Латынина Юлия

Разбор полетов

Юлия Латынина

Разбор полетов

(Бандит-3)

(2000 г.)

Глава 1

Как и большинство «новых русских», а тем более явных бандитов, Валерий Нестеренко любил быструю езду. Тяжелый «паджеро» стлался на рысях по крайней левой полосе проспекта Мира, делая не меньше ста сорока километров в час. Была уже поздняя ночь: вдоль проспекта тянулись разноцветные гирлянды огней, и далеко-далеко, впереди и справа, за вратами ВДНХ, вздымался в небо гигантский шприц Останкинской телебашни.

Летний ветер бил в лицо, запоздавшие легковушки шарахались от дорогой иномарки, как плотвички от щуки. Два бронзовых человека — Рабочий и Колхозница — глядели немигающим суровым взглядом на капиталистическую Москву, и молот и серп в их сплетенных руках вздымался высоко-высоко, словно готовый обрушиться на бандитскую иномарку. На траверзе ВДНХ перед «паджеро» замаячили габаритные огни еще одного запоздавшего путешественника.

Нестеренко пригляделся: это была «мазда», и явно не девяносто восьмого года рождения. «Паджеро» свирепо взмигнул дальним светом. «Мазда» и не подумала уступить дорогу, водитель выжимал из почтенной старушки сто двадцать км в час.

Нестеренко слегка сбавил скорость и с досадой увидел, что сзади его стал догонять еще один автомобиль.

Нестеренко свернул на резервную полосу и утопил педаль газа до упора. Мощный, но тяжелый «паджеро» стал нехотя разгоняться: был у внедорожника этот недостаток, скорость он набирал куда медленнее, чем сухощавый «мере». Третья тачка, не теряя времени, выскочила еще левее, натужно звеня двигателем в обход «мазды» и внедорожника.

В следующую секунду за спущенным стеклом торопыги мелькнул силуэт с непропорционально длинным, увенчанным глушителем автоматом.

Выстрел был бесшумен — с громким хлопком осела словившая пулю шина. Руль вырвало из рук бандита. Тачка встала на дыбы, словно лошадь, которой ткнули в морду факелом. Мир закружился волчком, машину вынесло на встречную полосу, и сквозь покрывающееся трещинами стекло Нестеренко увидел белые от ужаса фары несущегося наперерез трейлера.

Действуя почти автоматически, Валерий вновь поймал руль и крутанул его до отказа вправо, одновременно срывая ручной тормоз и вдавливая педаль газа в пол до упора. Это был классический «полицейский разворот» — заблокированные задние колеса должны были забрать влево и развернуть машину, но вместо этого ничего не случилось. «Паджеро», как волчок с горки, вальсировал навстречу трейлеру.

От опасности соображалка работает куда быстрее, и Нестеренко понял, что случилось, за какие-то доли секунды. «Паджеро» — это же внедорожник. И сейчас у него были блокированы все четыре колеса, а не только два задних.

Валерий сбросил ручник и воткнул вторую передачу. Машина нехотя начала выходить из затяжного вальса, перелетела обратно через резервную полосу и заскользила к обочине, бочком-бочком, словно школьник, пытающийся улепетнуть со скучного собрания. Внедорожник легко перемахнул через высокую бетонную кромку тротуара, боднул зазевавшуюся урну и смачно влепился всей мордой в уголок автобусной остановки, совершенно в эту пору безлюдной. Раздался сильный удар, чугунный столб прогнулся, и по крыше безвинного «паджеро» забарабанил стеклянный дождь. Валерия швырнуло о рулевую колонку, и в груди бандита что-то ощутимо хрупнуло.

Трейлер проскочил мимо, отчаянно скрипя колесами и загребая к обочине.

Валерий рванул дверцу и выкатился наружу, в теплую московскую ночь, на траву, пропитанную за день удушливым автомобильным дымом. Позади, метрах в двадцати, уткнувшись покалеченным носом в бетонный столб, шипела глупая «ма-зда», которая так не хотела уступать дорогу бандитскому «паджеро». То ли ей попало за компанию, то ли водитель просто не справился с управлением.

Но размышлять над судьбой водителя «мазды» у Нестеренко не было времени. Белая «девятка», из которой велась стрельба, с визгом развернулась и полетела обратно по ночному проспекту.

Сазан распластался на обочине, выхватив «ТТ». В открытом окне «девятки» мелькнуло невнятное пятно лица и черный силуэт самого знаменитого в мире автомата, чье изображение украшает государственные гербы шести развивающихся стран.

В следующую секунду «девятка» промелькнула мимо Нестеренко. Град пуль обрушился на заднее крыло невинной «мазды». Нестеренко прицелился и выстрелил. Автоматчик кувырнулся в глубь салона, «девятка» вильнула и полетела в темноту.

И только тогда Валерий Нестеренко по кличке Сазан, глава одной из крупных московских группировок, осознал невероятный, но не подлежащий сомнению факт: стреляли не в него.

Стреляли во фраерка, сидевшего в «мазде».

Редкие машины, ставшие свидетелями ночного киносеанса прямо под открытым небом столицы, разбегались кто куда, вовсе не горя желанием связываться с бандитской разборкой. Наверняка кто-то из них уже вызвал по телефону ментовку.

Валерий бросился к покореженной «мазде». Дверцу машины заклинило, капот оскалился в гротескной улыбке, обнажив беззубую щель, сквозь которую можно было разглядеть потроха двигателя и белый обод воздушного фильтра. В машине что-то тихо потрескивало, пробитый бак, что твой Бахчисарайский фонтан, плакал прозрачными бензиновыми слезами.

Валерий выбил из дверцы остатки стекла и потащил наружу мягкое, как простыня, тело с бессмысленно вытаращенными глазами.

Кто— то рядом рвал заднюю дверцу. Валерий обернулся и сообразил, что это водитель трейлера, едва не расплющившего «паджеро». Единственный среди двух десятков водителей, проехавших сцену кошмарной катастрофы, решившийся остановиться.

Задняя дверца подалась, и ее пассажир полез наружу сам: Валерий увидел краешек мини-юбки и тонкую руку в дешевом деревянном браслете.

— Беги дальше, — закричал Валерий, — сейчас как рванет!

Рвануло и вправду солидно: откуда-то с кормы вдруг взметнулся язык красного, как пионерский галстук, пламени, «мазда» взбрыкнула задом и загорелась, как бенгальский огонь, разбрасывая вокруг себя веселые новогодние искры.

Валерий с дальнобойщиком к этому времени были уже метрах в двадцати. Девушка пришла в себя и истерически всхлипывала, цепляясь тонкой лапкой за клетчатую рубашку водилы. Ее спутник висел на руках Нестеренко обвисшей макарониной.

Нестеренко оглянулся на собственную тачку. Как ни странно, «паджеро» ухайдакался не до смерти.

Внедорожник стоял весь усыпанный стеклом от автобусной остановки, но приваренные на носу штанги отчасти защитили двигатель от удара. Более того, левое переднее колесо, словившее пулю, было хоть и приспущено, но не до конца. Залитый в камеру герметик явно оказался на высоте. Правда, откуда-то из-под капота вытекало темное вязкое пятно — скорее всего, масло. Было полное впечатление, будто испуганный автомобиль обделался по-маленькому. Валерий сунул руку за пазуху и рассеянно выгреб оттуда останки раздавленного рулевой колонкой мобильника.

У Валерия было два выхода. Один — выложить эту парочку на траву и уехать, не дожидаясь, пока нагрянувшая ментовка примется выяснять, не превысил ли господин Нестеренко пределов необходимой самообороны, паля в проезжающую «девятку» из незарегистрированного ствола. У Валерия Нестеренко была хроническая неприязнь к общению с людьми в форме. Другой выход…

— В тачку, быстро! И в больницу! — скомандовал Нестеренко.

Спустя минуту покореженный, но все еще пригодный к передвижению «паджеро» выкатился с обочины на шоссе. Левая передняя камера прихрамывала, но воздух держала. Девушка сидела рядом с Валерием. Парень лежал на заднем сиденье. Валерий убрался как раз вовремя: исчезая в широкой подворотне многоэтажки, он заметил в зеркальце заднего вида всполохи милицейских «синеглазок». Впрочем, его торопливость объяснялась не только нежеланием встречаться с ментами. Еще полчаса — и никуда к черту на этой тачке не уедешь: масло все вытечет и двигатель заклинит на первой же сотне метров.

Минут десять спустя на заднем сиденье что-то зашевелилось, и тонкий мальчишеский голос спросил:

— Куда мы едем?

— Очнулся? — спросил Нестеренко, — в больницу.

— Не надо в больницу, — попросил парень.

Нестеренко с визгом свернул к обочине, заглушил мотор и обернулся.

Только теперь, при свете уличного фонаря и приборной доски, он смог как следует рассмотреть обоих пассажиров незадачливой «мазды». И хотя Валерий Нестеренко был «афганцем» и человеком, привычным ко всякой мерзости и крови, он внезапно почувствовал, как сердце его уходит куда-то вниз, а руки сами собой сжимаются в кулаки.

Перед ним были дети. Мальчишке было лет пятнадцать, не больше: у него были узкие плечи, цыплячья шея и черные большие еврейские глаза. Девочка, которую Нестеренко впопыхах принял за шлюху, явно была его одноклассницей: кокетливая красная мини-юбка, притязающая на сексапильность, была, видимо, куплена на загородной толкучке за пятьдесят рублей, красные же босоножки стоили ненамного дороже, а неловкий и обильный грим был теперь размазан по почерневшему личику.

Шок явно не прошел: девочка кивала головой, как болванчик, и часто дышала. Вот-вот она опомнится и заплачет.

Нестеренко видел много трупов, и некоторые из них были его собственного производства. Но он не помнил, чтобы ему пришло в голову заказать двух пятнадцатилетних детей. И он абсолютно не мог представить себе ситуации, в которой он бы захотел или смог это сделать.

Нестеренко вышел из машины и открыл заднюю дверцу.

— Сам можешь вылезти? — спросил он парня.

— Да, — сказал тот, — только рука болит. Наверное, сломана.Рука его висела под каким-то нелепым углом.

Расположив мальчика на травке, Валерий разрезал рубашку парня и осторожно коснулся локтя. Парень вскрикнул.

— Смещенный перелом, — констатировал Нестеренко.

Дальнейший осмотр выявил наличие парочки сломанных ребер и обширные синяки.

— Твоя очередь, — сказал Валерий девочке.

— А?

— Раздевайся, — ехидно сказал Нестеренко, — буду тебя лапать.

Девочка уткнулась носом ему в подмышку и заплакала. Быстрый осмотр показал, что ей повезло куда больше, чем ее кавалеру. Невосполнимые и окончательные потери понесли только босоножки, у которых в спешке отодрался каблук, да кофточка, разодравшаяся чуть не пополам, пока дальнобойщик вытаскивал ее из покореженной машины. Лифчика под кофточкой не было, и девочка теперь сиротливо сжимала ее на груди, пытаясь прикрыть острые маленькие грудки.

— Как тебя зовут? — спросил Валерий мальчика.

— Мишка. А ее Лера.

— И почему ты не хочешь в больницу?

— Я боюсь. Вдруг они в больницу тоже придут?

— Кто — они?

Мальчик не отвечал. Зато вдруг встрепенулась девочка.

— А почему вы стреляли в эту машину? — спросила она.

— Как — стреляли? — насторожился мальчик.

— Ты не видел, а я видела, — пояснила Лера. — Они нас сначала подстрелили, а потом развернулись и хотели нас добить. Они попали в машину, а потом он, — и девочка ткнула тонкой лапкой в Валерия, — сшиб того, который стрелял, и они нас не добили и поехали прочь.

Девочка опустила руку, и деревянные браслеты на ней легко звякнули. Мальчик уставился на Валерия черными большими глазами.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Проезжий, — сказал Валерий. — Считай, что вам крупно повезло. Не люблю, когда на моих глазах мочат людей без моего на то разрешения. Тебе, Миша, сколько лет?

— Пятнадцать. И три месяца.

— И давно у нас с пятнадцати права выдают? — поинтересовался Нестеренко.

— А давно у нас в черте города на ста сорока ездят? — возразил мальчик.

— Почему в тебя стреляли?

— Это, наверное, не в меня. Это в отца. Тачка-то отцовская, — пояснил мальчик.

— А кто отец?

— Генеральный директор «Рыково-АВИА», — сказал мальчик.

— Это что — аэропорт Рыковский?

— Авиакомпания и аэропорт.

— С ума сойти. Он что, еще существует? Я думал, он давно загнулся.

— Так, — проговорил мальчик, — летаем немножко.

— И за что на твоего папашу наехали?

— Не знаю, — сказал мальчик. Черные глаза упрямо сверкнули. Он явно что-то знал, но беседовать на эту тему со случайным проезжим, которому не нравится, когда в людей стреляют без его позволения, не намеревался.

— Не надо в больницу, — попросил мальчик, — отвезите нас домой.

Сазан обошел искалеченный «паджеро», попинал словившее пулю колесо. Сразу за тачкой, ровно посередине дороги, тянулась слабая темная полоса из масляных капель. Сазан с неожиданным беспокойством подумал, что, если найдется какой-нибудь крутой гаишник, он просто отследит подраненную машину по следу, тянувшемуся за ней, как капли крови за тяжелораненым. Н-да. Надо было бы позвонить Мухе, но мобильник приказал долго жить. Что же касается уличных телефонов, тут Валера не питал иллюзий. В поисках живого аппарата он спокойно мог бы исколесить полгорода, и к тому же, говорят, они сейчас работали на каких-то хитрых жетонах, которых Валера никогда в жизни не видел.

— В натуре, — сказал Сазан. — Отвезу. В Рыково. В час ночи. К черту на рога. По незнакомой дороге. Два часа езды. Ты молись, если эта тачка еще полчасика протянет…

***

Спустя два часа Миша и Лера были уложены спать в гостевых комнатах на даче Сазана в Яблочкове. Ребята, охранявшие дачу, обладали достаточными врачебными навыками, чтобы оказать детям первую помощь и наложить шину на сломанную руку Миши.

Детей вымыли, вычистили и выдали обоим снотворные таблетки в количестве двух штук на душу.

Когда суета улеглась, а часы в гостиной важно пробили три часа ночи. Сазан набрал номер сотового телефона, оставленный ему Мишей. Трубку, несмотря на позднее время, сняли почти немедленно.

— Виталий Моисеевич? — сказал Нестеренко.

— Кто говорит? — с надрывом закричали в трубку.

— Неважно. Я насчет вашего ребенка. Он у меня…

Нестеренко остановился. В трубке послышался странный звук, словно кто-то втянул воздух сквозь зубы и потом выдохнул.

— Ты… — начала трубка.

Дальнейшие произнесенные в эфире слова не значились ни в каком добропорядочном словаре. И если бы эти слова произносились, скажем, не по сотовому телефону, а по пейджеру, то операционистка наверняка отказалась бы их принимать, так как пейджинговые компании не передают сообщений, оскорбительных для клиента по содержанию и матерных по форме.

Нестеренко послушал, любуясь про себя тем, как глубоко овладел великим и могучим русским языком человек с картавым "р" и с отчеством «Моисеевич», а когда его собеседник наконец иссяк, с преувеличенной вежливостью сказал:

— Господин Ивкин, вы меня не так поняли. В вашего сына сегодня стреляли. Беленькая «девятка», водитель и автоматчик. На проспекте Мира. Его тачка сгорела. Я проезжал мимо. Я вытащил его из машины. Его и девочку Леру. Он попросил не везти его в больницу. Я привез его к себе. А за «козла» знаешь что бывает?

Трубка убито молчала.

— Господи, — сказал Ивкин. — Извините, пожалуйста. Я…

— Вы бы лучше пятнадцатилетнему парню тачки не давали.

— Где вы живете? Я сейчас же приеду…

— Не советую. Миша спит сладким сном в мягкой постели с обезболивающим и снотворным. А ночью я бы на вашем месте никуда не ездил. Эти парни в «девятке» были настроены очень серьезно. Приезжайте утром, только с охраной. У вас есть охрана?

Господин Ивкин упавшим голосом подтвердил, что у него есть охрана. Нестеренко дал ему свой адрес и телефон и повесил трубку.

Когда Валерий обернулся, он увидел, что в комнате он не один: у большого мраморного камина стояла девочка Лера. После купания ей выдали белый махровый халат, рассчитанный на увесистого мужика пятьдесят четвертого размера. Полы халата волочились за ней по паркету, а тощая шейка выглядывала из махровых валиков воротника, как улитка из раковины.

Теперь, когда ее отмыли от косметики и грязи, Валерий заметил, что девочка дивно хороша. У нее была маленькая головка с зачесанными назад волосами, большие серые глаза и пухлые, по-детски порочные губки.

Склонив голову набок, девочка рассматривала нежданного «проезжего». Парня лет тридцати, поджарого, с хищным лицом и ослепительно белыми зубами, с глазами цвета топленого леденца, глазами, имевшими неприятную привычку не мигать и смотреть на собеседника словно сквозь оптический прицел. После ночных приключений Сазан переоделся в дорогой тренировочный костюм, и внимательный взгляд мог углядеть на левом запястье, чуть пониже платинового «Ролекса», шрам то ли от пули, то ли от сведенной татуировки.

— Ты чего не спишь? — сказал Валерий, — немедленно марш в постель. И не ходи по полу босыми ногами.

Девочка по-прежнему смотрела на него, склонив головку.

— А вы бандит или бизнесмен? — вдруг спросила она.

— С чего ты взяла, что я бандит?

— Вокруг Мишкиного отца тоже все время крутятся. Они по виду похожи, а так присмотришься, и сразу увидишь, кто есть кто.

Сазан подошел к стоявшему в углу бюро и нашарил в нем визитную карточку.

— Устраивает? — сказал он.

В правом углу карточки значилась завитая эмблема: "Коммерческий банк «Ангара». Чуть ниже стояло: Нестеренко Валерий Игоревич. Член совета директоров.

— Ну и что? — сказала девочка. — Вокруг Мишкиного отца тоже полно таких. Тоже замы и преды. А как посмотришь, так он десять лет отсидел.

Нестеренко хотел было сказать, что он сидел не десять лет, а два, но только махнул рукой и повторил:

— Иди спать, тезка.

***

Ивкин Виталий Моисеевич явился за своим отпрыском в семь утра.

Это был мужчина лет пятидесяти, с двойным подбородком и большими залысинами на крупной, что твоя тыква, голове. Сазан с удивлением отметил, что костюм сидел на нем мешком и пошит был не у Грекова и не у Версаче. А крупногабаритный мобильник, торчавший из кармашка, был явно предпочтен более удобным моделям за дешевизну.

Отец Миши был, видимо, жутко смущен своим вчерашним монологом по телефону. Он извинялся минут пять, пока невыспавшийся Нестеренко, остро страдавший от отсутствия привычной утренней тренировки, не оборвал его.

— Давай лучше к делу, — сказал он, — кто тебя заказал?

Директор чистосердечно развел руками.

— Не знаю, — сказал он, — это недоразумение. Брови Нестеренко взлетели вверх.

— Я что, похож на мента? — жестко оскалился он.

— Нет, Валерий Игоревич. Вы не похожи на мента. Эта дача, — и директор обвел широким жестом и изысканно отделанную гостиную, и мраморный камин, и широкие окна, сквозь которые виднелись скучающие у ворот охранники в камуфляже, — я бы сказал, что вы похожи очень даже наоборот.

— Тогда зачем гнилой базар? «Недоразумение»!

— Но… в конце концов… это не может быть серьезно! Миша… он почти здоров, они же не стреляли по нему!

— Твоего сына чуть не убили, — сказал ровным голосом Сазан, — он остался жив потому, что наши тачки шли гуськом. И когда эти парни развернулись, чтобы выдать «мазде» добавку, то я принялся по ним стрелять. Понимаешь, у меня рефлекс: если рядом стреляют, значит, стреляют в меня. А если стреляют в меня, то я стреляю в ответ. Такие вот привычки с Афгана. И если бы меня не случилось поблизости, твой сын лежал бы сейчас в морге с повышенным содержанием свинца в различных тканях тела. И девочка лежала бы рядом. Ясно? Не хочешь говорить — ради бога. Я своих услуг не навязываю. Я, знаешь ли, не халдей в кабаке.

Нестеренко поднялся.

— Пойдем кофе попьем, пока дети не встали, — сказал он.

Директор поплелся за ним на веранду, где на крытом белой скатертью столе дымились две чашки с капуччино и стояла целая горка фруктов и плюшек. Пили кофе молча: директор от волнения сожрал добрую стопку плюшек, а Нестеренко скормил плюшку забредшему на террасу павлину.

Директор проводил павлина изумленными глазами.

— Ты вчера вечером из дому выезжал? — спросил Сазан.

