично, если вы не хотите есть, то нет проблем. Мистер Мэннинг просто велел нам убедиться, что его охрана сегодня поела хоть чего-нибудь, но если вы ничего не хотите, то я ему так и передам.

Дверь резко распахнулась. За ней стоял широкоплечий человек в синем блейзере; его темно-русые волосы слегка отливали рыжим на свету. Визитка, прикрепленная к лацкану блейзера, гласила, что фамилия этого человека Рэмси.

– Я возьму это, – заявил он, протягивая руки к подносу.

– Извините, но я должен забрать поднос обратно – там сейчас столько народу! Я оставлю вам все блюда. – Брайсон шагнул в помещение охраны. Рэмси слегка расслабился и пропустил его.

Брайсон огляделся по сторонам и заметил, что помимо Рэмси в комнате дежурил только один охранник. Круглое помещение было так набито электроникой, что казалось какой-то декорацией из фантастического фильма о высокотехнологичном будущем. Гладкие стены не подразделялись на отдельные экраны – однако десятки квадратных панелей демонстрировали изображение того, что происходило в различных уголках поместья, как внутри особняка, так и вокруг него.

– У нас тут копченая утиная грудка, икра, пирог с сыром, копченый лосось, филе... У вас есть хоть какое-нибудь свободное место, куда можно это поставить? Здесь все завалено всяким хламом.

– Поставьте куда-нибудь, – сказал тип по фамилии Рэмси, снова поворачиваясь к стене-экрану. Брайсон осторожно опустил поднос на небольшой пустой пятачок на консоли, затем потянулся правой рукой к левому локтю, как бы для того, чтобы почесаться. Одним движением выхватив пистолет с усыпляющими дротиками, он выстрелил дважды. Два коротких хлопка, и оба охранника упали на пол – одному дротик-шприц попал в горло, другому в грудь. Они придут в себя только несколько часов спустя.

Брайсон бросился к клавиатуре компьютера, управлявшего показом изображений. Картинки можно было укрупнять, поворачивать, смещать к центру экрана. Брайсон выделил серию мониторов, на которых демонстрировалось все происходящее в главном зале приемов.

Зал приемов, где в настоящий момент проходил банкет. Собрание группы «Прометей» накануне решительного вступления в права.

Но в какие права они будут вступать?

И кто – они?

Брайсон поиграл с клавиатурой, быстро сообразив, как управлять изображением. Он осознал, что, двигая «мышь» компьютера, он может сдвигать камеру наблюдения – ворочать ею из стороны в сторону, сверху вниз и даже менять фокус, чтобы подать изображение крупным планом.

Зал для приемов был огромен, высотой в несколько этажей. Ряды балконов, один над другим, опоясывали его по периметру. Художественно расставленные столы покрыты белыми скатертями, уставлены вазами с цветами, хрустальными бокалами, бутылками вина. А еще в зале находились люди, десятки людей – нет, более сотни людей. Лица, такие знакомые лица.

В одном конце зала возвышалась огромная блестящая статуя из позолоченной бронзы, вдвое больше натуральной величины: Жанна д'Арк верхом на лошади, обнаженный меч указует вперед. Дева ведет воинство в битву за Орлеан. Странно, но в какой-то степени это соответствует образу крестоносца, который примеряет на себя Грегсон Мэннинг.

А в другом конце комнаты на гладкой, без украшений трибуне стоял сам Грегсон Мэннинг, одетый в элегантный черный костюм. Волосы его были зачесаны назад. Обеими руками он держался за края трибуны и произносил какую-то страстную речь – это было понятно даже тому, кто не слышал ни звука. Наиболее примечательным зрелищем была стена позади него – она разделялась на двадцать четыре гигантских видеоэкрана, на каждом из которых синхронно демонстрировалось изображение Мэннинга, произносящего речь. Этакое зримое выражение мании величия, мечта Гитлера и Муссолини.

Брайсон повел «мышью», чтобы охватить взглядом тех, кто внимал Мэннингу, – гостей, сидящих за столами. То, что он увидел, буквально парализовало его.

Он узнал не всех присутствовавших, но большинство тех, кого он опознал, были известны всему миру.

Там был глава ФБР.

Спикер парламента.

Председатель Объединенного кабинета начальников штабов.

Несколько ведущих членов сената США.

Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций, вежливый уроженец Ганы, повсеместно уважаемый за учтивость и умение справляться со сложными ситуациями.

Глава британской военной разведки.

Глава Международного валютного фонда.

Демократически избранный президент Нигерии. Начальники военных и разведывательных организаций из полудюжины прочих стран «третьего мира», от Аргентины до Турции.

Брайсон смотрел, раскрыв рот и задыхаясь от изумления.

Президенты множества межнациональных производственных концернов. Некоторых из них Брайсон узнал мгновенно, другие были лишь смутно знакомы ему. Все они были одеты в парадные костюмы, при галстуках, женщины – в строгих вечерних платьях. И все они внимательно, словно зачарованные, внимали речи Мэннинга.

Жак Арно.

Анатолий Пришников.

И... Ричард Ланчестер.

– Боже мой! – выдохнул Брайсон.

Нашарив верньер, регулирующий звук, Брайсон повернул его.

Из динамиков донесся бархатистый голос Мэннинга:

– ...революция в глобальном наблюдении за жизнью. Я также рад сообщить вам, что разработанное «Систематикс» программное обеспечение, которое позволяет опознать человека по лицу, также подготовлено для применения в общественных местах. Камеры видеонаблюдения уже размещены в соответствующих точках, и теперь мы получим возможность просканировать толпы людей и сличать полученные изображения с теми, которые хранятся в объединенном международном банке данных. Это стало возможным только благодаря нашему сотрудничеству – благодаря тому, что все мы, представляющие интересы сорока семи стран, работаем вместе. И наше число растет с каждым днем!

Мэннинг вскинул руки, словно благословляя своих слушателей.

– А что насчет машин? – с явным африканским акцентом спросил темнокожий мужчина в длинном одеянии.

– Благодарю вас за вопрос, мистер Обату, – отозвался Мэннинг. – Наши сетевые технологии позволяют нам не только мгновенно опознать любое транспортное средство, но и проследить его передвижение как по городу, так и по сельской местности. Мы также можем записать эту информацию и сохранить ее на будущее. Понимаете, мне нравится считать, что мы не только расширяем сеть, но и делаем мельче ее ячеи.

Еще один вопрос, которого Брайсон не расслышал.

Мэннинг улыбнулся.

– Я знаю, что мой добрый друг Руперт Смит-Дэвис из военной разведки от души согласится со мной, если я скажу, что АНБ давно уже вынуждали бороться с преступностью, связав агентству руки. Ну не смешно ли – по сею пору дела обстоят таким образом, что британские службы могут шпионить за американцами, но не за подданными своей страны, и наоборот! Я знаю, что если бы Гарри Данне, куратор ЦРУ, был в добром здравии и мог бы присутствовать здесь, то он встал бы и рассказал нам пару историй о том, каким тайными и нечестивыми способами ему порой приходилось действовать.

Все рассмеялись.

Новый вопрос, на сей раз заданный женским голосом и с русским акцентом:

– Когда Международное агентство безопасности начнет действовать эффективно?

Мэннинг посмотрел на часы.

