Юлия Латынина

Повесть о благонравном мятежнике

Уважаемые слушатели! Известно, что рассказы бывают трех родов: одни поучают выгоде, другие — любви, а третьи — долгу. Первый род рассказов любят люди дурные, второй род рассказов любят люди обыкновенные, а третий род служит опорой и наставлением в жизни для хороших людей. Четвертого же вида рассказов не бывает или не должно быть.

Странная вещь ремесло рассказчика! В древности, когда Ху Ба играл на цитре, рыбы выпрыгивали из воды и, казалось, подпевали ему; а когда Юй Гун пел, шевелились скалы и деревянные балки.

Во времена Яо и Шуня для управления подданными использовали музыку и нормы поведения, а во времена Инь и Шан для управления подданными использовали наказания и награды. Используя музыку и словесность, конечно, нельзя устрашить людей, но можно их воспитать, а используя наказания и награды, конечно, можно устрашить людей, но воспитать их нельзя. Поэтому во времена Яо и Шуня людям жилось лучше, чем во времена Инь и Шан.

К чему я это говорю?

А к тому, что рассказчики, хоть и не изучают Лунь Юй и Ши Цзин и не сдают в столице экзаменов, а проводят свою жизнь на базаре среди лавок и лотков, должны учить людей праведности, и показывать в своих рассказах, как добрые получают награду еще в этой жизни, а порок всегда бывает наказан, и нередко достигают в том большого успеха, ибо примеры милей душе человека, нежели поучения.

Сегодня, уважаемые слушатели, мы хотим рассказать вам о человеке, который, будучи поставлен судьбой в трудные условия, сумел, несмотря ни на что, из-за доброй своей природы остаться верным императору. Рассказ свой мы поведем с начальных годов правления императора Шень Цзуна.

Тогда при дворе первым министром стал Ван Аньши, и ему естественно хотелось, чтобы на местах было побольше его сторонников. В провинцию Цзяннань, в уезд Тайченсянь был направлен многообещающий чиновник. Фамилия его была Чжу, а имя было двойное — Инсян.

Чжу Инсян спешно отправился в путь, желая опередить вести о своем приближении. И вот, когда чиновник в крытом паланкине приближался к месту назначения, надо же было такому случиться, что им навстречу на горной дороге попалась еще одна процессия. Это влиятельный в тех местах богач Фань Гоуфу решил поднести подобающие дары близлежащему монастырю. Самого старого Фаня несли в паланкине, а сын его, Фань Чжун, ехал верхом. Фань Чжун был юноша изящный и стройный, с лицом, белым и красивым, как четырнадцатидневная луна, с бровями, взлетающими кверху, словно крылья феникса. Он горячо любил отца, и был необуздан и дерзок. Он прекрасно владел мечом и двуострой пикой, любил охотиться и постоянно окружал себя разного рода бездельниками. И сейчас его сопровождало множество всякой челяди и прихлебателей, вооруженных мечами, плетками и железными цепями. Едва эти бездельники завидели паланкин чиновника, имевший не столь уж завидный вид, как в паланкин полетели комья грязи и раздались выкрики:

— Прочь с дороги!

— Да кто вы такие, чтобы мешать проезду моего господина, — возмутился слуга Чжу Инсяна, по имени Ван Янь, — это был человек из народа мяо.

— Ах ты мерзкая образина, — закричали ему, — он еще разевает рот!

Слово за слово, — поднялся шум. И прежде, чем старый Фань или Чжу Инсян успели вмешаться, по приказанию молодого господина слуги чиновника были избиты, паланкин сброшен на землю, и занавеска сорвана. Чжу Инсян выхватил меч, но, увидев невоспитанность и грубость этих деревенских парней, до зубов вооруженных, решил с ними не связываться.

Чжу Инсян и его слуги подобрали пожитки и поспешили к лесу, подбодряемые грубыми криками бездельников, а процессия богача тронулась дальше.

Чжу Инсян, человек воспитанный и тонкий, был оскорблен до глубины души. Притом, как уже сказано, назначен на свой пост он был по прямому указу Ван Аньши. Поэтому он считал, что все зло в стране происходит от многочисленности богачей, из-за чего получается, что владеет землей один, а обрабатывает ее другой. Он полагал, что это очень плохо, когда народ продает землю, чтобы прокормиться, и поступает в арендаторы богачам. Тогда урожай отбирают у тех, кто его производит, и отдают тем, кто владеет землей. К тому же население беднеет и от этого перестает уплачивать положенные государству налоги. Одни люди бросают земледелие и начинают заниматься торговлей, а другие закладываются за богачей с тем, чтобы те уберегли их от уплаты налогов. Словом, тогда происходит так, что богачи богатеют, а бедняки нищают. На одного земледельца приходится по четыре торговца, деньги начинают производить деньги, а люди начинают поедать людей. В такое время бедствия для государства следует ждать не извне, а изнутри. И вскоре после того, как на одного земледельца приходится четыре торговца, на четырех торговцев приходится десять повстанцев.

Чжу Инсян приехал в простом паланкине, безо всякого шуму, специально, чтобы посмотреть, как богачи угнетают простой народ. И он был совершенно поражен тем, что увидел.

Между тем, когда Фань Гоуфу узнал о поступке сына, и о том, что в паланкине, с которого сорвали занавеску, сидел не кто иной, как новый начальник уезда, сердце его переполнилось горечью.

— Ты опозорил мое имя! — гневно сказал он сыну.

Через два дня Фань Гоуфу взял с собой подарки, приличествующие случаю, и поехал извиняться перед Чжу Инсяном. Однако небу было угодно, что в этот день Чжу Инсяна не было в управе, и Фань Гоуфу, оставив подарки, уехал, можно сказать, ни с чем. Когда Чжу Инсян вернулся и увидел подарки, он подумал: «Нет, этот человек не столь груб, как мне показалось. Видна даже утонченность во вкусе.» И он хотел нанести ответный визит, но подумал, что пусть лучше Фань Гоуфу приедет первым.

Меж тем случилось так, что старый Фань, возвращаясь домой, простудился и заболел, и почти месяц лежал в усадьбе, а домашние его развешивали ленты и воссылали молитвы о его здоровье. Старому Фаню не хотелось посылать своего сына в одиночку извиняться перед чиновником, потому что он знал, что у Фань Чжуна задорный нрав, — однако, делать нечего, пришлось.

Фань Чжун, по совету отца, на этот раз не стал одеваться с вызывающей роскошью, а взял с собой двух слуг и приехал к вечеру в город. На следующее утро Фань Чжун явился в управу. Он не знал порядков и расположений мест, и пришел в тот дворик, где ожидали обычные просители. Он был одет скромно, но с достоинством.

Этот день у Чжу Инсяна был отведен для приема просителей, но он всю ночь просидел над важными бумагами и встал довольно поздно. Голова у него болела, и когда он вышел во дворик и увидел, сколько во дворике просителей, настроение его совсем испортилось. Он понял, что, будучи старательным чиновником, не успеет отобедать вовремя. В этот миг забил в барабан у ворот управы, и Чжу Инсян повелел доставить обиженного к нему. Чжу Инсян повернулся, чтобы пройти, и тут-то Фань Чжун опустился перед ним на колени и произнес:

— Уважаемый…

И вдруг Чжу Инсян, к изумлению присутствующих, встряхнул рукавами и гневно закричал:

— Негодяй! Сколько раз я говорил тебе, что просьба твоя удовлетворена быть не может, а ты все надоедаешь мне! Вывести его вон!

И тут же служители ямыня вытолкали растерявшегося Фань Чжуна за ворота.

А все дело было в том, что начальник Чжу Инсян принял Фань Чжуна, которого он толком никогда не видел, за одного человека похожего роста и облика, который вот уже три недели приставал к нему с совершенно вздорной просьбой. Фань Чжун был юноша сильный и ловкий, и когда он опомнился, небо показалось ему железом, а земля — камнем. «Ах ты негодяй, — подумал он, — так-то ты творишь справедливый суд, утираешь слезы вдов и сирот!».

Когда Чжу Инсян был извещен о своей промашке, он сначала смутился, а потому страшно разгневался. «Этот человек пришел ко мне без слуг и без доклада! Разве не ясно, что он сам хотел нарваться на грубость», — подумал он.

Отныне отношения между Чжу Инсяном и семейством Фаней были испорчены, так сказать, не успев и сложиться.

А теперь послушайте о человеке по имени Цуй Ань.

Фань Гоуфу был известный богач и добрый человек, и щедро раздавал людям в долг инвентарь и денежные ссуды. Процентов, он, можно сказать, не требовал, но очень не любил, когда люди не возвращали ему одолженное в срок. Он считал, что на таких людей нельзя положиться.

Один человек, по имени Цуй Ань, а по занятию торговец тканями, взял у Фань Гоуфу для одного дела тысячу лан серебра. Но дело вышло хуже, чем он ожидал, и ему не очень хотелось отдавать денег. У него просто болела печень и темнели глаза, когда он думал о том, что ему придется безвозвратно расстаться с этими деньгами.

И вот однажды, когда Цуй Ань сидел в своей лавке и перемеривал тюки с материей, в лавку вошел посетитель по имени Цзи Дан. Цзи Дан служил сыщиком в окружной управе. На самом деле фамилия этого молодого человека была не Цзи, а Цуй, и он был родным племянником торговцу Цуй Аню. Но его отец рано умер, и ребенка усыновил один человек по фамилии Цзи. Поэтому сейчас сыщика звали Цзи Дан.

Торговец поставил на стол вина, принес угощение, словом, сделал все, как полагается. Ведь нечасто так бывает, чтобы родственник торговца служил при управе. Вскоре племянник заметил, что Цуй Ань невесел, и спросил о причине.

— Видишь ли, — признался Цуй Ань, — Фань Гоуфу ссудил мне тысячу лан серебра, и как раз через десять дней я должен отдать, как говорится, «мать с дочкою». И хотя у меня есть эти деньги, они, по правде говоря, сильно пригодились бы мне самому. Но трудно не отдать долг и при этом остаться честным человеком.

— Дядюшка, — сказал Цзи Дан, — я, пожалуй, научу тебя, как не отдавать этот долг.

Цуй Ань очень заинтересовался его словами, и Цзи Дан рассказал следующее. Оказалось, что в это время в Цзяннани развелось множество колдунов. Особенно известны были люди из секты Байляньцзяо. Эти колдуны склоняли народ к недозволенному, лечили болезни, а при попытках ареста морочили голову сыщикам всяческими фокусами. Главари сект раздавали зерно нуждающимся и говорили, что после пришествия будды Майтрейи земля станет подобна золотому песку, и не будет ни бедных, ни богатых, а все люди в Поднебесной станут как братья. Своим приверженцам они обещали, что когда все люди в Поднебесной станут как братья, те получат большие чины и богатство. Слыша это, многие охотно верили им. В иных местах, бывало, что они вместо чиновников ремонтировали запруды и дороги и сами собирали налоги, но в Цзяннани до этого дело еще не дошло. В это время вышел еще один указ о запрещении деятельности колдунов, и Чжу Инсян как начальник уезда, прилагал немалые усилия, чтоб его выполнить. Ему удалось разузнать, что члены секты собираются в одном храме, который был конфискован у них двадцать лет назад, и заполучить несколько баоцзюаней, но он не знал ни главаря секты, ни его ближайших приспешников.

И вот Цзи Дан предложил своему родственнику следующее:

— Почему бы тебе не сходить через десять дней в усадьбу Фань Гоуфу и не попросить отсрочить уплату долга всего на пять дней? Старый Фань, конечно, согласится. А ты, прямо из усадьбы, отправляйся в уездную управу и смело бей в барабан. Когда начальник Чжу Инсян выйдет, повалишься ему в ноги и скажешь следующее: «Фань Гоуфу поклоняется матушке Ушенлаому. Сегодня он обещал простить мне долг, если я вступлю в его секту». А в доказательство предъявишь бумагу, на которой записаны отрывки из баоцзюаней, которые будто бы дал тебе богач.

Лавочник испугался такого плана и спросил:

— Мыслимо ли, чтобы начальник уезда вот так, ни с того ни с сего поверил в такое дело? Говорят, он чиновник справедливый и честный, к тому же кто не снисходителен к богачам! А даже если он и поверит: старый Фань даст взятку, дело замнут, а наказан буду я.

— Глупости, — решительно сказал Цзи Дан, — в том-то и дело, что Чжу Инсян ненавидит этого богача, и не раз приговаривал: «Отчего это он так щедро дает в долг? Верно, за этим кроется мерзость!».

— Но откуда я возьму эти колдовские заклинания? — спросил лавочник.

— Не стоит беспокоиться, — возразил Цзи Дан, — я ведь как раз занимаюсь этим делом и спишу для тебя со свитков некоторые заклинания, вроде тех, которые позволяют оживить мертвое мясо или ловить рыбу без помощи крючков и сетей.

— А если меня будут пытать, — возразил Цуй Ань, — наверняка немало придется вынести!

— Ну, если тебе твоя шкура дороже тысячи лан, — возмутился сыщик, — тогда нечего и разговаривать. Конечно, придется немного потерпеть, однако я замолвлю словечко, чтобы тебя били несильно. Притом же раскрывшему это дело полагается награда, и я обещаю, что тебе перепадет не менее пятисот лан.

Словом, так они проговорили весь вечер, и в конце концов сыщик уломал Цуй Аня.

А все дело было в том, что Чжу Инсян, рассерженный медленным ходом расследования, уже не раз высказывал порицание сыщикам Цзи Дану и Ши Чжену, занимавшимся этим делом, и в конце концов установил для них предельный срок в десять дней.

В условленный день Цуй Ань, запасшись подарками, отправился в поместье Фань Гоуфу, наплел всякие небылицы о скором возвращении двоюродного брата и попросил отсрочить выплату долга всего на пять дней. Фань Гоуфу согласился. Цуй Ань переночевал в усадьбе. Утренние часы они провели в дружеской беседе, и Цуй Ань, в восторге от того, что все так хорошо удалось, поспешил в город. В рукаве его халата был спрятан небольшой свиток различными колдовскими заклинаниями.

Теперь надо сказать, что поместье Фаней отстояло от окружного города на сорок ли, и дойти пешком до уездной управы за один день было, конечно, нелегко, тем более что Цуй Ань вышел из поместья далеко после полудня. Племянник наставлял его, чтоб он непременно шел к самому начальнику, нигде не задерживаясь. Но Цуй Ань был полон самых мрачных мыслей относительно испытаний, ожидающих его в управе, непрестанно вздыхал и шел медленно. Нельзя сказать, чтоб земля так и горела под его ногами. Ведь управа — это такое место, в которое войти через восточные ворота гораздо легче, чем выйти через западные.

Словом, к вечеру он пришел в уездный городок Иньфу, расположенный на полдороге, и решил там заночевать. Он зашел в харчевню у городских ворот и попросил подать ему мяса и вина. Он пил одну чашку за другой, и готов был заплакать при мысли о мучениях, которые нынче должен вынести человек, решившийся не отдавать богачу свои деньги.

Когда ему принесли мясо, Цуй Ань уже основательно напился, и был в самом мрачном состоянии духа. Все в жизни доставляло ему огорчение. Он ткнул палочками в принесенное мясо и закричал:

— Как тебе не стыдно говорить, что это баранина! Это же собачатина!

Хозяин обиделся и возразил:

— Если б это была собачатина, я бы так и сказал, какая разница? Но это постная баранина.

Слово за слово — поднялся скандал. Тут Цуй Ань вспомнил, что у него в рукаве есть свиток с волшебными заклинаниями, и что среди этих заклинаний есть такое, которым можно оживить вареную тварь.

— А вот я сейчас посмотрю, баранина это или собачатина, — вскричал он, вытаскивая свиток из рукава.

Хозяину это показалось чрезвычайно подозрительным, и он вцепился торговцу в шею. Цуй Ань так и повалился со скамеечки, а хозяин вытащил у него из рукава бумагу и вскричал:

— Да это колдун!

На шею Цуй Аню накинули веревку и потащили его в ямынь. У ворот ямыня хозяин харчевни стал бить в барабан, и скоро вся компания предстала перед местным чиновником Вень Да.

Надо сказать, что сыщик Цзи Дан непосредственно подчинялся Вень Да, и был временно отдан последним начальнику уезда Чжу Инсяну для борьбы с колдунами. В этот день он находился в управе Вень Да, так как сердце его беспокоилось за родственника. Можете себе представить, как он перепугался, увидев своего дядю посереди толпы и с веревкой на шее! Пропали все его надежды на награду, да еще было непонятно, не проговорится ли сам Цуй Ань!

Цуй Ань между тем протрезвел и понял, что за беду навлек на себя. Он стал твердо рассказывать, что все соседи, зная его жизнь, подтвердят, что ни на какие недозволенные сборища он не ходил, а бумагу с заклинаниями он получил только что от Фань Гоуфу, который обещал ему простить долг, если тот вступит в секту, и что он, Цуй Ань, не посмел отказаться от такого дела в усадьбе, но, едва взяв бумагу, поспешил в ямынь.

Вень Да выслушал этот рассказ и воскликнул:

— Тут дело нечисто! Почему же, если ты спешил в ямынь, ты оказался в харчевне?

— Ах, — отвечал со вздохом Цуй Ань, — я подумал: я иду на страшное дело, и обвиняю в преступлении такого могущественного человека, как старый Фань! Наверняка он сживет меня со света с помощью покровителей или колдовства. И я завернул выпить стаканчик вина перед мучениями.

В глубоком раздумье Вень Да приказал посадить торговца под крепкую стражу и удалился.

Итак, благодаря непредвиденной случайности, Цуй Ань оказался под стражей совсем в другой управе, у начальника Вень Да, который был честным человеком и старым другом семьи Фаней. Через три дня Вень Да лично рассказал Чжу Инсяну о случившемся. Дело показалось Чжу Инсяну ясным, и тот воскликнул:

— Этот торговец — отъявленный негодяй! Ясно, что мы никогда не увидели бы этой бумаги, если бы его не схватили! А теперь он отпирается и клевещет на Фань Гоуфу, зная о моей с ним вражде!

У Цзи Дана печень треснула от печали за дядю, когда он услышал об этих словах, и чувствуя себя причиной гибели родственника, он решил приложить все усилия, чтобы спасти его и получить награду.