— А? Да.

— Куда?

— В Москву. Один друг просил приехать.

— И как друга звать?

— Это неважно. Старый друг, пилот-международник, бывший. Теперь начальник управления в СТК.

— Где-где?

— В Службе транспортного контроля. Есть у нас такое… правительственное агентство.

Показалось это Нестеренко или нет — но слова «правительственное агентство» были произнесены весьма странным тоном. Тоном, подобавшим скорее анархо-синдикалисту или какому-нибудь горячему ненавистнику продажного правительства, чем уважаемому генеральному директору авиапредприятия, даже пускай и ходящему в несколько потрепанном пиджаке.

— И на чем ты поехал?

— А…Э… Я хотел на «мазде» поехать, а тут гляжу — «мазды» нет. Я чуть не подумал, что ее угнали, а потом смотрю, что в Мишкиной комнате пусто. Вызвал водителя и поехал.

— Понятно. И друг твой не был удивлен, что ты приехал?

— Нет.

— И о чем вы таком серьезном говорили, что надо было в Москву переться заполночь?

— Ни о чем особенном. Об акционерном, собрании.

— Каком акционерном собрании?

— Нашем, каком же еще. «Рыково-АВИА». Будет послезавтра. Сазан задумался.

— Я в этих вещах рублю слабо, — сказал он, — но, по-моему, акционерные собрания бывают весной. Поздно в июле для акционерного собрания.

— Это внеочередное.

— И кто его созывает?

— СТК.

— А что они, акционеры?

— Да, у них контрольный пакет. В смысле контрольный пакет у государства, а управляет этим пакетом СТК.

— И чего они хотят?

— Снять меня.

— За что?

— За то, что аэропорт в глубокой заднице.

— А что, у нас кого-то снимают за то, что что-то в глубокой заднице? — выгнул брови Сазан. И добавил:

— Я бы тогда с президента начал.

— Меня снимают.

— И кого хотят поставить?

— Не знаю. Есть у них вроде один — Кагасов, что ли. Если бы Сазан досконально знал законодательство об акционерных обществах, он мог бы с уверенностью сказать, что директор лжет. Потому что по закону кандидатура, предложенная акционерами на пост генерального директора, должна быть внесена в списки для голосования как минимум за сорок пять дней до созыва собрания, и стало быть, «не знать», кого прочат в его преемники, Ивкин не мог. Сазан акционерного законодательства не изучал, но, что Ивкин врет, понял и без того.

— И чем этот Кагасов занимается?

— Тоже аэропорт возглавляет. Где-то на юге.

— А поточнее?

— Ну Еремеевкой он заведует. В Краснодарском крае.

— И что, аэропорт Еремеевка под бдительным надзором господина Кагасова процвел и поразил чиновников СТК своей высокой доходностью и безупречным качеством обслуживания пассажиров?

— Дерьмо, а не аэропорт, — искренне сказал Ивкин. — Внутри Союза три самолета в неделю, и те грузовые. Правда, чартером летают в Турцию, в Грецию. Мешочников возят. Налоги за три года не плачены. Убытки за прошлый год пять миллиардов. У нас хоть налоги заплачены, а то бы нас обанкротили.

— И почему СТК так хочет посадить человека из аэропорта, который не платит налоги, в аэропорт, который налоги платит?

— Не знаю. Говорят, он в СТК кому-то родственник.

— Возможно, — сказал Сазан, — но как-то у тебя концы с концами не сходятся. Ну, родственник. Ну, кому-то ты перешел улицу. Но, как ты совершенно справедливо отметил, эта твоя СТК — правительственная служба. Причем, извини, самая какая-то захудалая: в жизни не слышал, что такая есть… Сидит, небось, на десяти столах в трех комнатах, а остальные двадцать сдает в наем. И вдобавок она тебя послезавтра законно снимет. Не она же тебя заказывала?

— Я и не думаю, что она.

— Тогда почему твой старый друг позвал тебя ночью в Москву и почему «мазду», в которой ты должен был ехать, расстреляли из автомата?

— Не знаю. У компании есть долги. И я в долг тоже давал. Довольно много. Раньше, когда дела у нас были лучше.

— Понятно. А теперь, когда дела компании плохи, а тебя вот-вот вышвырнут из кресла, ты попросил долги вернуть?

— Допустим.

— А твоего старого друга среди твоих должников случайно нет?.

По тому, как сморгнул директор. Сазан внезапно понял, что его вопрос попал точно в цель.

— Ты один к другу ездил?

— Нет. С замом. С Алексеем Глузой.

— А почему это к другу — да с Глузой?

— Потому что он у меня правая рука. Не хотел я один на один встречаться с человеком из СТК.

— То есть когда твой друг тебе позвонил, ты перезвонил Глузе и сказал: «Поехали».

— Да.

— А твоя правая рука не могла тебя заказать?

— Зачем? Уйду я — его вышибут в полминуты. Сазан взглянул на часы: стрелки уже подбирались к восьми, солнечное пятно, лежавшее в начале беседы на самом краю скатерти, незаметно перебралось поближе к середине.

— Ладно, — сказал Сазан, — пошли деток будить. У тебя «крыша» кто?

Застигнутый внезапным вопросом директор замялся. Потом пробормотал:

— Шило. Они у нас ТЗК держат.

— Че-го?

— ТЗК. Топливозаправочный комплекс. Сазан прикинул расклад. Шило был довольно известным подмосковным авторитетом, был причастен к водке и к бензину, и каким образом его ребята попали на топливозаправочный комплекс, было совершенно понятно. Сазан не помнил, чем там точно заправляются самолеты — не то керосином, не то каким-то особым бензином, но в любом случае каким-то розничным углеводородом. А розничный углеводород на северо-востоке Москвы — это Шило.

— Ладно, — сказал Нестеренко, — передай Шиле привет от Сазана и скажи, чтоб он тебя берег пуще зеницы ока. А то он вон с тобой прислал каких-то… одноразовых, — и Сазан с явным презрением кивнул в глубь дачи, туда, где сквозь листву виднелось несколько фигур: ребята Сазана беседовали с охранником и шофером Ивкина.

Было уже десять часов утра, когда Сазан, покончив с утренней разминкой, вышел из душа и, потирая руки, уселся за достархан на веранде.

— Посмотрим, что Бог послал! — радостно проговорил он.

Бог послал бандиту на завтрак яичницу, здоровую, что твой тележный обод, и густо усыпанную ветчиной и зеленью, большой кувшин холодного молока и целую кучу корейской строганной моркови, до которой Сазан был большой охотник. Сазан завтракал не один — напротив него сидел молодой, плотный парень, правая рука Нестеренко, по кличке Муха. Погоняло свое Муха заработал не из-за фамилии (звали его по паспорту Алексей Муханов), а из-за давней истории: года три назад молодой и безусый еще Лешка Клещ, воображая себя парнем крутизны необыкновенной, наехал на одного бизнесмена, отказывавшегося возвращать деньги обратившейся к Лешке структуре. Бизнесмен оказался борзой, Лешку с двумя качками велел спустить с лестницы, и на следующий день Лешка, недолго думая, подъехал на «девятке» к офису бизнесмена и шмальнул по окнам из «мухи». По мысли Лешки, от бизнесмена и его конторы должны были остаться мелкие тряпочки, но так сложилась судьба, что два фраерка, продававшие Лешке и гранатомет, и гранаты, кинули его по-черному, и вместо собственно гранат впарили металлические болванки, употребляющиеся на учениях.

В результате вместо кромешного смертоубийства болванки разнесли стекло и попортили факс.

Самое смешное, что бизнесмен жутко струхнул и деньги выплатил: он-то понял так, что болванки предназначались ему как урок, да и Лешка быстро провернулся мозгой и через пять минут позвонил фраерку из автомата с грозным предупреждением: «В следующий раз шмальнем настоящими!»

Словом, все закончилось хэппи-эндом, но Сазан прослышал об огрехе своего звеньевого и разъяснял ему долго и внятно, что замочить лоха — дело нехитрое, но что на мочилово бабки только тратятся, а его, Лешки, задача — бабки приумножать. Лешка эту мораль накрепко усвоил и с тех пор людей по пустякам не гасил, а вот прежняя его кличка сдохла сама собой, и накрепко прилепилась новая, напоминавшая об истории с гранатометом.

— Там ребята не выяснили, — спросил Сазан, — к кому этот фраерок вчера ночью ездил?

— Некто Петр Алексеич.

— Ладно. Есть такая контора — Служба транспортного контроля. Пробей, кто из ее шишек по профессии пилот-международник, а по имени-отчеству Петр Алексеич. И пристрой за ним хвост, только в темпе.

— Валер, — опасливо спросил Муха, — а мы на чужую делянку не лезем?

Сазан выпятил нижнюю губу. Лицо его на мгновение утратило всякую привлекательность и приобрело странный вид: больше всего оно в этот миг напоминало оскаленную маску демона, вроде тех, которыми расписаны стены храмов в Амритсаре. Потом лицо Сазана расплылось в улыбке.

— Тачку к механикам отвезли? — спросил Сазан.

— Да.

— Что они говорят?

— Двадцать штук, говорят, не меньше. Крылья битые, перед битый, там еще двигатель надо перебирать — чего-то там треснуло, и все масло вылилось, они вообще удивляются, как его по дороге не заклинило. По мне так лучше ее на запчасти продать, все равно порченая. На такой тачке ездить — все равно что на шлюхе жениться.

Нестеренко улыбнулся.

— Вот видишь, — сказал он, — двадцать штук. А ты меня еще спрашиваешь, зачем мне Петр Алексеевич. Надо же знать, кому выставлять счет за ремонт.

Глава 2

Тезка великого царя-преобразователя Петр Алексеевич Воронков, заместитель начальника управления коммерческих перевозок Службы транспортного контроля, прибыл на работу в девять ноль-ноль, как то было заведено у Воронкова вот уже третий год. Утро протекло в хлопотах и заботах, и хотя Петр Алексеевич сочинять бумаги любил и особую страсть испытывал к сложноподчиненным предложениям, все же он не мог не поразмышлять о неисчислимых бумагах, ненужных звонках и о времени, спущенном в унитаз. Особенно раздражил Воронкова один звонок: в час пятнадцать ему позвонил какой-то мужской разбитной голос и стал добиваться Петра Михайловича.

— Петра Алексеевича, может быть? — спросил Воронков.

— Я куда звоню? — непонятно поинтересовался голос.

— Вы попали в Службу транспортного контроля, в кабинет Воронкова, — раздраженно проговорил Петр Алексеевич, — здесь нет никакого Петра Михайловича, и я прошу вас этот телефон больше никогда не набирать. Это правительственный телефон.

На другом конце трубки наступило замешательство, собеседник вздохнул и заткнулся. Петр Алексеевич был доволен. По небрежному тону голоса и некоторым деталям (например, собеседник не поздоровался, а сразу закричал в трубку: «Михай-лыч!») Воронков умозаключил, что имеет дело с особью из простонародья, с похмелья перепутавшей телефон. Воронков надеялся, что упоминанием слов «правительство», «служба» и «кабинет» особь была приведена В состояние надлежащего почтения к крупному чиновнику, ненароком ею обеспокоенному.

Петр Алексеевич придавал большое значение своим маленьким полномочиям.

В три часа пополудни белая «ауди» Сазана остановилась у небольшого особнячка на Сретенке, занятого Службой транспортного контроля.

Особнячок был недавно отремонтирован и покрашен нежной салатной краской, резко контрастировавшей с черным гранитным цоколем. На двери, украшенной эмблемой СТК, красовалось еще по крайней мере пятнадцать строгих черных табличек с названиями фирм. Сазан хмыкнул: его давешняя фраза насчет «комиссии по пчеловодству» попала в точку: СТК сдавала в аренду большую половину помещений, и редкий начальник мог претендовать в ней на отдельный кабинет. Даже Петр Алексеевич Воронков — даром что заместитель отдела — делил свою крошечную комнатку с еще одним сотрудником, неделю как обретавшимся в отпуске.

Дремлющая вахтерша немедленно оживилась при виде шикарно одетого посетителя и грудью заградила ему проход.

— Молодой человек! Вы куда?!

Глазки вахтерши буравили молодого человека, пытаясь признать в нем международного террориста, беглеца от правосудия или иную, столь же нетерпимую в приличном заведении личность.

— К Кистеневу, — устало сказал Сазан. Отыскав фамилию Нестеренко среди кучки заявок, вахтерша присмирела, как соседская овчарка, которой кинули кусок мяса, и отодвинулась от прохода.

Сазан поднялся по старой выщербленной лестнице и углубился в коридор, унылый и длинный, как заброшенная узкоколейка, с пеналами дверей через каждые три метра. Черные таблички на дверях напоминали надгробные надписи. Где-то здесь, наверное, прозябал неведомый Кистенев, через которого ребята какими-то своими путями заказали Сазану пропуск.

Навстречу Сазану проплыла девица в мини-юбке, свернула налево и пропала в двери в конце коридора. Сазан невольно глянул ей вслед: он успел заметить вальяжного охранника, подвесной потолок и европейскую отделку стен. Потом дверь закрылась и уставилась на Сазана переговорным устройством с вмонтированной в него камерой и табличкой: «Петра-Авиа».

Фирмы, снимавшие у СТК площадь, явно жили неплохо. И вполне возможно, что близость их к авиационному начальству и была причиной их процветания.

Сазан решительно отвернулся от двери с глазком, поплутал немного в коридорах и наконец вошел в дверь с табличкой: «Воронков П. А.».

Петр Алексеевич Воронков оторвался от бумаг и обозрел очередного посетителя. Это был молодой человек лет тридцати, с твердым подбородком и внимательными цепкими глазами. По случаю летней жары он был облачен в белые брюки и рубашку с короткими рукавами, и Петру Алексеевичу разом бросилась в глаза и безупречная линия отглаженных брюк, и накачанные мышцы посетителя, и «Ролекс» на крепком запястье. «Не провинциал и не командировочный», — отметил Воронков.

Посетитель меж тем сделал нечто странное: перед тем, как войти, он вытащил ключ, торчавший у Воронкова с внешней стороны двери, вставил его изнутри и два раза провернул. Засим взял стул для посетителей, перевернул его спинкой к Воронкову и уселся на него, как на лошадь.

— Я по поводу твоей вчерашней беседы с Ивкиным, — сказал посетитель.

— Что?

— Я спрашиваю: почему тебе в полночь взбрело поговорить с Ивкиным?

— Кто вы такой? Что вам нужно? Как вы смеете мне тыкать? Здесь правительственное учреждение…

— Через полчаса после того, как ты позвонил Ивкину и попросил его приехать, тачку Ивкина расстреляли неподалеку от Сущевки.

Воронков посерел.

— Господи! Он…

— Он жив и здоров. В «мазде» был его сын, который взял машину покататься за пять минут до вашего звонка. И подружка сына. Одноклассница.

Воронков закрыл глаза и не шевелился.

— Какой ужас, — сказал он тихо. — Какой ужас…

Либо этот пожилой, невзрачный чиновник, некогда получивший, в силу безупречного классового происхождения и партийной активности, заветное для советских пилотов право летать за рубеж, был превосходным актером, либо он действительно был потрясен.

— Понимаю, — пробормотал он, — вы из милиции…

— У нас что, только милиция занимается заказными убийствами? — с непонятной чиновнику иронией спросил Сазан.

— Ах да, конечно. Вы из ФСБ. Вы, стало быть, полагаете, что наша служба как-то заинтересована…

— Почему ваша служба должна быть заинтересована в убийстве Ивкина? — немедленно спросил Сазан.

— Но это абсурд. Мы — правительственное учреждение. Мы и так его снимем. Это неизбежно, он напрасно упирается… Поверьте, этот вопрос не от меня зависит, Виталий Моисеевич хороший директор и прекрасный человек, но если уж решено, что Кагасов лучше… Я что?

— Так почему ты решил поговорить с ним поздно ночью?

— Но поймите! Это был просто дружеский разговор! У Вити были испорчены отношения с СТК, с Сергеем Станиславовичем, с Васючицем, со всеми… Я единственный, кто мог неформально поговорить с ним. Попросить его не делать глупостей…

— А он?

— Он был вне себя. Угрожал мне какими-то бандитами, кричал, что сорвет собрание…

— Долг требовал обратно…

— А?

— Ведь ты ему должен? Так? Петр Алексеевич опустил глаза.

— Да…

— Сколько?

— Когда началась вся эта перестройка, мы попытались создать чартерную авиакомпанию. У Вити тогда было много денег, я взял пятьдесят тысяч. Долларов, разумеется. У нас ничего не вышло, предприятие прогорело, а тут как раз организовали Службу… Я пошел в нее — заместителем начальника управления.

— А долг?

— Витя не просил его вернуть. Его устраивало, что в Службе есть человек, который ему должен. Да и откуда я бы сейчас взял такие деньги?

Сазан внимательно посмотрел на своего собеседника. На белой его рубашке, тщательно отглаженной, но явно не новой, под мышками проступали несмываемые желтоватые пятна пота, пальцы, поросшие редкими волосками, слегка дрожали, и вся физиономия бывшего пилота была отмечена той каиновой печатью униженности и оскорбленности, которая так часто отмечает лица бедных чиновников российских федеральных учреждений. Если этот человек и брал взятки, а это наверняка, то пятьсот долларов были его потолок. Большего его подпись не стоила.

— А когда он рассорился с вашей Службой, то потребовал деньги обратно?

— Не совсем так. Но он сказал, что если его выгонят из директоров, то мне придется отдать деньги. Что это в моих интересах, чтобы он оставался в аэропорту…

— И тогда ты решил, что нанять киллера за пять штук — это дешевле, чем отдать пятьдесят штук долгу?

Лицо Воронкова стало белым, как гриб шампиньон.

— Что?

— Что слышал. Ты ему позвонил — но ты никак не рассчитывал, что он доедет до твоего дома.

— Но это абсурд! Мой телефон мог прослушиваться. Его телефон мог прослушиваться.

— Да. Мог, — сказал Сазан. — Но если бы убийцы действовали на основании подслушанного телефонного разговора, то они бы действовали после того, как разговор был подслушан. А мальчик уехал из дома до твоего звонка. Пять штук на киллера у тебя было. Пятидесяти штук для должника у тебя не было.

А проблема заключается в том, что за пять штук в Москве можно нанять только абсолютное дерьмо, которое ты и нанял. И дерьмо провалило работу, поскольку, во-первых, обозналось в темноте, а во-вторых, эти отморозки подстрелили еще одну тачку. Мою.

Так что с тебя двадцать штук на ремонт и двадцать штук пеней и штрафов. Въехал? Через два дня позвонишь вот на эту трубку и узнаешь, куда принести деньги. Не позвонишь — я тебе наглядно объясню, какого класса должен быть киллер. Диспозиция ясная?

Воронков хватал ртом воздух.

— Я не… Не я… Сазан поднялся.

— Извини, парень, — сказал он, — но у меня такой принцип. Если мою тачку разбил не я, то за ремонт платит тот, кто ее разбил. Если это не ты, то можешь найти того, кто это сделал. Я тебя с удовольствием выслушаю. Два дня у тебя есть. И советую тебе потратить эти два дня не на поиски новых киллеров. Пуленепробиваемых людей нет, но заказ на меня стоит гораздо дороже, чем сорок штук.

***

На следующий день, встав пораньше. Сазан подумал было: а не явиться ли ему в Рыкове на акционерное собрание. По зрелом размышлении он эту мысль оставил.

Рыкове был едва ли не самый далекий из московских аэропортов и уж точно самый неудобный. До начала перестройки это был вообще не гражданский аэропорт, а военный. В 1991 году, ссылаясь на всеобщую конверсию и демократизацию, местное военное начальство как-то убедило власти выгородить в Рыкове полосы для коммерческих перевозок. Кое-как построили пассажирский терминал, переделав его чуть не из склада, и потому Рыково занималось большей частью среднемагистральными грузовыми перевозками. Рыково был первый аэропорт, который стал принимать частные самолеты, превратив, с помощью евроремонта, бывшую казарму в роскошный VIP-домик. Но уже через год частные птички стали гнездиться в куда более престижных Шереметьеве и Внукове, и Рыково засохло, скукожилось и ныне пребывало в коматозном состоянии необъявленного банкротства. Дорога к Рыкову была скверная, ехать было — не меньше часа (Сазан, разумеется, никогда в Рыкове-грузовом не был, но при взгляде на карту выходило так), и Сазану расхотелось гробить еще один «паджеро» на гнусной полуасфальтированной трассе, большая часть которой вдобавок пролегала через изобилующий светофорами город-спутник.