– В тот самый момент, когда будет заключен договор – то есть примерно через тринадцать часов. Уважаемый Ричард Ланчестер станет директором этого агентства – царем мировой безопасности, как вы могли бы его назвать. А после этого, друзья мои, все мы увидим наступление подлинного Нового Мирового Порядка – и нам будет принадлежать честь создания этого порядка. Граждане всего мира больше не будут заложниками производителей и распространителей наркотиков, террористов и жестоких преступников. Никогда больше общественной безопасности не придется отступать перед «правом» на частную жизнь, каковым правом беззастенчиво пользуются насильники, растлители, похитители детей, производители детской порнографии.

Оглушительные аплодисменты.

– Мы больше не будем жить в страхе перед новыми взрывами бомб, подобными тому, что случился в Оклахома-Сити, новыми терактами – как тот, что свершился во Всемирном торговом центре, новыми угонами самолетов. Правительство США больше не будет просить суд дать разрешение на прослушивание телефонных разговоров похитителей, террористов и наркобаронов. Тем, кто не согласен с ущемлением их личной свободы – а несогласные всегда найдутся, – мы просто скажем: тому, кто не нарушает законов, нечего бояться!

Брайсон не слышал, как открылась дверь в помещение контроля. Он ничего не замечал до тех пор, пока рядом с ним не раздался знакомый голос:

– Никки.

Брайсон резко повернулся:

– Тед! Что вы здесь делаете?

– То же самое я могу спросить у тебя, Никки. Ты никогда не видишь того, что настигает тебя, не так ли?

И тут Брайсон обратил внимание на одежду Уоллера, на его смокинг и черный галстук.

Тед Уоллер был гостем в особняке Мэннинга.

Глава 33

– Вы... ты один из них! – прошептал Брайсон.

– О господи, Никки, – к чему все эти разговоры о том, кто на какой стороне? Это же не футбольный матч в школе – красные майки против белых, «Кальмары» против «Акул»!

– Ах ты, ублюдок!

– Что я говорил тебе о постоянной переоценке и пересмотре стратегических союзов? Враги? Союзники? В конечном итоге, эти определения не имеют никакого значения. Если я не научил тебя ничему более, то, по крайней мере, хоть это-то я пытался тебе вдолбить.

– Что ты делаешь? Ведь это же твоя битва, ради которой ты вербовал всех нас в течение многих лет...

– Директорат уничтожен. Ты знаешь это – ты видел, как это произошло.

– Неужели все это было каким-то обманом? – Брайсон едва не сорвался на крик.

– Никки, Никки! «Прометей» – это наша наилучшая возможность, ведь в самом деле....

– Наша наилучшая возможность?

– И кроме того, разве наши цели отличаются от их целей? Директорат был мечтой – оптимистической мечтой, которую нам по прихоти фортуны удавалось реализовать в течение нескольких лет, хотя все шансы были против нас. Охрана мировой стабильности, защита против сумасшедших, террористов, идиотов. Как я всегда говорил, добыча выживает только в том случае, если становится хищником.

– Это... ты придумал эти слова не сейчас, не в разговоре со мной, – хрипло произнес Брайсон. – Ты готовил их уже много лет.

– Я был сторонником подобной вероятности.

– Сторонником... постой! Погоди секунду! Те активы, которые, как я когда-то обнаружил, пропали из банка за границей... миллиард долларов. Но ты никогда не был заинтересован в том, чтобы обогатиться лично. Это был ты! Ты помогал создавать «Прометей», не так ли?

– Сеять деньги – кажется, они называют это именно так. Шестнадцать лет назад Грегсон Мэннинг немного поиздержался, и проект «Прометей» нуждался в немедленном вливании наличности. Можешь сказать, что я стал основным спонсором.

Брайсон чувствовал себя так, словно получил удар в солнечное сплетение.

– Но ведь это бессмысленно – если прометеевцы были нашими врагами...

– Ты же знаешь, друг мой, – выживает самый приспособленный. Неужели тебе никогда не приходилось в тотализаторе ставить на обоих соперников сразу? Это планирование, которое предусматривает некую страховку – предосторожность, обеспечивающая выигрыш. Коммунизм пал, и Директорат потерял смысл существования. Я огляделся вокруг, исследовал все возможности и понял, что общепринятые методы шпионажа уже обречены. Тропинку в будущее могли проложить либо мы, либо «Прометей». На скачках побеждает только одна лошадь.

– И ты решил последовать за той лошадью, которая выиграет, и наплевать на все моральные принципы? Тебе ведь все равно, что цели у нас и у «Прометея» разные, верно?

– Мэннинг – один из самых талантливых людей, которых я когда-либо видел. Мне пришло в голову, что его идея стоит того, чтобы взрастить и вскормить ее, сделав ее реальностью.

– Ты просто оберегал свои вонючие денежки!

– Считай это политическим вариантом вклада в ценные бумаги. Этот образ действий был продиктован благоразумием. Я уже говорил тебе, Ник, что ремесло шпиона – это не Олимпийские игры. И я знаю, что ты достаточно умен, чтобы в конечном итоге найти здравый смысл в моих рассуждениях.

– Где Елена?! – рявкнул Брайсон.

– Она умная женщина. Ник, но, очевидно, она не предусмотрела того, что ее могут обнаружить.

– Где она?

– Люди Мэннинга отвели ее куда-то в резиденцию. Меня заверили, что к ней будут относиться с уважением, которого она заслуживает, как известно нам обоим. Ник, неужели мне действительно придется спрашивать тебя напрямую? Неужели тебе это нужно – чтобы я задавал такие тупые вопросы? Не присоединишься ли ты к нам? Ведь эта дорога ведет в будущее.

Брайсон вскинул пистолет и прицелился в Уоллера. Сердце его колотилось часто и неровно. «Почему ты заставляешь меня сделать это? – взывал он про себя. – Почему, черт тебя побери?»

Уоллер, не дрогнув, смотрел в дуло пистолета.

– Ага, понятно. Ты ответил на вопрос. Увы, я ждал иного ответа.

Дверь снова распахнулась, и в комнату ворвалась маленькая армия охранников Мэннинга. Их пистолеты уже были наведены на Брайсона, и, кроме того, их было двенадцать на одного. Брайсон резко развернулся и увидел других охранников, вбежавших через потайную дверь в круглой стене. Тут его грубо схватили сзади, и он почувствовал затылком холодную сталь пистолетного дула. Другой пистолет приставили к его правому виску. Брайсон снова обернулся, на этот раз гораздо медленнее. Но Теда Уоллера в комнате уже не было.

– Руки вверх, – скомандовал чей-то голос. – И даже не думай о том, чтобы дернуться. И не пробуй выхватить у кого-нибудь пистолет. Ты же не дурак – тебе известно об «умном оружии».

«Речь идет об электронных пистолетах», – осознал Брайсон. Они были разработаны «Кольтом», «Сандией» и несколькими европейскими фирмами по производству оружия... Одним нажатием спускового крючка из этих пистолетов можно было сделать три выстрела.

– Руки вверх! Шевелись!

Брайсон кивнул и поднял руки вверх. Ему больше ничего не оставалось. Никакой надежды спасти Елену не было. Технология «умного оружия» разрабатывалась в качестве поддержки для защитников закона – например, для того, чтобы полицейского нельзя было убить из его же собственного оружия, завладев пистолетом в отчаянной схватке. В спусковой крючок этих пистолетов был вмонтирован сенсор, различающий отпечатки пальцев, и каждый пистолет был запрограммирован индивидуально, так что из него мог стрелять только тот, кто имел на это право.