Прошел месяц, Цуй Ань все еще сидел в колодках, а сыщика Цзи Дана трижды жестоко пороли за пропущенный срок. Наконец Цзи Дан доложил Чжу Инсяну:

— Есть в этом деле одна улика, и вот такая: Некто Цуй Ань, торговец тканями и один из должников Фань Гоуфу, утверждает, что старый Фань обещал просить ему долг, если Цуй Ань, человек, чего уж тут скрывать, уважаемый и влиятельный, станет членом их секты. Богач передал торговцу Цуй Аню свиток с наставлениями об их матушке Ушенлаому, и Цуй Ань тотчас же явился с этим свитком в ближайшую управу. Но чиновник Вень Да, мой непосредственный начальник, услышав этот рассказ, велел посадить его в колодки. Они с Фань Гоуфу наняли свидетелей, которые утверждают, что Цуй Ань будто бы был задержан по дороге в управу. Они вынули из несчастного человека, который виновен только в любви к справедливости, всю душу, и может быть, уже убили его. Главным свидетелем по этому делу является некий трактирщик Шен Хе, и, представьте, мне недавно удалось узнать, что старый Фань дал ему двести лан за такое дело.

Чжу Инсян был человек честный, и сообщение сыщика привело его в страшный гнев. Лицо у него пошло пятнами, и он вскричал:

— Завтра же доставить торговца тканями Цуй Аня ко мне!

На следующий день Цуй Ань и все свидетели, арестованные по этому делу, были доставлены в уездное управление.

Цуй Ань повторил свой рассказ, и на этот раз он утверждал, что пришел в управу к Вень Да и повинился во всем, но Вень Да приказал изобразить дело так, будто Цуй Аня захватили силой, и потом пытками вынудил отречься от своих слов.

Свидетели по делу, видя, что Чжу Инсян относится к показаниям благосклонно, стали ссылаться на незнание и говорить разное. Только младший сын хозяина харчевни, Шен Чжи, кричал, что все это вздор. Смущенный Чжу Инсян велел принести тиски и зажать в них руки тяжущихся. Но ведь Цуй Ань был матерый, много перенесший мужчина, а Шен Чжи был юноша изнеженный, привычный к теплу и холе. Где уж было ему выдержать пытки! Он заплакал и признался во всем, о чем его спрашивали.

Чжу Инсян, страшно рассерженный, велел Цзи Дану взять отряд стражников и немедленно отправиться в поместье старого Фаня, и тут же приказал взять под стражу Вень Да. Он оглянулся и вскричал:

— Но где же Вень Да?

Действительно, начальник куда-то исчез.

А дело было вот в чем. Вень Да, едва увидев, что дело принимает непредвиденный оборот, вышел во двор, вскочил на коня и помчался к усадьбе Фань Гоуфу так резво, словно у его коня было восемь ног вместо четырех.

Старый Фань вышел навстречу неожиданному гостю.

— Что привело вас ко мне в столь поздний час, — с удивлением спросил он, кланяясь.

Но Вень Да был так возбужден, что даже опустил все подобающие встрече приветствия.

— Господин Фань, — вскричал он, — я знаю, что Чжу Инсян нашел способ обвинить вас в сношениях с еретиками, и сейчас, наверняка, уже послан отряд, чтобы захватить вас. Умоляю — спасайтесь!

Это слышал сын Фань Гоуфу, Фань Чжун.

— Нельзя терять ни минуты, — воскликнул юноша, и повернулся, чтобы отдать распоряжения.

Но старый Фань удержал его.

— Куда же мне бежать, — с достоинством возразил он. — Я уже стар, и не желаю кончить свою жизнь врагом государя. Как бы ни были плохи мои отношение с Чжу Инсяном, не верю я, что ученый человек склонит свой слух к словам клеветника, который и думает-то об одном: как бы оставить мое серебро в своем кармане! Возможно, Чжу Инсян колеблется, какое принять решение… Мое бегство послужит доказательством моей виновности, введет в заблуждение правительственного чиновника! Нет, я никуда не уйду отсюда.

Фань Чжун и Вень Да умоляли его изменить решение, но старик остался непреклонен.

— Стар я уже, — говорил он, — чтобы куда-то бежать.

Тогда Фань Чжун и трое его братьев облачились в боевые одежды, собрали всех слуг усадьбы и объяснили им, как обстоят дела.

— Кто хочет, может уйти, — сказали они, — потому что мы останемся с нашим отцом и не окажем никакого сопротивления властям.

Между тем Цзи Дан со своим отрядом подходил к усадьбе. Из расспросов в пути он знал, что его начальник, Вень Да, опередил его, и был этому очень рад. Он рассчитывал найти усадьбу пустой и сгоревшей, и получить место своего начальника. Каково же было его изумление, когда в ночной темноте он увидел над частоколом сотни факелов и услышал дыхание притаившихся людей. По правде говоря, он совсем не думал, что ему предстоит драться, и при мысли о бое душа его затрепетала, как шелковый рукав на ветру.

— Господин Чжу Инсян, — раздался сверху голос, — мой отец смущен, что вы осчастливили его дом своим посещением, и он будет рад принять вас.

Но тут заговорил другой голос:

— Во главе отряда вовсе не Чжу Инсян! Да это мой подчиненный, Цзи Дан!

— Все равно, — возразил Фань Чжун из темноты, — мой отец будет рад принять и его, если он теперь начальник.

— Берегитесь, — воскликнул Вень Да, — Цзи Дан — человек ненадежный и злобный!

От этаких слов у Цзи Дана душа ушла в землю. Только что ему не хотелось сражаться, но теперь одна мысль о том, что Фань Гоуфу сдастся и со всей семьей приедет к Чжу Инсяну, наполняла его сердце ужасом. А что, если Фань Гоуфу удастся разубедить Чжу Инсяна? А что, если Чжу Инсян пожелает лично осмотреть усадьбу и не найдет в ней никаких следов деятельности секты?

И тогда Цзи Дан закричал:

— Они заманивают нас в ловушку! Вперед!

Ударил гонг, и по этому сигналу солдаты принялись осыпать зажженными стрелами стены и надворные постройки. Усадьба загорелась. Защитники ее заметались внутри, а солдаты Цзи Дана стали у ворот и убивали всякого, кто выскакивал наружу.

На следующий день Цзи Дан доложил начальнику уезда:

— Преступники, во главе с Фань Чжуном и начальником Вень Да, оказали нам сопротивление. Все они, видимо, погибли в огне, но Фань Чжун, с необыкновенной силой действуя мечом, сумел прорваться через наши ряды и пропал.

— Странно, — сказал в раздумье Чжу Инсян, — почему же они не бежали в горы?

— Дело в том, — объяснил сыщик, что вожди еретических сект убеждены в своей способности творить чудеса! Когда я явился к усадьбе, я увидел, как старый Фань стоял на стене, потрясая тыквой-горлянкой! Он думал наслать на нас из нее бумажных тигров и огненных драконов, но у него ничего не вышло.

Эти слова вполне убедили Чжу Инсяна. Он покачал головой и промолвил:

— Это большое счастье, что главари этих сект сами верят в колдовство и прочую чертовщину. Если бы они не верили в собственные бредни, а просто обманывали народ, справиться с ними было гораздо труднее.

Чжу Инсян был очень раздосадован, узнав, что Фань Чжун отбился и ушел. Ведь именно молодой Фань оскорбил его. Он велел вывесить везде объявления с приметами Фань Чжуна и обещал за его поимку награду в пятьсот лан серебра. Цзи Дана он назначил начальником отряда по борьбе с разбойниками.

Между тем Фань Чжун, которому удалось спастись, скитался в лесах, погруженный в горькие размышления. Да уж что и говорить, вряд ли кто-нибудь из вас согласился бы быть на его месте! Вчера еще его окружали роскошные вещи, в сундуках отца громоздились горы крашеного и простого шелка, балки были расписаны прихотливыми узорами, одеяло, котором он накрывался, было сшито из собольих шкурок. Сапожки он носил из кожи серны, с двойными подошвами, подбитыми узорчатым шелком. Стоило ему захотеть напиться — и вот уже бегут десятки слуг с кувшинами, стоило ему пожелать отправиться на охоту, — и вот уже седлают коней, готовят экипажи, открытые и с верхом.

У отца Фань Чжуна было немало друзей в столице, и у юноши осталась одна надежда: добраться до столицы и принести жалобу на самоуправство Чжу Инсяна. «Быть того не может, — думал он, — чтобы бесчинства чиновника не возбудили справедливого гнева. Истинно — каков господин, таков и слуга. Что же следует ожидать от этого Чжу Инсяна, если он послан в наши края самим Ван Аньши? Этот человек, говорят, никогда не моется, и он погубил своего лучшего друга. Быть может, если я подам жалобу, это поможет Су Ши и другим уважаемым людям убедить Сына Неба в неправильности действий Ван Аньши.»

И Фань Чжун пробирался узкими тропами, повторяя про себя замечательные строки великого Су Ши:

Как бы я с ветром хотел

Умчаться за облака!

Туда, где из яшмы дворец,

Где башен сверкает нефрит!

Только дорога, страшусь,

В бездну небес не легка,

Стужа там в миг один

Сердце заледенит.

Эти строки Су Ши написал, пребывая в ссылке вследствие своей вражды с Ван Аньши. Он еще не знал, что в конце концов все переменится, и он доберется до нефритового дворца и он станет начальником Ведомства Наказаний.

На пятый день Фань пришел в небольшую деревню у горного перевала. Перед деревней он миновал городок, где на столбе висело объявление с указанием его примет.

Он зашел в придорожную харчевню, и хозяйка ему сказала:

— Ах, молодой человек, лучше бы вам заночевать тут. Говорят, в часовне у перевала в ночную пору злобствует всякая нечисть.

И она растопырила глазки на красивого юношу и стала рассказывать всякие страшные истории, чтобы тот заночевал у нее в доме. По правде говоря, это была распутная женщина, и она хотела раскинуться перед ним на матрасике.

Но Фань Чжун был человек образованный и не очень-то верил в непристойные чудеса. Кроме того, он думал только об угрожающем ему аресте, и всякие мысли о блуде были ему в этот миг чужды. И чем больше он слушал ее басни, тем больше он убеждался, что хозяйка узнала его по приметам, и, ежели он останется на ночь, то будет схвачен. Фань Чжун сказал, что сделает так, как советует женщина, и только пойдет полюбоваться старой кумирней, которую он видел неподалеку. Чтобы у женщины не закралось никаких подозрений, он оставил в харчевне узел, с которым странствовал, изображая из себя мелкого торговца. В этом узле были одни камни.

Итак, Фань Чжун вышел из харчевни и быстро зашагал вверх по дороге. Прошло совсем немного времени, и деревня скрылась из виду. Стало темнеть. Впереди возвышались горы, внизу шумели верхушки деревьев. Фань Чжун шел, думая об отце, и сердце его обливалось кровью.

Места, которыми он проходил, как раз напомнили ему участок, исключительно благоприятный для захоронений. Этим участком предки его владели из рода в род, и на могилах их всегда возжигались благовония и жертвенные деньги. Подумать только, — вздохнул про себя Фань Чжун, — что кости его отца смешались с золой и землей, и одна надежда, — на то, что какой-нибудь благожелатель тайком выкупит их и предаст земле. И ведь это его, Фань Чжуна, дерзкое поведение оказалось причиной смерти отца! Фань вспоминал о начальнике Чжу Инсяне и думал: «Быть может, мне удастся добраться до столицы и доказать, что меры, проводимые Чжу Инсяном, способствуют лишь умножению числа ропщущих. Правильно говорил цензор Оуян Сю, что после реформ министра в местах, где побудет чиновник, не будет ни кур, ни собак!»

Тем временем совсем стемнело. На небе засверкали звезды, на перевале впереди показалась часовня, и около нее — большая дикая яблоня. Возможно, дерево поразила молния или злые духи, потому что яблоня стояла без листьев, но засохшие дикие яблочки словно прикипели к ветвям, и от этого ее силуэт на фоне ночного неба выглядел необычно.

Фань Чжун вдруг почувствовал трепет и поспешил зайти в кумирню, чтобы провести там ночь. Но едва он ступил на глиняный пол, как раздался страшный грохот: одна из статуй в кумирне уронила свой медный посох. Фань Чжун в ужасе подскочил, но, к своему облегчению, тут же увидел, что посох уронила не статуя, а самый обыкновенный живой монах, правда, очень уж огромный, с бритой головой и в грязном дорожном платье.

Монах встал и поднял свой посох.

— Ах, сударь, — сказал он Фань Чжуну, — все живое обречено на страдания!

«Как он прав» — подумал Фань Чжун.

— Вот я и сказал сам себе, — продолжал монах, — что если уж и суждено мне терпеть страдания, так хоть не понапрасну. А ну-ка отдавай мне свое платье и узел!

Тут Фань Чжун понял, с кем имеет дело, и выхватил меч, скрытый у него меж складок одежды.

— Попробуй возьми, — сказал Фань Чжун.

Монах засмеялся и сказал:

— Может быть, ты думаешь, что имеешь дело с обыкновенным человеком? Ты заблуждаешься! С помощью волшебных книг я выучился ходить, не касаясь земли, растягиваться на тысячу ли и уменьшаться до одного зернышка, и в этом крае со мной не сравнится никто, кроме одного человека по имени Фань Чжун.

Фань Чжун удивился и спросил:

— А что ты знаешь об этом человеке?

— Я знаю, — ответил, вздохнув, монах, что отец его был главою родственной нам секты, раздавал зерно нищим и пользовался большим влиянием в уезде. Но жестокий начальник Чжу Инсян оклеветал его и погубил. Тогда-то старый Фань, чувствуя, что пришел его смертный час, показал пример мужественной смерти и сжег семью и домочадцев, объяснив им, что они сегодня же увидят чистую землю. Ни один не захотел уйти! А сыну старый Фань приказал оставаться в этом мире, чтобы не погиб его род и его учение. Он посадил сына в деревянный кувшин, и кувшин взлетел в небеса.

Вот этому-то Фань Чжуну, — заключил монах, — суждено, наверное, победить меня, так как отец передал ему все свое искусство.

Мысли у Фань Чжуна спутались, как нити в руках неумелой пряхи, и тут за спиной его послышались шаги. Монах сказал вошедшему:

— Эй, посмотри, какого цыпленочка послала нам сегодняшняя ночь!

— Ах ты негодяй, — вскричал вошедший, да ведь этот юноша — не кто иной, как Фань Чжун!

Фань Чжун обернулся, и что же — перед ним стоял старый начальник Вень Да!

Монах повалился юноше в ноги и громко вскричал:

— Какое несчастье, что вы раньше не назвали мне своего высокочтимого имени? А если бы я погубил вас, нарушив тем самым ведь предопределенный ход событий!

А Вень Да поклонился ему и промолвил:

— Вашему ничтожному слуге удалось спастись из пылающей усадьбы, и мне ничего не оставалось, как искать себе товарищей среди тех, кто живет в лесу и защищает справедливость. Волею судьбы я явился в шайку некоего Сюй Мина, где был принят очень хорошо благодаря моим рассказам о вас. Соблаговолите последовать за нами.

Фань Чжун, голодный и усталый, поплелся за бывшим начальником. Он понял, что Вень Да, желая внушить к себе уважение, наплел разбойникам всякие глупости про его отца, и Фань Чжуну это не очень-то понравилось. Он ведь принадлежал к совсем другому миру, где такие вещи, как колдовство, считались постыдными и вдобавок несуществующими, и ему было чрезвычайно неприятно, что разбойники ценят и верят в них.

Вскоре трое путников спустились в лагерь разбойников. Главарем этого лагеря был Сюй Мин. У него был стан на берегу озера, окруженный частоколом. От своей добычи он платил некоторую долю соседним чиновникам, и из-за этого приобрел у них большое уважение. Он также водил знакомство со всякими контрабандистами и торговцами.

Сюй Мин принял его прекрасно и даже воскликнул:

— Такой человек, как вы, непременно должен быть начальником этого стана!

Но Фань Чжун, конечно, видел, что разбойник говорит это лишь из врожденной учтивости, и отказался.

После этого в честь Фань Чжуна устроили большой пир. Вень Да рассказал, как ему удалось притвориться мертвым, а потом спастись из пылающей усадьбы, и тоже стал уговаривать юношу остаться в разбойничьем стане.

— Все равно, — сказал он, — твои друзья в Северной Столице будут очень обижены, если ты явишься к ним с пустыми руками. Разве станут они заступаться за нищего? Ты проявишь непочтительность к друзьям своего отца, если явишься в Чанъянь без подарка.

Видя, как все хорошо к нему относятся, Фань Чжун опустил голову и подумал: «В самом деле, почему бы мне не найти приют у этих людей? В столице мало ли еще как сложится дело? По своей воле я, конечно, никогда бы не стал разбойником. Но если уж так сложились обстоятельства, надо их использовать! Правильно говорят, что тот, кто упускает удачу, сам виноват в своей гибели. Почему бы мне, живя тут, не накопить некоторую толику денег? С деньгами оправдания добиться легче, чем без денег! Возможно, я поживу здесь несколько лет, а потом сумею вернуться в родные места, заново отстроить усадьбу, почтить могилу отца… Может быть, мне удастся отомстить этому негодяю Чжу Инсяну и Цзи Дану, легче, чем если б я отправился с жалобою в столицу».

И он сказал главарю:

— Что ж! Я с большою охотой останусь с вами. Но я должен сказать, что я не собираюсь бунтовать дольше, чем это надо, чтобы заслужить прощение.

Но в том-то и дело, что предводитель разбойников, Сюй Мин, вовсе не искренне предлагал ему остаться. Он надеялся, что юноша откажется от предложения, и можно будет одарить его подарками и отправить в Северную Столицу. Сюй Мин давно разбойничал в этих краях, и благодаря его щедрости к властям местные чиновники ничего не доносили о нем наверх. «Если этот человек останется у меня, — подумал он, — уездное начальство будет вынуждено известить начальника округа и всей области, и против меня пошлют правительственные войска. И что-то сомневаюсь я, что этот юноша колдун. Скорее всего, он такой же обманщик, как и мой толстый монах, который пугает людей в часовне, а заклинаний не знает. Надо доказать, что он ничего не смыслит в заклинаниях и выгнать его из лагеря».

И, обдумав все это, он прямо на пиру обратился к Фань Чжуну и сказал:

— Уважаемый! Не согласились ли бы вы показать нам свое искусство?

Фань Чжун в это время ел баранью ногу. Он оторвал зубами кусок, проглотил его и свирепо поглядел на Сюй Мин, и в этот миг все увидели, что изо рта его вырываются дым и пламя. Сюй Мин повалился молодому Фаню в ноги, восклицая:

— Учитель! Простите!