К тому же Шило, державший этот, как его — топливозаправочный, комплекс в аэропорту, мог не правильно истолковать действия своего коллеги. И принять безобидное желание посетить любительский спектакль, именуемый акционерным собранием, за намерение увести у Шила сочащегося бабками клиента. Сазан старался не давать поводов для не правильного истолкования своих намерений.

А через час, когда Сазан сидел за завтраком на увитой плющом террасе, к нему неслышно подошел Муха.

— Ну что там? — недовольно обернулся бандит. Муха смотрел себе в ладонь, и выражение лица у Мухи было немного озадаченное, словно на ладони лежала божья коровка в полосочку или какая иная природная несообразность.

— Пули из твоей тачки выковыряли, — сказал Муха. — Полуоболочечные.

И выложил на стол прозрачный пакетик. Сазан задумчиво уставился на его содержимое.

Пули и в самом деле были полуоболочечные. Шесть долларов за штучку.

— Интересное кино, — растерянно сказал Сазан. В отличие от большинства непрофессионалов, свято уверенных в том, что основная задача войны — это положить как можно больше солдат противника, Сазан хорошо знал, что на войне ранение солдат противника всегда лучше смерти. Убитого зарывают в землю, и на этом все хлопоты кончаются. Раненого надо охранять, кормить, везти в госпиталь, тратиться на лекарства и лечение. Раненые задерживают продвижение вражеских войск и истощают вражеский бюджет. Поэтому стандартные пули, которыми стреляет автомат Калашникова и любая другая машинка для убийства, имеют твердую оболочку. При беспорядочном огне такая пуля ранит со вдвое большей вероятностью, нежели убивает.

Другое дело — террористы и киллеры. Им нужен не раненый противник, а противник убитый. Поэтому профессиональные убийцы предпочитают полуоболочечные пули с мягкой цинковой оберткой, которая разрывается от контакта с телом и может сделать смертельной любую рану. В сущности, степень профессионализма покушения почти всегда определяется именно этим фактом: стрелял ли убийца стандартными армейскими маслинами или купил на рынке полуоболочечные пули по шесть долларов за штучку.

— Интересное кино, — растерянно повторил он, — стреляли они, словно анаши обкурившись, а маслины у них высококачественные…

Сазан не подозревал, насколько он в этот момент был близок к истине

— А они точно плохо стреляли? — с сомнением спросил Муха.

— Да хуже свиньи! Целились в «мазду», а попали в «паджеро»! У них что, заказ на все японские тачки?

— Но ведь они бы загасили парнишку, если б не ты.

— Начнем с того, что профессионал бы увидел, что это не тот клиент, которого заказали. А так у них словно мозги от страха перегорели… Что там этот фраер — Воронков?

— Никак. Дома жену пользует.

За час до посещения Сазана, пока Воронков ходил обедать, неизвестные лица, навестившие кабинет зам, начальника отдела, подселили ему в телефон «клопа». По расчетам Сазана, первое, что Воронков должен был сделать после его ухода, — это броситься звонить посреднику или самому киллеру (по глупости исполнения нельзя было исключить, что никакого профессионального посредника между Воронковым и киллером не было, а был, как это порой случается в безумной нашей эпохе, обыкновенный найм за гроши). Это — если Воронков виновен. Если же он ни при чем, то, скорее всего, он бросится звонить человеку, который подал ему идею позвать Ивкина домой.

Но Воронков не сделал ни того, ни другого. На беду Сазана, сразу после жуткой дневной встречи Воронкова вызвали к начальству — он ушел и не появлялся в кабинете два часа. Один из людей Нестеренко, болтавшийся по коридорам якобы в поисках работника, ушедшего из Службы неделю назад, ненавязчиво следил за перемещениями Воронкова. Тот ходил по кабинетам, как заводной и с потерянным выражением лица.

— Наверное, он позвонил из другого кабинета, — предположил Муха.

— Ага. Извинился, снял при сослуживце трубку и: «Извини, Гоша, срочный базар есть. Я тут одного фраерка заказывал, а ты вместо него его сына чуть не замочил. Подгребай в „Соловей“ к шести». Так, что ли?

Муха поскреб в затылке.

— Чует мое сердце. Муха, — сказал Сазан, — что Воронков все-таки к кому-то побежал, и этот кто-то был тот, кто присоветовал ему позвать домой нашего авиадиректора. И сидел этот кто-то в том же здании, что Воронков, и может, даже на том же этаже…

Поднялся и закончил:

— Непонятная эта история. Муха. Нету у Воронкова бабок на полуоболочечные маслины. А те, у кого есть такие бабки, не будут нанимать первокурсников для стрельбы…

***

А поздно вечером, когда Валерий Нестеренко заехал в любимое казино «Соловей», кто-то тронул его за плечо. Нестеренко обернулся и узнал Александра Шилова по кличке Шило. Валерий давно не видал авторитета и даже испугался, как тот изменился: глаза Шила были налиты кровью, зрачки сузились до размеров охотничьей дроби, и отечное лицо поросло двухдневной щетиной. За спиной Шила маячили два дуболома.

— Привет, Валерка, — сказал Шило с упорной сосредоточенностью человека, который совсем не трезв, но пытается изо всех сил выглядеть трезвым. — Там Миша Ивкин очень тобой интересовался. Большое ты на него впечатление произвел. Ты учти…

— Я что? — мирно сказал Нестеренко. — Качу себе мимо эмблемы «Мосфильма», вдруг свист, грохот, «мазда» передо мной улетает в кювет, задрав хвост, аки пикирующий бомбардировщик, мне тоже попало… Ну не люблю я, когда кто-то себя с охотником перепутал, а мою тачку — с перепелкой. Нервный я… Ты бы на моем месте иначе поступил? Налитые кровью глаза Шила страшно блеснули.

— Там Ивкин чего-то хвостом крутит, — прохрипел он, — ты ему услуги свои предлагал?

— Я нефтью не занимаюсь, — ответил Сазан. — И заниматься не хочу.

— Нефть, она как Шарон Стоун, — сказал, ухмыляясь, Шило, — ее все хотят, да не все получат.

— Фильтруй базар. Шило!

Авторитет пробормотал что-то сквозь зубы.

Сазану эта встреча нравилась все меньше и меньше: авторитет был явно под кайфом, адекватно реальности не воспринимал и вдобавок демонстрировал все причитающиеся симптомы близкого нервного срыва.

— Имей в виду, — сказал Сазан, — пули были полуоболочечные.

— А стреляли хреново?

— Стреляли хреново. Концы с концами не сходятся.

— В этом деле вообще концы с концами не сходятся, — хрипло сказал Шило.

Он повернулся и пошел к игральным столам. Два дуболома в малиновых пиджаках послушно следовали за ним, как два танкера на буксире у щуплой баржи.

***

Два дня Нестеренко не было в Москве. Месяц назад одна из подотчетных ему фирм потеряла полмиллиона баксов: продала товар, а в оплату получила векселя…ского металлургического завода. А когда люди из фирмы поехали на завод отоваривать векселя сталью, то им сказали, что векселя фальшивые и что они уже не первые на этого мошенника попались.

В ментовке к проблемам подвластной Сазану фирмы отнеслись крайне прохладно и первым делом позвали смежников из налоговой — проверить, правильно ли оформлены акты покупки-продажи, так что уже спустя час после начала расследования в фирме не знали, куда деться, и еле отвертелись, заплатив ментам и налоговикам пусть не столько же, сколько мошеннику, но все равно чувствительную сумму.

После этого фирма пошла с покаянным плачем к своей «крыше».

Сазан и московское представительство завода, недолго думая, хлопнули в газете объявление о том, что меняют сахар и нефть на векселя…ского металлургического завода, и мошенник, у которого еще оставалось поддельных векселей миллионов на двадцать, вскоре заглотил наживку вместе с крючком и леской. Спустя два дня директор фирмы опознал мошенника в человеке, пришедшем в контору Сазана с горячим желанием меняться товарами. Тот тоже что-то сообразил и кинулся наутек. Поймали его аж в Хабаровске; там же, в Хабаровске, арендовали у знакомых подвальчик и держали парня в подвальчике до тех пор, пока тот не выплюнул все бабки, которые заглотил, и столько же, украденного у других, сверху — бандитам за труды.

Сазан выбранил подопечную фирму за то, что она обращалась в ментовку, вернул ей причитающуюся долю бабок и вылетел в Москву.

Воротившись, Нестеренко набрал домашний номер Ивкина. Трубка ответила ломким мальчишеским голосом.

— Привет, Миш, ты? — спросил Сазан. — Это Нестеренко, если помнишь такого. Как здоровье?

— Ничего, — сказал Миша, — рука в люльке, а все остальное нормально. Помните, вы сказали, что у меня ребра сломаны? А оно не сломанное, только треснутое. Жалко, что сейчас лето.

— Что? — не понял Сазан.

— Вот было бы здорово, если бы я навернулся в сентябре, — объяснил Миша, — в школу не надо было ходить. А так каникулы пропадают.

— Да, — согласился после некоторой паузы Нестеренко, — это было бы лучше, если бы в школу ходить было не надо. Позови отца.

— Его нету.

— А. Ну ладно. Как прошло собрание?"

— Оно не состоялось.

— Как не состоялось? — изумился Валерий.

— Доверенность, с которой пришла СТК, была недействительной, — сообщил Миша. — Правда, Валерий Игоревич, я в этих делах не разбираюсь. Я только знаю, что собрание отменено и отец по-прежнему директор.

— Ну бывай, — сказал Сазан.

— Валерий Игоревич!

— Что?

Трубка помолчала.

— Нет, это я так… — проговорил мальчик, — можно я вам потом перезвоню, Валерий Игоревич?

— Перезванивай.

Не вешая трубку, Валерий тут же набрал другой номер, поговорил минут пятнадцать и вышел из дома.

Спустя час его машина остановилась у небольшого уютного особнячка в центре Москвы. У двери особнячка золотом по черному теснилась витиеватая надпись: «Межинвестбанк». С председателем правления банка, Александром Шакуровым, Валерия связывала школьная дружба, в ходе перестройки плавно перешедшая в иные, несколько менее приятные для Шакурова отношения.

Председатель правления — веселый и стремительно полнеющий от оседлой жизни молодой человек — поднялся навстречу дорогому гостю. Коньяк был отвергнут, а чай, принесенный кокетливой секретаршей, распит с великим удовольствием.

Шакуров минут двадцать толковал с гостем, дивясь про себя, что тому надо каждую встречу на протяжении вот уже пяти лет — объяснять словосочетание «ставка рефинансирования». Потом Сазан спросил:

— Ты выяснил, что я тебя просил — насчет собрания?

— Да. Оно просто не состоялось. Доверенность, выданную Службе транспортного контроля, признали недействительной. — Не понимаю, что значит — «недействительной»? Они ее что, в израильском посольстве оформляли? В ЖЭКе? В борделе? Как можно быть таким олухом царя небесного, чтобы не правильно оформить доверенность на ключевое собрание?

— Валер, это все тебе неинтересно. Понимаешь, если ты генеральный директор и есть сторонний акционер, который хочет тебя снять, то у тебя есть тысяча и один способ не пустить акционера на предприятие. Самый простой — признать недействительной доверенность для голосования, выданную представителю акционера. Под любым предлогом. Сказать, что в доверенности не указана прописка представителя. Или количество детей. Или цвет его носок.

— Не дошло.

— Валер, это все скучно, нудно и полно дыр, как все российское законодательство. Если говорить очень грубо — то доверенности проверяет мандатная комиссия, а мандатная комиссия утверждается предыдущим собранием, а предыдущее собрание — это действующий директор.

Нестеренко замахал руками.

— Все, хватит, убедил. Вопрос простой: значит, Ивкин может оставаться генеральным директором до посинения, как бы государству не хотелось его снять?

— Примерно так.

— То есть в этих условиях самое простое для СТК — это завалить Ивкина? Или по крайней мере запугать его так, чтобы в следующий раз он не распускал хвост?

Шакуров подумал.

— В общем да, — сказал он. Помолчал и добавил:

— Только ты извини, у тебя какой-то упрощенный взгляд на вещи. Это же все-таки правительственная контора… Ну, загорелось ей снять Ивкина. Мало, допустим, взяток давал. Другой обещает больше.

Ну какие деньги с этого аэродрома? Это ж, прости меня, луг заасфальтированный. Убрать этого Ивкина больше бабок стоит, чем квартал взяток с Рыкова. Неэкономично. Если бы они из-за Шереметьева грызлись…

— А над Шереметьевым эта контора тоже командует?

— Эта? Комитет по приготовлению щей? Да Шереметьевские ребята их тут же схарчат и не заметят…

Сазан открыл было рот, но тут в кармане зачирикал мобильник.

— Да?

— Валерий Игоревич? — Сазан узнал голос Миши Ивкина, — Валерий Игоревич, вы могли бы приехать в аэропорт? Сейчас.

— А что такое?

Трубку аккуратно повесили.

— Что-то случилось? — спросил Шакуров.

— Да. Кажется, комитет по приготовлению щей пересолил свою стряпню. И зачем я ввязываюсь в это дело?

Через час Сазан миновал последний указатель с надписью: «Рыкове» и свернул с убогого двухрядного шоссе на истрепанную до полного изумления пригородную улицу.

В течение этого часа Сазан тщетно звонил и домой Ивкину, где трубку неизменно брала глухая и придурковатая старуха, видимо, бабушка Миши, и в сам аэропорт, где телефоны не отвечали на звонки или были заняты.

Дорога была действительно премерзкая. С одной стороны разбитого и пыльного шоссе тянулся бетонный белый забор, над которым чахли хвосты одиноких грузовых «АНов», с другой стороны разделенные квелой зеленью и приземистым лабиринтом гаражей к дороге сбегались белые панельные дома.

У развилки торчал указатель «Рыкове», и под указателем был нарисован маленький стилизованный самолет. Указатель показывал направо. Налево, чуть наискось от железнодорожной станции, у одного из панельных домов, стояла куча «синеглазок», пожарная машина, желто-красная «скорая помощь» и здоровенный «Икарус» с тщательно занавешенными окнами.

Цепь крепких ребят в камуфляже оттесняла от дома необъятную толпу.

Валерий запарковал машину под указателем, пересек дорогу и подошел к небольшому рынку, стихийно образовавшемуся у станции. Торговки возбужденно переговаривались и все, как одна, смотрели не на свой товар, а в сторону панельного дома. Сазан заплатил за килограмм винограда и спросил

Продавщицу:

— Что там стряслось-то? Эк сколько понаехало…

— Бандажа убили, — авторитетно сообщила бабка.

— Это кого же?

— Шило.

Сазан обернулся. За ним, блестя грустными еврейскими глазами, стоял Миша Ивкин. Рука его была аккуратно подвешена в белой люльке.

***

Смерть Алексея Шилова по прозвищу Шило была, как выяснилось впоследствии, результатом глупейшего и неожиданного стечения обстоятельств.

Обстоятельства эти начали сплетаться в невидимую петлю еще накануне, когда для ежегодной международной выставки вертолетной техники на соседний военный аэродром стали слетаться новейшие «Камовы» и «Мили».

В связи с этим достославным событием начальник воинской части номер сто двадцать семь, хозяин соседнего аэродрома Рыково-2, генерал-лейтенант Анастасий Павлович Сергеев отрядил наряды солдат — контролировать подступы к Рыкову и проверять приближающиеся к городу автомобили на предмет наличия в них иностранных шпионов и диверсантов.

Ход генеральской мысли проследить было довольно трудно, так как, еще раз повторим, речь шла о международной выставке. То ли генерал боялся, что иностранные шпионы увидят продукцию фирмы Камова на день раньше или, еще чего доброго, пролезут поверх бетонной ограды, сэкономив таким образом на билете, то ли, в виду ожесточенной конкуренции между отечественными и иностранными производителями вертолетов, кто-то из участников выставки учинит диверсию против конкурента.

Не исключено также, что реальной движущей силой приказа были несколько офицеров, которые надеялись пополнить скудный семейный бюджет, остановив на дороге парочку трейлеров, следующих куда не надо без особых на то сопроводительных документов.

Так или иначе, приказ был издан, и в результате его недалеко от съезда с Алтыньевского шоссе обосновался военный пост в лице двух салабонов в бронежилетах и с «Калашниковыми» и прапорщика.

Понятное дело, что из легковушек служивые останавливали в основном иномарки — не потому, впрочем, что подозревали в их водителях иностранных шпионов, а потому, что не без основания полагали, что вероятность того, что владелец иномарки обладает всеми необходимыми для вождения документами, много ниже средней, а вероятность того, что в кошельке его завалялись лишние сто баксов, — напротив, много выше средней. Было уже около полудня, когда на траверсе поста возникло дивное видение: серебристый шестисотый «мере», управляемый не кем иным, как Алексеем Шиловым по кличке Шило, — вопреки известной аксиоме о том, что если в «мерее» едет один человек, то этот человек — шофер. По каким-то своим делам Шило в полном одиночестве пылил в аэропорт. Прапорщик радостно взмахнул жезлом, и Шило остановился.

Дальнейшую картину событий восстановить было непросто. То ли прапорщик заметил под мышкой у Шила пушку, которую тот не особенно прятал в подвластном ему районе, то ли истрепанные наркотиками нервы авторитета просто не выдержали вида непонятных людей с автоматами, и он вообразил в них омоновскую засаду, а только когда солдат-первогодок подошел к водителю и вежливо попросил у него права, Шило выхватил из-под мышки «ТТ», всадил две маслины поверх броника прямо в изумленное лицо салабона и ударил по газам.

К чести солдат следует сказать, что они не растерялись. Прапорщик и первогодок попрыгали в «Жигули» и бросились в погоню. На их счастье, дорога в этом месте была настолько гнусна, что колдобины не позволяли «мерсу» с низкой посадкой показать всю свою прыть и легко оторваться от антикварной колымаги, изготовленной Волжским автозаводом аж в 1973 году. Однако та же самая причина — невероятные фигуры высшего пилотажа, отплясываемые обеими машинами посреди асфальтовых рытвин, — помешала обеим сторонам хоть сколько-нибудь существенно продырявить друг друга. Энное количество пуль, выпущенное из двух автоматов и одного «ТТ», посбивало ветки с окрестных дерев и оставило отметины на бетонной стене аэродрома, а одна, особо отличившаяся маслина разбила стекло на первом этаже и на излете угодила в кипящую кастрюлю с борщом, до смерти напугав стряпуху.

Шило бросил «мере» у одного из панельных домов, прошмыгнул дворами и затворился в квартире. Как выяснилось впоследствии, это была квартира его бывшей любовницы, и ничего удивительного в том, что ему открыли, не было.

Тем временем в квартал прибыли вызванные по рации подкрепления в лице СОБРа. Ребятки в крокодильем камуфляже оцепили квартал и вычислили укрывщегося Шила в два счета — слишком много старушек на лавочках видели, куда он побежал.

Старушек с территории боевых действий убрали, а Шилу закричали, чтобы он сдавался. В ответ Шило потребовал вертолет, два грамма героина и все причитающиеся по случаю аксессуары, угрожая в противном случае убить двух бывших при нем заложниц. Заложницы (любовница и ее мать) громким плачем подтвердили серьезность его намерений.

Собровцы намылились уже было ломать дверь в квартиру, уповая на то, что Шило расстрелял по крайней мере две обоймы во время автомобильного кросса и вряд ли имеет при себе еще, когда Шило, высунувшись из окна, обдал дворик автоматной очередью. Впоследствии выяснилось, что Шило держал в квартире любовницы небольшую партию оружия, видимо, предназначенную для перепродажи.

После этого Шило препирался с переговорщиками под дверью часа полтора, время от времени постреливая для острастки в потолок. Судя по текстам, которые он выдавал, «крыша» у бандита поехала окончательно — то ли от дури, то ли от нервного срыва.

Штурм начался в 3.15 и продолжался ровно три минуты. В Шило попало не меньше десятка пуль. Обе заложницы также погибли — говорили, что Шило застрелил их еще до начала штурма.

Сазан, вызвоненный директорским сыном в самом начале заварушки, поспел к шапочному разбору. Протолкавшись вместе с Мишкой сквозь толпу потрясенных соседок, он еще успел увидеть носилки, покрытые белой простыней, и свесившуюся с них кисть руки с толстым золотым кольцом на среднем пальце. Потом кто-то из собровцев в маске стянул с пальца гайку, носилки затолкнули в «скорую», и она медленно тронулась, оглашая окрестности душераздирающим воем сирены.

Аэродром Рыково остался без «крыши».

В половине пятого вечера Сазан с Мишей Ивкиным подъехали к зданию аэровокзала и поднялись на второй этаж, туда, где за матовой дверью, перегороженной железной решеточкой, изнывали по летней жаре работники предприятия «Рыково-АВИА».

В стенах фирмы царил подобающий случаю переполох. Директор Ивкин сидел в своем кабинете в том самом виде, про который говорят: «На нем лица нет». Галстука на директоре не было тоже.