Подталкиваемый в спину, Брайсон вышел из контрольного зала в коридор, потом его заставили свернуть в другой проход, покороче. Пистолеты по-прежнему были приставлены к его виску и затылку. Брайсона обыскали, нашли и забрали пистолет 45-го калибра. Один из охранников с плохо скрываемым торжеством засунул изъятое оружие в карман. Обыск был тщательным; у Брайсона отобрали буквально все, что могло служить оружием. У него остались только руки, инстинкты и подготовка, но все это было бесполезно перед лицом столь многочисленных и хорошо вооруженных противников.

Но почему они не убили его? Чего они ждут?

В стене открылась дверь, и Брайсона втолкнули в проем. Он оказался в какой-то длинной комнате, по размерам сравнимой с портретной галереей. Освещение в комнате было тусклым, однако Брайсон смог разглядеть ряды книг, тянувшиеся вдоль стен: старинные тома, переплетенные в красновато-коричневую кожу, стояли на полках красного дерева. Все стены, от пола до потолка – а высота комнаты была не менее шести метров, – были закрыты этими полками. Великолепная, огромная библиотека, какие сейчас можно отыскать только в старинных английских имениях. Натертый паркетный пол блестел, и все же было заметно, что по нему долгие годы ступали чьи-то ноги.

Брайсон стоял в одиночестве и рассматривал полки. В душе его поднималось смутное предчувствие, ощущение того, что вот-вот случится нечто...

И неожиданно библиотека исчезла: заставленные книжными полками стены замерцали и сделались серебристо-серыми. Это была иллюзия! Точно так же, как портреты в галерее, все эти книги были объемным видеоизображением, миражем, созданным электроникой. Брайсон подошел к стене и потрогал ее гладкую, но слегка зернистую поверхность. И тут стены засветились снова – на этот раз на них возникли десятки, сотни различных ярких изображений.

Брайсон в ужасе смотрел на это. Во всех сценах, которые сейчас разворачивались перед ним, присутствовал он сам. Это были обрывки видеозаписей, фильм о его жизни.

Вот он бродит по берегу моря вместе с Еленой. В постели с Еленой, занимается любовью. Принимает душ, бреется, мочится.

Спорит с Еленой. Целует ее. Кричит что-то, сидя в кабинете Теда Уоллера.

Он и Елена едут верхом на лошадях.

Брайсон и Лейла бегут по коридорам «Испанской армады», спасаясь от охранников Калаканиса. Брайсон прячется в заброшенной церкви в Сантьяго-де-Компостелла. Украдкой обыскивает личный кабинет Жака Арно. Встреча с Ланчестером. Встреча с Тарнапольским в Москве. Бегство.

Встреча с Гарри Данне.

Сцена за сценой – видеозаписи, сделанные издали и сделанные крупным планом. И центральная фигура каждой сцены – сам Брайсон. Картины его жизни, самых личных моментов его бытия. Самые тайные оперативные задания. Ничего, ни единого момента за последние десять лет не осталось сокрытым – все было заснято на видеопленку. Изображения сменялись, как в калейдоскопе, мерцали, дразнили, повергали в ужас.

Было заснято даже то, как он спускается в гараж и потом карабкается по лифтовой шахте. Они видели, как он проникает в дом.

Они видели все.

Брайсон был ошеломлен. Голова у него шла кругом, к горлу подкатывала тошнота. Он чувствовал себя раздетым, выставленным напоказ, изнасилованным. Он рухнул на колени, и его стошнило. Рвотные позывы следовали один за другим до тех пор, пока в желудке Брайсона не осталось ничего. Но и тогда его продолжало выворачивать всухую.

Все произошедшее было одним сплошным обманом, театральной постановкой. Они знали, что он придет, и желали увидеть это. Все время, каждую секунду он был под наблюдением.

– Быть может, вы помните, что Прометей похитил у богов огонь и принес этот великий дар угнетенному человечеству, – произнес мягкий негромкий голос, усиленный скрытыми динамиками и разнесшийся по всей комнате.

Брайсон поднял глаза. В дальнем конце комнаты, в глубокой мраморной нише стоял Грегсон Мэннинг.

– Мне сказали, что у вас есть способности к языкам.

Тогда вы должны знать этимологию имени «Прометей». Оно означает «провидец» или «промыслитель», тот, кто видит будущее или думает о нем. Мне показалось, что это подходящее название для нашей организации. Прометей, согласно классической трактовке, даровал людям цивилизацию – письменность, философию, математику – и дал нам возможность из дикарей стать мыслящими людьми. Таково было подлинное значение подаренного Прометеем огня – свет, прозрение, знание. Возможность сделать видимым то, что прежде таилось в тени. Титан Прометей по доброй воле и с полным осознанием совершил преступление, когда принес с небес огонь и научил смертных пользоваться им. Это было предательство! Он создал вечную угрозу для богов – угрозу того, что смертные встанут вровень с ними. Но, сделав это, он создал цивилизацию. И наша задача – обезопасить ее дальнейшее существование.

Брайсон сделал несколько шагов к Мэннингу.

– Так вот что вы задумали? – произнес он. – Этакое Штази в мировом масштабе?

– Штази? – презрительно переспросил Мэннинг. – Заставить половину населения шпионить за другой половиной, чтобы никто не доверял никому? Я не стал бы мараться о подобную затею.

– Конечно, нет, – кивнул Брайсон, приближаясь к мраморной нише еще на несколько шагов. – Технология в Восточной Германии находилась на уровне каменного века, не так ли? Нет, вы – совсем другое дело, у вас есть суперкомпьютеры и миниатюрные оптоволоконные линзы. У вас есть возможность поместить любого под микроскоп. Вы и находящиеся в том зале – все, кто купился на вашу кошмарную мечту. Договор о наблюдении и безопасности – это просто прикрытие для системы всемирного шпионажа, перед которой Большой Брат будет выглядеть полным ничтожеством. Разве не так?

– Ну что ж, мистер Брайсон. Мы же рассказываем нашим детям сказки о Санта-Клаусе – «он знает, хорошо вы себя ведете или плохо, поэтому ведите себя хорошо, и он принесет вам подарок». Осознаете вы или нет, но этические принципы всегда были связаны с тем, что знают о нас другие. Всевидящее око. Идеи добра проводятся в жизнь путем полной открытости. Когда все становится явным, исчезает преступление. Терроризм остается в прошлом. Насилие, убийство, плохое отношение к детям – всего этого не будет. Массовые убийства – войны – тоже прекратятся. Равно как и страх, который тяготеет над каждым человеком – мужчиной, женщиной, ребенком. Ведь сейчас мы лишены возможности без страха выходить из дома, ходить по городу, да и просто прожить жизнь так, как нам хотелось бы ее прожить, – свободными от страха!

– А кто будет надзирать за всем?

– Компьютер. Обширная система связанных между собою компьютеров, расположенных по всему миру, снабженных способностью к самообучению и совместным действиям. До сих пор в мире не было ничего подобного.

– А в центре всего этого будет находиться владыка-надзиратель, Грегсон Мэннинг, превративший свои компьютеры в миллиарды окон, через которые можно безнаказанно подсматривать за людьми?

Мэннинг улыбнулся.