А разбойники в это время стучали зубами.

А все дело было в том, что Фань Чжун перед пиром, уединившись, подобрал орешек, просверлил его и украдкой набил тлеющей паклей. Когда главарь шайки обратился к нему с неуместной просьбой, Фань Чжун, чтобы проучить наглеца, незаметно кинул орешек в рот вместе с куском мяса и изо всей силы подул: от этого-то и вырывался дым из его губ. Фань Чжун придумал эту штуку заранее, потому что боялся, что его спросят о его колдовских способностях. Ему было очень неловко разочаровывать этих доверчивых людей.

Разбойник Сюй Мин меж тем совсем перепугался и подумал: «Раньше наш лагерь был маленький, пропитания требовалось немного, власти попустительствовали нам. А теперь, прослышав про Фань Чжуна, храбрецы толпами устремятся сюда, и не пройдет и двух месяцев, как за храбрецами нагрянут правительственные войска. А ведь известно, что те, кто полагаются на одно колдовство, кончают обыкновенно плохо. Этот человек выдувает дым изо рта, но еще неясно, испугаются ли этого дыма правительственные войска!»

И разбойник сказал:

— Уважаемый Фань Чжун! Я был бы счастлив признать себя вашим братом, но у меня есть к вам одна просьба.

— Что ж, — откликнулся Фань Чжун, — если это в моих силах, я буду рад ее исполнить, и если это выше моих сил, я тоже буду рад ее исполнить.

— Наш стан, — сказал разбойник, — как вы заметили, расположен на берегу озера, и над ним, как вы видите, нависает гора. На вершину этой горы ведет всего одна тропка, такая узкая, что даже один человек с легкостью мог бы защищать ее от тысяч людей. Там, на этой вершине, есть разрушенные укрепления и глубокий колодец. Словом, нам было бы гораздо спокойнее и безопаснее жить на этой горе, господствующей над местностью, нежели за бревнами и завалами. И мы много раз пытались там поселиться, но для этого надо прочистить тамошний колодец. Пятерых человек спускали мы в этот колодец, но, едва мы спускали человека туда, как раздавался отчаянный крик, и человек начинал дергать веревку. Мы вытаскивали веревку, но увы, человека уже на веревке не было, и конец ее был в кровавых лохмотьях. Потом в колодце начиналось какое-то урчание, из устья его вырывался желтоватый пар, и, признаться, мы в ужасе разбегались. Это чудо известно здесь с древности, и властям не раз докладывали о нем. Раньше власти пытались устранить этот непорядок, но теперь они обленились, должности покупаются и продаются, слезы, пролитых бедными людьми, скоро затопят все дамбы великой реки, — куда уж нынешним чиновникам противостоять бесам!

Вот я и подумал, — почему бы вам, с вашими знаниями, не спуститься в этот колодец и не расправиться с тварью, которая там обитает? Вы уничтожите злобного беса, а мы сможем основать свой лагерь в неприступном месте.

— Ба, — сказал Фань Чжун, — да это проще простого!

На следующее утро разбойники отправились на вершину горы. Все было действительно так, как сказал главарь шайки. Сквозь развалины старинных укреплений пробирались лианы и корни деревьев, а посереди каменного двора торчал колодец. Над колодцем клубился желтоватый дымок.

Фань Чжун протрезвел со вчерашнего дня, и ему не очень-то хотелось лезть в этот колодец. Но он не осмеливался протестовать. Разбойники обвязали его веревкой, дали в руки меч и фонарь и стали медленно спускать в колодец. Прошло некоторое время, и ноги его коснулись каменного дна. Фань Чжун задрал голову и увидел далеко над собой крошечный кусочек неба, украшенный облаком в форме лотосового цветка. В колодце пахло сыростью, и Фань Чжуну показалось, что со склизких стен к нему тянутся какие-то белесые нити, усеянные пупырышками.

Посудите сами, уважаемые слушатели, как было страшно Фань Чжуну в эту минуту! Ведь он был рожден не колдуном, не бунтовщиком, а совсем обыкновенным человеком, вот как мы с вами, разве только был храбрей некоторых из нас.

Фань Чжун готов был уже завопить «ай-ай-ай» и дернуть веревку, как вдруг свет его фонаря упал на белесую стену, и он увидел на ней какие-то загадочные знаки. Он наклонился и стал разбирать старинную надпись.

И пусть он пока читает эту надпись, а мы вернемся в город, в управу Чжу Инсяна.

Чжу Инсян был очень доволен, что ему удалось выловить еретиков. «Кто бы мог подумать, что старый Фань даже не попытается бежать, — думал он. Это верный признак его виновности! Он, наверно, думал, что стоит ему тряхнуть рукавом, как с неба посыпятся змеи и прочая нечисть!» Чжу Инсян знал о случаях, когда чиновники предлагали еретикам доказать, что те, мол, неуязвимы для стрел и арбалетных шариков, — и еретики прямо на глазах своих приверженцев падали, пронзенные насквозь, и все потому, что искренне верили в свое колдовство. А Чжу Инсян ни в колдунов, ни в оборотней не верил.

Отряду по борьбе с разбойниками удалось захватить несколько человек из усадьбы, и, кроме того, Чжу Инсян арестовал старшего брата Фань Чжуна, Фань Ши.

У Чжу Инсяна не было, конечно, доказательств того, что Фань Ши колдун и еретик, потому что тот давно не проживал в поместье отца, а служил при уездной управе, но за такие преступления родственников карают до девятого колена, и Чжу Инсяну пришлось довольствоваться этим.

Фань Ши плакал и говорил:

— Все это обвинение подстроено сыщиком Цзи Даном! Наверняка отец хотел сдаться властям, и Цзи Дан первым поджег усадьбу и велел убивать тех, кто пытался спастись! Это коварный человек, и он думает только о том, чтобы получить имущество моего отца и занять место своего начальника Вень Да!

Минул месяц, как сгорела усадьба старого Фаня, и стало известно, что в Цзяннань из столицы прибыл инспектор-цзайсин. В то время цзайсин обладал чрезвычайными полномочиями. Он мог проверять кого угодно и сколько хотел. Все это делалось для того, чтобы избежать злоупотреблений. Чиновники так боялись цзайсина, что копили подарки буквально месяцами, чтобы расположить его.

И вот внезапно инспектор явился в уезд Тайченсянь. Он сразу же чрезвычайно заинтересовался рассказом о деле старого Фаня, похвалил честность Чжу Инсяна и воскликнул:

— Быть того не может, чтобы этот Фань Ши не ведал о проделках своей семьи! Я хотел бы сам осмотреть все, что осталось от усадьбы. Почему бы нам на взять с собой заключенного?

На следующий день чиновники отправились в путь. Несчастного Фаня везли в бамбуковой клетке.

Только чиновники выехали за городские ворота, как увидели, что навстречу им приближается толпа. Впереди всех был монах-даос. Монах громко кричал, что хочет показать людям кое-какие чудеса. Он ехал, восседая на кадушечке, а кадушечка крутилась и подпрыгивала под ним.

Чжу Инсян, не веря в подобные штуки, хотел проехать мимо, но новый инспектор, Хуа Гай, велел своим людям остановиться.

— Эй, поди-ка сюда, — крикнул он монаху, мы хотим полюбоваться на твое искусство.

Монах поднялся на своей кадушечке в воздух, перелетел через головы зрителей и шлепнулся на землю прямо перед чиновниками.

— Мое умение ничтожно, — сказал даос, — и не может равняться с вашими талантами! Однако в надежде на вашу благосклонность попытаюсь развлечь вас.

С этими словами он взмахнул рукавом и начал вытаскивать из своей кадушечки живых кур и прочие чудеса.

— Так я и знал, — вскричал рассерженный Чжу Инсян, обмахиваясь из-за жары веером, — все это не что иное, как глупые фокусы!

— Если господин начальник сомневается в моем искусстве, — заметил даос, — почему бы ему не дать мне свой красивый веер? Может быть, мне бы удалось показать что-нибудь стоящее.

Над начальником уезда трепетал зонтик, который держали сопровождающие его лица. Помимо этого, из-за сильной жары Чжу Инсян держал в руках красивый веер, из крашеного шелка, разрисованный лебедями и скворцами среди бамбуковых зарослей. При веере имелась изящная яшмовая подвеска. Этот веер хранился в семье чиновника не одно поколение.

— Что же! — отдайте ему веер, — воскликнул инспектор.

Начальнику округа было очень жалко отдавать старинный веер какому-то грязному монаху, но он побоялся отказать инспектору. По правде говоря, если бы инспектор потребовал чиновника снять шапку или халат, Чжу Инсян пошел бы даже и на это.

Монах кинул веер на землю, а потом плюнул на него и вскричал:

— Лети!

И в тот же миг лебеди и скворцы, нарисованные на веере старым художником, ожили и взлетели в небеса.

В один миг все прекрасные рисунки пропали! Можете себе представить, какая досада взяла Чжу Инсяна. Он подскочил к монаху, и, выпучив глаза, потребовал:

— Немедленно верни птичек обратно!

— Но если я верну их обратно, — возразил монах, — вы скажете, что я только морочил вам голову, а колдовать не умею!

— Конечно, не умеешь, — вскричал разъяренный чиновник.

Тогда один из скворцов, который не улетел, а сел на городскую стену неподалеку, сделал круг над головою чиновника, и выронил из своего зада нечистоты. Он так ловко это сделал, что попал как раз на большую печать, висевшую у Чжу Инсяна на поясе. Чжу Инсян вскрикнул, и, ругаясь, стал вытирать печать. Но мерзость не пропадала, а выступала вновь и вновь.

Зеваки вокруг хохотали. Даже Фань Ши, в своей бамбуковой клетке, не мог удержаться от смеха.

— Эй, господин начальник округа, — вскричал монах, — отдайте-ка мне печать, я исправлю ее!

Чжу Инсян заколебался.

— Отдайте, — заметил ему инспектор, — если этот монах осмелится на что-то неподобающее, мы арестуем его.

Успокоенный этим замечанием, Чжу Инсян протянул казенную печать даосу. Тот схватил печать, бросил в свою кадушечку и прошептал несколько слов. В ту же минуту из кадушечки повалил желтый дым, и вместе с дымом из нее выпрыгнул огромный полосатый тигр.

— Ба, — вскричал инспектор, — да это тот самый тигр, что вырезан на ручке вашей печати!

Монах ловко обвел вокруг тигра круг, и тот принялся метаться в круге и рычать. Толпа ревела.

— Это все вздор, — закричал Чжу Инсян, — вы морочите народ, как может быть нарисованный тигр — настоящим!

— Ай-ай-ай, господин начальник, вскричал пораженный монах, — как вы можете говорить про такую вещь, как печать, что на ней изображены вещи, не имеющие места в действительности! Господин начальник! Неужели от вашей печати погибло меньше людей, чем от какого-то тигра! Если вы не верите в то, что эта тварь ест людей, войдите в круг и убедитесь сами!

— Я не верю, что этот тигр настоящий, — продолжал твердить Чжу Инсян, однако сам он боялся взойти в круг.

— Тогда, господин начальник, — предложил монах, — втолкните в круг какого-нибудь человека, и вы сами увидите, что станется с ним!

— Очень нужно мне убивать какого-то человека, — возмутился Чжу Инсян.

Тут из своей клетки закричал Фань Ши:

— Господин начальник! Дайте мне в руки меч и позвольте сразиться с этим тигром! Если это настоящий тигр, я убью его, а если это волшебство, я погибну с мечом в руках!

Чжу Инсян погрузился в сомнения, но инспектор из столицы вскричал:

— Прекрасная мысль!

Фань Ши освободили из клетки, сняли с него кангу, дали в руки меч и втолкнули в круг с тигром. Фань Ши бросился на тигра и кончиком меча задел его ухо. В тот же миг тигр ухмыльнулся и откусил от Фань Ши изрядный кусок. Фань Ши закричал и отпрыгнул в сторону, но куда там! Тигр широко разинул пасть и заглотил Фань Ши. Обмахнулся хвостом и прыгнул обратно в кадушечку.

Даос наклонился, достал из кадушечки чистую печать и с поклоном вручил ее начальнику.

«А где же преступник? — ужаснулся Чжу Инсян. — Станут говорить, что я казнил его без суда и следствия, да еще при таких позорных обстоятельствах. Это очень плохо скажется на моей карьере, если будут говорить, что я якшаюсь со всякими колдунами».

— Эй, — закричал Чжу Инсян, — а ну-ка верни преступника обратно! Уж не хочешь ли ты сказать, что нарисованный тигр может съесть живого человека?

— Уважаемый начальник, — сказал монах, кланяясь, — я не знаю, сумею ли я его возвратить. Все зависит от того, к какому разряду чиновников вы относитесь.

— А какие, по-твоему, бывают разряды чиновников? — спросил Чжу Инсян.

— Есть три разряда чиновников, — ответил монах. Есть чиновники, которые угнетают бедных и потворствуют богатым, есть чиновники, которые разоряют богатых и потворствуют бедным, а есть чиновники, которые притесняют и тех и других.

Тут Чжу Инсян наконец понял, что даос издевается над ним, выпучил глаза и бросился на монаха. Тот прыгнул в свою кадушечку. Чжу Инсяну ничего не оставалось, как прыгнуть вслед за ним!

Засвистело, заухало, — Чжу Инсян полетел в какой-то бездонный колодец и потерял сознание.

Когда он открыл глаза, он обнаружил, что висит в сетке, словно гусь, а сетка эта подвешена к балке. Балка и комната внизу были ему совершенно незнакомы. Так он провисел полчаса, и наконец в комнату вошла молоденькая служанка.

— Грабители, — завопила служанка, увидев человека в сетке, и бросилась вон.

Не прошло и двух минут, как в комнату ввалилась целая толпа людей с мечами и вилами, и во главе их был ни кто иной, как новый начальник отряда по борьбе с разбойниками Цзи Дан.

— Ох, господин начальник, — завопил он, увидев Чжу Инсяна, — вы ли это, или ваша тень, и как вы попали сюда?

— Сначала сними меня, а потом спрашивай, — возразил чиновник.

Оказалось, что Чжу Инсян висел на балке в женских покоях дома Цзи Дана: немудрено, что он не узнал этого места, хотя и бывал два раза у подчиненного. Что же касается служанки, то она была совершенной дурой: разве бывали случаи, чтобы вор лез в дом, чтобы подвесить себя в сетке на балку? Даже если бы вор задумал такую штуку, он вряд ли мог бы ее выполнить.

Чжу Инсяна развязали, и Цзи Дан, извиняясь, выставил угощение. В это время к дому Цзи Дана подъехали люди, и они рассказали о том, что произошло у ворот дальше.

Как только Чжу Инсян исчез в кадушечке, монах выпрыгнул из нее вновь. А инспектор сорвал свой головной убор и громовым голосом воскликнул:

— Эй, слушайте все! Я — Фань Чжун, и первый раз я явился, чтобы освободить моего брата, а второй раз я вернусь за головой того негодяя, который оклеветал мою семью. А этот монах-даос — просто бамбуковая палка!

С этими словами он махнул рукавом, монах упал на землю и превратился в кусок бамбука. К инспектору с неба спустился белый журавль. Тот сел на журавля, вытащил из кадушечки своего брата, посадил его позади себя, и они оба взмыли в небеса.

— А я-то думал, что колдовства не бывает, — вскричал, выслушав все это, изумленный Чжу Инсян.

А Цзи Дан совсем оцепенел от страха. «Сомнений нет, — думал он, — это был Фань Чжун, но откуда же он выучился колдовать? Вот уж воистину, — я думал, что лгал, выставляя его колдуном, а оказывается, я говорил правду!»

Фань Чжун между тем прилетел в разбойничий лагерь на журавле. Подбежавшие разбойники помогли братьям спуститься с птицы. После этого Фань Чжун прочитал заклинание. Птица превратилась в кипарисовую шишку, и Фань сунул шишку в рукав.

Фань Ши упал на колени и залился слезами.

— Брат, — сказал он, — ты меня обесчестил! Я клялся, что ты не умеешь колдовать! И хотя я, конечно, все равно бы клялся в этом, как ни обстояли дела на самом деле, но мне неприятно, что ты не сказал мне правды!

— Я и вправду не умел колдовать еще неделю назад, — отвечал Фань Чжун, — но видишь ли ты этот колодец во дворе усадьбы?

Фань Ши оборотился и увидел колодец.

— Случилось так, — продолжал Фань Чжун, — что, опущенный в этот колодец, я убил большого павиана и пролез в сундук, который он сторожил. В этом сундуке была целая гора всяких волшебных вещей. Кроме того, я встретил в сундуке отшельника, который помог мне увидеть сущность этого бренного мира, выучил искусству заклинаний и напоследок подарил мне волшебную книгу.

И с этими словами Фань Чжун с необыкновенной легкостью извлек из рукава книгу, толщиной своей напоминающую скорее каменную плиту в храме Земли и Неба, и исписанную старинными письменами.

— Как тебе не стыдно лгать, — возразил Фань Ши, — ты ленивый и легкомысленный юноша, книгу такой толщины тебе и за год не одолеть!

— Ты совершенно прав, — ответил на это Фань Чжун, — я изучал ее под руководством моего наставника три года, но когда я вернулся обратно, оказалось, что у вас за это время прошло всего три дня. Ты и представить себе не можешь, как я за это время остепенился и поумнел.

А теперь мы пропустим несколько лет, — в самом деле, не всякую же мелочь должен рассказывать рассказчик, но только то, что может служить примером или уроком.

После гибели семьи Фаней дела Чжу Инсяна пошли очень хорошо. О нем прошел слух как о чиновнике, который, заботясь о народе, не боится вступить в борьбу с богачами. Ван Аньши вызвал его в столицу и поручил ему исполнение планов, связанных с возвращением государственных земель, незаконно захваченных частными лицами. Этот отъезд спас его от мести Фань Чжуна, ибо Чжу Инсян уехал в столицу, отстоящую от разбойничьего лагеря на тысячи ли, и какому-то колдуну, конечно, было не так легко перемещаться по стране, как снабженному подорожной чиновнику.

Вскоре, однако, по желанию Сына Неба Ван Аньши ушел в отставку, и Чжу Инсян оказался в числе благородных мужей, не встретивших судьбы. Он удалился в небольшое поместье близ Лянчжоу и проживал там, стараясь не скорбеть о минувших днях. Он утешал себя тем, что одинаково позорно не преуспеть в государстве, где соблюдают справедливость и преуспеть в государстве, где справедливости не соблюдают.