Он торчал из-за необъятного Т-образного стола, как крошечная «сессна» на взлетной полосе, пригодной для аэробуса. Наискосок от него, в синей форменной рубашке и полотняных брюках, сидел еще один человек, видимо, заместитель или иной подчиненный.

— Ну так как? — спросил Сазан. — Кто стоит за Кагасовым? Почему СТК заказала тебя? Кто они такие, чтобы замочить Шило?

Директор только пучил безумные глаза.

— Что вы несете, — внезапно возмутился заместитель, — при чем тут Шило? Это просто трагическое совпадение! И вообще — кто вы такой?

— Конечно, совпадение, — усмехнулся Сазан, сначала в тачку директора палят из «калаша», на следующий день он спускает в унитаз доверенность СТК, а еще через день аэропорт лишается «крыши»! Три бомбы в одну воронку! Правильно мне говорил Шило, что в этом деле одни несообразности!

Дверь кабинета распахнулась, и в ней показалась целая куча народа. Первым стоял молодой еще парень. Водоизмещением парень мог поспорить с небольшой шхуной и возвышался над Валерием Нестеренко по крайней мере на голову. Бугорчатые плечи размером с колесо «БелАЗа» венчала цилиндрообразная голова с глазками-пуговками.

— Ты кто такой? — спросил парень. Нестеренко прищурился:

— Мы встречались. У Рябого.

Сазан не помнил ни погоняла парня, ни имени, помнил только, что год назад он был одним из помощников Шила. Один его вид наводил ужас на кредиторов: и те из них, кто получил классическое образование, при виде парня немедленно вспоминали о славных плодах брака Урана и Геи, сторуких и пятидесятиглавых гекатонхейрах. Те же, кто про гекатонхейров ничего не знал, зато смотрел фильм про Терминатора, немедленно вспоминали наиболее впечатляющие кадры из фильма. Впрочем, и те и другие сходились в одном — количество мозгов в голове у циклопа было явно обратно пропорционально количеству мускулов.

— Вспомнил, — сказал простой российский Полифем. — Ты что здесь ловишь, рыбка Сазан? Это мой пруд, понял? Плыви в другое место.

— Твой? Я думал, это местечко Шила.

— Шило — покойник. Это моя делянка, понял?

— Глубокое наблюдение, — согласился Сазан, — раньше аэропорт принадлежал Шилу, но теперь он покойник, и аэропорт принадлежит тебе. Это как, завещанием оформлено, или мэр здешний издал соответствующее распоряжение?

Сразу несколько человек, вошедших в кабинет вслед за преемником Шила, резко вздохнули. Тон Сазана и интонация, с которой была произнесена фраза: «Но теперь он покойник», не оставляли сомнения в том, что имел в виду залетный бандит:

По меньшей мере он намекал, что новоявленному рыковскому царьку смерть его предшественника была выгодна.

— Ты что брешешь? — начал парень. Сазан внезапно вспомнил его кличку, весьма, надо сказать, конгруэнтную, — Голем, — да я тебя…

Он двинулся к Сазану, и паркет под ним угрожающе крякнул. Видимо, грузоподъемность паркета была сильно ограничена.

— Нет! Не в моем кабинете!

Это кричал Ивкин. Покрасневший, грузный, он поднялся из кресла и теперь стоял, растерянно опираясь на необъятный простор стола. Толстые, как сосиски, пальцы скребли по полированной поверхности.

Голем обернулся куда стремительнее, чем можно было ожидать, глядя на его габариты.

— А ты молчи, чмо летучее! — рявкнул он. — Расчирикался, козел!

Директор сделался красным, как помидор. Ресницы его дрогнули, раз, другой.

— Пожалуйста, Валерий Игоревич, — умоляющим голосом произнес он. — Я вам очень благодарен за то, что вы сделали для моего сына, но я вас прошу не вмешиваться…

Сазан был в глубине души безмерно признателен Ивкину. «Чмо» и «козел», которым только что наградил директора его новый опекун, явно предназначались Сазану; и, если бы эти слова были произнесены, у Сазана не было бы другой возможности, как требовать от Голема причитающейся за такие слова сатисфакции. Но благодаря нежданному вмешательству директора глотка Голема, уже заряженная бранью, стрельнула в другом направлении.

— А я и не собирался вмешиваться, — сказал Сазан. — У меня, знаете ли, еще крыша не съехала, чтобы лезть поперек людей, которые могут устроить то, что сегодня устроили с Шилом. Так что я с удовольствием понаблюдаю за спектаклем из партера.

Развел руками и пошел к выходу из кабинета. Спутники Голема молча потеснились, пропуская откланявшегося визитера

У самых створок двери Сазан обернулся.

— И кстати, — добавил он, — за то время, пока я здесь торчу, я, кажется, слышал шум самолета два раза. Не знаю, как вы с такими оборотами еще на уборке кабинета не разорились. Я, конечно, не прочь поиграть своей головой, но играть головой из-за двух копеек — это, извините, не по адресу.

***

А ночью Валерия Нестеренко разбудил телефонный звонок.

— Это Миша Ивкин, — сообщила трубка.

— Слушай, парень, ты меня достал. Какого хрена я тебя вытащил из тачки…

— Валерий Игоревич, у папы инфаркт.

Сазан на мгновение прикрыл глаза.

— Я не врач, — услышал он свой голос, — у меня другая профессия.

— Валерий Игоревич, я сейчас в больнице. Голем меня выгоняет. Я вас прошу — пришлите своих людей.

— Тебе передали, что я утром сказал? Что я не рискую головой за минимальную заработную плату.

— Они убьют папу! — закричал мальчик. — Они все продались! Все! И Голем, и Глуза! Господи, ну если бы человек на дороге лежал и умирал, неужели бы вы к нему не подошли?

Сазан не знал, чем в конце концов достал его этот школьник. Наверное, детским «папа» вместо взрослого «отец». У Валерия Нестеренко никогда не было отца, и он не желал другим детям такого детства, как у него.

Впрочем, в глубине души Сазан не мог не подумать и еще об одной вещи. Несоответствие между масштабами происходящих на аэродроме разборок и жалкими крохами, которые он приносил как предприятие, слишком бросалось в глаза. Стало быть, была тут какая-то кормушка, которую Сазан пока не разглядел и которая могла бы и ему пригодиться?

— В какой больнице лежит отец? — спросил Сазан. И, получив ответ, хмуро добавил:

— Никуда не отлучайся из палаты, ясно? Даже в сортир.

***

Спустя два часа злой и невыспавшийся Сазан стоял посреди больничной палаты районной рыковской больницы. Палата была двухместная, но больной лежал в ней один. На другой койке, взявшись за руки, сидели Миша и Лера. Девочка была одета в кокетливые черные брючки и черный же топик, тесно охватывавший маленькие острые грудки. Между брючками и топиком белело тонкое девичье тело.

У дверей палаты между людьми Сазана и людьми покойного Шила произошло мелкое разбирательство, которое, собственно, и ссорой-то трудно было назвать. Благо с Сазаном приехала добрая дюжина отборных качков, а партию Шила в больнице представлял один человек. Ему намекнули, что в услугах его больной не нуждается, и ввиду численного превосходства противника он воспринял намек чрезвычайно мирно, тут же собрал свои вещички и в полном порядке произвел ретираду. Впрочем, Сазан не обольщался на этот счет: он был уверен, что в ближайшие дни его ожидает грандиозная разборка с Големом, и хорошо, если все утрясется без стрельбы.

Завидев Нестеренко, дети бросились к нему — так, словно в палату вошел не бандит, а Дед Мороз. Сазан вполголоса расставил своих людей по местам, отвел девочку в сторону и сказал:

— Все, Лерочка, спасибо. Тебя сейчас отвезут домой. Хочешь домой? Девочка сонно кивнула.

— И еще одно, — сказал Сазан, — больше так перед моими людьми не одевайся.

— Что?

Сазан медленно и как можно более выразительно обвел детскую фигурку взглядом, задержался на обнаженном, покрытом персиковыми волосиками пупке.

— Перед — моими — парнями — так — не одевайся. И перед парнями Голема. Объяснять дальше?

— Не надо, — сказала, сглотнув, девочка.

***

Габариты «вольво», увозящего Леру, мелькнули и растаяли в темноте, как два красных уголька. Сазан обернулся от раскрытого окна.

— Ты, герой, — спросил он в упор, — зачем девочку сюда вывез?

— Я думал — они не решатся при Лере, — сказал Мишка.

— Ты что, телевизор не смотришь? — усмехнулся Сазан. — Ладно, отцелюбивое чадо, пойдем. Базар есть.

Они отыскали на втором этаже ординаторскую, позаимствовали у ночной нянечки ключи и разместились друг против друга за маленьким, покрытым рваной полиэтиленовой пленкой столом. В больнице удушающе пахло лекарствами и канализацией: два дня назад на первом этаже лопнули трубы, и никто их не чинил: денег не было.

— Рассказывай, — сказал Сазан.

— Что?

— Знаешь, я четвертый день вожусь с этим аэродромом. Он мне скоро сниться начнет. Но я ни черта не знаю, кроме того, что так не бывает. Что ваш паршивый аэродром не стоит тех бабок, которые были выплачены за Шило.

— Вы думаете. Шило…

— Я не верю в совпадения. Если на меня свалился кирпич, я всегда поднимусь и посмотрю, кто там стоял на крыше.

— Но милиция… Она же будет этим заниматься…

— Она не будет этим заниматься, — сказал Сазан. — То, чем ментовка иногда занимается, довольно, впрочем, безуспешно, — это раскрытие совершенных преступлений. Сегодня, если ты не заметил, никакое преступление места не имело. Имело место задержание вооруженного преступника. Человека убили на глазах у всех и совершенно законно, а заодно пристрелили двух баб, которым он что-то мог рассказать.

— Но говорят, что он сам…

— Взял в заложники свою любовницу, да? Замечательно звучит. Просто музыка для глухого прокурора. Хочешь я тебя научу, как это делается? Берешь волыну покойника, аккуратненько, перчаточками, и стреляешь в баб. И потом кладешь волыну обратно рядом с покойником.

Мальчик опустил глаза.

— Шило… он был очень неуравновешенным человеком. В последнее время.

— Я его видел позавчера. Он совершенно слетел с катушек. Не думаю, что из воров кто-то усомнится, что Шило мог вытащить волыну и шмальнуть в постового ни с того ни с сего. Это-то меня и пугает. Если бы эти товарищи втерли очки только посторонней публике: знаешь, это бывает, когда задерживают вора и кладут ему в карман дурь, а все смеются, потому что этот человек сроду ничего крепче кефира не употреблял… А здесь вся история сработана с запасом прочности. Очень бы хотелось перетолковать со сценаристом. И очень бы не хотелось оказаться персонажем новой постановки… Сазан помолчал.

— Так ты можешь объяснить мне, что у вас происходит? Потому что, извини, не бывает так, что людей мочат, а почему — неизвестно. В Америке, может, и бывает. А в России нет.

— Я не все знаю, Валерий Игоревич. Но есть такая штука — «Петра-АВИА».

— Ну?

— Понимаете, треть стоимости полета — это топливо. А топливозаправочный комплекс — это монополист.

— Что значит монополист?

— Ну вы же не будете самолет по бензозаправкам возить? На каждом аэродроме есть ТЗК. И он есть в единственном экземпляре. Второго ТЗК аэродрому просто не надо, особенно если он маленький.

— Ну?

— А поскольку заправка — это монополия, ее должно регулировать государство.

— В лице Службы транспортного контроля?

— Да. И вот они подумали и написали постановление, что, в целях оптимизации цены на топливо, улучшения расчетов, повышения качества обслуживания пассажиров и прочая и прочая, все ТЗК передаются новому акционерному обществу «Петра-АВИА».

— А кому принадлежит «Петра-АВИА»?

— Ну, сейчас оно государственное. А через годик, глядишь, приватизируется.

— А возглавляет кто?

— Сын Васючица. Замглавы СТК. Вот такую они кормушку себе придумали. Сазан помолчал.

— Ты понимаешь, Миш, что все ТЗК России контролируются… моими коллегами? И если этот ваш комитет по варке борща вздумал захавать треть денег за авиаперевозки, так он не для себя старается. Это же все-таки не ФСБ, рылом они не вышли наезжать на воров в законе. То есть кто-то стоит за их спиной и заказывает музыку.

Миша пожал плечами.

— Не знаю, — пробормотал он, — я так не слышал, чтобы там был кто-то, кроме чиновников.

— И много им заправок передали?

— По всей России — кое-кто передал. Вон, Кагасов передал, в Еремеевке.

— Это которого вместо твоего отца прочат?

— Да. В Ярославле передали, в Осетии. А из московских аэропортов мы первые, потому что самые маленькие. Если нас съесть, то можно потом и на Внуково наехать, и на Шереметьево…

Сазан внезапно вспомнил надпись: «Петра-АВИА» в конце коридора, вышколенного охранника и евроремонт.

— И какие у вас на сегодняшний день отношения с «Петрой»?

— Отец подписал с ними контракт. Сазан даже подскочил.

— Отдал емкости в аренду за десять тысяч рублей. В год.

— За сколько?

— За десять тысяч рублей. Новыми.

— Недорого.

— Как заставили.

— И какого хрена им еще надо?

— Там в контракте было оговорено, что другие поставщики тоже имеют право хранить свое топливо в их емкостях. Ну, Шило и хранил.

— Ага! То есть топливо было их, а вы покупали у Шила?

— У Шила дешевле. Над ними вся Москва смеялась.

Сазан про себя подумал, что даже будь у Шила топливо вдвое дороже, аэропорт все равно бы покупал топливо у своей «крыши», а не у чужих дядей.

— То есть отец твой попал. Либо собственная «крыша» замочит, либо чиновники снимут.

— Да.

Сазан подумал. В общем-то ситуация прояснялась. Контроль над авиационным углеводородом было дело довольно прибыльное, а главное — перспективное. Мочить Ивкина за право продавать несколько десятков тонн керосина затрапезному аэропорту Рыкове, возможно, и не стоило. Но если рассматривать завоевание Рыкова как первый этап перед завоеванием, скажем, Шереметьева, то все вставало на свои места. И меры, принятые по отношению к Ивкину и к Шилу, должны были отбить охоту к сопротивлению у будущих жертв, отнюдь не склонных подставлять правую щеку, когда по левой влепят из гранатомета.

Следовало думать, что за инициативой СТК стоит кто-то большой: либо крупный авторитет, либо нефтяная компания. Последнее было даже куда вероятней. Авторитету снюхаться с правительственной службой все же труднее, чем бизнесмену в законе. А вот нефтяная компания таким образом может вполне затеять передел рынка и пролезть сквозь рукава топливозаправочных комплексов на территории, доселе контролируемые соперниками.

Оставалось только выяснить, каким именно образом нефтяная компания нашла общий язык с устроителями международной выставки авиационной техники, вертолетчиками и остановившим Шило военным патрулем. И почему высокопрофессиональные товарищи, вооруженные полуоболочечными пулями, стреляли с точностью пьяного зенитчика, садящего из допотопной «Двины» по новейшему «Фантому».

Да, все сходилось. Плохо было одно: Сазану-то никакого контроля над третью российского авиабизнеса не светило. Ввязавшись в драку против неопознанного нефтяного гиганта с огромными надводными и подводными полномочиями, в случае проигрыша он терял жизнь. А в случае выигрыша получал разбитое корыто с двумя поросшими травкой взлетно-посадочными полосами. К тому же выигрыш был крайне сомнителен.

— Ладно, Миша, — сказал Валерий, подымаясь, — поехали домой.

— Вы поможете папе?

— А куда же я теперь денусь? — с искренним сожалением сказал бандит.

***

Отправив домой детей. Сазан подозвал к себе своего зама Муху и дал ему четкие инструкции на завтра.

— Слушай сюда, — сказал Нестеренко. — Первое — узнаешь все о солдатах из этого наряда, который остановил Шило. Как зовут, где оттягиваются и какого цвета у них подштанники. Второе — когда все успокоится, пошлешь ребят к тому дому, где завалили Шило, и всех свидетелей штурма подробно опросишь.

Третье — этот чиновник, Воронков, по дороге к которому должны были расстрелять Ивкина, — о нем чего-то выяснили?

— Ничего особенного. Дачный участок у него по Ярославскому шоссе, довольно скромный, получил еще в семидесятых. Недавно купил квартиру в Медведкове, квартира двухкомнатная, живет с матерью и падчерицей. Денег немного, чтоб купить жилье, продал тачку. Сазан кивнул. Сказанное подтверждало его первое впечатление от Воронкова: обыкновенный чиновник, клюет, где может, на зарплату в сто долларов в месяц квартиры не купишь, даже в Богом забытом Медведкове, однако по рангу большой кусок ему не полагается, иначе не стал бы продавать машины…

— Глаз с него не спускайте, — велел Сазан, — по полной программе. И четвертое — первый зам Ивкина, Алексей Глуза. Они вместе были у Воронкова. Мне нужно на него полное досье.

— Только на него?

— На всех остальных замов тоже.

***

Сазан не стал уезжать из больницы. Тратить полночи на дорогу было глупо, а уезжать с места боевых действий — опасно. Ему отыскали какую-то свободную палату, и бандит, не раздеваясь, лег на жесткую сетку, прикрытую одним дырявым матрасом. Ребята Сазана пошли отыскать для шефа хоть простыню, но простыни не оказалось — больница была бедная, белья не было, и первое, что сделала нянечка, когда ее отыскал Муха, — без стеснения совести попросила бандюков отремонтировать засорившийся унитаз. Муха так опешил, что чуть не выполнил просьбу.

Спустя полчаса в дверь палаты заскреблись. Сазан спустил ствол с предохранителя и открыл дверь — но это был только Миша Ивкин с огромным мешком за спиной.

— Вот, — сказал Миша, — из дома белье взял. А то в больнице своего нет.

Сазан сунул ствол обратно за пояс.

— Отец твой налогов не платит, вот и нет белья, — сказал он.

Из огромного мешка были извлечены две пышные подушки, две простыни и украшенный синими розами пододеяльник. Засим последовал еще один пододеяльник, на этот раз белый с желтыми полосами.

— Э-э! Ты что делаешь? — запротестовал Сазан, когда увидел, что Миша, кое-как управляясь одной рукой, застилает вторую кровать, у окна.

— Я тоже сплю здесь, — ответил Ивкин. — Отец здесь, и я здесь.

Спустя пять минут свет в палате опять потух. Пододеяльник с розами шуршал и приятно пах свежим бельем. В раскрытое окно палаты был виден кусочек аэродрома и взлетная полоса, обозначенная загадочными красными огоньками. Снизу доносились мужские голоса и женский смех — пацаны Сазана обхаживали молодую санитарочку.

— Как у твоего отца отношения с городским начальством? — спросил Сазан.

— Хорошие. У нас ресторан есть — видели, наверное, рядом с аэровокзалом?

Сазан вспомнил теремок-новостройку справа от небольшого здания вокзала.

— Они там частенько ужинают — и мэр города, и прокурор.

— Это хорошо, что прокурор ужинает, — одобрил Сазан.

Он перевернулся на другой бок, попробовал, удобно ли лежит ствол под подушкой, и мгновенно заснул.

Глава 3

Когда Сазан проснулся, было уже девять часов утра. Солнечные лучи, пробившись сквозь густую листву больничного сада, скользили по палате, и из коридора доносился невнятный гомон. Миши в постели уже не было.

Сазан оделся и пошел проведать генерального директора. Тот по-прежнему лежал с закрытыми глазами и сжатым ртом.

У постели его сидели Миша Ивкин в шортах и маечке и еще один человек-лет пятидесяти, в белом полотняном костюме и при галстуке.

— Алексей Юрьевич Глуза, — сказал полотняный человек, поднимаясь, — вот, зашел проведать.

Сазан оглядел новоприбывшего.

Господин Глуза был несколько одутловат; крысиные хвостики усов свисали по обе стороны влажного красногубого рта; глаза господина Глузы бегали, как два таракана. В облике господина Глузы имелось странное противоречие — самой своей природой господин Глуза был явно предназначен к тому, чтобы радоваться жизни и всем ее проявлениям, как-то: вкусной еде, девочкам и коньяку, и запечатленное на его физиономии печальное выражение странно противоречило его существу.

— Я так понимаю, вы теперь исполняющий обязанности директора? — спросил Сазан.

— Я так понимаю, вы вроде как новый зам? — в ответ спросил Глуза.

Сазан задумался, пытаясь определить свой законный статус относительно аэропорта Рыкове, но тут с постели подал голос Миша Ивкин.

— Да, Алексей Юрьевич, — сказал он, — мой отец, когда утром просыпался, сказал, чтобы вы исполняли его обязанности. А Валерия Нестеренко он просил быть замом. По безопасности.