– Вы слыхали о народе игбо, проживающем в восточной Нигерии? Они живут в окружении мятежей и коррупции, которыми охвачена вся Нигерия, но сами свободны от всего этого. И вы знаете, почему? Потому что неотъемлемой частью их культуры является то, что они называют «жизнью на виду». Они считают, что в жизни честного человека нет ничего такого, чего не должны были бы знать его добрые соседи. Любые сделки заключаются в присутствии свидетелей. Игбо питают отвращение к любым видам тайны или скрытности, даже к уединению. Их идеал всеобщей открытости настолько высок, что если между двумя людьми возникает хотя бы намек на недоверие, они исполняют весьма любопытный обряд, именуемый «игбанду». Во время этого обряда эти два человека причащаются крови друг друга. Следует признать, что это весьма неприятный обычай, хотя в основе его лежат высокие идеалы. Технология «Прометея» позволит добиться тех же самых результатов совершенно бескровно.

– Дурацкие сказки! – воскликнул Брайсон, подходя еще на несколько шагов. – Какое отношение это имеет к нам?

– Вам должно быть известно, что за последние десять лет уровень преступности в Соединенных Штатах, в особенности в крупных городах, упал в несколько раз по сравнению с тем, что было когда-то. Как вы думаете, что послужило причиной таких перемен?

– Откуда, черт возьми, мне знать? – отрезал Брайсон. – Полагаю, у вас есть какие-то догадки по поводу этого.

– Я не строю догадок. Я знаю. Наши обществоведы строили одну теорию за другой, но так и не смогли объяснить это.

– Вы хотите сказать... – медленно произнес Брайсон.

Мэннинг кивнул:

– Это было испытание нашей технологии внешнего наблюдения. Конечно, тогда у нас не было нынешних возможностей и ресурсов, но ведь всегда приходится начинать с малого, верно?

Часть стены размером примерно в десять квадратных футов слева от Мэннинга на миг стала бесцветной, а затем на ней появилась карта центральной части Манхэттена. В сетке улиц запуталось множество маленьких голубых точек.

– Это установленные нами вращающиеся скрытые камеры, – продолжал Мэннинг, указывая на точки. – Все началось с анонимного предоставления сведений полиции. Внезапно число арестов по истинным обвинениям возросло, в то время как ошибочных задержаний почему-то стало гораздо меньше. И впервые за десятки лет преступность перестала быть прибыльным делом. Полиция радостно кричала о новых методах, криминологи рассуждали о периодических ухудшениях и улучшениях в деле раскрытия преступлений, однако никто не говорил ни слова о камерах наблюдения, фиксировавших все происходящее. Мы накрыли город покрывалом надзора, обеспечив людям безопасность. Все молчат о том, что переулки, некогда бывшие рассадником преступления, ныне безопасны, как залы музея. Никто не произнес ни слова об испытаниях технологий «Систематикс», потому что никто об этом не знает! Вы понимаете, что мы можем сделать для человечества? Несчастный homo sapiens! Сперва тысячи лет люди жили под угрозой нападения кочевников, потом угроза пришла в сами их поселения. Ни просвещение, ни индустриальная революция не смогли покончить с этим. Индустриализация и урбанизация подняли новую волну социальных потрясений, рядовые преступления достигли уровня, прежде невиданного в истории человечества. Две мировых войны, новые зверства на полях сражений и вне их. А когда нет войны, то постоянно вспыхивают мелкие конфликты в городах, ставших ареной постоянной борьбы. Разве можно так жить? Разве можно так умирать? Те, кто вошел в группу «Прометей», представляют собой все прослойки населения из множества стран, однако все они понимают, насколько важна для людей безопасность.

Брайсон приблизился к Мэннингу еще на несколько футов.

– Так вот какова ваша идея свободы!

«Пусть продолжает болтать».

– Настоящая свобода – это свобода от чего-то. Мы хотим создать мир, в котором люди смогут прожить свою жизнь свободными от страха. От страха перед садистом, избивающим свою жену, от страха перед угонщиком машин, обколотым наркотиками, от страха перед тысячами других угроз жизни, здоровью и имуществу. Это, мистер Брайсон, и есть подлинная свобода. Люди вольны вести себя хорошо – когда они знают, что кто-то наблюдает за ними.

«Еще два-три шага. Пусть это выглядит случайностью. Продолжай говорить».

– То есть у них не будет права на частную жизнь, – сказал Брайсон. Теперь он находился не более чем в десяти-пятнадцати футах от Мэннинга, который все говорил и говорил. Брайсон посмотрел на часы.

– Настоящая проблема с правом на частную жизнь заключается в том, что у нас чересчур много этого права. Это роскошь, которую мы больше не можем себе позволить. Теперь, благодаря «Систематикс», у нас есть мощная система наблюдения, охватывающая весь мир, – спутники, выведенные на околоземную орбиту, миллионы видеокамер. А вскоре появятся и имплантированные микрочипы.

– Однако все это не сможет вернуть вам дочь, – негромко произнес Брайсон.

Краска бросилась в лицо Мэннингу. Стены стали темными, и комната погрузилась в полумрак, неприятно напоминая склеп.

– Вы ничего об этом не знаете! – прошипел Мэннинг.

– Верно, – признал Брайсон. Неожиданно он бросился на Мэннинга, вытягивая руки, чтобы схватить главу «Систематикс» за горло и одним мощным движением сломать ему гортань. Но в тот же миг Брайсон понял, что руки его хватают лишь пустоту, что он падает, не встречая на своем пути ничего, кроме воздуха! Он рухнул на мраморный пол ниши, с размаху ударившись о камень нижней челюстью. Боль была оглушающей. Брайсон перекатился на спину, ища взглядом Мэннинга, – и тут заметил ряды лазерных диодов, тянущихся по стенам ниши. Он разговаривал с голографической лазерной проекцией – совершенно правдоподобным изображением высокого разрешения. Это трехмерное изображение создавалось при помощи лазеров, проецировавших видеокадры на микроскопические частицы, плавающие в воздухе.

Это был обман, иллюзия. Призрак.

Брайсон услышал несколько неспешных, размеренных хлопков в ладоши – эти издевательские аплодисменты доносились с противоположного конца комнаты, из той двери, откуда вошел сам Брайсон. Сейчас с той стороны к нише шел сам Мэннинг, окруженный дюжиной охранников. Это он аплодировал так насмешливо.

– Ну что ж, если вы так считаете... – с полуулыбкой произнес Мэннинг. – Охрана!

Охранники бросились к Брайсону, держа наготове «умные» пистолеты, и через несколько секунд Брайсон снова был схвачен. Он пытался бороться, но его крепко держали за руки и за ноги.

Прежде чем покинуть комнату, Мэннинг сказал:

– Большинство людей, занимающихся вашей работой, погибали бесславной смертью. Пуля в затылок – и все, а убийца остается незримым и неизвестным. Или же одна из тысячи случайностей, которые подстерегают вас во время оперативного задания. Никто не будет удивлен, узнав о смерти еще двух агентов, мужчины и женщины, которые погибли во время идиотской попытки устроить бойню среди собравшихся здесь мировых лидеров. Необъяснимая затея, которая никогда не получит объяснения, потому что такие люди, как вы, живущие среди секретов и теней, всегда умирают тайно, в темноте. А теперь прошу меня простить, я должен присоединиться к моим гостям. – И Мэннинг вышел за дверь.