Проведя в изгнании около трех лет, он, однако, почувствовал тоску и возвратился в Северную столицу, где множество старых друзей стало просить за него. Он даже встретился с Су Ши, который был возвращен из Хуанчжоу и назначен начальником ведомства наказаний. Тот принял его очень благосклонно. После его ухода Су Ши, однако, сказал:

— Это человек больших дарований и талантов, однако ради своей карьеры он погубил моего родственника по матери: можно ли простить такое?

Вскоре новый министр услышал, что в провинции Цзяннань свирепствует шайка разбойников. Он встревожился и пожелал узнать подробности.

Су Ши доложил ему:

— Некий Фань Чжун собрал в горах тысячи людей: этот человек грабит крестьян и чиновников, понуждает всех торговцев области платить ему пошлины. Стремясь обманными действиями завоевать доверие народа, разграбил казенные хранилища, о которых так хлопотал бывший министр, и снабдил зерном народ. Вот уже шесть лет этот человек разбойничает на северо-востоке области Хуэйчжоу. Когда у Фань Чжуна была тысяча людей, он назывался главарем разбойников. Когда у него стало три тысячи людей, он назвался гуном. А когда у него стало десять тысяч людей, он назвался ваном.

В чем же причина такого успеха? — изумился министр.

— Чиновники Цзяннани лихоимствуют, берут от народа много, дают ему мало, — оттого в провинции развелось множество разбойников. Это восстание не вылечишь одними войсками: надо переменить начальника области, дабы он искоренил его причину!

— Если дела обстоят так, как вы говорите, и разбойники столь популярны в народе, — заколебался министр, — то как бы новый начальник области, не запятнанный преступлениями, не стал бы на их сторону!

Су Ши поклонился и доложил:

— Есть один человек, по имени Чжу Инсян, честности необыкновенной. В свое время из-за его доблести погиб отец предводителя разбойников. Почему бы не послать его в Цзяннань? Нет никакой опасности, что он сговорится с разбойниками.

Министр в восторге захлопал в ладоши.

На следующий день Су Ши призвал Чжу Инсяна и сказал:

— Вы — человек деятельный и дальновидный. Нынче на северной границе столпились варвары, область Хуэйчжоу кишит разбойниками, — почему бы вам не привести все в порядок?

— Я в восторге от этого назначения, — заверил его, кланяясь, Чжу Инсян.

Тут же Чжу Инсян был назначен правителем области Хуэйчжоу.

Когда чиновник ушел, один из подчиненных промолвил Су Ши:

— Это не такое уж почетное назначение, и не боитесь ли вы, что в Цзяннани его захватит и убьет Фань Чжун?

Су Ши не понравилось, что его намерения так легко разгадать, и он гневно ответил:

— Как ты смеешь мне приписывать такие подлые мысли!

Так, спустя много лет после своего первого назначения, Чжу Инсян вновь вернулся в Цзяннань.

Как мы помним, в свое время Чжу Инсян, будучи введен в заблуждение, не выполнил указа об искоренении еретической секты, и за десять лет эта секта размножилась, как тля на дубовых листьях.

Члены секты носили белые одежды и длинные волосы, возжигая ладан, обманывали народ, чудесами обманывали людей.

Эти люди утверждали, что Майтрейя скоро спустится на землю, дабы править Поднебесной. Уверяли, что приближается последнее время, когда дух насилия охватит землю и зальет ее кровью. Только присоединившиеся к еретикам избегут гибели. Те, кто это сделают, при жизни станут ванами и гунами, приобретут безграничное богатство и высокое положение. Те, кто помогал много, станут высокими чиновниками, те, кто помогал мало — станут малыми чиновниками, а те, кто не помогал вовсе, будут истреблены.

Эти люди фабриковали священные тексты, ложно выдавая их за слова самого Майтрейи. Вместо того, чтобы соблюдать безбрачие, устраивали непотребства и принимали в секту без разбора мужчин и женщин. Главари сект передавали свой титул по наследству. В это время главаря секты в Цзяннани звали Сяо Ли, и он уверял, что происходит из рода Ли и является воплощением самого Лао Цзы. Эти люди отвергали общепринятые нормы поведения, не почитали предков, и учили о спасении через страдание и самопознание.

В том, о чем они учили, не было, конечно, ничего благого. Ясно, что на самом деле Будда этим людям не покровительствовал, и после смерти они были брошены в самые дальние уголки ада.

Итак, Чжу Инсян приехал в Хуэйчжоу. Еще в пути он узнал, что Цзи Дан дослужился до поста начальника гарнизона, и тут же послал ему письмо с приказанием выступать против разбойников.

В день приезда нового начальника жители устроили большое празднество. Повсюду на улицах развесили надписи, сулящие счастье и изобилие. У городских ворот на высоком помосте состоялось приветственное торжество. Уважаемые лица города поднесли ему почетный зонтик и разные подарки. Чжу Инсян, не желая обидеть их отказом, принял зонтик со словами благодарности и проследовал в свою резиденцию.

Тут же он приступил к делам. Чиновники, кланяясь, доложили ему:

— За время вашего отсутствия в области развелись разбойники и негодяи, не соблюдающие пяти отношений, не питающие почтения к императору! Уверены, что одного вашего появления будет достаточно, чтобы нагнать на них страху!

Чжу Инсян был очень доволен неподдельной радостью, с которой его встретили в городе, но он хотел поподробней разузнать, как обстоят дела. Во время своей ссылки в Лянчжоу он не раз замечал, что об одном и том же чиновнике народ за глаза и в лицо отзывается по-разному, так что даже можно подумать, что речь идет о разных людях с одинаковым именем. И вот, пользуясь тем, что лицо его еще малоизвестно, на следующий день рано утром он снял свою чиновничью шапку, повязал голову простой темной повязкой, перепоясался пятицветным поясом монаха, взял в руки посох и чашу для подаяния и пошел поговорить с людьми.

Чжу Инсян был проницательный человек и сразу увидел, что в окрестностях засуха, и что крестьяне этим недовольны. Многие из них, еще ничего не зная о новом начальнике, сплевывали при его имени, а о старом выражались и вовсе срамно.

Чжу Инсян спросил одного из сквернословивших, не чувствует ли тот удовлетворения при мысли о том, что старый начальник области, казнокрад и мздоимец, заменен новым человеком, и тот, крякнув, отвечал: «Новая пиявка хуже старой, старая-то уже напилась!» Можно себе представить, как огорчился Чжу Инсян, услышав подобные слова.

В полдень Чжу Инсян зашел в заведение с красным флагом у входа и спросил себе чего-нибудь постного. Хозяин харчевни подал ему ароматного чаю, две чашки риса и чашку маринованных бамбуковых ростков. Вскоре в харчевню ввалился земледелец с корзинами на коромысле. Крестьянин составил корзины в угол, прислонил коромысла к стене и велел принести еды. Видимо, он проголодался, и поэтому, не дожидаясь, пока хозяин принесет пищу, отстегнул от пояса мешочек, высыпал из мешочка на стол горстку жужубов, и стал класть их в рот один за другим.

Вдруг поверх его головы протянулась грязная рука и взяла один жужуб. Владелец мешочка поднял голову, и увидел молодого человека в зеленом даосском халате. Он подивился, но ничего не сказал. Крестьянин взял один финик, и даос взял один финик. Крестьянин опять ничего не сказал. Крестьянин взял два финика и даос взял два финика. Крестьянин опять ничего не сказал и взял три финика. Даос тоже взял три финика. Крестьянин взял четыре финика. Тогда даос схватил целую горсть фиников и бросил себе в рот, а часть уронил на землю и растоптал.

Крестьянин вскочил, схватил коромысло и заорал:

— Ах ты дурак! Хоть бы ел, а то бросаешь!

Молодой даос усмехнулся и ответил:

— Дурак — это ты! Вот я взял у тебя каждый второй финик, и ты уже хватаешься за коромысло. А по какому праву берет у тебя каждый второй финик чиновник? И хоть бы ел — а то гноит в амбарах! Почему, когда у тебя забирают и финик, и рис, и курицу, и шелк — ты сидишь себе и молчишь?

Крестьянин озадачился, а даос повернулся и вышел из харчевни.

«Вот человек, который мне нужен», — подумал Чжу Инсян, подхватил свой посох и чашу и побежал за даосом.

Даос еще долго ходил по городу, вытворяя всякие штуки, и наконец скользнул в какую-то харчевню с зеленым флагом у входа. Чжу Инсян тоже прошел за ним в харчевню, шепнув человеку, стоявшему у входа, «Милефо».

Вы спросите, откуда он знал, что надо шепнуть? Дело в том, что вслед за даосом в харчевню вошли еще два или три человека, и Чжу услышал, что они сказали привратнику именно это слово.

Чжу Инсян прошел харчевню насквозь и очутился в небольшом персиковом саду. Между старыми деревьями, в отдалении стояла полуразрушенная часовня. Чжу Инсян осторожно подкрался к часовне, провертел в масляной бумаге дырочку и стал смотреть.

Вся часовня изнутри была выложена нефритом, и в нефритовых колоннах сверкали, ломаясь в пламени светильников, серебряные вставки. Посереди часовни стоял огромный алтарь. На алтаре стояла золотая чаша, в которой плавали лотосы и ветви ивы. По обеим сторонам чаши стояли курильницы, а перед ней — табличка со слоновой костью. На табличке красной киноварью было написано имя бога-покровителя храма и имена его подчиненных. В храме было множество народу, мужчин и женщин. Вскоре на помост поднялся человек в белой одежде, с волосами, связанными в пучок красным шнуром. В одной руке он держал короткий меч, а в другой — свиток с заклинаниями. Это был ни кто иной, как Маленький Ли.

Молодой человек, который утром мутил народ в одежде даосского монаха, кланяясь, доложил:

— Согласно приказаниям, отданным небесной стихии, во всей области царит засуха. Люди недовольны начальством. По всем этим признакам можно заключить, что время Справедливости близко. Однако, когда глядишь на людей, которые страдают от жажды, сердце разрывается от боли! Не стоит ли пожалеть народ?

Мятежник Ли нахмурил брови и объяснил:

— Глупый народ имеет привычку повиноваться начальству. Люди всегда терпят от правительства гораздо больше, чем мыслимо терпеть! Только исключительные страдания могут заставить их вступить на путь справедливости. Заставляя народ умирать от засухи, мы приближаем время справедливости.

Нахмурился и прибавил:

— Однако на северо-востоке области вчера шел дождь: следует выяснить, в чем дело!

После этого мятежник Сяо Ли распустил волосы и произнес заклинания. Раздался звон, налетел порыв ветра, пламя свечей и дым от курений затрепетали, и в воздухе показался клубящийся дракон.

Мятежник замахнулся на дракона мечом, и тот взвизгнул.

— Разве я не запретил тебе, — сказал сурово мятежник Ли, — проливать дождь иначе как в соответствии с моими приказаниями? Почему ты ослушался меня? Что это за дожди на северо-востоке?

— Фань Чжун, — отвечал, дрожа, дракон, — приказал мне поднять воды озера и полить его владения! Я не в силах был противиться его требованиям! К тому же несчастные жители области, мне кажется, достойны сострадания.

Мятежник Ли прочитал заклинание, и свиток в его руках превратился в кнут. Он стал бить дракона кнутом и заорал:

— Да что ты, золоченый червяк, понимаешь в путях справедливости!

Дракон заметался над алтарем, видимо не в силах вырваться из магического круга, а мятежник Ли сорвал со своего пояса тыкву-горлянку и вскричал:

— Негодяй! В третий раз ты ослушался моих приказаний! Если ты ослушаешься их в четвертый раз, я запру тебя в этой тыкве, и даже роса перестанет выпадать на поля. А теперь проваливай отсюда!

Дракон исчез, и нестерпимое сияние в храме померкло. Мятежник Ли взмахнул в раздражении плеткой: кончик ее намок в зеленой крови. После этого мятежник Ли оборотился ко всем и сказал:

— В древности преступления Ван Мана прогневали Небо, и Небо повелело изгнать его. Пастух Лю Пенцзы занял Чанъянь, облачился в императорские одежды, поменял девиз лет правления. Слой пепла от сожженного риса достигал пяти цуней! Но войска его предавались излишествам, от которых погибло восемь десятых населения великой равнины, и Небо отобрало у него мандат на правление. Впоследствии Чжан Цзюэ сумел собрать сотни тысяч человек, лечил людей и наставлял их на правильный путь. Отобрав мандат на правление у великой Хань, сам он, однако, не успел завершить начатое. Когда истек срок, отпущенный великой Тан, Небо послало на землю Хуан Чао. Хуан Чао занял Лоян без боя, три года носил императорские одежды. Люди его врывались в дома богачей, разували их и гнали босыми по колючкам, раздавали обездоленным ценности и шелка. Вследствие голода Хуан Чао, однако, пришлось покинуть столицу.

— Все эти люди, — продолжал мятежник Ли, — подчинялись велениям Неба, но не знали подлинных заклинаний, освобождающих от страдания, и, как только дело доходило до управления, им ничего не оставалось, как морочить народ.

Нынче дела обстоят противоположным образом. Сам Лао-цзы явился на землю, чтобы позаботиться о своих детях. Знания его непревзойденны и велики, все помыслы его устремлены на благое, небо и земля соединены в зрачках его глаз. Один зрачок его голубой, как небо, другой коричневый, как земля. Мы приурочим свое выступление к концу великого цикла, наступающему в этот год. Говорю вам: в день Праздника Фонарей обрушится синее небо несправедливости и восстанет желтое небо великого равенства.

И он еще много говорил в таком духе, а напоследок показал всем присутствующим зеркало, в котором они увидели свои отражения в богатых одеждах и высоких шапках.

Можете себе представить, каково было Чжу Инсяну видеть и слышать все это!

В ту же ночь Чжу Инсян вызвал к себе своих доверенных чиновников и приказал:

— Немедленно выловите всех мятежников, а также окружите их храм и сравняйте с землей место для нечестивых церемоний!

Цзи Дан, кланяясь, возразил:

— Но у мятежников нет храма!

Как так нет, — рассердился Чжу Инсян, — я сам видел красивый храм с яшмовыми колоннами и золотыми стропилами!

Бывший сыщик объяснил:

— Мне довелось узнать, что мятежник Ли обладает волшебной погремушкой, сделанной из тыквы-горлянки. С помощью этой тыквы он умеет заставить людей видеть каждую вещь не такой, какова она на самом деле. Он заставляет их видеть дворцы и храмы там, где на самом деле одни болота. Голову даю на отсечение, что дивный зал, в котором вы были, на самом деле не что иное, как отхожее место!

— Какой ужас! — воскликнул Чжу Инсян, — надо немедленно захватить эту волшебную погремушку! Больше я не вижу способов бороться с ересью!

Уважаемые слушатели! Вам, конечно, сразу стало ясно, что захватить волшебную погремушку мятежника Ли можно было только с помощью колдовства. А между тем Чжу Инсян был служилый человек и глава области, и, конечно, не умел колдовать. Один из чиновников, видя его затруднение, доложил:

— Осмелюсь высказать предложение! В пяти ли от города, выше по течению реки, живет даосский праведник. Почему бы вам не посоветоваться с ним?

Чжу Инсян немедленно послал за даосом, но тот даже не ответил на переданное ему приказание явиться. Тогда Фань Чжун отправился к даосу сам.

Это было очень красивое зрелище! Перед паланкином правителя области в три ряда ехали всадники на нарядных конях. По обеим сторонам несли фонари с надписью: «паланкин правителя области». Стражники с палками в руках разгоняли народ, сбежавшийся приветствовать начальника.

К вечеру Чжу Инсян добрался до заброшенной хижины вдали от проезжих дорог. Часть его свиты отстала, а самому правителю пришлось вылезти из паланкина и пойти пешком. Навстречу ему вышел человек с темным лицом и в драном зеленом халате. Голова его была повязана ветхим платком, а с пояса свисала мухобойка, сделанная из хвоста буйвола. Чжу Инсян, в своей высокой чиновничьей шапке и в черных сапогах на белой подошве, почувствовал себя не очень-то уютно.

— Я всю жизнь следовал учению Конфуция, — сказал, кланяясь, Чжу Инсян, — вы всю жизнь следовали заповедям Лао-цзы. Наши одежды различны, наши принципы одинаковы! Страшная опасность угрожает провинции, — прошу вас, помогите народу!

Даос усмехнулся и ответил:

— Можете не рассказывать всего, я и сам знаю, зачем вы пожаловали. Необходимо отнять у мятежника Ли погремушку, которой он вводит в заблуждение народ. Но, увы, я не обладаю должной волшебной силой. Только один человек в провинции может одолеть мятежника Ли, — это некто Фань Чжун, к нему и обратитесь за помощью!

— Уж не тот ли это Фань Чжун, который разбойничает на горе Иншань, и против которого я послезавтра оправляю Цзи Дана с десятитысячным отрядом по борьбе с разбойниками?

— Именно он.

— Но я никак не могу просить его о помощи, — изумился Чжу Инсян. — Мало того, что он сам поклоняется грядущему Майтрейе, — я знаю, что он поклялся вырвать мою печень и сердце и принести их в жертву духу отца!

У Цзи Дана, присутствовавшего при этом разговоре, от страха поднялись волоски на теле, и он подумал: «Этот даос наверняка знает, что произошло на самом деле! Сейчас он все расскажет Чжу Инсяну, и вряд ли после этого я надолго останусь военным начальником!»

Но в это время раздался мелодичный звон, и к даосу, кланяясь, подошли двое отроков в одеждах даосских послушников.

— Уважаемый, — доложили они, — патриарх Чжан Даолин, изготовив киноварные пилюли, почтительнейше приглашает вас на гору Эмей принять участие в пиршестве!

Даос поклонился начальнику округа и сказал:

— Извините, не могу больше беседовать с вами. Меня ждут более важные дела!

С этими словами он взмахнул мухобойкой, и на землю опустилось радужное облако. Отшельник взошел на облако, поджал ноги, и облако улетело на гору Эмей.

Чжу Инсян воздел к небу руки и подумал: «Народ терпит бедствие, управление государством приходят в упадок, а у него какие-то более важные дела!»

И вернулся в город.