Сазан был готов руку дать на отсечение, что директор как спал после приступа, так и не просыпался. Он внимательно посмотрел на мальчика, и тот очаровательно прищурил свои черные глазки. Так же невинно он щурился, наверное, когда бабушка спрашивала его, зачем он съел шоколадку перед обедом и где он разорвал штанишки. У Сазана возникло мрачное предчувствие, что этот парень, который пожалел, что в него стреляли не во время школьных занятий, по младости лет не въезжает, во что ввязался.

— Ну так поехали в контору? — спросил Сазан. Дорога из больницы в аэропорт была неожиданно долгой: по одну ее сторону тянулась бетонная стена вдоль летного поля, по другую — железнодорожные пути. Потом пути кончились, мелькнул переезд с полосатым шлагбаумом, и Сазан увидел справа глубокую чистую речку и по обе ее стороны кирпичные двухэтажные коттеджи «новых русских».

— Можно на минутку заскочить ко мне домой? — сказал Глуза.

— Заскакивай.

Автомобиль свернул с дороги и через мгновение стоял у черной витой решетки одного из домов. Глуза скрылся за калиткой, а Сазан вышел из машины, хлопнул дверцей и стал внимательно оглядываться по сторонам. Кто-то помахал рукой с соседнего дома: Сазан пригляделся и узнал одного из своих ребят. Славку. Славку отрядили стеречь дом Ивкина.

Калитка хлопнула снова: Глуза сел в машину и вгрызся зубами в пухлый бутерброд.

— Не хотите?

— Нет. Вы что тут, все живете? — спросил Сазан.

— Да. Это вот дом Виталия Моисеевича, рядом мой, а напротив Балуй — это еще один зам. А вот тот, через речку — это дом Кагасова.

— Кагасова? Которого прочат в директора?

— Да.

— Но он же из Краснодара.

— Из Краснодара, а дом себе купил. Месяца два назад. Он же у нас член совета директоров — от Службы транспортного контроля.

Сазан молча глядел в окно. Любой из обитателей этого мини-поселка мог видеть два дня назад, как из дома Ивкина в одиннадцать часов вечера выехала «мазда». Правда, он не мог знать, куда она поехала. Но какая разница? Отсюда к центру Москвы только одна дорога, с Алтыньевского на Ярославское — а потом через проспект Мира.

— Не знаете, зачем Шило вчера ехал в аэропорт? — спросил Сазан.

— Понятия не имею.

— Он часто приезжал в Рыкове?

— Когда с этой своей лялькой любился — постоянно. А потом они разбежались. Он сюда ездил раз в неделю, в две.

— Кто-то его должен был вызвонить

— Я ему не звонил.

— А кто звонил?

— Никто не говорит, что звонил. А вы что, действительно считаете, что Шило убили не случайно?

Сазан помолчал.

— Не знаю, — сказал он наконец, — а кто, по вашему мнению, стрелял в Ивкина?

При упоминании имени шефа вся краска вдруг сбежала с лица Глузы, и он поперхнулся своим бутербродом.

— Честно говоря, не знаю, что и думать, — сказал он, — все это так… неожиданно.

— А все-таки?

— Ну… Я могу только предполагать… Понимаете, мы все, конечно, поддерживаем Виталия, но эта борьба не может идти до бесконечности.

— Борьба со Службой контроля?

— Да. Они давят на нас, мешают работать, самолеты, которые раньше летели к нам, теперь летят во Внуково по их настоянию, и рано или поздно это кончится отставкой Виталия. Все это понимают.

В этих условиях Виталию остается только одно — ну, как бы сказать, — обеспечить свое будущее. Глаза Сазана сузились.

— То есть украсть побольше и сбежать подальше?

— Ну… это очень грубо… Но в последнее время есть у нас такая тенденция — не платить где только можно. И вот, например, — мы два месяца назад отремонтировали ТУ-154 — не мелкий ремонт, это мы сами делаем, а капитальный, на Харьковском авиаремонтном заводе — и не заплатили.

— Сколько не заплатили?

— Если в долларах — около четырехсот тысяч. Харьковчане нам каждый день звонили, пока у них телефоны за неуплату не отключили.

— И что Ивкин им отвечал?

— Ну что он может ответить? Ля-ля-ля, «простите, ребята, мы раньше богатые были, теперь обеднели, вот разберемся со Службой и вам заплатим».

— То есть в Ивкина могли стрелять из-за неоплаченного самолета? Глуза поколебался.

— Во всяком случае, последний мой разговор с Харьковым был такой: «У тебя дочка в школу ходит? А как тебе понравится, если ей засадят?»

— А сколько дочке?

— Вы с ней знакомы, Валерий Игоревич. Вы, насколько я понимаю, спасли ей жизнь. Ей и Мише.

Голос Глузы звучал совсем глухо: видимо, то, что случилось два дня назад, было для него чудовищным потрясением.

— Или вот — мы должны регионам…

— За что?

— Самолет летает? Летает. В какой-нибудь волгоградский аэропорт сел? Сел. За посадку в аэропорту надо платить. А мы не платим. Есть аэропорты, которым мы задолжали сумму вполне достаточную, чтобы убить человека.

— То есть вы не думаете, что киллеров нанимали люди из СТК?

На Глузу, уютно устроившегося на заднем сиденье, словно пахнуло могильным холодом из кондиционера.

— Нет, конечно, — сказал он. — Как можно! Они уже подъехали к аэровокзалу. Сазан вышел из машины задумчивый. Глуза ему глубоко не понравился, как бухгалтеру не нравится бумага со слишком вежливым содержанием и слишком неясной подписью. Нет, врать господин Глуза не врал — долг харьковчанам наверняка был, и те, как и любой на их месте, визжали устно, письменно и по факсу, как свинья, которую режут живьем. Но вот какое интересное дело: господин Глуза своим рассказом не только обелил Службу транспортного контроля. И не только объяснил, что если господину Нестеренко очень интересно отыскать того, кто заказал Ивкина, то ему понадобится для этого объехать половину аэропортов в радиусе четырех тысяч километров от Москвы. Он тонко — совершенно по ходу дела — намекнул собеседнику, что его шеф вовсе не намерен оставаться во главе «Рыково-АВИА». Что все эти отмененные собрания, взаимные обвинения, отчаянная борьба — все это лишь маневры, нужные для того, чтобы оттянуть время и выжать из обреченной должности как можно больше дохода. И, возможно, получить с СТК побольше отступного. Не сто тысяч долларов, а двести или триста.

А стало быть — тут же напрашивалась очевидная мысль — ему. Сазану, тут на аэродроме ничего не светит. Нет смысла защищать человека, который прибирает вещички перед уходом из кабинета, не особо разбирая, где свое шмотье, а где казенное. И самое лучшее, что он. Сазан, может сделать, — это пожаловать в Службу и продать там этого человека по сходной цене.

Было уже одиннадцать часов утра, когда в одном из светлых кабинетов в центре Москвы — а может быть, и не в центре — приоткрылась дверь и внутрь скользнул невзрачный человек в грязноватых джинсах и куртке шофера. Собственно, это и был шофер — шофер того, кто сидел за столом. Правда, этот шофер выполнял некоторые дополнительные поручения шефа, но в ведомостях эти поручения отражения не имели, хотя оплачивались значительно лучше, чем основная работа.

Человек в щегольском летнем костюме нежно-салатового цвета поднял голову:

— А, Володя. Ну что?

Человек в шоферской куртке покачал головой,

— Он не смог это сделать.

— Почему?

. — Приехал какой-то Нестеренко и повсюду наставил своих людей.

— Кто такой Нестеренко?

Шофер молча положил листок бумаги на стол человека в салатовом костюме. Человек изучал его несколько минут.

— Но это бред! — вдруг сказал он. — Что этот тип забыл в Рыкове? Респектабельная «крыша», бензином он не торгует… У Ивкина просто нет таких денег, чтобы заплатить ему за услуги! Нестеренко — «крыша» Ивкина! Это все равно, как если бы, я не знаю, бомж пришел в Национальный резервный банк и получил там два миллиона кредита!

Собеседник откашлялся. Салатовый костюм вдруг поднял глаза:

— Ты думаешь, это не случайно? Ты думаешь… он может быть из органов"?

— Нестеренко иногда покупал органы, но никто не слыхал, чтобы он с ними сотрудничал. На твоем месте я бы опасался другого. Знаешь, этим бизнесом могут заинтересоваться не только органы. Но и — как бы это мягче сказать — коллеги Нестеренко…

— Ты полагаешь?

— Ничего я не полагаю, — сказал второй человек, — если бы я шел по дороге и увидел кошелек, то я бы его поднял. И Сазан сделал то же самое — поднял кошелек на дороге. Когда он увидит, что кошелек пуст, он выкинет его обратно. Если он его не выкинет… значит, он не случайно набрел на кошелек.

***

Пенсионерка в цветастом хлопковом платье сидела на крашеной скамеечке, изрезанной изречениями окрестных панков, и вокруг скамеечки бегал белый пудель, время от времени принимаясь лаять на подсевшего к ней молодого человека. Пенсионерка взахлеб рассказывала молодому человеку одну из самых интересных историй, случившихся с ней за последние полгода: это была история о том, как она играла с Сергеем Петровичем и с Аней в «подкидного» и вот-вот должна была выиграть — и тут прибежали люди в масках и пятнистой форме и выдворили ее с лавочки, потому что на пятом этаже засел террорист. Это была не такая поучительная история, как та, что случилась вчера, когда продавщица на базаре попыталась обсчитать ее на двадцать копеек, но и в ней были свои незабываемые моменты.

— Значит, они вас не спрашивали, куда побежал преступник? — переспросил молодой человек.

— Какое спрашивали! — возмутилась старушка. — Эти, молодые, разве чего спрашивают? Они сами все знают!

— Этот, который террорист, мы даже и не заметили, как он прошел в подъезд, — поддакнул подошедший к ним пенсионер — это ему принадлежал белый пудель, — а минут через пять пробегают двое из воинской части. Солдатик кричит: «Парень тут не пробегал, в джинсах, в замшевой куртке?» Мы говорим, что никто не пробегал. А другой, со звездочками, в подъезд и сразу на третий этаж, шмяк в дверь и кричит сверху: «Тут он! Вызывай ребят!»

— А вот еще у меня соседка завела привычку кормить голубей, — со вздохом сказала старушка. — Я ей как-то говорю: «Валерия Павловна! Что же вы делаете? Голубь птица антисанитарная, а балкон у нас общий…»

Старушка оглянулась.

Молодого человека уже не было поблизости.

— Вот молодежь, — сказала старушка, — никакого уважения к старшим, — и принялась рассказывать историю про голубей соседу с пуделем, который слышал ее уже около семи раз.

Алексей Юрьевич Глуза, ближайший друг Ивкина и исполняющий обязанности генерального директора «Рыково-АВИА» на время болезни своего шефа, прибыл к особнячку, занимаемому Службой транспортного контроля, около четырех часов дня.

Встреча с Рамзаем, директором службы, была назначена ровно на четыре.

Тем не менее прошло не меньше получаса, пока Глузу запустили в кабинет, и все это время он сидел в предбаннике, забившись в угол коричневого кожаного дивана и угрюмо листая случившийся рядом журнал «Эксперт». Холеная секретарша Рамзая забыла предложить ему чаю, а многочисленные посетители приемной — большей частью чиновники СТК — избегали разговаривать с Глузой. Те же, что разговаривали, звучали ненатурально бодро — так оголодавшие наследники разговаривают с богатым дядюшкой, находящимся в последней стадии рака. Наконец, в полпятого вечера секретарша подняла головку от книжки, которую она читала, и сказала:

— Вас просят пройти.

Глава Службы транспортного контроля Сергей Станиславович Рамзай сидел в просторном кабинете, в сени широкоформатного флага Российской Федерации, лениво колыхавшегося в такт оконным занавескам. Обширный, но дешевый стол перед Сергеем Рамзаем был завален бумагами — не то затем, чтобы впечатлить всякого, кто заглянет в кабинет, несомненными доказательствами бурной жизнедеятельности и полезности Службы, не то затем, чтобы скрыть пятна и порезы на многое повидавшей поверхности стола. Кроме бумаг, на столе красовались выключенный компьютер с клавиатурой, покрытой пылью, модели ИЛ-62 с задранным в потолок носом, и фотография Сергея Рамзая в обнимку с бывшим первым вице-премьером Олегом Сосковцом. У Сергея Станиславовича Рамзая было крупное, холеное лицо довольного Богом священника или довольного миром чиновника, и он взирал на Глузу покровительственно и холодно.

К заваленному бумагами столу был пристроен другой, буквой Т: по обе его стороны тянулись кожаные кресла. В одном из этих кресел сидел, развалясь, худощавый человек со скучающим выражением породистого лица: это был первый заместитель Рамзая, Анатолий Васильевич Васючиц, также известный авиационной публике под кодовым наименованием «Вась-Вась».

Повинуясь царственному кивку Рамзая, Алексей Юрьевич Глуза сел в кресло напротив и забегал глазами по сторонам.

— Как же так, Алексей Юрьевич, — раздался размеренный, исполненный собственного достоинства голос главы Службы, — вы обещали помочь нам…

— Он обещал помочь себе, — перебил развалившийся в кресле «Вась-Вась». Глуза повесил голову.

— Нет, я правильно понимаю, Алексей Юрьевич, — что когда вы сегодня утром обзванивали всех членов совета директоров, то вы звали их на заседание, на котором Кагасова должны были назначить исполняющим обязанности генерального директора. Так?

— Да.

— И почему же этого не произошло?

— Послушайте, я тут ни при чем! Появился этот бандит, поставил своих людей в больнице, поставил своих людей в аэропорту, зашел во все кабинеты со своими качками: «Ага, у вас тут совет директоров намечается? Вы, пожалуйста, определитесь правильно с голосованием».

— И почему с голосованием определились в вашу пользу?

— Но это… естественно… Я — правая рука Вити. И в качестве его правой руки…

— В качестве его правой руки вы можете сесть за решетку, — угрожающе сказал Рамзай. Глуза содрогнулся.

— Сергей Станиславович! Анатолий Васильевич! — умоляюще сказал он. — Но я не вижу, чтобы произошло что-то такое уж страшное. Весь аэропорт устал от этой склоки. Я устал от этой склоки. Я гарантирую вам, что мое назначение — это правильное решение! Если бы назначили Кагасова — его не любят пилоты, еще бы забастовка какая случилась… Ну почему вам так обязателен этот Кагасов?

— Потому что Кагасов — честный человек и отличный хозяин, а вы все жулье, — заявил Рамзай, — потому что под его руководством аэропорт добьется процветания! Пора навести порядок на топливозаправочных комплексах! Я не позволю вам обманывать государство! И если вы будете продолжать вести себя так, как вы ведете, то мы полностью и досконально проверим все, что творится на вашем ТЗК! И что творится с вашими авиабилетами!

Размай встал. Его круглое, лоснящееся лицо преобразилось. Он заговорил.

Он говорил о необходимости создания государственного концерна, наилучшим образом осуществляющего авиазаправки, и о минимизации расходов на обслуживание самолетов. Он говорил о необходимости повышения качества авиаобслуживания и о соревновании с зарубежными компаниями.

В процессе говорения лицо Рамзая преображалось. Он напоминал уже не серенького чиновника — он напоминал рок-певца, стоящего на сцене перед потрясенным залом. Он не говорил, он пел.

Когда он дошел до роли СТК в развитии отечественной авиации, его заместитель Васючиц стал откровенно и хамски улыбаться — впрочем, Рамзай не замечал этой улыбки, потому что за всю его жизнь Рамзаю ни разу в голову не пришло, что его мыслям можно внимать иначе, как с почтительным потрясением, а Глуза, напротив, уткнул глаза в полированный стол и думал: «Пронеси, Господи!»

Наконец, запас внутреннего душевного топлива, воспламененного жалкими оправданиями Глузы, иссяк. Рамзай перевел дух, а Васючиц спокойно сказал:

— Алексей Юрьевич, «этот бандит», как вы выразились, имеет в аэропорту какой-нибудь официальный статус?

Глуза побледнел и стал напоминать цветом кафель в ванной.

— Да… — еле слышным шепотом произнес он.

— И какой именно?

— Э-э… заместитель генерального. По безопасности.

— И кто его на эту должность назначил?

— Таково было желание Виталия Моисеевича… Строго говоря, Виталий Моисеевич не выражал подобного желания в разговоре с Глузой, ибо Глуза с ним еще не разговаривал. Но Миша Ивкин непререкаемым тоном заявил Глузе, что его отец, до того как опять заснуть, таковое желание выразил, и Глузе как-то не пришло в голову, что мальчишка мог и соврать.

— Я спрашиваю, — холодно осведомился Васючиц, — чья подпись стоит на приказе о назначении Нестеренко?

— Моя, — сокрушенно признался Глуза.

— Не слышу! Громче!

— Моя.

Васючиц развел руками и повернулся к Рамзаю.

— Тебе все ясно, Сергей? — спросил он. Странное дело: старшим по должности был, несомненно, Рамзай, и именно Рамзай произносил долгие речи и ставил размашистые подписи, но у каждого, кто сидел в этом кабинете достаточно долго, складывалось впечатление, что содержание бумаг, на которых стоят подписи Рамзая, диктует отнюдь не сам Рамзай.

Васючиц помолчал и закончил:

— Я думаю, Алексей Юрьевич сделает правильные выводы и на следующем собрании акционеров нашу доверенность признают правильной. В противном случае мы разберемся с деятельностью «Авиетты» и других принадлежащих Алексею Юрьевичу компаний.

Ошалевший Глуза вылетел из кабинета, чувствуя, как вся его верность Ивкину растворяется, как обмылок в горячей воде, перед более насущной задачей спасения свой шкуры.

Рамзай и Васючиц остались в кабинете одни.

— Ну я пошел, Сергей Станиславович, — сказал Васючиц.

— Да, Толя, конечно… погоди! Васючиц обернулся от двери.

— А эта ужасная история с Ивкиным — это правда, что в него стреляли?

— Ну, знаешь! Я во всей этой грязи даже разбираться не хочу, — с видимым отвращением пожал плечами Васючиц, — стрелять-то в него стреляли, да не в него, и вдобавок не попали… То ли в него стреляли, то ли он сам…

— Ты думаешь, он на себя инсценировал покушение? — сообразил Рамзай.

— Либо он сам, — кивнул Васючиц, — либо кому-нибудь долг не отдал… Ты же знаешь, Рыкове кучу денег задолжало, кто-то наконец должен был обидеться. Там эти, из Харькова, все провода нам оборвали!

Глава Службы облегченно вздохнул. Сегодня утром на конференции, посвященной развитию отечественной авиации, где он читал доклад, он встретил нескольких знакомых, и многие из этих знакомых странно на него смотрели — так, словно его Служба имела какое-то отношение к уголовным приключениям Ивкина. Рамзай почувствовал себя очень неудобно и был рад, что сейчас Васючиц объяснил ему простую вещь: Ивкин сам имитировал на себя покушение, чтобы настроить людей против Службы и лично него, Рамзая. Все-таки Васючиц был удивительно компетентный человек.

— Да, чуть не забыл, — сказал Васючиц. Он достал из внутреннего кармана пиджака белый матовый конверт и ласкательным, почти незаметным движением подсунул его под бумаги на столе начальника. Поклонился и вышел из кабинета.

Рамзай поспешно достал конверт и открыл его. Внутри были доллары — много долларов. Рамзай пересчитал деньги — их было пять тысяч. Теплое, признательное чувство к заму охватило его. Пять тысяч долларов! Да это же — это почти треть иномарки! Все-таки Анатолий Васильевич был удивительный человек. Фактически ни за что, просто из чувства личной дружбы, каждый месяц этот конверт оказывался на столе Рамзая. И за что? Разве Анатолий Васильевич когда-нибудь попросил его принять не правильное, несправедливое решение? Разве он когда-нибудь сообщал ему неверную информацию, разве вся деятельность службы под руководством Рамзая и добровольной помощью Васючица не способствовала процветанию Родины?

Пять тысяч долларов! Скоро можно будет отремонтировать дачу!

И тут Рамзай ненароком вспомнил, что Васючиц строит новую дачу, совсем неподалеку от прежней. В новой даче было три этажа и башенка, и она не могла стоить меньше… меньше трехсот или четырехсот тысяч долларов. Сколько же получает Анатолий Васильевич и за что, и не слишком ли мало идет в тот белый конверт, который ежемесячно оказывается на столе Рамзая?

Но эта мимолетная и не слишком-то приятная мысль пришла и ушла. Глава Службы транспортного контроля Сергей Станиславович Рамзай не любил неприятных мыслей.