Пытаясь вырваться из рук охранников, Брайсон ухитрился бросить взгляд на часы. Пора! Время настало! Или охранники Мэннинга все же нашли его грузовик?

К вискам, затылку и лбу Брайсона были приставлены «умные» пистолеты. Он заметил, что в кобуре на поясе у охранника, стоящего в нескольких шагах, висит отобранный у него пистолет 45-го калибра.

Неожиданно тусклое освещение в комнате померкло окончательно, и все погрузилось в непроницаемый мрак. В то же самое мгновение послышалось несколько щелчков, и Брайсон услышал, как автоматические двери библиотеки наполовину разъехались в стороны.

Все-таки это произошло.

Брайсон бросился вперед и выхватил у охранника свой пистолет. Другие охранники, ухватившись за плечи Брайсона, повалили его на пол.

– Еще одно движение, и ты покойник! – заорал один из них.

– Давай! – крикнул Брайсон. В слабом свете, сочившемся из коридора, он видел, как охранники наводят на него пистолеты, нажимают спусковые крючки...

И ничего.

Ничего не произошло. Пистолеты не действовали. Их электронные схемы были подавлены и выжжены, так же как вся остальная электроника в доме Мэннинга.

Последовали изумленные возгласы, крики, и Брайсон несколько раз выстрелил в воздух из своего обычного, механически действующего пистолета – таким образом он давал охранникам понять, чтобы они держались от него подальше. Все двенадцать людей в синей форме отскочили в стороны, внезапно осознав, что остались безоружными и бессильными со своими недействующими пистолетами.

Брайсон бросился к полуоткрытой двери, продолжая стрелять, и выскользнул в коридор.

Ему нужно выбраться из дома, однако прежде он должен найти Елену. Но где же она?

И сколько патронов у него осталось?

Некоторые из охранников все же решили преследовать его. Брайсон выстрелил в них, осознавая теперь, что следует беречь патроны. Охранники отпрянули прочь. Брайсон точно знал, что в стволе у него еще остался один патрон и, быть может, еще один в обойме. Но он не стал останавливаться, чтобы проверить это. Он бежал дальше – это было самое главное, самое важное. Он бежал через дом, по коридорам, некогда увешанным знаменитыми полотнами и оклеенным дорогими обоями. Теперь все стены были серебристо-серыми, словно пыльные крылья мертвых бабочек. Все двери были полуоткрыты.

Прибор, созданный русским ученым, действовал именно так, как ожидал Брайсон. Катодный осциллятор был придуман в Советском Союзе в восьмидесятых годах двадцатого века и предназначался для выведения из строя электронных систем наведения американского ядерного оружия. Советские ядерные бомбы были куда более примитивными; а катодный осциллятор позволял обратить чужое преимущество в недостаток. Советский Союз намного опередил Америку в создании так называемого радиочастотного оружия. Будучи активирован, этот прибор выдавал мощный электромагнитный импульс длительностью не более секунды. Однако этого с головой хватало, чтобы выжечь любые электронные цепи, раскалить и сжечь микроскопические соединения внутри компьютеров. В пределах четверти мили оказывались выведены из строя все компьютеры, вся техника, работающая на электронных схемах и микрочипах. Ходили слухи, что это оружие было использовано террористами для организации крушений нескольких самолетов на международных авиалиниях.

Машины и другой транспорт, снабженный электронными схемами, попросту не заведутся, «умные» пистолеты превратились в обычные болванки, и весь набитый хитрыми технологиями особняк Мэннинга буквально замер.

И более того.

Под воздействием прибора в тысячах электронных схем и соединений по всему особняку вспыхнули крошечные пожары. Практически повсеместно в сотнях скрытых от глаза мест горел огонь; дым сгущался, просачиваясь повсюду. Брайсон вспомнил, что КГБ использовало это оружие, чтобы спровоцировать пожар в американском посольстве в Москве в 80-х годах.

Брайсон слышал крики, доносящиеся из зала приемов. «А вдруг Елена там?» – пришла ему в голову шальная мысль.

Он пробежал через помещение для банкетов и оказался на одном из балконов, опоясывавших огромный зал приемов. Внизу уже полыхало пламя, языки огня лизали стены. Повсюду был дым; гости в панике спешили к выходам из зала, колотили в двери, которые были закрыты наглухо. До Брайсона доносились отчаянные крики. По какой-то причине все двери, ведущие в зал, оказались автоматически заперты. Был ли виной тому сбой в электронной системе или же это была некая заранее запрограммированная мера безопасности?

Был ли сейчас в зале Уоллер? А Мэннинг?

А Елена?

– Елена! – закричал Брайсон, пытаясь перекрыть царящий в зале шум.

Ответа не последовало.

Либо Елены не было в зале, либо она не услышала его.

– Елена! – снова хрипло позвал Брайсон.

Ничего.

Брайсон ощутил прикосновение холодной стали клинка к шее в тот же самый момент, когда горячий шепот – несколько слов по-арабски – обжег его ухо. Семидюймовый армейский нож льнул к мягкой коже и нежным хрящам глотки, лезвие из высокоуглеродистой стали было острее, чем новенькая опасная бритва. Оно медленно скользило, обжигая кожу одновременно холодом и жаром, и там, где оно прошло, еще несколько мгновений ощущалось его касание. И когда оно вонзится в тело, боль будет недолгой, но пронзительно-острой...

И шепот:

– Цепь лжи коротка, Брайсон.

Абу.

– Я должен был покончить со всем в Тунисе, предатель, – прошипел арабский террорист. – Но теперь-то я не упущу такую возможность.

Брайсон застыл, чувствуя, как страх заставляет адреналин поступать в кровь в невероятных количествах.

– Если бы ты послушал... – почти беззвучно отозвался Брайсон, надеясь этими словами отвлечь внимание Абу хотя бы на пару секунд. Одновременно Брайсон извлек пистолет, висевший у него на боку, положил палец на спусковой крючок и неуловимым движением вскинул оружие, посылая пулю назад, в противника.

Раздался приглушенный щелчок. В пистолете не было патронов.

Ударом левой руки Абу вышиб у Брайсона пистолет; бесполезное оружие отлетело в сторону и с клацаньем упало на пол.

Брайсон отреагировал с запозданием, потеряв драгоценные секунды. Лезвие скользнуло по его шее, оставляя на коже кровавую черту; Брайсон вскинул правую руку, обхватив пальцами рукоять ножа и яростно, с вывертом дернул, стараясь разжать ладонь Абу. В то же самое мгновение Брайсон ударил Абу под правое колено каблуком ботинка, стараясь вывести врага из равновесия. Абу зарычал, а Брайсон неожиданно нырнул вниз, смещая центр тяжести и продолжая выкручивать рукоять ножа вместе с запястьем Абу.

Нож звякнул об пол.

Брайсон потянулся за оружием, но Абу оказался проворнее. Зажав нож в кулаке, словно кинжал, Абу нанес удар сверху вниз, погрузив клинок в мякоть левого плеча Брайсона.

Брайсон задохнулся. Резкая боль заставила его упасть на колени. Он нанес правой рукой удар в голову Абу, но тот легко ушел от выпада – он двигался без видимых усилий, почти танцуя. Судя по всему, он даже не вспотел в этой схватке. Абу переносил вес с одной ноги на другую, колени его были слегка подогнуты; вся его поза выглядела небрежной, почти расслабленной; в правой руке мерцал обагренный кровью нож. Брайсон с трудом поднялся на ноги и попытался ударить Абу под колено. Но тот отшагнул в сторону, заставив Брайсона потерять равновесие, захватил бьющую ногу и резко оттолкнул ее. Брайсон снова упал.