Между тем засуха день ото дня становилась все сильнее. Земля на полях потрескалась так, что напоминала панцирь черепахи. Чжу Инсян раздавал голодающим зерно и направил в столицу доклад с просьбой о помощи. Но его недруги в столице доложили: «По достоверным сведениям, голода в области нет. Правитель Чжу тайно продает зерно, разбазаривает государственные запасы. Посему провианта в Цзяннань не посылать, а истраченную сумму взыскать с провинившегося правителя».

Некий Вень Мин, дальний родственник одного из друзей цензора Оуян Сю, был отправлен в Цзяннань с вышеописанным указом.

Чжу Инсяну удалось арестовать множество сектантов, но эти люди только притворялись на допросах, и увиливали от ответов. Многих даже пришлось отпустить, потому что они оказались совершенно не при чем. Что же касается подлинных преступников, то сыщики жаловались, что арестованные часто обращаются в их руках в бамбуковые коленца. Они приносили эти коленца и требовали плату, как за поимку преступника, и Чжу Инсян, когда видел, что они говорят правду, был вынужден награждать их, чтобы не вызывать недовольства подчиненных.

А между тем военный начальник Цзи Дан и его дядя, торговец Цуй Ань, благодаря затеянной начальником борьбе с разбойниками развернулись вовсю и творили дела, о которых Чжу Инсян и не подозревал. Начальники отрядов по борьбе с разбойниками вообще редко отличаются благонравием. Они требуют выкупы с деревень, угрожая обвинением в пособничестве разбойникам, грабят селения, впоследствии относя это на счет разбойников. Иногда они отрезают головы невинным крестьянам, чтобы получить награду от казны. Эта награда выдается за отрезанные головы разбойников, но у разбойника отрезать голову трудно, а у прохожего — легко. Поэтому они отрезают у крестьянина голову и выдают за разбойничью, совершенно не считаясь с той бедой, в которую они ввергают семью покойного.

Вообще в смутные времена разбойники чаще ведут себя благородней правительства. Они пытаются завоевать благосклонность населения, раздают народу из казенных амбаров все, что не могут взять с собой. А правительственные войска, притворяющиеся разбойниками, наоборот, всегда стараются внушить ужас.

Что же касается Фань Чжуна, то его люди занимались грабежом чрезвычайно редко. Он занимал весь северо-восток области и ограничивался тем, что собирал налоги в подвластных ему селах. Взамен он поддерживал в деревнях порядок, творил суд и искоренил грабежи. Так что, хотя он и назывался разбойником, его управление отличалось от обычного порядка вещей только тем, что он собирал налоги самовольно, и не был уполномочен на то императором. Но разве невежественным крестьянам есть дело до таких тонкостей? Им было совершенно все равно, кому бы платить налоги, лишь бы они были маленькие. И они с радостью отдавались под покровительство Фань Чжуна.

Обычно начальник отрядов по борьбе в разбойниками все-таки не обладают торговой смекалкой, и поэтому не грабят больше, чем им нужно. Но военный начальник Цзи Дан совсем распоясался, так как благодаря своему дяде, торговцу Цуй Аню, он мог беспрепятственно сбывать награбленное. Эти двое вывезли, под предлогом спасения от разбойников, золотой алтарь из обители Великого Спокойствия, покрасили его краской, распилили на куски и продали. Разбойник Фань Чжун, добиваясь популярности, послал баржу с зерном в голодающий город: Цзи Дан и Цуй Ань потихоньку разграбили баржу, а Чжу Инсяну доложили, что колдун Фань Чжун заморочил народ, прислав вместо зерна просто резаную солому. Для деревень северо-востока начались ужасные дни: на завалы и стрелы вырубили весь лес кругом деревень, пепел от рисовых хранилищ достигал локтя в вышину.

Между тем праздник Фонарей, когда новый Майтрейя должен был явиться на землю, все приближался и приближался. Чжу Инсян совсем потерял сон. День и ночь он думал о Фань Чжуне. «Если дела обстоят так, как говорит этот отшельник, — рассуждал он, — то получается, что мятежники сильнее правительства, а Фань Чжун — сильнее мятежников. Положим, я призову его на помощь. Но если этот человек победит тех, кто слабее его, неужели он подчинится тому, кто слабее тех, кого он победил! Этот разбойник обосновался в горах и незаконно величает себя князем, — куда такому невежде помнить о долге поданного! Позвав его, я передам народ из рук сектантов в руки разбойника!»

Все это могло показаться очень разумным, но на самом деле Чжу Инсян рассуждал так только потому, что Фань Чжун обещал съесть его сердце.

Но он все-таки приказал Цзи Дану прекратить действия против разбойников и долго-долго советовался с ним о том, как совладать с сектантами.

На следующий день начальник Цзи Дан навестил своего дядю, Цуй Аня. За это время Цуй Ань необыкновенно разбогател. И хотя нельзя было сказать, что Цзи Дан покровительствовал торговле, все же одному торговцу, — своему дяде — он покровительствовал чрезвычайно.

Гость и хозяин расположились за столиком в беседке. Служанка принесла вино и закуски и поспешно вышла, прикрыв за собой дверь. После подобающих случаю приветствий военный начальник промолвил:

— Во всей округе, говорят, нет никого, кто бы мог противостоять еретикам, кроме разбойника Фань Чжуна! Если мой начальник попросит у него помощи, то как бы наша с тобой проделка не выплыла наружу! Ведь нам отрубят голову! А если мой начальник не попросит у него помощи, то мятежники овладеют областью, а может, и провинцией, и тоже отрубят мне голову!

Торговец задумался и сказал:

— Почему бы тебе не перебежать к мятежникам?

— Это было бы неплохо, — отвечал Цзи Дан, — но беда в том, что я чиновник, а в царстве Майтрейи не будет ни чиновников, ни подчиненных, и все люди будут как братья, а земля будет покрыта золотым песком.

Торговец воскликнул в изумлении:

— Насчет золотого песка ничего не могу сказать, но чтобы в государстве не было ни тех, кто отдает приказы, ни тех, кто их выполняет, — такое невозможно!

— Очень даже возможно, — возразил начальник гарнизона. — Дело в том, что у мятежника Ли есть волшебная тыква-горлянка, и с ее помощью можно заставить людей видеть золотой песок и быть братьями. Ясно, что тот, у кого есть такая тыква, может обойтись без чиновников.

Цуй Ань изумился, а потом воскликнул:

— Здорово придумано! Помнишь те глиняные горшки, которые ты захватил в селении Дацзяцунь? Если у меня будет эта тыква, я смогу продать их, как будто это нефритовые вазы!

Цзи Дан поглядел на этого ничтожного человека с презрением.

— Да зачем тебе продавать горшки? С помощью этой тыквы можно править миром безо всяких денег, и вообще делать все, что хочешь! С помощью этой тыквы можно изменить твое восприятие мира с такой легкостью, как вот если бы, например, ты был стенка, и на тебя один день вешали бы красную занавеску, а на другой — зеленую.

Торговец Цуй Ань задумался.

— Какой ужас, — сказал он, — я вовсе не хочу, чтобы на мне, как на стенке, висела то красная занавеска, то зеленая! И вообще я не стенка!

— Дурак, — вскричал Цзи Дан, — ты хочешь, чтобы Фань Чжун съел твое сердце, или ты хочешь ходить по золотому песку?

Цуй Ань вздохнул и пробормотал:

— Нет уж, лучше я буду ходить по золотому песку.

— Тогда кончай рассуждать, — сказал начальник гарнизона. — У нас есть только один способ спастись!

— Какой?

— Явиться к мятежникам и завладеть тыквой-горлянкой!

Через неделю мятежник Сяо Ли пировал в своем вегетарианском зале. Вдруг у дверей зала послышался шум, и стражники втащили в зал военного чиновника в шелковом платье и сапожках из кожи серны. Они скрутили ему руки и бросили к ногам мятежника.

— Еге-ге! — сказал мятежник Ли, — да это, кажется, сам начальник гарнизона Цзи Дан.

— Ваш ничтожный слуга, — проговорил Цзи Дан, — давно прислушивался к пророчествам, слыхал о ваших необыкновенных способностях, изумлялся стойкости ваших учеников. Давно был убежден в справедливости вашего учения, и всегда искал случая оказать вам услугу. Лет десять назад, например, когда вышел указ об аресте членов «Байляньцзяо», был в отчаянии. Хитростью решил уклониться от исполнения указа, и вместо вас, почтеннейший, мне удалось арестовать богача Фаня, который только и делал, что угнетал народ. Теперь сын этого Фаня, как известно, разбойничает на горе Иншань, нарушает ваши приказы, нахально именует себе Лян-ваном. А вчера я достоверно узнал, что завтра мой начальник, Чжу Инсян, опять отправится к старому отшельнику у реки просить помощи против вашей секты. Он предполагает, что неудача его первого визита была вызвана чрезмерно официальной обстановкой, и поэтому намерен явиться туда в переодетом виде и в сопровождении одного слуги.

Один из мятежников стукнул кулаком по столу и вскричал:

— Эти чиновники — подлые твари! Разве не сказал сам Конфуций: «Нападать на еретические учения — поистине дурно?» Как же можно следовать принципам Конфуция и издавать против нас указы!

А Цзи Дан поклонился и промолвил:

— Чжу Инсян сумел завоевать доверие народа, и это сильно задерживает пору пришествия Будды Майтрейи! Благодаря моему сообщению вам предоставляется прекрасная возможность схватить Чжу Инсяна!

Тут мятежник Ли приказал развязать чиновника, посадил его на почетное место, и собственноручно поднес еду. Цзи Дан понял, что он избежал казни, и стал разглядывать все вокруг. Зал, где пировали мятежники, был обставлен весьма скромно. На столе, в простых глиняных чашках, стояли маринованные бобовые стручки, пирожки с луком, овощи и лапша, — сразу было видно, что мятежники ели только постную пищу.

Цзи Дан попробовал блюда и заметно удивился. Мятежник Ли с улыбкой осведомился, в чем дело.

— Признаться, — сказал Цзи Дан, — если бы мне дали попробовать это блюдо с закрытыми глазами, я бы сказал, что это утка. А когда я открываю глаза, я вижу кусок пареной репы!

Мятежник Ли огляделся и, заметив, что никого из младших сектантов в зале нет, отвязал от пояса тыкву-горлянку. Он погладил тыкву и прошептал несколько слов, — и в тот же миг вместо куска пареной репы Цзи Дан увидел перед собой превосходно зажаренную, янтарную половинку утки на блистающей серебром тарелке, а вместо деревянных палочек в его руках оказались палочки из слоновой кости. Мятежник опять что-то прошептал в тыкву, и утка снова приняла вид репы.

— Видите ли, — сказал Сяо Ли, — благодаря этой тыкве-горлянке я могу заставлять людей видеть то, что мне нужно, а не то, что есть на самом деле. Благодаря ей я обманываю народ; превращаю отхожее место в дивный храм. Когда я проповедую недостаточно посвященным членам секты, я делаю руины похожими на дворец. А когда я обедаю, то, чтобы не смущать народ, я, наоборот, произношу заклинания, которые придают гусям и баранине вид постной пищи.

Цзи Дан был искренно восхищен.

— Удивительно, — вскричал он, — мне и самому приходилось проделывать подобные фокусы с помощью кисти и туши, но я никогда не думал, что возможно такое совершенство!

— Признаться, — продолжал мятежник, — это тыква-горлянка, — удивительнейшая вещь! Часто в одиночестве я произношу заклинания и любуюсь собой в императорских одеждах. Это так утешает!

Итак, на следующий день Чжу Инсян выехал из города в простом платье и в сопровождении одного слуги. Ему было не очень-то приятно путешествовать одному, и он обрадовался, когда нагнал нескольких мелких торговцев, выходящих из придорожной харчевни. Лица этих людей внушали доверие, и он решил путешествовать с ними.

Вскоре они въехали в густой лес, полный шорохов и неясных бликов. Из травы вокруг дороги вспархивали птицы, спеша по своим птичьим делам, и дорога петляла так, словно ее прокладывали по заячьему следу, и от невидимого солнца, плававшего над мокрой листвой, было душно и влажно. Чжу Инсян принялся расспрашивать своих спутников, откуда они едут, и услышав ответ, полюбопытствовал:

— Но ваш путь лежал прямо через владения разбойника Фань Чжуна! Разве он не грабит торговцев?

— Признаться, лет шесть назад, — ответил один из спутников, — Лян-ван только этим и занимался. Но он очень скоро сообразил, что если сегодня съесть всю рыбу и всю икру, то назавтра придется ходить с пустым брюхом. Теперь Фань Чжун никогда не грабит торговых караванов. Вместо этого он взимает пошлину за проезд и выдает об этом грамоту. Мало кто осмеливается тронуть человека, имеющего такую грамоту, потому что Фань Чжун никому не позволяет грабить людей, с которых он уже взял то, что ему пришлось по душе. Вот поэтому мы сделали крюк и навестили стан Фань Чжуна.

Чжу Инсяну показалось очень обидно, что торговцы с радостью идут к разбойнику. Это было столь же неестественно, как если бы овца сама бежала на бойню. Он спросил:

— Но ведь помимо пошлины Фань Чжуну вам придется платить еще правительственные пошлины! Сдается мне, что в итоге вы заплатите больше, чем наторгуете!

— Но мы вовсе не собираемся платить пошлины правительству, — заверили его торговцы, — достаточно дать взятку начальнику заставы. Кроме того, на заставах имеются честные чиновники, которые уважают Фань Чжуна и не берут взяток ни от кого, кроме него. Они пропустят нас безо всяких поборов, когда мы предъявим бумагу от Фань Чжуна. Эта бумага предохранит нас даже от нападений других разбойников.

Чжу Инсян только всплеснул с досадой рукавами, слушая эти речи.

— Указ, подписанный одним чиновником — соблюдается и другим чиновником, но указ, подписанный одним разбойником, никогда не соблюдается другим разбойником! В этом все различие между чиновниками и разбойниками!

— Дело в том, — сказал торговец, — что бумага, выданная Лян-ваном, обладает волшебными свойствами. Точная копия этой бумаги хранится в канцелярии Лян-вана. Если на нас нападут другие разбойники, копия немедленно превратится в белого дракона и примчится к нам на помощь. Если же мы сами обманем Фань Чжуна, указав меньшее число спутников или товаров, то эта бумага немедленно расползется, как гнилые перья лука, оставив нас на милость всех, кому угодно будет нас ограбить.

— Все это просто невероятно, — сказал Чжу Инсян. — Дело разбойников — грабить, а не охранять торговцев! Да никогда в жизни вы не сможете меня убедить, что бумага, подписанная одним разбойником, перепугает другого!

Торговец вздохнул и сказал:

— Ах, сударь, боюсь, нам сейчас придется это сделать, потому что нас как раз поджидает двадцать людей, и, боюсь, их незаконные намерения соответствуют их безобразной одежде.

Тут Чжу Инсян глянул вперед и увидел, что, действительно, поперек дороги стояло человек двадцать оборванцев, и, к своему ужасу, он узнал среди них старого знакомца, — того самого молодого даоса, который по приказу Маленького Ли смущал народ.

Старший торговец подъехал к предводителю разбойников, который стоял, опираясь на рогатину, вынул с поклоном лист бумаги с круглой печатью, и промолвил:

— Этот документ получен нами от Лян-вана и гарантирует нашу безопасность. Он обладает магическими свойствами: копия его хранится в канцелярии Лян-вана, и если вы вздумаете ограбить нас или убить, эта копия тут же расправится с вами.

Предводитель разбойников изучил бумагу и, вернув ее торговцу, окинул взглядом караван.

— Все ли эти люди с вами, — спросил он, — или к каравану пристали посторонние?

Торговец заколебался. Ему казалось нечестным выдать его простодушного спутника, так мало осведомленного в вопросах жизни. Но, как мы помним, если бы он обманул Лян-вана, распространив действие документа на человека, не платившего Лян-вану пошлины, то документ, благодаря своим волшебным свойствам, немедленно бы растаял в его руках с дымом и треском. После этого торговец бы стал добычей первого встречного разбойника или начальника заставы. Торговец колебался, как ему поступить.

Но в этот момент Чжу Инсян тронул свою лошадь и, вытащив меч из ножен, заявил:

— Я и мой слуга не имеем грамоты от разбойника Фань Чжуна и я не собираюсь платить Фань Чжуну ничем, кроме как вот этой монетой, — и тут он сделал выпад мечом, намереваясь воткнуть его разбойнику прямо в глотку. Этот меч-чжаньлу принадлежал семье на протяжении пяти поколений. И хотя Чжу Инсян владел им несколько хуже чем его отец и дед, все же он не сомневался, что запросто разгонит эту шайку оборванцев. Каково же было изумление Чжу Инсяна, когда их предводитель, вместо того, чтобы рухнуть мертвым на землю, разинул рот пошире и откусил меч по самую рукоять!

Чжу Инсян был человек храбрый, но когда он увидел, что его наследственный клинок заглотили, словно какую-нибудь морковку, у него пропала всякая охота вступать в поединок с этими разбойниками. Он повернул коня и поскакал наутек, а сектанты стащили его слугу с лошади и бросились за ним.

И что же? Не прошло и пяти минут, как Чжу почувствовал что-то тяжелое в своей руке, повел глазами — и обнаружил в ней проглоченный меч! Начальник области был человек проницательный, и сразу догадался, в чем дело. «Не иначе как это проделки маленького Ли!» — подумал он. — Ох, только бы оторваться от них!» Тут дорога повернула, и Чжу увидел, что ему навстречу скачет другая толпа сектантов. Он вскрикнул в отчаянии, но, приглядевшись, заметил, что это не разбойники, а торговцы, у которых, видимо, еще не было разрешения Фань Чжуна. Поэтому их ввиду неспокойного времени сопровождала дюжина вооруженных людей. Тогда Чжу Инсян громко завопил, поднял меч и въехал в самую середину каравана. Торговцы тоже увидели всадников, мчащихся навстречу, и выронили души со страху. Они решили, что разбойники мчатся на них, а Чжу Инсян — не кто иной, как их предводитель. Они заметались, и Чжу проскакал сквозь караван без особого труда, а его преследователи оставили его ради богатой добычи и занялись караваном.

Чжу Инсян проскакал еще несколько ли и позволил коню идти шагом. «Воистину, земля перевернулась, как песочные часы, — подумал он, — если служилый человек, чтобы спастись, должен притворяться разбойником!» В этот миг конь его взбрыкнул, наступив на остро отточенный бамбуковый кол, торчавший из-под корней, и начальник области полетел кувырком на землю.