Глава 4

На следующее утро Сазан явился в Рыково, прихватив с собой парочку бухгалтеров из подведомственных ему структур.

По дороге, застряв в гигантской автомобильной пробке, он проклял все на свете и подумал, что если он не найдет в Рыкове хорошей квартиры, то откажется от этого куска просто из-за географических его особенностей.

Подъезд к аэропорту был перегорожен желтым шлагбаумом: вчера Сазан проезжал через шлагбаум с Глузой, но на этот раз Сазану пришлось ждать, пока охранник в камуфляже не поднимет шлагбаум.

Охранника Сазан помнил хорошо — второго дни тот был в кабинете директора вместе с Големом.

Сазан опустил стекло, и охранник, наклонившись к машине, вручил Сазану маленький белый листок — квитанцию на стоянку.

— Тебя как зовут? — спросил Сазан.

— Семка. А это Вершок.

Сазан посмотрел вправо и увидел, что за будкой стоит еще одна личность. Личность была вполне крупногабаритная, метра под два ростом и в метр шириной. Голое пузо нещадно выпирало из камуфляжных штанов, в углу широченного рта сиротливо болталась папироска, а маленькие синие глазки взирали на мир из-за необъятных щек с неожиданным для подобного типа добродушием. Это, стало быть, и был Вершок, получивший свою кличку явно за миниатюрные размеры.

— Базар есть, — сказал Семка.

— Есть — так поговорим, — отозвался Сазан. Он бросил свой «мере» метрах в десяти от будки, выключил радио и подошел к обоим охранникам.

— Ты что там говорил насчет Шила? — спросил Семка.

— Сказал, что не верю, что Шило случайно грохнули.

— И как все, по-твоему, было?

— Ну, я над ними с фотокамерой не стоял, — проговорил Сазан, — но представь себе простую вещь. Нам сказали, что Шило остановил военный патруль, а Шило принялся в патруль шмалять. Могло такое быть?

— Могло, — сказал Семка.

— А теперь представь, что первым стрелял не Шило, а солдаты.

— А зачем?

— А зачем Шило ехал в Рыково? Он тут что, часто бывал?

Семка с Вершком переглянулись.

— Ну, раз в неделю приезжал.

— Его вчера ждали?

— Нет.

— Кто-то сказал, что просил его приехать?

— Не-а.

— Я так думаю, что кто-то все же попросил его приехать. Позвонил и сказал, что это срочно. А сейчас он в этом не признается. И в этой истории я уже второй раз встречаюсь с такой штукой: человека срочно просят приехать, а по дороге расстреливают… Какой-то шибко умный сценарист повторяется. Вершок задумчиво чесал голову. Голова у него была бритая, с ярким красным шрамом на макушке, и задумчивый Вершок являл собой живую иллюстрацию к словарной статье «оксюморон».

— И еще, — сказал Сазан, — попросить Шило приехать мог только кто-то, кто имел вес в аэропорту. Если бы ему позвонил, уборщик, он бы перезвонил кому-нибудь другому. Так что это был кто-то из заместителей директора.

— Или Голем, — пророкотал Вершок низким басом, схожим с урчанием неисправного КамАЗа.

Сазан промолчал.

— У Ивкина честные замы? — спросил он.

— Да мы что, — сказал Вершок, — нас, что ли, туда пускают? Наше дело — бабки за бензин выбивать. Во, было — улетели красавцы аж в Иркутск, как прилетим, говорят, так заплатим. До Иркутска четыре часа лету, а они пять месяцев летели.

— Прилетели? — поинтересовался Сазан. Вершок поднял необъятных размеров кулак и поднес его к собственному носу, словно любуясь.

— Прилетели, — сказал Вершок, — как я их обидел, так сразу прилетели.

— У Ивкина Глуза — первый зам, — сказал Семка, — хитрая сволочь и от нас морду воротит. Если кто-то снюхался с Кагасовым, так это он.

— Ну я пошел, — сказал Сазан. И повернулся к машине.

— Ты это… погоди…

Сазан приостановился. Семка смотрел на него, словно прицениваясь

— Ты учти — пока там с Шилом все не размотается, мы никому морду бить не будем. Есть среди ребят такое настроение.

— Учту, — сказал Сазан.

***

Здание аэропорта было весьма пустынным, и, что самое печальное, — в нем отсутствовали те самые палатки, киоски, книжные стенды, крикливые россыпи глянцевых журналов, что облепляют стадионы и аэропорты, как рыбы-прилипалы крупного кита, и лучше, чем любая поддельная бухгалтерия, свидетельствуют о процветании или смертельной болезни учреждения.

Стайка немногочисленных пассажиров кучкова-лась перед выходом номер пять. На билетной кассе поверх задраенного стекла болталась картонка с надписью: «Ушла на пять минут». Одинокий багажный конвейер крутился с грохотом и лязгом, черные резиновые пластины налетали одна на другую, по конвейеру катался невероятных размеров рюкзак. Потом из стеклянных дверей подбежал человек, схватил рюкзак и поволок его вон. Конвейер продолжал свое сизифово коловращенье.

Из лужицы на бетонном полу пил голубь.

Сазан сунул руки в карманы и прошел через арку металлоискателя к пассажирскому залу. Арка немедленно принялась орать. Толстая тетка, предназначенная для проверки билетов, заполошно вскричала:

— Эй, гражданин! Который в пиджаке! Вернитесь! Вы куда без билета?

Немногочисленные пассажиры уже выворачивали головы, обрадованные разнообразящему будни скандалу. Валерий повернулся и устало посмотрел на тетку.

— Я Нестеренко, — сказал он.

— А мне какое дело? — изумилась тетка: видимо, персонал такого низшего уровня подробности вчерашней революции еще не коснулись.

— Хоть Нестеренко, хоть Шестеренке, — продолжала тетка, — вы чего звените? Может, у вас там автомат?

Валерий распахнул пиджак.

— Всего лишь «Макаров», — мстительно сказал он.

Тетка на манер гуся уставилась ему под мышку, от растерянности утратив дар речи.

Воротца для пассажиров были еще заперты. Валерий прошел на балкон и спрыгнул оттуда на теплый, шершавый бетон, кое-где поросший пушком травы.

Впереди, сколько хватало глаз, простиралась безрадостная бетонная сельва, отороченная на самом горизонте забором. К пассажирскому терминалу важно катился желтый открытый автобус пенсионного возраста. Метрах в ста разгружался чартерный грузовой рейс.

Сазан засунул руки в карманы и побрел по жесткой траве вдоль рулежки. Человек в рабочем комбинезоне издали замахал на него рукой и что-то прокричал.

— Туда нельзя! — закричал человек. Сазан пожал плечами и побрел дальше. Над головой Сазана, едва не оборвав барабанные перепонки, прошмыгнул самолет с огромным изображением орла на хвосте. Из-под белоснежных крыльев свисали шасси, грязные, как подштанники.

Самолет соприкоснулся с полосой, подпрыгнул по-кенгурячьи и побежал дальше, туда, где рабочий с желтым флагом уже отмахивал ему дорогу.

Парень в комбинезоне торопливо шагал через рулежку к Сазану.

— Ты кто такой? — начал браниться он. — Здесь тебе не улица Арбат, ясно? Здесь ходить нельзя!

— Всем нельзя, а мне можно, — отозвался Сазан.

— Это почему же тебе можно? — опешил комбинезон.

— А потому что я так устроен, — объяснил Сазан, — потому что я за это дрался и получил право ходить, где нельзя.

— А, понял! — сказал человек. — Это ты новая «крыша»?

— А ты?

— «Рыково-ремонт». Зам главного. Макарьев. Макарьев с Сазаном прошли к навесу, под которым стоял старенький трап с вывороченными наружу внутренностями. Нестеренко сел на ступеньку трапа, и Макарьев сел рядом с ним.

Из— под навеса был виден угол аэровокзала и желтый автозаправщик, ползающий по полю, как божья коровка.

— И что ты думаешь обо всей этой склоке? — спросил Сазан.

— Съедят Моисеича, — сказал Макарьев. — Он же с Сергеевым поругался, а «Вась-Вась» с Сергеевым дружит.

— А кто такой Сергеев?

Макарьев ткнул пальцем куда-то вбок.

— Хозяин «Рыково-2». Военного.

— Ив чем они поругались?

— Долгая история.

— А все-таки?

— А когда выборы в Думу были, Сергеев сына хотел депутатом, а Ивкин, обратно-таки, хотел Глузу. Ну, Сергеев обиделся — а у него в друзьях налоговая полиция, он полицию напустил на аэропорт. Они у нас тут чуть самолет не описали. А у Ивкина в друзьях налоговая инспекция, он инспекцию напустил на сына Сергеева, а он у нас в городе универмаг держит. Вот так и живем сейчас. Полоса общая, а морды врозь.

— А депутатом кто стал? Макарьев махнул рукой.

— А депутатом какого-то Баранова губернатор спустил.

— А вы за кого? За Ивкина или Кагасов?

— А нам что? Нам бы зарплату платили.

— Платят?

— Раньше платили. А в этом месяце чего-то забыли.

— Твою мать, — пробормотал Сазан.

***

Олег Важенкин, глава авиаремонтного предприятия «Рыково-ремонт», стоял на бетонной рулежке, запрокинув голову. Высоко над ним висело крыло ЯКа-42 с гондолой двигателя, и двигатель этот ревел, как иерихонская труба.

— Хватит! — заорал Важенкин и замахал руками пилоту, чтобы тот кончал продувку.

За ревом двигателя не слышны были шаги человека, который подошел к Важенкину и потряс его за плечо.

— Леша? Ты? — сказал Важенкин, оборачиваясь. — Как поет, а? Чистый Шаляпин!

— Разговор есть, — сказал Глуза.

Они отошли от самолета подальше, в разверстую тень ангара, и Важенкин облокотился на крашенный зеленой краской сверлильный станок. Он был в грязных мятых брюках и рубашке, явно свидетельствовавшей о том, что ее хозяин самолично отлаживал систему подачи топлива.

— У тебя, кажется, проблемы с ивановским самолетом? — спросил Глуза.

— Да что проблемы! — Важенкин всплеснул руками.

За тридцать лет работы ни один из самолетов, прошедших через руки Важенкина, не разбился, и более того — летчики хорошо знали, что никаких неприятностей с этими самолетами не случится. Не начнет вдруг падать ни с того ни с сего давление в кабине, не замигает красная лампочка, свидетельствующая о неисправностях в топливной системе, не будет проблем с шасси, — всего, что еще не означает ни в коей мере катастрофу, но уж точно влечет за собой брань в эфире, высокое давление у пилота и трясущиеся руки после посадки.

Важенкина звали к себе крупные аэропорты, но он тридцать лет провел в Рыкове и не собирался отсюда уезжать. Зато к нему летали со всей страны — по крайней мере, с европейской ее части, и если у аэрокомпании были деньги на ремонт, они предпочитали потратить их у Важенкина.

— Так что там с Ивановом? — повторил Глуза.

— Не прилетит Иванове! — грустно сказал Важенкин. — У меня за последний месяц вчетверо меньше заказов. Люди звонят и извиняются: «Олег Михайлович, мы бы рады прилететь, но Рамзай не велит!»

— Да, — сказал Глуза. — Вот в Еремеевке шесть самолетов. Где они ремонтируются? В Харькове. А могли бы у нас.

Важенкин нерешительно щелкнул пальцами.

— Я, конечно, не поклонник Рамзая, — проговорил Глуза, — но Витя просто до сумы нас всех доведет. Ну хорошо, они там с Рамзаем насмерть поссорились, но мы-то тут при чем?

— Так нас же попрут! — сказал Важёнкин. — Витю уберут и нас уберут.

— Ну что за ребячество? Мы-то не Ивкина? Мы-то сможем договориться. Вот послушай…

И Глуза жарко зашептал что-то на ухо, увлекая ремонтника в глубь ангара и бдительно следя, дабы его пиджак не изгадился о перепачканные графитовой смазкой снасти.

***

Генеральный директор «Рыково-АВИА» Виталий Моисеевич Ивкин сидел на больничной постели, закутанный в бордовый с пышными кистями халат. Он осторожно кушал принесенный из дома бульон и слушал при этом рассказ своего сына обо всем, что произошло в аэропорту за два дня.

— Нет, ты моей смерти хочешь! — простонал Виталий Моисеевич, дослушав повествование до конца. — Что ты наделал, ох, дубовая твоя голова, что ты наделал? Мне что — Рамзая мало с Васючицем? Ты на меня еще бандитов хочешь натравить?

— У нас и без Нестеренко есть бандиты, — упрямо сказал Миша.

— Вот именно! И теперь они будут выяснять между собой, кому из них принадлежит право собственности на мою скромную персону, как будто этого аэропорту не хватало! И если ты мог заметить, господин Шилов просто лишен был возможности пойти на мировую с СТК, потому что Служба хотела захавать его драгоценную заправку. А у господина Нестеренко никаких заправок нет, и самое выгодное, что он может сделать, — это продать меня Рамзаю по сходной цене!

Директор всплеснул рукавами халата и хотел было что-то прибавить еще, но тут дверь палаты отворилась, и внутрь вошел предмет спора двух поколений семьи Ивкиных, а именно Валерий Нестеренко. Бандит, как и в прошлый раз, был безукоризненно одет, и как ни искал Ивкин очертаний кобуры под мышкой, а что у Нестеренко был с собой ствол, он знал — история с аркой металлоискателя и билетершей разлетелась по аэропорту с необыкновенной скоростью, так вот, очертаний кобуры было совершенно не видно. Слишком хорошо был пошит пиджак. Если элегантный бандит и слышал последние слова директора, то виду он не подал, а присел на кровать и спросил:

— Как здоровье?

— Ничего, — сказал директор.

— Такой вопрос маленький, — промолвил Сазан, — почему ремонтникам зарплату не платят?

— Как не платят? Платят.

— Не валяй дурака, Виталий! У меня что, глаз нет? Второй месяц зарплату не платят, по всему аэродрому уже параша ходит: мол, Ивкин решил слинять и на прощанье карман потуже набивает.

— Не правда!

— А что не правда? Я как последний лох навернулся, получается! Я пришел его защищать, а он уже чемоданы упаковал!

— Я? — Ивкин чуть побледнел и схватился за сердце. — Я собрание отменил…

— Ага! Чтоб цену себе набить! Мол, без Ивкина у вас ничего не получится, платите Ивкину отступное. У тебя что, совсем крыша поехала? Если ты собираешься бороться, так плати зарплату! А то люди тебя допрежь СТК сожрут.

— Денег нет на зарплату, — сообщил Ивкин, — банк не дает.

— Какой банк?

— Наш. Авиационный. Мы всегда в нем ссуды на зарплату брали, а теперь на них СТК нажало, и они нам отказали. Валерий заложил руки за голову и начал раскачиваться на стуле. Рукава сероватого пиджака вздернулись кверху, полы распахнулись, и вот теперь Ивкин действительно заметил кобуру с небольшим, словно игрушечным пистолетом.

— Я что-то не въезжаю, — сказал бандит, — у вас самолеты летают?

— Да.

— Билеты на них продаются?

— Ну.

— Пассажиры за билеты деньгами платят или там векселями «Нижновэнерго»?

— Деньгами.

— И куда же делись эти деньги? — поинтересовался Сазан.

— Они идут на погашение банковской ссуды, объяснил директор.

— Которой ссуды?

— Которая на зарплату.

Сазан даже перестал качаться, так его поразила процедура выплаты зарплаты на одном отдельно взятом авиапредприятии.

— А что, — изумленно сказал бандит, — выплатить зарплату сразу нельзя? Только левой ногой через правое ухо?

— Если деньги за билеты придут на наш банковский счет, — пояснил директор, — они будут списаны в бюджет. Поэтому они приходят на счет фирмы, которая продает билеты, а фирма погашает нашу задолженность перед банком.

— А кто хозяин фирмы?

— Глуза. Мой зам. И немножко я.

— И какого хрена Глуза не может дать тебе денег?

— Поймите, Валерий Игоревич! Я не могу давить на Глузу! Он и так не знает, с какой стороны масло масляней! Если я на него надавлю, он перейдет к СТК!

— А у других банков просили?

— Да кто ж мне даст?

Валерий, не возражая более ни слова, вынул из кармашка сотовый телефон и набрал номер председателя правления Межинвестбанка.

— Александр?

— Да.

— Тут у меня директор «Рыково-АВИА», им их банк отказал в ссуде. Ты им ссуду на зарплату дашь?

— Я бомжей не кредитую, — отозвался Шакуров.

— У меня что-то плохо со связью, — вкрадчиво сказал Сазан. — Я тебя не расслышал. Ты ссуду им дашь или нет?

В трубке наступило молчание, такое продолжительное, что Сазан решил было, что связь и в самом деле приказала долго жить, благо в районе Рыкова она была ужасной — небо то и дело обшаривали военные радары с соседнего аэродрома.

— Сколько? — наконец прошелестел в эфире не то вздох, не то стон.

Сазан передал трубку директору и сказал:

— Договорись с банком.

В продолжение всего разговора бандит стоял, оборотившись лицом к окну и обозревая листву в больничном саду. Ивкин закончил разговор и протянул Нестеренко мобильник, и, протягивая, он вдруг осознал одну простую вещь: он уже не может сказать человеку по кличке Сазан, что не нуждается в его услугах и не верит ему. Только что Сазан дал для аэропорта деньги, вернее, не дал, а добыл за чужой счет. Если говорить честно, Сазан только что по телефону ограбил банк, заставив кого-то из своей паствы дать кредит скандальному директору загибающегося авиапредприятия, то есть человеку, которого в противном случае в банке не пустили бы дальше будки с охраной.

И получалось, что деньги — банка, а обязан Ивкин — Сазану, и у директора было нехорошее ощущение, что с такой же легкостью, с которой Сазан только что наказал подопечный банк на несколько миллионов. Сазан может наказать и аэропорт.

— Что говорят врачи? — спросил Сазан, не слушая благодарностей Ивкина, которые тот почел своим долгом выразить.

— Что через три дня я буду на работе.

— Ни в коем случае. Останешься дома

— Но я…

— Останешься дома. Будешь всем рассказывать, как ты ужасно болен и как доктора качают головами при виде твоей кардиограммы.

— Но зачем?

— Никто не будет затевать разборок в компании, пока ты лежишь бревно-бревном. Во-первых, это будет дурно выглядеть, во-вторых, зачем, если ты не сегодня-завтра помрешь?

***

Способ, избранный Сазаном для дальнейшего выяснения проблем аэропорта, был несколько прямолинеен и характерен скорее для кроманьонцев, нежели для человека, именовавшегося высоким титулом заместителя генерального директора. Хотя бы и по безопасности. Спустя пятнадцать минут после разговора с Ивкиным Сазан подъехал в аэропорт, где поднялся в директорский кабинет в сопровождении нескольких быков.

Алексей Юрьевич Глуза восседал в кабинете на правах и.о., и Сазан с изумлением заметил, что тот даже успел привинтить на двери табличку с причитающейся фамилией. При виде Нестеренко Глуза заискивающе улыбнулся и продолжал говорить по телефону. Нестеренко подошел к и.о, гендиректора, взял телефонную трубку из внезапно омертвевшей руки и хлопнул ею о рычаг.

— Почему зарплату людям не платят? — спросил Нестеренко.

— У аэропорта временные финансовые трудности…

— Но у «Авиетты» этих трудностей нет?

— А?

— У «Авиетты», у шарашки твоей, которая билеты продает?

— Видите ли, счета «Авиетты» находятся в Авиапромбанке, и в настоящее время, в связи с уменьшением пассажиропотока…

Алексей Юрьевич Глуза хорошо знал, как реагируют люди на слова «денег нет». Они начинают просить, плакать, скандалить и иным образом унижать свое человеческое достоинство. И он никак не ожидал того, что произойдет дальше. Нестеренко не стал ни скандалить, ни угрожать. Он несильно размахнулся и ударил и.о, гендиректора прямо в солнечное сплетение.

У Глузы перехватило дыхание. Ему показалось, что в живот ему шибанула раскаленная струя газов из реактивного сопла. Глуза согнулся, и тут же двое бывших с Нестеренко бугаев заломили ему локти. Нестеренко ударил снова — на этот раз носком ноги в пах. Глуза взвизгнул, как крот, подраненный газонокосилкой. «Они меня убьют!» — мелькнуло в голове. Отчаяние придало ему неожиданные силы — он вырвался и, вереща по-заячьи, заметался по кабинету. Но выход в предбанник был надежно перекрыт улыбающимися по-волчьи парнями, и Глуза бросился назад, в неширокую дверь, располагавшуюся сбоку от директорского стола. И.о, гендиректора пулей пролетел через крошечную комнату отдыха, влетел в туалет и поспешно затворился на защелку.