Казалось, Абу заранее знал, какое движение сделает Брайсон в тот или иной момент. Брайсон выбросил руки вперед, пытаясь поймать ноги Абу в захват, но тот просто впечатал локоть в затылок Брайсона и зажал его голову между своими коленями, а потом сбил его на пол. Брайсон упал, разбив рот; на языке ощущался мерзкий привкус крови, и ему подумалось, что один или два зуба наверняка выбиты. Рана в плече замедляла его реакцию. Брайсон постепенно слабел. Застонав, он выкинул вперед правую руку и захватил лодыжку противника; зажав ее согнутой в локте рукой, он начал выворачивать ногу Абу, пока тот не взвыл от боли.

Внезапно Абу сделал выпад, метя ножом прямо в сердце Брайсона. Тот уклонился, но недостаточно быстро – нож вошел ему в бок, между ребер. Боль была обжигающей, раскаленно-белой.

Опустив глаза, Брайсон понял, что произошло, схватился за рукоять ножа и дернул изо всех сил. Рывок отозвался болью во всех внутренностях, однако лезвие выскользнуло наружу. Брайсон вышвырнул нож за перила балкона, вскрикнув от боли: лучше всего было избавиться от этого оружия, с которым Абу так мастерски обращался. Нож ухнул в огненный ад; несколько мгновений спустя снизу донеслось приглушенное звяканье.

Теперь оба были безоружны. Однако Брайсон, лежащий на полу, раненный и ослабевший, явно проигрывал своему противнику. Более того, Абу был невероятно силен – его можно было бы сравнить с матерым питоном джунглей. Его небрежные, плавные движения, казалось, перетекали одно в другое. Брайсон попытался откатиться прочь, но Абу изо всех сил пнул его в живот. У Брайсона перехватило дыхание, он едва не потерял сознание, но все же сумел подняться на ноги и встал, шатаясь от боли и слабости.

Лицо Абу не выражало никаких чувств, по нему невозможно было прочитать, что он собирается сделать в следующую секунду. Когда Брайсон снова попытался ударить Абу в голову, тот молниеносно вскинул руки и перехватил запястья Брайсона, резко выкрутив их. Пытаясь заставить Абу разжать хватку, Брайсон попробовал ударить его коленями в живот, но Абу успел первым, ответив Брайсону точно таким же ударом, и швырнул его спиной на пол, по-прежнему продолжая выкручивать запястья.

Брайсон попытался подняться, но Абу припечатал его к полу, а затем, подпрыгнув, ударил Ника обеими ногами в грудь, обрушиваясь на него всей тяжестью своего тела. Брайсон застонал: он почувствовал – буквально услышал, – как сломались несколько ребер.

Абу еще раз ударил Брайсона, так что тот вновь рухнул лицом на пол. Обхватив рукой шею Брайсона, араб начал давить на его затылок согнутым локтем – это был задний удушающий захват. Одновременно Абу опустился на правое колено и подогнул левую ногу, занимая чрезвычайно устойчивую позицию. Одной рукой он начал подтаскивать Брайсона к своей левой ноге. Брайсон пытался подняться, но Абу каждый раз надавливал ему на шею локтем, не давая обрести точку опоры. Силы Брайсона были на исходе, он почти терял сознание. Приток кислорода к мозгу был перекрыт, в глазах замелькали черно-пурпурные точки...

Часть существа Брайсона желала поддаться надвигающемуся обмороку, уютному бессилию поражения, однако он знал, что поражение будет означать смерть. Закричав от боли и ярости, он собрал последние остатки сил, вскинул руки к лицу Абу и вдавил пальцы в глазницы араба.

Абу невольно ослабил давление на горло Брайсона – не до конца, но этого хватило, чтобы Брайсон сумел нанести круговые удары обеими руками. Один его кулак с силой врезался в нервный узел в районе правой подмышки террориста. Брайсон почувствовал, как правая рука Абу бессильно повисла, парализованная. Воспользовавшись короткой паузой, Брайсон крепко вцепился в пах Абу и с силой дернул. Удушающий захват на его горле разжался.

Наклонившись вправо, плечом вперед, Брайсон припечатал Абу к балюстраде, под которой бушевал огненный ад. В эти секунды Брайсон действовал почти инстинктивно; казалось, его мозг, страдающий от кислородного голодания, не в состоянии управлять руками, и они двигаются по собственной воле. Движимый яростью и жаждой мести, Брайсон сумел перегнуть верхнюю часть туловища Абу через балконные перила. Двое противников сплелись в смертной схватке; каждый изо всех сил старался столкнуть или сбросить другого вниз; их мышцы дрожали от напряжения. Правая рука Абу не действовала. Нервный узел оказался парализован даже эффективнее, чем надеялся Брайсон. Ник давил изо всех сил, отжимая плечи Абу за ограждение балкона, но Абу поймал обе ноги Брайсона своими ногами в захват «ножницы». Каждый боролся уже не за свою жизнь, а за смерть другого. Брайсон был слабее противника, но его переполняла решимость; Абу же потерял возможность действовать правой рукой. Казалось, силы их почти равны. Вытянув руку, Брайсон нажал на горло Абу, но тот вывернулся; Брайсон снова надавил на его горло, на этот раз изо всех сил, до дрожи в мышцах напрягая правую руку. В глазах Абу полыхала ярость. Он ударил Брайсона в живот левой рукой. Несколько секунд Брайсон продолжал удерживать Абу, сжимая его глотку и пытаясь перекрыть доступ воздуха в легкие противника, одновременно пробуя надавить на другие нервные узлы, чтобы распространить паралич и на остальные части тела. Однако он уже ослаб от ран и не мог продолжать борьбу на том же уровне; боль пульсировала в пронзенном боку и в плече, не позволяя собраться с силами. Руки дрожали. Брайсон сделал еще одно сверхчеловеческое усилие, обратив против врага всю свою ярость и ненависть – но этого было недостаточно, физические силы Ника были на исходе.

Абу взревел во всю глотку. Его побагровевшее лицо исказилось от боли и гнева, из разинутого рта летели брызги слюны. Он начал отталкиваться от перил, поднимаясь во весь рост...

Выстрел прозвучал словно бы ниоткуда, и пуля поразила Абу в правую руку, выше локтя. Ноги Абу, которыми он так яростно сжимал колени Брайсона, разжались, террорист потерял равновесие и перевалился через перила балкона.

Брайсон смотрел, как его противник падает, извиваясь в воздухе. С глухим ударом Абу рухнул прямо на острие воздетого меча в руках бронзовой конной статуи. Когда позолоченный клинок вышел из живота араба, Абу издал пронзительный, почти нечеловеческий крик, сразу же перешедший в затихающее бульканье.

К горлу Брайсона подкатила тошнота. Ошеломленный, он обернулся и увидел, кто стрелял в Абу. В руках у Елены был пистолет, который отдал ей Брайсон; она смотрела на оружие так, словно это был некий неизвестный предмет, каким-то образом оказавшийся у нее в руках. Елена медленно опустила пистолет, глядя на Брайсона широко раскрытыми глазами.