— Еге-ге, кто это ездит по владениям Лян-вана, не здороваясь, — раздался крик, — и на шею несчастного чиновника накинули петлю. И если вы хотите узнать, что случилось дальше, — читайте следующую главу.

Двое человек, спустившись с дерева, привязали Чжу Инсяна к бамбуковому шесту и потащили в гору. Спустя немного времени они явились в богатую усадьбу, расположенную над деревней. С одной стороны усадьбу ограждало озеро, с другой — искусно устроенные завалы и стены. Миновали различные укрепления, отороченные кольями рвы, и перед Чжу Инсяном, вертевшим головой, открылись многочисленные строения, увешанные праздничными флагами в честь недавней победы Лян-вана над правительственными войсками. Стражники подвесили чиновника к балке в сарае и пошли доложить о пленнике.

Можете себе представить, каково было Чжу Инсяну висеть на этой балке! Чжу был человек невоенный, всю жизнь не расставался с четырьмя драгоценностями, мечи и копья встречал редко. Привык сидеть на возвышении в желтом зале, иметь перед собой — весы для серебра, а справа и слева — два ряда чиновников в квадратных шляпах. Кинет судейскую палочку, — преступнику дают пять палок, кинет две судейских палочки, — преступнику дают десять палок. Украдут ли свинью, изобьют ли человека, — истец шлет ему короб с мясом и серебром, и ответчик шлет ему короб с шелком и серебром… А теперь что? Я думаю, уважаемые слушатели, что многие из вас захотели поменяться местами с Чжу, пока он был начальником области, но вряд ли кто согласился бы влезть в его шкуру сейчас!

Вечером Чжу Инсяна сняли с балки и привели в пиршественный зал. Его привязали к столбу, стоявшему перед столом, где Лян-ван пировал со своими товарищами. Чжу Инсян выпучил глаза и начал браниться:

— Ах ты поганый разбойник, — вскричал он, — мало того, что ты водишь знакомство с бесами, ради собственной выгоды грабишь народ, — ты еще и осмеливаешься хватать чиновников!

— Чиновники и есть самые настоящие разбойники, — возразил Фань Чжун, — из-за них леса полны грабителей, а кладбища — неотомщенных духов. Все они помнят о выгоде и не помнят о справедливости, деньги, собранные с одной должности, используют для покупки следующей. Неужели ты думаешь, я бы смог собрать под свое начало десять тысяч человек, если бы народ меня не любил?

— Надо отрубить этому нахалу голову, — вскричал брат Фань Чжуна, Фань Ши, но Лян-ван, видя, что его гость человек храбрый и правдивый, только раздражен немного, приказал отвязать чиновника от столба и спросил, по какому случаю тот проезжал мимо его владений.

Чжу Инсян сообразил, что Фань Чжун, видевший его шесть лет назад, да и то мельком, не узнал его. Он подумал, что неловко будет объяснять истинные обстоятельства, приведшие его в лагерь разбойников, и сказал:

— В столицу приходит множество донесений, что мятежники из секты «Белого Лотоса» затевают бунт, а начальник области, Чжу Инсян, преступно бездействует. Меня направили в область, чтобы разобраться на месте и принять меры. Если вы поможете правительству справиться с мятежниками, государь простит вам ваши преступления.

Речь и манеры Чжу Инсяна обличали человека высокопоставленного, и притом Фань Чжун уже не раз перехватывал письма, извещающие о скором приезде такого чиновника.

— Но я не совершал никаких преступлений! — воскликнул Фань Чжун.

— Месяц назад, — указал чиновник, — ваши солдаты сожгли дотла уездный городок Иньхоу, разграбили склады, перебили жителей. Разве это — не преступление?

— Мои солдаты не грабили города, — возразил Фань Чжун. — Жители бежали из города перед нашим появлением, — как мы могли их перебить? А вот вслед за нами явились правительственные войска под командой Цзи Дана. Этот Цзи сжег и разграбил город, продовольствие сбыл на рынке, а прибыль разделил с негодяем Чжу Инсяном!

«Не может быть, — подумал пораженный Чжу Инсян, — если бы Цзи Дан сделал такую гнусность, то он не посмел бы не поделиться со мною хотя бы частью добычи».

— Чжу Инсян, — продолжал Фань Чжун, — мой смертельный враг, он оклеветал меня, назвал разбойником и колдуном.

— Разве вы не умеете колдовать, — изумился чиновник.

— Теперь я и вправду умею колдовать, — сказал Фань Чжун. Но это произошло уже после того, как я попал в здешние места. Вы видели колодец во дворе замка? Раньше там жил огромный полосатый павиан, и он ел всех, кто спускался в колодец. Мне посчастливилось убить его и забрать от него волшебный ларец, который он сторожил. В этом ларце есть множество полезных вещей, например, железное кольцо, с помощью которого я могу делать своих солдат невидимыми. Но самое лучшее, — это волшебная книга, подаренная мне наставником. С помощью изображенных там заклинаний я могу превращать вещи друг в друга и обретаю бесконечное могущество.

«Час от часу не легче, — подумал Чжу Инсян, — у того, — тыква-горлянка, которая изменяет облик вещей, у этого, — волшебная книга, которая изменяет их суть, а у меня, начальника области, нет ничего, кроме „четырех драгоценностей“! Он почувствовал себя совсем беззащитным.

Между тем, услышав о происходящем, в зал явился Вень Да, старый начальник гарнизона, тот самый, что пытался когда-то предупредить Фаня об опасности. Теперь он занимал второе место в разбойничьем лагере. Услышав о предложении чиновника, Вень Да воскликнул:

— Само небо послало нам этого чиновника! Почему бы нам не сдаться правительственным войскам? Мы могли бы помочь восстановить справедливость и очистить провинцию от сектантов.

— С чего это я буду сдаваться правительству? — возмутился Фань Чжун. — Нас еще не разбили!

— Но когда нас разобьют, сдаваться будет уже поздно, — возразил Вень Да.

— Знать ничего не знаю, — закричал Фань. — Чжу Инсян, — мой смертельный враг. Я не успокоюсь, пока не вырежу его сердце и не умилостивлю этим дух отца.

— Эх ты, — воскликнул гневно старый военный, — я думал, ты честный человек, которому обстоятельства не позволили следовать пути, — а теперь я вижу, что ты следуешь лишь собственной воле!

Фань Чжун вытаращил глаза, вскочил с места и воскликнул:

— Разве я живу хуже, чем десять лет назад? Раньше у меня было маленькое поместье Фаньцзячжуан, и любой уездный начальник мог арестовать меня, а теперь даже десятитисячный отряд ничего не может со мной сделать! Вместо того, чтобы посылать подать чиновникам, которые разворовывают казну и притесняют крестьян, окрестные села отдаются под мое покровительство! Ближние городки посылают мне подарки, прохожие торговцы платят пошлины, и рассказчики собирают за своей конторкой слушателей, рассказывая о моих приключениях! Раньше я назывался подданным, а теперь называюсь ваном! Императоры и будды просят у меня помощи. Захочу — помогу правительству, захочу — помогу будде Майтрейе!

— Так-то оно так, — заметил Вень Да, — но все-таки ты не что иное, как горный разбойник, и к тому же колдун! Разве тебя уважают по-настоящему?

И с этими словами раздосадованный военачальник покинул пиршественный зал.

На следующее утро Фань Чжун, прощаясь с чиновником, наградил его богатыми подарками. Фань Чжун был трезв и, конечно, не мог не понимать всей дерзости своего вчерашнего поведения.

— У всех обитателей Поднебесной, — сказал, вздыхая, Фань Чжун, — есть два долга: долг перед отцом и долг перед императором. В мирные времена долг перед отцом согласуется с долгом перед императором, в смутные времена долг перед отцом противоречит ему. Жаль, что во главе области стоит именно Чжу Инсян, — ведь если бы мне не надо было отмстить за отца, то я сейчас был имел возможность оправдаться перед Сыном Неба.

Чжу Инсян вздохнул и промолвил:

— Я тронут вашими сыновними чувствами, — сказал он, — и готов предложить вам свою помощь. Когда вы уничтожите сектантов, я позову начальника области на пир по случаю этого события. Вас же я спрячу в соседней комнате, а когда начальник напьется, впущу вас к нему. Эту смерть легко будет отнести на счет мести какого-нибудь недобитого сектанта, и со смертью начальник области отпадет всякое препятствие к вашему примирению с правительством.

Ясное дело, что, обещая Фань Чжуну свою голову, Чжу Инсян намеревался уклониться от исполнения обещания. По правде говоря, он намеревался на этом пире заманить Фань Чжуна в ловушку и убить его. Таким способом он не только покончил бы и с сектантами, и с разбойниками, но и спас бы свою голову.

Фань Чжун долго молчал, а потом промолвил:

— В проделках такого рода охотник часто сам становится дичью! Как бы на этом пире мне не лишиться головы вместо начальника области!

Чжу Инсяну стало неудобно, что разбойник так легко разгадал его мысли. А Фань Чжун продолжал:

— Когда продавец доверяет покупателю, он сначала дает ему товар, а потом взимает плату. Когда продавец не доверяет покупателю, он требует плату вперед. Маленький Ли отнял у меня мое любимое облако для поездок, и я давно собирался наказать их. Согласен помочь вам, но вот при каком условии: сначала вы заманите Чжу Инсяна на пир, где я получу свою плату в виде его головы, а потом я истреблю для вас сектантов, чтобы получить прощение от правительства.

Чжу Инсян понурил голову. В этот момент вся жизнь промелькнула перед его глазами: вот он видит свое имя, написанное золотыми знаками в списке выдержавших экзамен; вот из свадебного паланкина выходит его жена; вот он любуется высокими соснами в лянчжоусской ссылке… Конечно, Чжу Инсяну, как и всякому высокопоставленному человеку, было в чем упрекнуть себя. Ему случалось оказывать излишнюю помощь друзьям и получать чрезмерно щедрые дары. Но ведь только люди, которые не несут никакой ответственности, избавлены от подобных искушений. Из-за этого они разражаются градом упреков против чиновников и говорят: «Мы не берем взяток!», тогда как по справедливости им следовало бы говорить: «Мы не смогли достичь положения, при котором дают взятки!» Но сейчас Чжу Инсян понял совершенно ясно, что из его плана покончить с Фань Чжуном ничего не выйдет, и что если он хочет истребить сектантов, ему остается только согласиться на условия Фань Чжуна и выполнить их.

— Хорошо, — сказал начальник области, — будь по-вашему.

Тогда Фань Чжун вынул из подвязанного к поясу мешочка бумажного журавля и протянул его Чжу Инсяну.

— Пригласите начальника области на пир, — сказал он, — да и бросьте этого журавля куда-нибудь за ширму или под столик: журавль улетит и вернется со мною. Я разделаюсь с Чжу Инсяном и отблагодарю вас так, как вы пожелаете!

Чжу Инсян, сопровождаемый разбойниками, тащившими богатые подарки, выбрался из ворот усадьбы и стал спускаться вниз, к деревне. Белые дома с соломенными крышами так и сверкали среди зелени, умытой дождем. Вокруг, куда ни глянешь, простирались ухоженные поля, и солнце играло на тысячах золотых колосьев. По дороге с коромыслами шагали довольные крестьяне. Чжу Инсян то и дело свешивался с седла и расспрашивал крестьян о том, хорошо ли они живут. Те почтительно кланялись и превозносили Лян-вана до небес. Один из сопровождающих Чжу Инсяна тут же достал табличку для записи имен, на случай, если какой-нибудь из крестьян вздумает жаловаться.

Через сорок ли провожатые распрощались с Чжу Инсяном, и он поехал дальше один. Ох, невесело было ему возвращаться в город!

«Что за бесстыдный человек, — думал Чжу Инсян, с тоской глядя на седельные сумки, топорщащиеся от подарков, — выпрашивает у незнакомых людей голову начальника области, рассказывает о властях вредную чушь. Положим, если бы у меня было три головы, я бы с удовольствием отдал ему одну или даже две, но ведь голова-то у меня одна! И какой скаред! Во всем золоте, какое он мне дал, не будет и двух цзиней весу: его подарки весят меньше, чем моя голова!»

Но, конечно, подарки Лян-вана казались начальнику области незначительными только оттого, что речь шла о его собственной голове. Это всегда так: зачастую у начальников чужая голова не стоит и цяня, а собственную они не отдадут и за сто лан.

На следующий день Цзи Дан опять пришел к Сяо Ли. Кланяясь, он доложил:

— После того, как вы упустили начальника округа, он попался в лапы Лян-вана, но сумел выдать себя за другого чиновника и благополучно вернулся в город. Он был очень расстроен и говорил, что, скорее всего, проклятый разбойник и думать не думает перейти на сторону правительства.

Мятежник Ли глубоко задумался и сказал:

— Заставить Фань Чжуна драться против правительства нетрудно, но как заставить его подчиниться нам? Ведь его военачальники непременно потребуют для него первого места!

Цзи Дан задумался и воскликнул:

— Всем известно, что Лян-Ван мечтает отомстить Чжу Инсяну! Надо захватить Чжу и преподнесли его голову Лян-Вану в качестве подарка! Лян-ван будет так благодарен, что согласится на второе место.

Мятежник Ли расхохотался:

— Ты еще не овладел ни одним городом в области, а уже распоряжаешься головой начальника области, словно это кочан капусты в огороде! Как же мы заполучим Чжу Инсяна, не овладев городом? А если мы овладеем городом, зачем нам помощь разбойников?

Тогда Цзи Дан, видя, что мятежник питает к ним доверие, сказал:

— Осмелюсь добавить — Лян-ван очень силен, и, конечно, не останется в стороне от будущей смуты. Почему бы не предложить ему объединиться, и не пригласить сюда? А потом, когда он окажется в нашей власти, можно будет отрубить ему голову.

— Негодяй, — вскричал Сяо Ли, — ты предлагаешь мне бесчестный план!

Чиновник смутился и умолк.

Пир окончился довольно поздно.

После пира Сяо Ли подозвал его и сказал:

— Прошу извинить меня за оскорбление! По правде говоря, ваш план пришелся мне очень по душе, но я не осмелился сказать об этом открыто, опасаясь, что кто-нибудь донесет Лян-вану.

Между тем настоящий инспектор-цзайсин прибыл в город. Он был прислан врагами Чжу Инсяна. По прибытии он остановился в доме Цуй Аня и велел своим слугам осведомиться об умонастроении народа. На следующий день слуга, кланяясь, доложил:

— Народ не хочет доносить на Чжу Инсяна и хором свидетельствует о его справедливости и доброте!

Инспектор всплеснул рукавами и молвил:

— Этот человек так запугал народ, что они боятся вымолвить про него лишнее слово.

Разузнав об обстановке, инспектор составил доклад:

«Тысячи разбойников развелись в Цзяннани, народ ропщет и голоден. Народ по природе своей предан государю, и причина его возмущения — в ошибках и преступлениях Чжу Инсяна. Благодаря проницательности местного военачальника Цзи Дана я убедился, что никаких сектантов в городе нет. Начальник Чжу пользуется этой выдумкой, чтобы арестовывать богатых людей и вымогать у них деньги за освобождение. Также, с его ведома, сыщики сговариваются с арестованными, и те признают себя еретиками. После этого они делят с Чжу Инсяном награду за поимку сектантов, тайно выпускают людей, а в документах записывают, что арестованный превратился в бамбуковину или улетел на аисте.

Кроме того, Цзи Дан донес, что две недели назад Чжу Инсян побывал в лагере разбойника Фань Чжуна и возвратился оттуда с богатыми подарками. Наверняка Чжу Инсян, предчувствуя опалу, затевает смуту в сговоре с Фань Чжуном! Правда, Фань Чжун — его кровный враг, но разве низкий муж вспомнит о долге там, где речь заходит о выгоде?»

Благодаря врожденной вежливости инспектор часто виделся с Чжу Инсяном, и выражал ему свое почтение. Глядя на них со стороны, никак нельзя было догадаться, что инспектор готов съесть Чжу Инсяна живьем, лишь бы угодить своим покровителям в столице.

Чжу Инсяну предоставлялось множество возможностей выполнить свое обещание Фань Чжуну, но он не очень-то торопился это делать. Ему было ужасно стыдно. Чжу Инсян часто плакал, закрываясь рукавом, и его супруга напрасно спрашивала его о причине и готовила ему любимые кушанья. «В древности Фань Юйци сам отрубил себе голову и преподнес ее другу, чтобы тот убил Циньского князя», — думал он по ночам, а я вот не могу пожертвовать головой! Правду говорят об упадке современных нравов!» Но стоило выглянуть солнышку, и настроение его менялось. Он напоминал себе, что, хотя Фань Юйци и пожертвовал своей головой, все равно ничего у него не вышло. «Лишиться головы я всегда успею! — думал он, — „покамест попробуем иное!“

Несколько раз он отказывался от приглашений инспектора Вана, смущался при встрече с ним. Инспектор принимал это за признаки нечистой совести.

Он удвоил свои усилия по поимке Сяо Ли, но все было напрасно. Так прошла половина месяца, и за неделю до Праздника Фонарей Чжу Инсян получил от инспектора приглашение: через три дня тот звал начальника области, а также начальника гарнизона полюбоваться луной.

Чжу поглядел на приглашение с отчаянием: «Это последний случай исполнить мое обещание Фань Чжуну, — подумал он. — Если сектанты поднимут восстание, я все равно потеряю голову! Сознательный чиновник должен терять голову не вследствие восстания, а для того, чтобы предотвратить его!»

Чжу Инсян призвал к себе верного слугу и написал Фань Чжуну письмо, будто бы от имени императорского родственника: «Я пригласил Чжу Инсяна полюбоваться со мной луной на веранде отведенного мне дома. Вам следует, однако, помнить, что в качестве императорского родственника, я всегда официально буду отрицать свое участие в этом деле. Помните, что вы связали себя страшной клятвой и что какие бы обстоятельства не обнаружились после этого убийства, ничто не может помешать вам истребить сектантов и помириться с правительством».

Фань Чжун, получив это письмо, был возмущен до глубины души. Он всплеснул руками и подумал: «Какой негодяй! Да он раздает всем, кому ни попросит, голову начальника области! Вот они, нравы столицы!»

Но предложение чиновника было выражено так вежливо, что Фань Чжуну ничего не осталось, как почтительно его принять и отправить, обратно со слугой, богатые подарки.