В следующую секунду за дверью грохнул выстрел, защелку вышибло из двери с корнями, и перепуганный Глуза очутился в чьих-то жестких руках.

Посетители, сидевшие в предбаннике и давно уже с интересом прислушивавшиеся к непонятным звукам, доносившимся из кабинета, бросились внутрь. Их глазам предстало редкое зрелище: двери в комнату отдыха и в туалет были распахнуты настежь, образуя маленькую анфиладу, и в конце этой анфилады двое людей Нестеренко макали заместителя гендиректора головой в унитаз.

— Что происходит? — вскричал один из посетителей, пилот грузового АНа, у которого только что умерла мать: зарплату не выплатили, денег на похороны не было, и пилот, скрепя зубами от безнадеги, явился к Глузе с заявлением о материальной помощи. Двое бандитов закончили водные — процедуры и поволокли Глузу обратно в кабинет.

— Ничего страшного, — улыбаясь, заявил Нестеренко, — тут Алексей Юрьевич решил выплатить всем зарплату, и мы выясняли, через какой банк это лучше сделать. Правда, Алексей Юрьевич?

Глуза, мокрый от воротника до волос, пялился на сбежавшихся в кабинет зрителей. Ни единой искры сочувствия не читалось в их глазах, и это, пожалуй, и добило Глузу окончательно.

— Правда, — прохрипел он. Сазан махнул рукой, и один из его людей, подскочив, захлопнул дверь кабинета.

— И учти еще одну вещь, — сказал бандит, ты связался с дерьмом, понял?

— А?

— Запомни: в твою дочь стреляли не харьковские дурачки и не злостные должники, а Служба. Те, кто заказывают ей музыку. Ты продал Ивкина, чтобы сохранить свою задницу. Так вот — если бы за этим стояла мирная жадность чиновников, у тебя был бы шанс. Но тем, кто стрелял в твою дочь, ты на хрен не нужен, дошло? Они сожрут Ивкина с твоей помощью, а потом выплатят тебе гонорар из автомата Калашникова. Въехал?

Глуза глядел на Сазана, открыв рот, и в этот полуразверстый рот с мокрых волос стекала вода. Глаза его были от ужаса как блюдца.

Сазан повернулся и пошел вон из кабинета. Он даже не знал, произнося слова об автомате Калашникова, каким хорошим пророком он оказался.

***

Было уже три часа дня, когда Сазан вернулся в небольшой кабинет Глузы, оккупированный им на правах нового заместителя. В предбанничке царило оживление. Двое или трое людей Сазана со главе с неутомимым Мухой перешучивались с хорошенькой секретаршей Глузы, та стреляла глазками и похихикивала, и вокруг новой охраны аэродрома крутилось еще три-четыре человека: не то ждали нового хозяина кабинета, не то опять же были дружны с секретаршей.

Сазан кивнул Мухе и скрылся за дверью кабинета. Муха поспешил вслед.

— Ну что? Накопали чего-то? — спросил Сазан.

— Значит так — «девятка», из которой стреляли по машине Ивкина, принадлежит одному бизнесмену, Рокину, имеет две точки на оптовом рынке. «Девятку» угнали за несколько часов до совершения преступления, нашли на следующее утро на Большой Черкизовской. Пальчиков куча, но, судя по всему, все принадлежат Рокину и его дружкам.

Есть одна очень приятная деталь. Рокин вспомнил, что, когда он оставлял машину, бензина в ней было литров восемь, а то и пять. А нашли ее с тридцатью литрами. То есть парни, скорее всего, испугались, что у них могут быть проблемы с бензином и решили заправиться.

— Нечасто они угоняли тачки, — заметил Сазан.

— А?

— Тачки они не большие спецы угонять, — повторил Нестеренко, — иначе бы сразу выбрали посудину с полным баком.

— Ну вот, — сказал Муха, — мы начертили приблизительный маршрут от дома Рокина к ВДНХ, где была перестрелка, и мы объехали все заправки на этом маршруте.

— И?

— Пока ничего. Ищем, — развел руками Муха. В дверь кабинета постучали, и сразу же вслед за этим в растворившуюся створку протиснулась секретарша с большим подносом, на котором стояли красивая четырехгранная бутылка с коньяком и две хрустальные рюмочки.

Секретарша у Глузы была очень хорошенькая, с большими грудями и с маленькой юбкой. Секретарша стреляла глазами и, видимо, задавалась в глубине души вопросом: придется ли ей заниматься с новым обитателем кабинета тем же, что и со старым. Потому что, как ни крути, новый обитатель кабинета был в два раза моложе, да и контурами своими не походил на разросшийся до невероятных размеров круглый домашний аквариум.

— Желаете? — спросила секретарша.

Сазан выразительно окинул взглядом ее и поднос.

— Тебя как зовут? — спросил Сазан.

— Лена.

— Принеси-ка ты нам, Леночка, чаю, — сказал Сазан.

Секретарша улыбнулась и доложила:

— Там еще Витятин звонил, Валерий Игоревич.

— Это что за хрен с горы?

— Наш городской прокурор. Просил позвонить, когда у вас найдется время.

Улыбнулась и сгинула за дверью.

— Еще что? — спросил Сазан.

— Еще — по Шилу, — доложил Муха.

— Ребята опросили жильцов дома, в котором его застрелили. Никто из патруля не спрашивал, куда делся человек из «мерса». Они знали это заранее.

— А патруль?

— А патруль — два салабона и старлей. Один первогодок застрелен, другой — Новиков Андрей Демъяныч, 174 сантиметра росту, шестьдесят два килограмма весу, ищем подходы.

— А офицер?

— Старший лейтенант Кудасов Михаил Михайлович, показания давал именно он, дело закрыто, Михаил Михайлович получил отпуск и отбыл в неизвестном направлении.

— Что значит в неизвестном? — сказал Сазан. — Найди и представь. Это все?

— Еще звонил Гулевский. Ну, помнишь, который из «Шекеля». Говорил, что с тобой очень хочет встретиться один человек.

— Кто?

— Говорил — один бизнесмен, знакомый. Посоветоваться хочет. Просил подъехать, если можешь, к восьми в «Соловей». Они там будут сидеть.

Валерий сам хотел позвонить Гулевскому, но в этот момент запищал сотовый телефон — на другом конце был Шакуров.

— Валерий, ты еще со своим аэропортом не развелся? — спросил банкир.

— Нет, — сказал Нестеренко, — брачная ночь в полном разгаре.

— Тогда слушай. Я тут накопал один интересный факт. Что, по-твоему, в Рыкове самое плохое?

— Дорога, — с искренним отвращением выпалил Валерий.

— Э-э… Ты знаешь, ты совершенно прав. Они вообще очень близко от города! Они ближе Домодедова! А ехать к ним полтора часа по ухабам и светофорам!

— Кабы полтора…

— Так вот. Ивкин нашел инвесторов и деньги строить автомагистраль до Рыкова. И СТК этот проект забодала. Спрашивается — зачем?

— Если построить дорогу, аэропорт станет прибыльным, Ивкина нельзя будет снять. Снимут Ивкина и вернутся к проекту.

— Нет! Она его вообще забодала! Она могла прийти к инвесторам и сказать: «Слушайте, парни, у вас тут классный проект, давайте снимем этого долбоеда-директора, поставим настоящего парня, и вперед!» А они спустили проект в унитаз. Оскорбили инвестора. Намеренно. Как будто они вообще не заинтересованы в росте аэропорта. Как будто они заинтересованы в том, чтобы он оставался тем, что он есть сейчас. То есть дырой.

— Это нелогично, — сказал Валерий. — Им нужен аэропорт, чтобы продавать самолетам свое топливо. Чем больше самолетов летает, тем больше топлива они продают. Им вовсе не надо, чтобы аэропорт оставался дырой. Спасибо за звонок, Саша.

***

Было пять часов дня, когда Сазан покинул аэропорт.

До Алтыньевского шоссе он доехал за три минуты. Доехал, остановился и выругался. Нескончаемая, пробка автомобилей вилась, сколько хватало глаз, и исчезала в мутной взвеси дорожной пыли и выхлопов мощных дизелей. Вся левая полоса, ведущая к Москве, была забита насмерть. Сазан подумал и свернул направо.

Спустя двадцать минут Сазан запарковал свой «мере» напротив ворот, ведущих на летное поле Рыкова-2, военного аэродрома, где проходила международная выставка вертолетов.

В конце концов, чем проводить это время в пробке, лучше было посмотреть на вертолеты, нечаянной жертвой которых пал Шило.

День уже кончался: большинство посетителей разъехались по домам, большая часть техники, откувыркавшись в воздухе перед гостями, стояла на земле, и единственными предметами, которые летали над полем, были фантики от мороженого и обертки конфет, съеденных многотысячной толпой.

Перед хищным вертолетом с обвисшими, как мокрые усы, лопастями стоял человек в парадной форме генерал-лейтенанта, и вокруг него копошилась свита. Как будто почувствовав взгляд Сазана, человек обернулся, и Сазан увидел неожиданно старое, испитое лицо, с морщинами, столь многочисленными, словно кто-то швырнул его обладателя на раскаленную проволочную сетку.

Голос над ухом Сазана произнес:

— Анастасий Павлович Сергеев, генерал-лейтенант и герой Афгана. Когда-то был неплохим вертолетчиком, а теперь, говорят, пьет без просыпу.

Сазан обернулся: говоривший был человек лет сорока, подтянутый, с какой-то странной осанкой: военный — не военный, гражданский — не гражданский…

— Сколько ж ему лет?

— Пятьдесят девять. До пенсии два месяца осталось.

— И куда он потом пойдет? В совет ветеранов?

— Говорят — начальником охраны аэропорта Рыково. Если, конечно, директором станет Кагасов.

— Вы здешний?

— Я пилот. Из Рыкова. Между прочим, заместитель главы профсоюза. Степан Вашкевич, — и пилот протянул Сазану загорелую руку.

— Нестеренко. Валерий, — Я знаю. Я вас сегодня на поле видел…

— И как пилоты относятся к Ивкину?

— Хорошо. Нормальный человек. Если вам сказали, что он ворует, — не верьте. Он не под себя ворует.

— Помогли бы нормальному человеку.

— Как?

— Ну, не знаю. Демонстрацию протеста устроили бы — перед СТК.

— Мы не шахтеры. Это они могут над правительством изгаляться. А кто попрет на СТК — получит маслину в лобешник.

— Интересное заявление. Это что же за служба такая, что ее пуще ФСБ боятся? Пилот не ответил.

— Если я отдам СТК топливозаправочный комплекс — Ивкин останется на месте?

— Нет.

— Вот как? А мне сказали, что весь конфликт из-за заправки. Это не так? Пилот подумал и сказал:

— Я летал в Еремеевку.

— И что?

— Вы знаете, что аэропорт скоро должны приватизировать?

— И что из этого следует?

Пилот молчал.

Сазан развернулся к нему.

— Слушай, если ты мне хочешь что-то сказать, ты можешь говорить не загадками?

— Вы бандит? Сазан опешил.

— Знаешь, что бывает за такие вопросы?

— Почему я буду одному бандиту помогать против другого бандита?

Сазан схватил собеседника за плечи:

— Против кого? Черт возьми, мне кто-нибудь может ясно ответить, что здесь происходит? Почему военные убрали Шило? Они что, хотят аэродром обратно? Тогда при чем здесь СТК?

Вашкевич быстро вырвался и побежал к выходу. На них уже оборачивались, обращали внимание. Сазан пожал плечами и пошел к полупустому прилавку с мороженым. У прилавка он обернулся — генерал-лейтенант авиации Анастасий Павлович Сергеев внимательно смотрел на него, и молодой офицерик с тремя звездочками что-то говорил ему на ухо.

Гулевский звучал по телефону очень таинственно — мелкий бизнесмен и большой бахвал, он любил надувать щеки по поводу и без повода и заверил Валерия, что с ним хочет встретиться «ну очень интересный человек», а как зовут — по телефону говорить не хочет.

В «Соловье» было темно и тепло, и посетители, прошедшие через металлодетектор, сидели за столиками в беседках, увитых плетьми искусственных роз. На стенках, в бамбуковых клетках, висели певчие птички, не соловьи, впрочем, а канарейки. На небольшой эстраде оркестр из пяти человек рьяно перевыполнял план по количеству децибел на душу населения. Ввиду такого мощного конкурента канарейки забились в самые дальние уголки клетки, утратили всякий голос и только обиженно вертели носиками.

Валерий порешил в душе устроить выволочку Гулевскому, если тот сведет его с рыдающим пенсионером, просящим защиты от ограбивших его устроителей пирамиды, или иной птицей подобного рода. Но опасения его оказались напрасны — хорошо знакомый метрдотель, встречая знатного гостя в преддверии розового сада, доверительно шепнул:

— Валерий Игоревич? Вас уже ждут. Человек, который ожидал Нестеренко, сидел в самом дальнем конце ресторана, подальше от настырного оркестра. Одет он был в щеголеватый салатный костюм и безупречно белую сорочку и при виде Валерия неторопливо поднял сорокалетнее холеное лицо, явно стараясь подчеркнуть свое олимпийское спокойствие.

На девственно-белой тарелке перед ним валялись кусочки хлеба, разорванные и скатанные в комки. Кусочков было много, и количество их заставляло думать, что человек был не так спокоен, как он хотел бы показать.

— Валерий Игоревич? Добрый вечер.

Сазан молча сел на стул напротив.

— Меня зовут Анатолий Васючиц. Я первый заместитель руководителя Службы транспортного контроля. Нестеренко окинул чиновника внимательным взглядом. Да, это была птица другого полета, нежели Воронков с его золотой коронкой и потрепанным пиджаком.

Костюм на Васючица был явно от Версаче, темно-бордовый галстук тянул на сотни полторы баксов, и внушительный оркестр блюд, который немедленно начал сгружать на столик подлетевший официант, стоил столько же, сколько все получаемые Воронковым за неделю взятки.

— За знакомство, — сказал чиновник, разливая по высоким хрустальным бокалам терпко-красное вино.

— За знакомство.

Вино оказалось сладким и легким, и к нему прекрасно подошли улитки, свернувшиеся калачиком в масляном бульоне — по одной улитке в крошечном углублении фаянсовой тарелочки.

— Простите, что перейду сразу к делу, Валерий Игоревич, — сказал Васючиц, — но зачем вам защищать Ивкина?

— Не понял.

— Покойный господин Шилов не мог договориться с нами, поскольку предметом спора являлся топливозаправочный комплекс. Вы к комплексу не имеете отношения. Конечно, вы можете попытаться подмять его под себя, но не советую. Я знаю очень мало людей, которые пытались влезть в торговлю бензином и остались в живых. Тогда какой смысл нам ссориться?

Нестеренко молча потягивал вино.

— Давайте договоримся: вы приносите Ивкину в больницу заявление об уходе по собственному желанию, и он его подписывает. За подпись Ивкина вы получаете сто тысяч.

— Почему бы нам не рассмотреть другой вариант? Весь спор с Ивкиным вышел из-за заправки. Я отдаю вам заправку, Ивкин остается на работе.

— Это невозможно, Валерий Игоревич.

— Почему?

Васючиц улыбнулся одними губами.

— Он слишком плохой руководитель. Наша цель — поднять аэропорт. С Ивкиным это сделать нельзя.

— Если ваша цель — поднять аэропорт, — спросил в упор Сазан, — почему вы забодали план строительства к нему удобной дороги?

Васючиц слегка побледнел, но тут же оправился.

— Мы тут ни при чем, — сказал он, — видите ли, другие порты — Внуково, Шереметьево — не хотят конкурента. И на тот момент… влияние их возобладало. Но я вас уверяю, что, как только мы заберем Рыкове у бессовестного менеджера, строительство дороги начнется. Так как насчет сотрудничества? Сто тысяч — неплохой заработок за два дня.

Сазан покачал головой.

— Двести тысяч.

— Нет.

— Двести пятьдесят.

— Черт побери, Валерий Игоревич! Триста тысяч — это последнее, что я уполномочен предложить.

Сазан хищно улыбнулся.

— Пуля стоит дешевле, — сказал Васючиц.

— Да. Шесть долларов и пятьдесят центов.

— Что?

— Полуоболочечная пуля, которой стреляли в двух школьников, стоит шесть долларов и пятьдесят центов.

— При чем тут они?

Сазан встал, с грохотом отодвигая стул.

— При том, что я не люблю, когда стреляют в детей.

Васючиц, побледнев, смотрел вслед Сазану.

С квадратного лица бюрократа вдруг разом сошел весь лоск: и если бы Сазан оглянулся в ту минуту, он наверняка принял бы Васючица за своего брата-уголовника.

***

Алексей Юрьевич Глуза задержался в аэропорту до поздней ночи. Уже давно погасли все лампы в соседних с директорским кабинетах, а Алексей Юрьевич все трудился над различными бумагами, истребляя в процессе труда грусть и тоску. Но грусть и тоска не истреблялись: удивительное дело! Алексей Юрьевич сидел в директорском кабинете, кабинете, который уже третий год он вожделел так же страстно, как петух вожделеет курицу или первокурсник — Наоми Кемпбелл, и вот теперь, в самый момент обладания кабинетом, ничто, даже процесс излияния чернил на девственную утробу фирменного бланка, не радовало Алексея Юрьевича. Даже личный туалет, расположенный за комнатой отдыха, главная примета, коей начальник отличается от не начальника, и тот не прибавлял радости, а служил напоминанием невиданного дневного унижения.

Глуза вздохнул, отложил ручку и вышел из кабинета.

Кабинет был на втором этаже — этаж кончался — балкончиком, а с балкончика лестница вела на поле. Глуза спустился с лестницы, горько вдохнул ночной воздух и пошел по влажно поблескивающему в ночи бетону.

Глуза мучительно думал.

Он не был особенно плохим человеком, а может, и даже лучше многих: он никогда не обманывал партнеров, если это не было очень выгодно, и он бы, несомненно, оставался верен Ивкину, если бы не обстоятельства.

Но обстоятельства складывались против генерального директора. Как и все прочие предприятия постсоциалистической России, авиакомпания «Рыково-АВИА» была устроена на манер решета: все деньги, пролившиеся на это решето, проходили через ячеи и скапливались в разных незначительных фирмочках, занимавшихся текущим ремонтом, поставкой бортпитания и прочими вещами, за которые «Рыково-АВИА» немилосердно переплачивала. Благодаря этой нехитрой затее все убытки приходились на долю «Рыково-АВИА», которая принадлежала государству, а все прибыли — на долю фирмочек, принадлежавших частным лицам.

Сам господин Глуза заведовал наиболее сочной частью операции, а именно продажей авиабилетов. Билеты продавала особая фирма, сидевшая тут же, в здании аэропорта. Контрольный пакет фирмы формально принадлежал Глузе, а прибыли фирмы регулировались двумя простыми фактами: во-первых, она получала с авиапассажиров живые деньги — через секунду после продажи билета. Во-вторых, она перечисляла эти живые деньги на счет аэропорта — спустя шесть-семь месяцев.

Кроме того, Глуза владел контрольным пакетом «Рыково-ремонта», который чинил и обслуживал рыковские самолеты. Но тут было сложнее — на самом деле половина акций Глузы принадлежала Ивкину, и они были записаны на Глузу, с тем чтобы Ивкин не очень подставлялся.

Надобно сказать, что все эти маленькие хитрости были устроены не от одной дурной жажды наживы, но и просто для того, чтобы государство не ободрало аэропорт, как липку, своими чрезмерными налогами. В былые времена гендиректор Ивкин строго следил за тем, чтобы пользы от этой системы аэропорту было больше, чем вреда, и особо зарываться своим замам не давал. Но в том-то и дело, что с появлением на горизонте Службы транспортного контроля система пошла вразнос: каждый из замов Ивкина стремился набить защечные мешки перед тем, как новый хозяин его выгонит, а сам Ивкин, в свою очередь, не мог этому препятствовать, опасаясь, что в противном случае его замы сдадут его с потрохами, подобно сообщникам Пугачева, без зазрения совести и в надежде на помилование выдавшим предводителя екатерининским войскам.

Так вот, господин Васючиц, зам, главы Службы транспортного контроля, дал понять Глузе, что в случае перехода Глузы на сторону Службы он вполне может сохранить свои маленькие концессии — как билеты, так и ремонт. Более того, ему были даны гарантии, что ничто не мешает ему загрести под себя долю Ивкина в авиаремонтном бизнесе, — и это обещание основательно поколебало верность Глузы.

Иудой себя Глуза не чувствовал — рыба ищет, где глубже, а человек — где выгоднее.

Это была обычная сделка; и даже тогда, когда машину Ивкина расстреляли на шоссе, Глуза плюнул и про себя подумал: «Слишком часто ты, Витя, давал в долг!»