Пошатываясь, Брайсон сделал несколько шагов и рухнул в объятия жены.

– Ты сбежала от них, – прошептал он.

– Они заперли меня в комнате, но потом замок открылся.

– Пистолет...

– «Умные» пистолеты больше не действуют, но патроны, которыми они заряжены, от этого хуже не становятся, верно?

– Нам нужно выбраться отсюда, – сказал Брайсон, пытаясь восстановить дыхание. – Мы должны отсюда выбраться.

– Я знаю, – кивнула Елена. Разжав объятия, она обхватила Брайсона за плечи одной рукой, поддерживая его, и они пошли прочь с балкона, в затянутый дымом коридор – к выходу из особняка.

Эпилог

«Нью-Йорк таймс», первая полоса

"Десятки мировых лидеров погибли во время пожара в частном особняке в штате Вашингтон.

Предположительная причина – неисправность электропроводки в «Электронном Сан-Симеоне».

Сиэтл, штат Вашингтон. Конференция по Новой мировой экономике, которая проходила в особняке, оборудованном по последнему слову техники и принадлежавшем основателю и руководителю концерна «Систематикс» Грегсону Мэннингу, закончилась внезапно и трагически.

Выдающиеся официальные лица со всего мира оказались отрезанными от спасительного выхода во время пожара, который дотла уничтожил здание стоимостью в 100 миллионов долларов.

Представитель пожарной охраны Сиэтла в разговоре с корреспондентами сегодня рано утром предположил, что причиной возгорания могло стать замыкание в сложных электронных цепях, которые были скрыты в стенах этого полностью компьютеризованного дома – резиденции основателя крупнейшего концерна по производству электроники, собравшего гостей на злосчастную конференцию. По словам представителя пожарной охраны, двери банкетного зала, где проходил грандиозный прием, вероятно, закрылись автоматически из-за неисправности компьютерных чипов.

Число погибших предположительно превышает сто человек. Наши источники информации сообщают, что среди них был спикер нижней палаты конгресса...

* * *

«Мэннингу будут заданы вопросы»

"Вашингтон («Ассошиэйтед пресс») – Председатель концерна «Систематикс» Грегсон Мэннинг, владелец роскошного особняка, уничтоженного ночным пожаром, унесшим жизни более ста правительственных чиновников и других известных лиц со всего мира, арестован сегодня днем. Наши источники в министерстве юстиции США заявляют, что предъявленное Грегсону Мэннингу обвинение связано со злоупотреблениями в деле обеспечения национальной безопасности и никак не относится к трагедии, произошедшей прошлой ночью. Сообщается, что мистер Мэннинг в течение нескольких недель будет пребывать в заключении в качестве подозреваемого.

То, что судебное заседание будет закрытым, весьма необычно, хотя и не является чем-то неслыханным. В тех случаях, когда дело касается государственных тайн, министерство юстиции имеет законное право созвать особое судебное заседание, закрытое для публики..."

* * *

«Уолл-стрит джорнэл», первая полоса

Советник президента по вопросам национальной безопасности Ричард Ланчестер покончил с собой на шестьдесят первом году жизни.

Согласно нашим информационным источникам в Белом доме, Ричард Ланчестер, глубокоуважаемый сотрудник администрации президента и председатель Совета национальной безопасности, покончил с собой вчера после полудня.

Утверждают, что Ланчестер находился в глубокой депрессии, вызванной потерей нескольких близких друзей, которые погибли во время недавнего пожара, уничтожившего резиденцию председателя концерна «Систематикс» Грегсона Мэннинга и унесшего жизни 102 высокопоставленных лиц, собравшихся там на конференцию. Депрессия мистера Ланчестера усугублялась также неудачным браком..."

* * *

Год спустя

Доставка утренней газеты была ритуалом – ее ритуалом. Не потому, что она любила читать газеты – она этого вовсе не любила. Читать газеты – это обычай Николаса. Он хотел сохранять хоть какой-то контакт с тем миром, который они оставили в прошлом. Этот обычай Елена не одобряла – именно потому, что они решили навсегда уйти из того мира, в котором жили прежде, – из мира, полного насилия, оружия и лжи.

Но Елене нравилось начинать день с доставки газеты из ближайшего поселка. Она поднималась рано и шла поплавать – их бунгало стояло на крутом берегу над морем, над самым прекрасным и уединенным побережьем, какое они когда-либо видели. После купания Елена отправлялась верхом на лошади в деревню – по крайней мере, так здесь называлось это крошечное скопление ветхих домиков. Помимо бакалейных товаров, которые привозили морем с более крупного острова, расположенного невдалеке, в местную лавочку ежедневно доставляли также тощую пачку газет из США. Хозяйка лавки всегда откладывала одну газету для милой женщины, говорившей с легким иностранным акцентом и приезжавшей за газетами каждое утро.

Пустив лошадь галопом, Елена возвращалась на побережье – от деревни до их бунгало было около полутора миль. К этому времени Николас уже обычно сидел во дворе перед домиком – он своими руками вымостил этот двор камнем – и пил кофе. Газету он прочитывал за завтраком, а после завтрака они шли поплавать вместе. Так проходили дни, один за другим. Это был настоящий рай.

Елена продолжала ездить верхом даже после того, как анализ крови, сделанный единственным на острове врачом, подтвердил то, о чем сама Елена подозревала уже в течение нескольких дней. Однако беременность заставила ее соблюдать осторожность. Елена и Николас были безмерно счастливы, они готовились к появлению сына или дочери и целыми днями обсуждали, что изменится в их жизни и что останется прежним. Их любовь с каждым днем становилась все глубже и безмятежнее.

Денежный вопрос их не беспокоил. Правительство выдало им крупное вознаграждение, которое, будучи правильно инвестировано, приносило вполне достаточный для нормальной жизни доход. Брайсон и Елена редко упоминали вслух о том, что привело их сюда и почему для них так важно было скрыться, почему они живут здесь под вымышленными именами. Они оба понимали: это все прошлое, отрезок жизни, полный боли и ужаса, и чем меньше они будут говорить об этом, тем лучше.

Миниатюрный DVD-диск с записью, которую Елена скачала в ту страшную ночь из системы наблюдения в особняке Мэннинга, обеспечил им всю необходимую защиту. Не потому, что этот диск давал им возможность шантажировать кого бы то ни было, – но потому, что «взрывные» тайны, хранившиеся на нем, относились к тому разряду тайн, которые предпочтительнее оставить похороненными, и чем глубже, тем лучше. Эти сведения могли принести в мир только смятение. Следует ли миру знать, как близко он подошел к бескровной диктатуре, к незаметному захвату власти горсткой индивидуумов, которые считали, что все правительства устарели, – и которые тем не менее хотели создать свое правительство, сверхнациональную администрацию всеобщего надзора, перед которой СССР времен сталинизма или гитлеровская Германия показались бы царством свободы?

Большинство этих личностей погибли во время пожара в особняке Мэннинга, будучи отрезаны огнем от выхода или погребены под рухнувшими стенами. Ужасная смерть. Однако были и другие – те, кто помогал этим людям и поощрял их. Так что вскоре после пожара последовала волна арестов. По вполне понятным причинам аресты эти производились быстро и осторожно, без оглашения истинных причин, но по совершенно законным поводам. Считалось, что Грегсон Мэннинг содержится в особой федеральной тюрьме в Северной Каролине, отбывая срок за неуказанные нарушения раздела 1435 закона о национальной безопасности; утверждалось, что здесь замешан экономический шпионаж. По слухам, Мэннингу запрещены были всякие контакты и доступ к средствам коммуникации. Некоторые влиятельные члены сената добились отмены Договора, утверждая, что голосование было проведено слишком поспешно. Кое-кто обвинял Ричарда Ланчестера в том, что он манипулировал процессом голосования. Без поддержки Америки соглашение постепенно распалось. Правда так и не выплыла наружу.