Чжу Инсян любил получать подарки, подобающие его чину, но на этот раз он был чрезвычайно расстроен, и заплакал над корзиною, прикрываясь рукавом.

Кроме этого, Чжу Инсян написал другое письмо, в котором четко изложил все обстоятельства дела. Это письмо он намеревался отдать перед началом праздника Цзи Дану, чтобы тот передал его инспектору.

Накануне праздника начальник гарнизона Цзи Дан отдыхал в беседке, когда с неба спустился гусь, на котором восседал маленький Ли. Цзи Дан тут же с поклоном предложил мятежнику почетное место. Тот мигом пересел с гуся на почетное место, а гуся превратил в щепку и сунул в карман. Напившись чаю, мятежник Ли сказал:

— Твой начальник, Чжу Инсян, ужасно мешает нам. Этот человек поразительно талантлив и предусмотрителен. Если бы не он, будда Майтрея уже давно бы пришел на землю. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я вас очень внимательно слушаю, — ответил Цзи Дан.

— У меня в голове созрел отличный план. Он называется «планом устранения двух врагов посредством одного убийства». Всем известно, что инспектор ненавидит Чжу Инсяна, но, вследствие любви народа к последнему, не может собрать достаточно доказательств для ареста. Завтра инспектор приглашает Чжу полюбоваться луной. Тебе следует отравить Чжу Инсяна, а смерть его приписать инспектору. Это устранит с нашего пути Чжу Инсяна, а негодующий народ растерзает инспектора.

Цзи Дан всплеснул руками:

— Это замечательный план! Хотя я никогда не решусь сказать это на общем собрании, между нами двоими я готов признать, что смерть Чжу Инсяна заставит восстать гораздо больше людей, чем рассказ о пришествии Майтрейи!

Тут мятежник Ли вынул из рукава лаковую коробочку, а из коробочки — небольшой мешочек.

— В этом мешочке, — сказал он, — зелье, не оставляющее следов. Порции этого зелья размером с просяное зерно достаточно, чтобы убить обыкновенного человека, но для начальника округа, конечно, потребуется не меньше десяти горчичных зерен. Завтра ты подсыплешь это зелье в чашку Чжу Инсяна. Таким образом мы расправимся с чиновником, любимым народом, а чиновника, нелюбимого народом, народ устранит сам.

На следующий день, незадолго до праздника инспектор-цзайсин угощал начальника области и еще двоих или троих гостей. В садовой беседке накрыли ужин, расставили чашечки для вина. Чжу Инсян был подавлен и грустен, и ему казалось, что бумажный журавль, спрятанный у него в рукаве, вырезан из свинца. Зато Цзи Дан, что называется, мел языком пол.

Накануне, делая вид, что он наблюдает за приготовлениями к празднику, он взял красивую фарфоровую чашку, украшенную изображением единорога, и всыпал в нее зелье. Затем, подозвав служанку, сказал:

— Эта драгоценная чашка была сделана во времена суйского Веньди. Хочу оказать ему знак внимания и непременно поднести чай в чашке с единорогом. Когда будешь подносить чай, смотри, поставь чашку с единорогом перед начальником области! Поняла?

Девица кивнула, и Цзи Дан, успокоенный, удалился.

Инспектор между тем беседовал с Чжу Инсяном о положении в провинции. Он осведомился, в чем причина бездействия отрядов по борьбе с разбойниками. Чжу Инсян, вздохнув, произнес:

— До меня дошли слухи, что отряды по борьбе с разбойниками совершенно не проявляют снисхождения к жителям, в то время как мятежники стараются завоевать доверие населения. Посылать против мятежников такие отряды, — все равно, что дразнить рассерженного тигра. Фань Чжун содержит у себя чиновников, пострадавших напрасно, собирает налоги, взимает пошлины. Крестьяне торопятся платить ему налоги, купцы делают крюк, чтоб приобрести его грамоты. Если его уничтожить — провинция переполнится мелкими разбойниками. В Северной Столице это, может, и понравится, но народу придется хуже.

— Если разбойники приносят народу пользу, — это еще не повод мириться с ними, — возмутился инспектор.

— Но у нас есть более опасный враг, — сказал Чжу, — я разумею сектантов. Мятежник по имени Маленький Ли одевается в императорские одежды, в ночь Праздника Фонарей намеревается поднять восстание с целью перемены порядка в Поднебесной, уверяет, что перекрасит небо в желтый цвет!

«Какой наглец, — подумал инспектор, — он придумал всю эту историю с сектантами, чтобы хватать невинных людей и отпускать их за деньги, а теперь под ее предлогом он хочет выпросить прощение для Фань Чжуна: интересно, сколько ему посулил этот разбойник? А ведь если бы Фань Чжун был почтительным сыном, он бы предложил эту сумму мне!»

— Разумеется, — продолжал Чжу Инсян, — это нелегкое дело — захватить город, и даже если Маленький Ли захватит город или область, это еще не значит, что он перекрасит небо в желтый цвет. Но ведь у этого человека есть тыква-горлянка, с помощью которой он может внушить людям какую угодно глупость. Например, он может внушить им, что они видят желтое небо.

— Все это глупости! — отрезал инспектор — Колдовства не бывает! Что такое разбойник Фань Чжун, — это я прекрасно знаю, а мятежника Ли никто не видел! Может, и есть в городе пара помешанных, воображающих себя колдунами, но это не разбойники, а просто больные люди.

Чжу Инсян вздохнул, понимая, что ему не убедить инспектора, и поднялся, будто желая ненадолго покинуть зал. Он прошел к двери, ведущей во внутренние покои, и уже вынул было из рукава бумажного журавля, намереваясь оставить его за дверью, как вдруг увидел служанку, направляющуюся к нему навстречу с чайным прибором. Фань Чжун был большим знатоком антикварных предметов, и ему сразу бросилась в глаза прелесть чашки с единорогом. «Этот Фань Чжун явится через пятьдесят мгновений после того, как я опущу журавля, — подумал Чжу Инсян, — я и за стол-то толком сесть не успею, не то что полюбоваться этой чашкой». И ему ужасно захотелось в последний день жизни насладиться такой прекрасной вещью. Он спрятал журавля в рукав и поспешил обратно.

Когда он вернулся, служанка с поклоном поднесла господам чашки с чаем. Цзи Дан, сидевший по левую руку инспектора, увидел в ее руках чашку с единорогом, в которой должен был быть яд. Цзи Дан с удовлетворением улыбнулся и вдруг увидел, что растяпа-служанка поставила чашку перед инспектором из столицы. Все девять чувств разом покинули Цзи Дана, и он подумал: «Боже мой, что же делать? Ведь он выпьет сейчас чашку и упадет мертвым!» Ему оставалось надеяться только на то, что для того, чтобы отравить столичного инспектора, нужно гораздо больше зелья, чем для того, чтобы отравить начальника округа.

Слова застряли в горле Цзи Дана, словно кость, он закашлялся и не знал, что делать. А инспектор поднял тем временем чашку, — и если вы хотите узнать, что будет дальше, — читайте следующую главу.

Итак, инспектор потянулся за чашкой. «Ах, какое несчастье, — подумал Цзи Дан, — ведь смерть его принесет гибель провинции, да и я пропаду.»

И тогда Цзи Дан приподнялся, чтобы взять из корзины на столе персик, но как-то неловко пошатнулся. Персик выскочил у него из руки и хлопнулся о край чашки. Чашка покачнулась, перевернулась и наделась сверху на персик, а чай расплескался по столу.

— Ай-ай-ай, какое несчастье, — вскочил, извиняясь, Цзи Дан.

Поднялся переполох, инспектор двумя пальцами снял с персика чашку.

— Что это? — изумился он.

Если бы в чашке был обычный яд, все бы, наверное, обошлось. Но в чашке, как вы помните, было колдовское зелье, и когда ее подняли, — о ужас, — оказалось, что персик под чашкой сморщился и сгнил, а от косточки исходит нестерпимое зловоние. Тут инспектор мигом забыл о том, что колдовства не бывает.

— Ой-ой-ой, — завопил инспектор, отскочив, как заяц, от стола, — да этот негодяй хотел меня отравить! Взять его! — и он показал на Чжу Инсяна.

На следующее утро весть об аресте Чжу Инсяна распространилась по городу. Жители были в отчаянии. Многие женщины рыдали. Но где было столичному инспектору об этом знать! Он слышал только льстивые поздравления от некоторых богатых людей.

А торговец Цуй Ань прибежал к мятежнику Ли и доложил:

— Мой племянник пытался убить Чжу Инсяна, но перепутал чашки. Теперь Чжу арестован и обвинен в покушении на инспектора! Послезавтра инспектор везет его с собой в столицу, и у нас как раз будет возможность его убить!

Чжу Инсян между тем был убит горем. Надо же ему было быть таким неудачником! Ведь его, можно сказать, обвиняли в покушении на другого человека в тот самый миг, когда он намеревался пожертвовать своей жизнью! «Наверняка Фань Чжун решит, — подумал он, — что столичный инспектор испугался выполнить свою половину сделки, а стало быть, Фань тоже свободен ото всяких обязательств!»

И вот через три дня Чжу Инсяна повезли из города в бамбуковой клетке. Отовсюду слышались жалобы. Инспектор был обеспокоен толпой, собравшейся у ворот. «Как его любит простонародье, — ужаснулся императорский родственник, — разве такую любовь можно заслужить добросовестностью и справедливостью?»

Вот прошло немного времени, и город остался далеко внизу. Процессия углубилась в горы. На широкой дороге помещалось по пять всадников в ряд, но дорога была такая старая, что, из-за мягкости здешних почв, ушла глубоко в землю. Головы всадников были выше края дороги, а головы лошадей, — ниже. Наверху шумели горные тополя и сосны, сквозь их кроны едва пронимал свет, и на душе у инспектора становилось все неспокойней и неспокойней. «Если Чжу Инсян так любим народом, вдруг кто-нибудь попытается его освободить?» — подумал инспектор. И не успел он это подумать, как передний всадник с треском провалился в яму, вырытую на дороге и искусно замаскированную листьями, и в тот же миг сверху, как град на виноградник, посыпались люди, вооруженные пиками и трезубцами. Не прошло и минуты, как стражники были связаны, а инспектор от ужаса упал глазами вниз и на некоторое время лишился чувств.

Через некоторое время он очнулся и, видя, что еще не схвачен, вскарабкался по выступающим из лесса корням, и побежал по какой-то тропинке, но, по незнанию местности, скоро оказался на верхушке скалы.

Он оглянулся и заметил позади себя четырех человек в длинных халатах, с выставленными вперед пиками.

— Негодяи, — закричал он, — я родственник самого императора, полномочный чиновник из столицы! Вы должны стать передо мной на колени!

Тут мятежники упали на колени и поползли к нему, выставив вперед пики. Инспектор попятился, — и так он пятился от них, пока не сорвался вниз с верхушки скалы.

Между тем предводитель нападающих одним ударом меча разрубил бамбуковую клетку, в которой со своим обычным достоинством восседал Чжу Инсян.

Затем мятежник вытряхнул из рукава финиковую косточку, плюнул на нее и произнес заклинание. Та мигом превратилась в вороного коня с белыми копытами и длинным хвостом. Было заметно, что коня давно не чистили. Командир перекинул Чжу Инсяна через седло, сам вскочил позади, и поскакал по лесу.

Прошло немного времени, — всадник спешился перед высокими многоярусными воротами. Он дунул на коня, и тот опять превратился в финиковую косточку. Чжу Инсян, который все еще был перекинут через седло, чуть не хлопнулся о землю, но незнакомец вежливо поддержал его.

Не прошло и мгновения, как служители в белых шелковых одеждах, с привязанными к поясу табличками из слоновой кости, подхватили Чжу Инсяна под руки и повели внутрь. Чжу Инсян очутился внутри знакомого храма, с яшмовыми ступенями и нефритовыми колоннами. Посереди храма на возвышении сидел человек в желтой одежде. В руках он держал императорский прибор для измерения времени, а на поясе у него висела обыкновенная тыква-горлянка. Это был, конечно, не кто иной, как мятежник Ли.

В это время снова послышался шум. Чжу Инсян оглянулся и увидел, что в зал втаскивают императорского родственника, инспектора-цзайсина. Тот оглядывался в немом изумлении: в самом деле, такую роскошь едва ли встретишь в шести главных дворцах Поднебесной!

Ли вскочил со своего возвышения, ткнул пальцем в инспектора и закричал:

— Негодяй! Как ты посмел арестовать такого уважаемого человека!

Инспектор Цзян только таращил глаза. Хотя утес, с которого он свалился, был не очень высок, и притом он свалился, как перепел, в сетку, подставленную мятежниками, — все-таки он не привык падать с утесов в сетки, даже если это были весьма невысокие утесы. «Стало быть, то, что мне рассказывали о бунтовщиках — все правда! — думал с ужасом он. Он был совершенно поражен, ибо, как и многие образованные люди, считал подобные вещи совершенно невозможными.

Между тем еретик, который привез за своем коне Чжу Инсяна, подошел к возвышению, поклонился Сяо Ли, и представил ему черную фасолину. Сяо Ли спрятал фасолину в тыкву-горлянку, висевшую на поясе. Тут же он расписался за возвращение фасолины в особой книге, и двое писцов приложили к росписи печать. Чжу Инсяну понравилась такая аккуратность.

А Сяо Ли сошел с возвышения, поклонился Чжу Инсяну и сказал:

— Прошу извинить, если обеспокоил вас!

Взмахнул рукавами и промолвил:

— Нынче леса полны разбойников, а дворцовые павильоны, — воров. Те, что думают о выгоде, оказываются наверху, те, кто думают о справедливости, оказываются на плахе! Днем по деревням бродят злые люди, ночью в поле вопят злые духи! Тысячи недругов терзают Поднебесную, словно больного старика. Старый человек должен умереть, — таков путь. Исходя из всех этих соображений, я и мои товарищи придумали план, который называется «план установления справедливости сразу в пяти городах». В день праздника фонарей мы овладеем пятью городами, в том числе и Хуэйчжоу. Многие чиновники, подобно малым звездам, уже перешли на нашу сторону. Почему бы вам не сделать то же самое? Ведь тогда через три дня вы опять сможете управлять Хуэйчжоу!

Но Чжу Инсян вытаращил глаза и закричал:

— Ах ты проклятый бунтовщик! Думаешь, ты можешь меня заставить видеть то, чего нет? Или я не вижу, что вот эта книга, с иероглифами из золота и киновари, которыми записаны ваши священные изречения, не что иное, как обрывок старого экзаменационного сочинения, вдобавок без единой красной точки! Ты только и умеешь, что возжигать благовония и дурачить народ, а тот, кто полагается на колдовство, кончит непременно плохо! Даже если ты колдовским образом напялил императорские одежды, это еще не значит, что ты перекрасишь небо в желтый цвет!

— Ну и что, что я колдун, — обиделся Сяо Ли. — Разве Ханьский У-Ди не полагался на заклинания? Разве Чжуге Лян не прибегал в ответственные моменты к колдовству? Или колдовать позволено только богатым и чиновным?

— Ах ты мерзкая лягушка, — завопил Чжу Инсян, — клянусь, что если ты выпустишь меня на свободу, то я разрежу тебя на кусочки и съем.

Чжу Инсян, конечно, думал, что он ничем не рискует, давая такую клятву.

«Я спас этого человека от смерти, — подумал мятежник Ли, — а он проявляет такую неблагодарность».

— Связать его, — закричал он, — и подвесить к балке!

Его приближенные со всех ног бросились исполнять повеление.

И кто знает, какой бы он отдал в следующий миг приказ, — но тут загудели гонги и послышались крики. И если вы хотите знать, что произошло дальше, — читайте следующую главу.

Итак, снаружи послышались крики, и в храм вошел, в сопровождении вооруженных людей, не кто иной, как Лян-ван.

Фань Чжун остановился перед мятежником Ли и сказал:

— Только что вы и ваши люди остановили правительственный поезд и освободили человек по имени Чжу Инсян. Отдайте его мне!

Мятежник Ли расплылся в улыбке и воскликнул:

— Лян-ван! Отчего вы так расстроены? Мы захватили этого человека, чтобы сделать вам приятное! Я вам все объясню! Вчера ко мне явился дух вашего отца и сказал: «Мой сын ходит в пятицветных шелках, пьет тонкие вина в своей усадьбе, совсем позабыл о своей клятве!» Прошу вас, — схватите моего убийцу Чжу Инсяна и отдайте ему, — и он будет верным помощником вас и будды Милефо.

— Что значит помощником, — возмутился вполголоса один из командиров Фань Чжуна.

— И мы, и вы — враги правительства, — продолжал между тем мятежник Ли. — Почему бы нам не соединиться в деле восстановления справедливости?

— Никаких переговоров я вести не буду, пока вы не отдадите мне этого человека, — заорал Фань Чжун и повернулся к инспектору.

— Что же касается вас, то как вам не стыдно было изменить своему слову! Вы обещали мне голову начальника области, но, видать, за взятку передумали! Вы решили увезти его в столицу, якобы под предлогом, что он покушался на вас, а там — отпустить!

— Я никогда не встречался с вами, — изумился инспектор, — видимо, какой-то самозванец наобещал вам от моего имени невесть что!

Фань Чжун поднял голову инспектора и убедился, что это правда. Душа его переполнилась горечью, и он подумал: «Наверное, это какой-то бродячий торговец, попавшись моим людям, пустился на обман, рассчитывая на подарки, которые я преподнесу такому важному чиновнику. И хоть бы я отправил подарки один раз, а то ведь я послал их и второй раз, после письма!»

И ему стало немного жалко этих роскошных подарков.

А Чжу Инсян висел в это время в тени под балкой, низко опустив голову.

Тут в разговор вмешался один из командиров Фань Чжуна.

— Это неплохо, — сказал он, если бы мы объединились ради восстановления справедливости, при условии, если вы подчинитесь нашему командиру.

— Я бы с радостью это сделал, — сказал Сяо Ли, — но мои люди не примут такого решения!

— Вздор, — закричал один из командиров Фань Чжуна, — предводителем должен быть тот, кто сильней! Поступать иначе — значит нарушать порядок вещей! А ну-ка сними с себя эту желтую тряпку и отдай Лян-вану!

Возмущенный Сяо Ли повернулся к Фань Чжуну. Он-то понимал, что, хотя скромность не позволила Фань Чжуну самому требовать первенства, командир говорил по его указке.

— Ах ты негодяй, — изумился Сяо Ли, — погляди-ка на этот храм и нефритовые колонны! Ты живешь в гнезде из хвороста, собираешь дань с проезжих купцов, и требуешь, чтобы тебе подчинялся человек в желтой одежде! Взять его!

Двое служителей подскочили к Фань Чжуну и заломили ему руки, а остальные бросились к его свите. Фань расхохотался.

— Неужели ты думаешь, — засмеялся Фань Чжун, что мне так же легко отвести глаза, как невежественным крестьянам и чиновникам? Если бы ты действительно надел желтые одежды, они бы испепелили тебя в одно мгновение, проклятая редиска! Ты только морочишь людей!

С этими словами Фань с необыкновенной легкостью подпрыгнул вверх и произнес заклинание.

Желтый шелковый халат на Сяо Ли вмиг превратился в грязную зеленую рясу, нефрит и яшма опали со стен, как кора с истлевшего дерева, золотые курильницы оказались обыкновенными бронзовыми подсвечниками, а тот человек, что держал Фань Чжуна, с громким стуком упал на пол, — оказывается, это была простая бамбуковина.

— Это мы еще посмотрим, — вскричал Сяо Ли, — кто из нас морочит людям голову!

Тут Фань Чжун выхватил из ножен меч и бросился на Сяо Ли. Тот прочитал заклинание, — тотчас же меч Фань Чжуна превратился в конопляную веревку, и мятежник даже не почувствовал удара.

— Ах так, — вскричал Фань Чжун, — накинул веревку на шею мятежника и начал его душить. Но мятежник превратился в скользкую змею и выскочил из узла. В тот же миг Фань Чжун оборотился енотом и ринулся на змею, намереваясь откусить ей голову, но тут у змеи выросла другая голова с другой стороны. Енот растерялся и не знал, какую голову откусывать. Да и подумайте сами, уважаемые слушатели, — если бы вы превратились в енота, — разве вы сами бы не растерялись в таком положении? А змея, не долго думая, превратилась в рысь и бросилась на енота. Но енот сумел увернуться и оборотился тигром. Рысь превратилась в барса, а тигр — в слона. Слон заревел и напал на барса, намереваясь его растоптать. Но в эту секунду барс оборотился в шмеля и влетел слону в глаз. Тотчас же слон принял вид сачка, и упал вместе с шмелем на землю. Шмель стал размером с гору Тяньшань, — и сачок стал размером с гору Тяньшань, а ячейки его стали столь огромны, что весь храм мог бы пролезть сквозь каждую из них. Шмель взвизгнул и стал размером с горчичное зернышко, — но еще раньше ячейки сачка стали размером с горчичное зернышко. А потом сачок превратился в большой кувшин, подпрыгнул на шмеле и раздавил его.

Все свидетели этого необыкновенного поединка вытянули шеи. Все они видел, как кувшин раздавил шмеля, но им было совершенно непонятно, кто из волшебников был кувшином, а кто — шмелем. Увлекшись зрелищем, мятежники совершенно потеряли счет превращениям.

Лишь Чжу Инсян, привязанный к балке, наблюдал за этим поединком со своим обычным спокойствием. «Какая разница, — думал начальник области, — если победит мятежник Ли, он, пожалуй, разрежет меня на куски и напьется моей крови, а если победит разбойник Фань, он принесет мое сердце в жертву духу своего отца».

В этот миг кувшин зашатался и развалился — и из него вылез мятежник Ли. Надо сказать, на этот раз на нем не было желтого халата, а была накидка из перьев журавля.

— Вот так! — сказал мятежник Ли — кто из нас проиграл, тот и морочил людям голову!

Мятежник Ли поспешно махнул рукой, восстанавливая крышу храма, которую прошибло во время поединка, плюнул на стену, — и та вновь засверкала нефритовыми узорами.

Сектанты вокруг завопили от радости. Люди Фань Чжуна стояли, как громом пораженные. Мятежник Ли махнул еще раз: в окно, хлопая кольцами, влетела золотая сетка, — и вмиг товарищи Фань Чжуна, опутанные сетью, повисли между полом и потолком.

А мятежник Ли подошел к инспектору-цзайсину и сказал:

— Негодяй! Господин Чжу Инсян был отцом и матерью для народа! Ты же, преследуя выгоду, ложно обвинил его в тысяче преступлений, взяв подарки, пообещал разбойнику его голову!

У инспектора душа давно вытекла изо всех девяти отверстий. Он возразил:

— Начальник округа повинен в бесчисленных преступлениях, — закричал он, — у меня есть документы! И он пытался отравить меня! Что же касается разбойника Фань Чжуна, то я никогда не видел его!

Тут мятежник Ли взмахнул тыквой-горлянкой, и в зал опустился, трепеща двумя ручками, большой ларец с документами.

Мятежник сел на свое возвышение и начал их просматривать. Решения его были мгновенны и проницательны, рука так и летала.

— Это ложные документы, — объявил он, — многие доносы написаны одной и той же рукой! Вы написали их сами, и вы пообещали голову господина Чжу гнусному разбойнику!

Тут Чжу Инсян не выдержал и завопил со своей балки:

— Господин Маленький Ли! Этот чиновник не виновен! Это я был у разбойника Фаня, а что касается документов, то их, верно, подделал кто-то другой!

Сяо Ли изумился:

— Зачем вы покрываете этого негодяя? С какой стати вам обещать разбойнику свою голову? Если бы вы пообещали чужую голову, все было б ясно, но — свою?

Чжу Инсян вздохнул и сказал:

— Я давно знал о вашей секте. Я подумал: Фань Чжун могущественен и умеет колдовать. Кто знает, может быть, я смогу его уговорить не гоняться за выгодой, а принести пользу государству. Этот человек считает меня виновником гибели своего отца: если он воистину предан сыновнему долгу, я, быть может, смогу променять мою голову на благополучие народа. Я явился в его ставку под видом инспектора из столицы, и предложил ему свою голову, как плату, за расправу с вами. Признаться, мне не очень-то хотелось исполнять данное ему обещание, но когда я увидел, что иначе не выйдет, вынужден был согласиться на его план и приложил все усилия к тому, чтобы честно выполнить клятву.

Мятежник Ли изумился.

— Вы поразительно преданы долгу, — сказал он. — Немногие бы согласились ради отца совершить то, что вы совершаете для благополучия людей совершенно посторонних, пусть и не решившихся написать на вас доносы!

— Чиновник должен быть отцом и матерью для народа, — возразил Чжу Инсян.

— Зачем же вы тогда пытались отравить меня, — изумился инспектор. — Цзи Дан — мой свидетель!

— А ну-ка мы сейчас разберемся в этом деле, — с усмешкой сказал мятежник Ли.

Он вырвал два перышка из своей накидки, подбросил их вверх и закричал:

— Туда и сюда!

Перышки превратились в двух белых гусей и вылетели в окно. Миг, — и они вернулись, неся на спине двух служанок из дома Цуй Аня, где остановился инспектор.

Служанка, плача, показала:

— Господин Цзи Дан подал мне мешочек с порошком, приказал высыпать порошок в чайную чашку с синим единорогом и поднести ее господину Чжу Инсяну. Но я, по невежеству, перепутала чашки и поставила единорога перед господином инспектором!

— Что могло вас заставить пойти на такое преступление, — изумился инспектор, повернувшись к Цзи Дану.

— Эй, — завопил Цзи Дан, бросаясь к мятежнику Ли, — так нечестно! Я всего лишь исполнял ваши приказы! Неужели вы пожертвуете мной ради этого негодного Чжу Инсяна, который и смотреть-то на вас не хочет?

— Помолчи, — сказал Сяо Ли, — господин начальник округа, — поистине отец и мать для народа, а ты что? Одну лишь услугу ты оказал секте, — да и тут перепутал чашки!

— Я всю жизнь, — возразил Цзи Дан, — чувствовал симпатию к вашему учению! Когда, пять лет назад, вышло повеление поймать главных сектантов, это я сумел отвести от вас беду, обвинив Фань Чжуна в том, что он верховодит смутьянами! Если бы не я, вас бы схватили пять лет назад, и волшебная книга Фань Чжуна никогда не попала бы вам в руки!

Чжу Инсян оцепенел, слушая эту перебранку. «Так вот, значит, как обстояли дела на самом деле, — грустно подумал он. Бедный Фань был действительно невиновен в том, в чем его обвиняли, и это из-за моей неспособности к управлению он погиб, раздавленный мерзким кувшином!»

А мятежник Ли расхохотался и сказал:

— Хватит врать! Ты пришел к нам не потому, что хотел помочь будде Майтрейе, а потому, что, разузнав про тыкву-горляку, надеялся ее украсть! Вчера я погадал на прутьях и все узнал о твоих проделках! Это ты — причина всех бед! Ты обманывал народ и начальство! Под предлогом спасения от разбойника Фаня, ты увез из Храма Семи Превращений золотой алтарь, покрасил краской, распилил на куски и продал! Устроил резню в городе Дачжоу и свалил это дело на разбойников! И это твоей рукой написано большинство доносов! Ну почему ты такой негодяй?

Цзи Дан дерзко возразил:

— Долг человека — стремиться к наивысшему, а сейчас наивысшего положения достигают одни негодяи.

Мятежник Ли, усмехнувшись, приказал развязать Чжу Инсяна, поклонился и сказал:

— Как видите, вы оказали секте неоценимую услугу! Ведь если бы вы, пять лет назад, не приказали арестовать Фань Чжуна, будда Майтрейя вряд ли бы явился так скоро на землю. Вы были отцом и матерью для народа: место таких чиновников не среди воров и негодяев, а среди нас, чистых поклонников Майтрейи. Похоже на то, что император прикажет вас казнить, — почему бы вам не перейти на нашу сторону?

— Замолчи, негодяй, — сказал Чжу Инсян, — если император прикажет меня казнить, — это еще не повод присоединяться к мятежникам.

Императорский родственник был изумлен. Несмотря на то, что он сам поощрял сочинение доносов на Чжу Инсяна, и даже платил за них золотом, он искренне считал его чрезвычайно порочным человеком. Доносы, которые он читал, неопровержимо об этом свидетельствовали. В этом смысле он был похож на какого-нибудь шарлатана, который морочит людей фокусами и обманывается при этом сам. Теперь он не мог не восхищаться благородством областного начальника. Он признался себе, что сам он никогда бы не отверг таких лестных предложений мятежника. Он бы с удовольствием сам попросил у мятежника позволения присоединиться к ним, но сознание бесполезности такого шага удерживало его.

— В таком случае, — заявил Маленький Ли, — вращая глазами, — ты сейчас же умрешь!

Сектанты отцепили Чжу Инсяна от балки, и поволокли к помосту. Чиновник отбивался и кричал, но куда там! Двое сектантов держали его за правую руку, а двое других — за левую. Не прошло и полминуты, как Чжу Инсян был распластан на алтаре, в точности похожем на тот, над которым два месяца назад на его глазах Маленький Ли бил дракона, ругая его золоченым червяком. А Маленький Ли схватил с подставки меч, и свирепо заплясал с ним, приближаясь к алтарю.

— Не соизволите ли исполнить одну мою просьбу, — сказал Чжу Инсян.

— Говорите!

— Вашей тыквой-горлянкой вы морочите людей, заставляете их видеть несуществующее. Эти лотосовые колонны, эти стены, расписанные резвящимися драконами, — все это не более, чем обман и ложь. Я хотел бы перед смертью увидеть все вокруг в истинном обличье.

— Это можно, — согласился мятежник Ли и взмахнул тыквой-горлянкой.

В тот же миг пронесся печальный вопль, — лотосовые столбы превратились в гнилые, изъеденные жучком стволы сосен, резвящиеся драконы превратились в облака на вечернем небе, а вместо резного пола присутствующие ощутили под ногами истоптанную лужайку. Что же касается мятежников, — большинство из них, превратившись в древесные сучки, с шелестом и стуком посыпались вниз, а золотая сетка, в которой висели товарищи Фань Чжуна, разорвалась, и люди посыпались из нее на землю.

А сам мятежник Ли вдруг перевернулся, хлопнулся о землю — и превратился в Фань Чжуна!

Чжу Инсян вытаращил глаза и подумал: «Что за чудеса!» Но вы, уважаемые слушатели, наверняка сразу догадались, в чем дело. Пока оба волшебника дрались, каждый из них испытал бесчисленное количество превращений, которые мы, обычные люди, не испытаем и за тысячу лет, и все зрители, разумеется, потеряли этому числу счет. Возбужденные, они никак не могли уследить, кто же одержал победу, и, когда из кувшина вылез мятежник Ли, все решили, что победил именно он.

Тут Фань Чжун указал пальцем на мятежников и гаркнул своим людям:

— Связать их!

Приказание было мгновенно исполнено.

И то сказать, ведь, когда прошло наваждение, оказалось, что большинство мятежников — не что иное, как заколдованные фасолины и стручки, годные разве на то, чтобы сварить похлебку.

А Фань Чжун поклонился Чжу Инсяну и сказал:

— Двое негодяев ради собственной выгоды ввели в заблуждение меня и вас, привели к гибели моего отца, едва не поколебали устои Поднебесной! Я давно подозревал из намеков моего наставника, что истина и видимость в этом деле не соответствуют друг другу, давно мечтал оказать услугу государю каким-нибудь выдающимся подвигом!

Ведь никто не грабит, чтобы грабить, и не бунтует, чтобы бунтовать! Но если бы я просто истребил колдунов, мне бы никто не поверил, потому что люди просвещенные утверждают, что колдовство невозможно. Поэтому-то мне хотелось, чтобы господин инспектор видел все собственными глазами, и не мог отрицать проявленной мной преданности!

Простите, что я подверг вас такому испытанию: но ведь только тяжкие испытания тайное делают явным, через них торжествует добродетель и гибнут негодяи.

В тот же день Чжу Инсян и императорский родственник вернулись в город в сопровождении Фань Чжуна и его молодцов. За ними в бамбуковых клетках везли Цуй Аня и Цзи Дана: на клетке каждого была прикреплена табличка с описанием из преступлений. Стражники, громко вопя, прогоняли с дороги радостный народ.

Что же касается начальника Вень Да, то инспектор возвратил ему прежнюю должность. Тот командовал солдатами, которые тащили на шесте труп мятежника Ли.

Тут же по прибытии в город Фань Чжун вытряхнул из рукава несколько финиковых косточек, прошептал заклинание и превратил их в сыщиков. Этим сыщикам он приказал найти и обезвредить разбойников и еретиков. Он запретил жителям города показываться на улицах в ночное время и велел держать стены между кварталами закрытыми. Всех обитателей Хуэйчжоу он разделил на десятидворки, и возложил на членов десятидворки ответственность друг за друга. Он предупредил, что если кто-нибудь из них не донесет о подозрительном человеке среди членов десятидворки, то пострадают вся десятидворка. В случае же доноса государство обязуется помогать им просом и рисом.

Тут же, к концу дня, были выловлены не только мятежники, но и многие воры и негодяи. Народ радовался и благословлял имя Фань Чжуна.

По приказу Фань Чжуна Цзи Дан и Цуй Ань были обезглавлены на центральной площади города. При этом случилось примечательное событие: когда торговца повалили на плаху, из его рукава выпала связка медяков. Несмотря на то, что ему отрубили голову, пальцы обезглавленного продолжали тянуться к связке с деньгами, пока не завладели ей. Впоследствии стражники разделили эту связку между собой.

В тот же вечер инспектор, Фань Чжун и Чжу Инсян вышли посмотреть на труп мятежника Ли, доставленный во двор управы.

— Вы проявили невиданное великодушие, — сказал инспектор, — как мне отблагодарить вас?

Фань Чжун встал на колени, и, склонив голову, произнес:

— Я, ничтожный подданный, смиренно прошу императора простить меня и признать мои права на нынешние мои владения! Преступления мои велики, — в оправдание могу сказать только, что я взбунтовался не ради бунта, а ради примирения с правительством!

Инспектор вздохнул:

— Я со своей стороны не имею никаких возражений, но я не знаю, как на это дело посмотрят в столице. Ведь вы все-таки научились колдовать. Скажут: может ли это быть терпимо, если подданный императора может по собственной воле насылать дождь и град, проходить в один час тысячи ли, летать в облаках и над ними?

Фань Чжун возразил:

— Дело в том, что стоит мне произнести несколько заклинаний, как я совершенно лишусь возможности колдовать! Я просто забуду все это. Уверяю вас, как только я получу бумагу о прощении, я немедленно в вашем присутствии совершу соответствующие церемонии и сожгу свою волшебную книгу, а вместе с ней и тыкву-горлянку мятежников.

— Тогда считайте, что вы уже получили грамоту, — вскричал с радостью инспектор.

Что же касается Чжу Инсяна, то он стоял немного в стороне от обоих собеседников, и с тревогой, казалось, глядел на распростертое перед ним тело мятежника Ли. Кто его знает, о чем он тосковал: неужели о том, что раньше Фань Чжун хоть и владел половиной области, но незаконно, — а теперь все это добро станет принадлежать ему с согласия императора?

Фань Чжун заметил, что начальник области стоит грустный, поклонился и сказал:

— О чем вы тревожитесь?

— Видите ли, — сказал Чжу Инсян, — мне неловко в этом признаться, но я, в пылу ссоры, поклялся мятежнику Ли, что я разрежу его на кусочки и съем. Разумеется, это было сделано при таких обстоятельствах, при которых мне и в голову не могло прийти, что я когда-нибудь буду в состоянии выполнить эту клятву. Я, конечно, не могу не сдержать клятвы, но, как начальнику округа, мне очень неловко.

Тут Фань Чжун, против воли, расхохотался.

— Как, — сказал он, — разве вы не знаете, кем был на самом деле мятежник Ли? Хорошо, что вы мне сказали это до того, как я выбросил свою книгу!

С этими словами Фань Чжун взмахнул рукавами и прошептал заклинание, — и что же! Перед чиновниками вместо тела мятежника лежала обыкновенная лягушка, только ростом с человека. Фань Чжун взмахнул рукавами еще раз, и лягушка уменьшилась до своего обычного размера.

— Знайте же, — сказал Фань Чжун, — что мятежник Ли на деле был не что иное, как оборотень-лягушка, и вы, уважаемый господин Чжу Инсян, можете исполнить свою клятву безо всякого ущерба для собственного достоинства!

Исходный текст на Psion Pocket Library http://www.smartlib.ru/ppl/

Content

Юлия Латынина
Повесть о благонравном мятежнике