Были сделаны шестнадцать копий DVD-диска; одна была передана в Белый дом и помечена кодом, который, как было известно Брайсону, означал «только для просмотра президентом лично»; другая доставлена в министерство юстиции США. Остальные отправлены в Лондон, Москву, Пекин, Берлин, Париж и другие столицы мира. Главы государств должны были знать о том, что едва не произошло с миром; иначе иммунитет к вирусу всеобщего надзора так и не будет выработан.

У Брайсона и Елены осталось три копии. Одну из них Брайсон поместил у адвоката, который, как он знал, был достоин всяческого доверия. Другая лежала в опечатанном банковском сейфе, а третью они привезли с собой и спрятали на острове, в упаковке, защищающей от любых воздействий. Это были их страховые полисы. Брайсон и Елена надеялись, что им никогда не придется прибегнуть к этим полисам.

* * *

В то утро, примерно через час после доставки утренней газеты, Елена выбралась из воды и обнаружила, что Брайсон полностью погрузился в чтение газеты. Газета хлопала на легком ветерке, норовя улететь.

– Только тогда, когда ты окончательно откажешься от этой отвратительной привычки, ты будешь полностью свободен, – укорила его Елена.

– Ты говоришь так, словно я не читаю газеты, а, к примеру, курю папиросы.

– Это не намного лучше.

– И, вероятно, от этого не намного легче отвыкнуть. Но если я это сделаю, то у тебя не останется повода каждое утро ездить верхом.

Елена хмыкнула:

– А молоко? А яйца? Я что-нибудь придумаю.

– Господи! – Брайсон наклонился над газетным листом.

– Что такое?

– Вот, на шестнадцатой странице. В разделе деловых новостей.

– И что там говорится?

– Это небольшая заметка – выглядит как перепечатка из какой-то крупной газеты сообщения для прессы от концерна «Систематикс» в Сиэтле.

– Но... но Мэннинг же в тюрьме!

– Да. А его компания временно находится под управлением совета заместителей. В этой заметке говорится, что Агентство национальной безопасности только что приобрело партию низкоорбитальных спутников, произведенных «Систематикс».

– Они пытаются скрыть эти новости, но действуют не особо тонко, ведь так? Куда ты собрался?

Брайсон вылез из шезлонга и пошел вверх по дюне к бунгало. Елена направилась за ним. Услышав доносившиеся из дома голоса, она поняла, что Брайсон включил телевизор. Еще одна ужасная привычка, от которой она пыталась отучить его: Брайсон установил на доме спутниковую антенну, так что теперь у него была возможность смотреть новости, хотя он и обещал Елене свести эти сеансы к минимуму.

Брайсон включил канал Си-эн-эн, но был разочарован – вместо новостей там шел показ мод. Повернувшись к Елене, он сказал:

– Ты же знаешь, Тед Уоллер не погиб во время пожара. Я просматривал судебные отчеты и сообщения из Центра судебной медицины Сиэтла. Все тела были опознаны, но Уоллера среди них не было.

– Я это знаю. Нам известно об этом уже на протяжении целого года. Но к чему ты это говоришь?

– Да к тому, что я узнаю во всем происходящем руку Уоллера. Куда бы он ни отправился, где бы он ни скрывался, он замешан в том, что творится сейчас. Я в этом уверен.

– Я всегда говорил тебе – доверяй своим инстинктам, – донесся голос с телеэкрана.

Елена вскрикнула, указывая на телевизор. Брайсон резко обернулся, и сердце его сбилось с ритма. На экране красовалось лицо Теда Уоллера.

– Что это? – выдохнула Елена. – Это спектакль?..

– Назовем это телевизионной реальностью, – отозвался Уоллер.

– Нам дали гарантию, что нас оставят в покое! – заорал Брайсон. – Мне все равно, каким образом ты устроил это спутниковое наблюдение, но это правонарушение! – Брайсон начал яростно нажимать кнопки на пульте управления телевизора, переключая каналы. Однако на любом канале он видел лицо Уоллера, бесстрастно взиравшее на них.

– Я по-прежнему сожалею, что мы не смогли как следует попрощаться, – произнес Уоллер. – Я надеюсь, что мы с тобой не поссорились, верно?

Не в силах вымолвить ни слова, Брайсон обвел яростным взглядом их маленькую комнатку. Микроскопические приборы наблюдения можно вмонтировать куда угодно, где угодно, и их невозможно будет засечь...

– Когда настанет время, я свяжусь с тобой, Никки. Сейчас это, наверное, было бы преждевременно. – Уоллер посмотрел куда-то вдаль, словно намереваясь еще что-нибудь добавить, и губы его изогнулись в слабом подобии улыбки. – Ну ладно, я надеюсь еще увидеть тебя.

– Только не в том случае, если я увижу тебя первым, Тед, – ехидно отозвался Брайсон, опускаясь в кресло. – У нас в безопасном месте хранится множество свидетельств, и в случае чего мы опубликуем их без малейших колебаний.

Взгляд Уоллера стал настороженным.

– Помни, Никки, – тебя всегда настигает то, чего ты не видишь.

Изображение Уоллера внезапно пропало с экрана, сменившись трансляцией волейбольного матча.

* * *

После обеда Брайсон демонтировал спутниковую антенну и отдал телевизор хозяйке деревенской лавочки. Помимо того, он сообщил ей, что больше не станет покупать утреннюю газету.

Но Елена по-прежнему ездила по утрам на конные прогулки, и они с Брайсоном проводили много времени на свежем воздухе – на берегу или во дворе. Брайсон наконец-то полностью порвал со своей прошлой жизнью. Ему больше не нужны были новости из внешнего мира.

У него была Елена, и этого ему было достаточно.

Примечания

1

В США существует обычай прятать раскрашенное пасхальное яйцо, чтобы дети его искали. Детям говорят, что яйцо спрятал пасхальный кролик.

2

Фирменное название мягкого белого хлеба.

3

Как это ни удивительно (лат.).

4

Социальное и культурное движение, стремящееся к соединению науки, религии, оккультизма и мистики.

5

Брайсон использует систему ориентации, при которой человеку предлагается представить, что он стоит в центре циферблата часов, лицом к цифре 12. В частности, во время Второй мировой войны ею пользовались летчики.

6

Весь высший свет (франц.).

7

Ну, пока (франц.).

8

Пожар! (франц.)

9

Американский напиток из воды, лимонного сока, сахара и чего-нибудь спиртного.

10

Папаша Уорбакс – персонаж комикса, богатый бизнесмен, заботящийся о сиротке Энни.

11

Юных девочек (франц.).

12

Восемь наиболее старых и привилегированных колледжей и университетов США. Название идет от плюща, которым, по традиции, увиты стены этих вузов.

13

Местное вино (франц.).

14

Один из самых фешенебельных лондонских универмагов.

Content

Роберт Ладлэм
Уловка Прометея

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть IV

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Примечания