Да что там! Он постарался убедить себя, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, он не мог допустить в душе, что люди, стрелявшие — пусть случайно — в его Лерочку, были те самые люди, с которыми он обменивался взаимными обещаниями.

Но этот Нестеренко, ни с того ни с сего обрушившийся на аэропорт, как тропический ураган на сонные острова, сказал страшные слова и раскопал, что патруль, якобы случайно остановивший Шило на шоссе, заранее знал адрес его любовницы, — и как после этого было жить?

Только что все происходящее точь-в-точь походило на цивилизованную смену руководства: Ивкин уходил, он, Глуза, оставался с новыми начальниками. Да, он был человек из старой команды, но он имел все шансы уцелеть и процветать — должен же кто-то быть из старой команды, просто чтобы объяснить Кагасову, в каком ящике лежат скрепки, а в каком — бумага.

Но люди, которые стреляли в Ивкина?

Люди, которые так изящно сделали крутого авторитета?

Нестеренко прав. Зачем им Глуза? Они играют в свои игры по своим правилам. Таким не нужны готовые к компромиссам профессионалы старой команды. Таким нужны свои люди, даже если эти люди не отличат ЯК от ИЛа.

Они выкинут Глузу с его билетами и с его ремонтом.

«Хуже того — они убьют меня», — с ужасом подумал и, о, генерального директора.

Глуза вздохнул, зашевелился и тут увидел, что он тоскует не один — в тени ремонтного ангара, упираясь взглядом в вечернее небо, сидел какой-; то человек. Глуза внимательнее пригляделся: это был Голем, друг и наследник владений покойного Шила.

— Чего, директор, не спится? — спросил Голем.

— В гробу отосплюсь, — горько сказал Глуза. — Господи, что за жизнь! Грыземся, как крысы в банке, и еще только этого Нестеренко не хватало для полного винегрета!

— Сволочь он, — сказал Голем. — Не, ну шо за дела? Всюду ходит и ввинчивается, ввинчивается своим поганым языком. Ему за гнилой базар яйца повыдирать мало! Он что говорит: я — заказал Шило. Я!

Пошел, догадался проверить — не спрашивал ли, мол, патруль, куда побежал Шило. А раз не спрашивали, значит, знали заранее. Ну я и сам вижу, что это так. Ну не допер я ребят послать спрашивать, а он допер! Ну, может, я не такой умный, как он. Я купился, а он нет! Что теперь — всем неумным в гроб пора? И теперь ходит и говорит: это я замочил Шило. И вот ребятам капает в уши и капает. А я не знаю, что делать! Правда! Мне Шило всегда говорил: «Ты, Голем, дурак, у тебя все мозги мускулами заплыли». Ну и заплыли. Зато я не такой сволочь, как умные. Я когда кого продавал, как эти умники, у которых мозга за мозгу залезает? А теперь этот ходит и ходит…

— И того хуже, — сказал Глуза.

— А?

— Ты подумай, зачем ему аэропорт?

— В каком смысле зачем? «Крышей» быть.

— Ты знаешь, он чья «крыша»? У него три банка под «крышей», у него вилла в Ницце, за границей счета, он с Лешим дружит. Ты керосин имеешь с аэропорта. Ты ему керосин отдашь?

— Нет.

— Тогда зачем ему аэропорт? Какой ему с Рыкова навар?

Голем задумчиво поскреб огромной пятерней шею. — Ну как, — сказал Голем, — это как девка: всегда приятней взять, чем не взять.

Глуза немного кашлянул от такого сравнения, поскольку, сравнив с девкой аэропорт со всем его содержимым, Голем невольно сравнил с девкой и часть аэропорта, а именно Алексея Юрьевича Глузу. И продолжил:

— У него один способ чего-то поиметь с Ивкина: продать Ивкина Службе.

— Как продать?

— Да обыкновенно. Приходит он в Службу и говорит: «Дайте мне двести штук баксов, и я отступлюсь от Рыкова. А иначе буду сидеть и вам кровь портить».

— Так прямо и сказал? — ахнул Голем, и Глуза про себя отметил, что покойник Шило нисколько не преуменьшал степени умственного развития своего референта.

— Ну я над ними со свечкой не стоял, — сказал Глуза, — но слухи такие ходят.

— И что же делать? — потерянно спросил Голем.

— Знаешь, есть такая советская народная мудрость: нет человека, нет проблемы, — усмехнулся Глуза.

***

Глава Службы транспортного контроля Сергей Станиславович Рамзай ужинал в ресторане с одним из знакомых, высокопоставленным чиновником Министерства юстиции. Разговор шел о том о сем и наконец неизбежно скатился на тему растущей криминализации общества. Оба чиновника, будучи представителями государства и вообще людьми высокой гражданской ответственности, очень переживали за эту криминализацию и с трепетом читали полосу «происшествия» в газете «Коммерсант». Других полос они, кстати, не читали.

— Да вот, — привел вопиющий пример. Рамзай, — помнишь, я тебе рассказывал про рыкбвский аэродром?

— Ну?

— Беспредел на беспределе. Мы там намеревались сменить директора. Человек просто все разворовал. Созвали акционерное собрание. И что начинается? Сначала нашу доверенность признают недействительной. То есть акционер с контрольным пакетом ничего не может поделать со своей собственностью!

Дальше — больше. Директор наконец доигрался.

У него такая куча долгов, что один из кредиторов от обиды устроил на него покушение. Пострадать он не пострадал, но оказался в больнице с сердечным приступом. Хорошо. Мы созываем совет директоров, хотим назначить исполняющего обязанности. Людям осточертела эта война, все готовы назначить Кагасова — ну, это наш человек, и что ты думаешь?

Директор вызывает откуда-то бандита. Бандита зовут Нестеренко. Бандит проходит по кабинетам со своими качками и говорит людям: «Ну вы тут определитесь правильно с голосованием». И они все голосуют и выбирают и.о, какого-то Алексея Глузу, первого зама.

— Ужас, — искренне сказал чиновник из Министерства юстиции, и оба друга продолжили разговор о язве преступности.

Глава 5

Прошло три дня — и за эти три дня в аэропорту ничего особенно революционного не произошло. Служба транспортного контроля, как и предсказывал Нестеренко, на время оставила аэропорт в покое. Директор Ивкин перебрался домой, где и отлеживался в постели, и Служба решила к нему не приставать по крайней мере до выхода на работу.

Особых перемен в финансовых делах авиакомпании не случилось, если не считать того, что всем выплатили зарплату, а счета прилипших к аэропорту предприятий были переведены в подконтрольный Сазану банк.

Пилоты и ремонтники не без основания полагали, что без Нестеренко им зарплаты не видать бы, как своих ушей, и потому имя его стало весьма популярно, а эпизод с купанием Глузы в унитазе пересказывался далеко за пределами летного поля.

Ребята Сазана охраняли дом директора и здание аэропорта, а на стоянке дежурили люди Голема. Между ними непременно случилась бы стычка, но, на счастье Сазана, у наследника покойного Шила внезапно образовалась масса проблем, и самой серьезной из них стала сеть автозаправок на юге столицы.

Сеть эта на деле принадлежала Шилу, номинально же ее возглавлял некто Огарков, пронырливый пятидесятилетний живчик, доселе безропотно подчинявшийся приказам Шила. То есть если говорить совсем уж честно, то Шило считал автозаправки своими, поскольку деньги на развитие дал именно он, а Огарков считал автозаправки своими, поскольку первоначальную точку построил именно он, да и связи с нефтеперерабатывающими заводами тоже проистекали от Огаркова. Пока Шило был жив, Огарков свое мнение о принадлежности собственности держал при себе; когда же покойника расстреляли, уцепился за подвернувшийся случай. Он переманил к себе десяток пацанов Голема, и, когда Голем прислал к нему ребят за деньгами, ребят встретили старые друзья, которые за стаканом водки очень убедительно им объяснили, что Огарков теперь сам себе «крыша». Голему это объяснение не понравилось, и он со свойственной ему прямотой заявился к Огаркову в офис с помповиком в руках. К сожалению, бизнесмен Огарков, будучи человеком более проницательным, чем Голем, о визите догадался и пригласил в офис, в предвкушении его, московский РУОП.

В результате руоповцы отличились при аресте еще одной банды вооруженных рэкетиров, а Голем два дня просидел в ИВС и вышел оттуда совершенно изумленный непостоянством человеческой натуры. Таким образом, господин Огарков, окруженный бывшими же соратниками Шила, стал для Голема проблемой номер один, и ему было не до разборок с Сазаном.

Охрана топливозаправочного комплекса — а говоря по-простому, быки Голема — это понимали, и их не один раз видели в компании людей Сазана: что-то подсказывало самым проницательным из них, что скоро им придется искать работу и лучше всего за этой работой далеко не ходить.

Люди Сазана продолжали искать киллеров, стрелявших по «мазде», и разбираться с убийством Шило. Как и в том, так и в другом случае ментовка была им не конкурент.

Сазан, единственный среди участвовавших в инциденте, заметил номер белой «девятки» и потому точно знал, что машина, угнанная у коммерсанта Рокина и найденная на следующее утро на Большой Черкизовской, была та самая, из которой стреляли по «мазде». Делиться этой информацией с ментовкой он посчитал излишним. Дело о расстреле «мазды» тянулось через пень-колоду, и две прокуратуры — московская городская и районная рыковская — вяло препирались на тему о том, кто его должен расследовать.

Что касается гибели Шило, то ее вообще никто не расследовал: СОБР застрелил при задержании спятившего бандита, и все.

Самое же удивительное было то, что Сазан не мог найти той грядки, из которой рос топливный концерн «Петра-АВИА». Нестеренко добыл список НПЗ, поставлявших концерну керосин на все те аэродромы, которые заключили с «Петрой» договор. Но все НПЗ, к его удивлению, принадлежали разным нефтяным компаниям, и, таким образом, первоначальная гипотеза Сазана — о нефтяном гиганте, который с помощью Службы транспортного контроля пытается влезть на новые рынки, — не выдерживала критики. Сазан навел справки по своим каналам, и оказалось, что воры, контролировавшие эти НПЗ, тоже не слишком дружили между собой.

Большая часть НПЗ, у которых «Петра» покупала бензин, принадлежала «Роснефти», и Сазан даже сходил к умным людям посоветоваться, как будет выглядеть топливозаправочный расклад, если «Роснефть» купят те-то и те-то, но в конце концов все единодушно сошлись на том, что нет — не было у «Петры» какого-то официального нефтяного гиганта за спиной.

Больше всего было похоже на то, что Служба действительно пытается отхватить себе жирный кусок совершенно самостоятельно, и притом не очень-то в этом преуспела: покамест поддавшиеся ей аэропорты были крошечные областные точки, зачастую так же, как и Рыково, смежные с военными.

Но — изрешеченная пулями «мазда»? Но — мастерское убийство Шила?

Конторе по пчеловодству такие фокусы не по рангу.

Нефтеперерабатывающий завод.

***

Петр Алексеевич Воронков, заместитель начальника управления грузовых авиаперевозок, вышел из мрачного подъезда СТК на июльское солнышко, перекинул летний плащ через руку и озабоченно посмотрел на бульвар, где сильный, почти ураганный ветер гонял туда-сюда листву деревьев и кроны старых тополей свистели, словно метла, подметающая небо.

За неделю, прошедшую с визита непонятного посетителя, бандитские угрозы совершенно выветрились из его головы благодаря полной их несовместности со здравым смыслом. Ну, бывает, приснится человеку дурной сон, или обругают его в очереди, или пропадет неведомо куда нужная бумага. Но потом сон забудется, а бумага найдется, и сейчас Воронкова волновал вовсе не обознавшийся бандит, который, несомненно, давно осознал свою ошибку и не решается позвонить и извиниться перед Петром Алексеевичем, а яблоня сорта «коричное полосатое». Яблоня росла у него на даче, и ветки ее, ввиду феноменального урожая, были усыпаны огромными, зелеными с белой полоской яблоками. Чтобы яблоня не сломалась, Воронков прилежно подпер ветви рогатинами, но ветер сегодня был очень сильный, и Воронков боялся, что рогатины будут поломаны или выворочены из земли. Поэтому Воронков спешил на электричку и думал о яблоне куда больше, чем о бандите.

Метров за сто до метро за Воронковым затормозила машина, и пассажир, сидевший сзади, высунулся из окна и крикнул:

— Эй! Как проехать к Арбату? Воронков стал объяснять, как проехать к Арбату, и пассажир вышел наружу, чтобы лучше услышать. Дальнейшее случилось так быстро, что Воронков, собственно, даже не успел понять, что и как произошло: пассажир сгреб чиновника в охапку и швырнул в автомобиль, другой из седоков на заднем сиденье бережно принял драгоценную ношу, и спустя секунду машина, сорвавшись с места, уносилась вдоль бульвара, а Воронков сидел в ней на заднем сиденье, зажатый меж двумя похитителями, как котлета между двумя половинками «Биг-Мака».

— Вы что? — возмущенно начал Воронков.

— Сиди и не рыпайся, — бросил ему один из злоумышленников, — побазлать с тобой хотят, ясно?

И Воронков покорно затих на заднем сиденье, размышляя о хрупкости веток яблони и мимолетности человеческой жизни.

Спустя сорок минут машина въехала в раскрытые ворота загородной виллы, увенчанные битым стеклом и пронырливым глазом телекамеры. Воображение Воронкова рисовало уже подвал, камеру пыток и окровавленные щипцы у вбитых в стену железных колец. Однако на первый раз его отвели на террасу, где ждал давешний бандит в летнем светло-сиреневом пиджаке.

Как ни был занят мозг Воронкова мыслями о бренности его собственного существования, чиновник не мог не оглянуться вокруг и не огорчиться в душе бездумной растрате подмосковной земли: вместо грядок с помидорами и иных радующих глаз растений за террасой расстилался мрачный и огромный участок, почти сплошь заросший бесплодными соснами.

— Ну как, принес сорок штук? — спросил бандит.

— У меня нет таких денег. — А дача есть? Воронков замялся.

— Есть у него дача, — подал голос сзади один из злоумышленников, — шесть соток и сарай-сараем.

— Мало лучше, чем ничего, — рассудил бандит. — Продавай дачу.

У Воронкова перехватило дыхание. Час назад он боялся, что сегодняшний ветер сломает ветви «коричного полосатого», особенно ту, вторую снизу, которую еще в прошлом году немного объели зайцы! Теперь само существование яблони, и парника с помидорами, и грядки с новым, ремонтантным сортом клубники, которая давала урожай два раза в год, представлялось спорным, и от мысли, что у него отберут его дачу, его растения, с той же безжалостностью, с которой рак три года назад отобрал жену. Воронков уронил голову на руки и заплакал.

— Я не заказывал Витю, — сказал он.

Сазан пожал плечами.

— Я тебе что сказал: принесешь бабки или назовешь имя заказчика. Это вашей Службы дело. Ты за это время, небось, целую кучу резолюций наложил.

А о своей заднице ты не вспомнил?

— Это он сам сделал! — вскрикнул Воронков.

— Что?

— Это Витя сам сделал, — повторил Воронков дрожащим голосом, — он накануне собрания, чтобы поднять шум в газетах, нанял людей, которые изобразили на него покушение.

— Ну да. А унтер-офицерская вдова сама себя высекла. И кто же этакую парашу пустил?

— Все говорят.

Воронков подумал и добавил:

— Понимаете, у компании начали расти долги. Все говорят, что Ивкин перед отставкой набивал себе карман. В Харькове, например…

— Тебе самому пришла идея поговорить с Ивкиным или как?

— Нет. «Вась-Вась» велел.

— Кто?

— Анатолий Васючиц, Заместитель Рамзая. Он курирует направление. Я просто зашел к нему в кабинет, и он сказал: ну ты хоть его образумь! Можешь предложить ему то-то и то-то.

— И?

— Ну, я позвонил Вите, не застал его, вечером позвонил домой и попросил приехать. Тут звонит Васючиц — ну как, встретились? Я ему сказал, что встретимся через час.

— То есть Васючиц знал, что Ивкин поехал к тебе?

— Да.

— И что Васючиц велел предложить Ивкину?

— Сказал: «Передай ему, что если он уберется из аэропорта, то ты выплатишь ему долг». Велел предложить деньги, если он уйдет, — триста тысяч долларов.

— И от чьего имени говорил Васючиц?

— Простите?

— Сколько твой «Вась-Вась» получает в месяц?

— Не знаю. Полторы тысячи, две…

— Прекрасно. Человек получает в месяц две штуки рублями и предлагает другому человеку за заявление об отставке триста штук баксами. Он откуда бабки взял, из задницы? Кто его уполномочил ставить такие условия? Глава Службы?

Воронков подумал:

— Да нет, сказал он, — я бы не сказал, что Рамзай диктует Васючицу, что делать. Я бы сказал, что это «Вась-Вась» диктует Рамзаю.

— Кто хозяин «Петра-АВИА»?

— Сергей Васючиц. Сын.

— Я не спросил: кто директор. Я спросил: кто хозяин?

Воронков искренне удивился.

— Как — кто хозяин? Это государственное предприятие, призванное наконец навести порядок в топливной сфере, оптимизировать расчеты…

— Заткнись, Бога ради, — бросил бандит. — Почему Службе так нужна отставка Ивкина?

— Я уже говорил. Неэффективное руководство…

— Я тебе твое «неэффективное руководство» в задницу засуну. Мне говорят: Ивкин поссорился со Службой из-за заправки. Хорошо, говорю я, мне на заправку плевать, я ее отдаю Службе. Нет, говорит Васючиц, Ивкин должен уйти. Где логика?

— Ну, — сказал Воронков, — ведь мы будем продавать «Рыкове».

— В смысле?

— Государственный пакет должен быть скоро продан. Его вообще-то еще два месяца назад должны были продать, но отложили. А вы знаете, что очень трудно продать компанию без согласия генерального директора.

— То есть если на момент продажи директором «Рыково-АВИА» будет Ивкин, то ее и купит Ивкин, а если на момент продажи директором будет Кагасов, ее купит тот, кто договорился со Службой?

— В общем так.

— Замечательно. И кто же нацелился на «Рыково-АВИА»?

Воронков застенчиво пожал плечами.

— Да разное говорят, — сказал он, — ходят слухи, что какие-то иностранцы нацелились. Наверное, Кагасов как-то с ними связан. А может, и не иностранцы. Может, это Васючиц. Сделает подставную компанию где-нибудь на Кипре и купит через нее аэропорт.

Сазан молчал долго: минуты две. Потом спросил:

— У Васючица дача рядом с твоей?

— Да. Садовое товарищество «Авиастроитель». Мы их еще в 72-м получили.

— И кто к нему ездит?

— Не знаю, — испуганно сказал Воронков, — он теперь забор поставил.

— Большой забор?

— Два метра. Сплошной.

— И дача тоже большая?

— Он ее перестроил. А потом, он новую строит, по соседству.

— Три этажа и башенка вверху, — уточнил подручный бандита.

— Хорошая дача, — одобрил Сазан, — если заместитель начальника Службы может построить дачу за пол-лимона, почему бы ему не предложить столько же Ивкину? И что же, в поселке не говорят, кто к нему ездит?

— Я как-то не прислушивался, — сказал Воронков.

Бандит потянулся на стуле, как большая и хищная рысь, заложил руки за голову.

— Да, похоже, Петр Алексеич, что дача нам твоя ой как пригодится.

— А может, его ментовке сдать? — подал голос другой бандит.

— Тоже мысль, — одобрил Сазан. — Слышишь, прыщ? Они там по факту покушения на Ивкина завели уголовное дело. Они бы очень не хотели заводить дела и портить отчетность, но так как в скелете «мазды» нашли дырки от пуль, ментам ничего не осталось, как тяжко вздохнуть и завести дело. Теперь им нужен подозреваемый. Они очень будут рады узнать, что это ты попросил Ивкина приехать и что ты ему должен.

— Но я тут ни при чем! — запротестовал чиновник.

— А ментам на это насрать. Даже больше, чем мне. Мне нужны от тебя бабки, а ментам — раскрытое преступление. С той только разницей, что у меня бабок и без тебя хватит, а вот ментам ты позарез нужен. Ты представляешь, как они тебя будут нежно любить? Как тебе каждый день будут присылать повестки? Как твои коллеги будут обсуждать, посадят тебя или не посадят и что будет раньше: посадят тебя или уволят?

Воронков посерел. Ему почему-то подумалось, что если его арестуют, то некому будет ездить на дачу и весь богатый урожай яблок точно пропадет.

Сазан внезапно придвинулся к нему.

— Ладно, Воронков, — сказал он, — Ивкин с тебя не требовал бабок, и я подожду. Но ты свой долг должен отработать. Ты будешь очень внимательно ходить по своей конторе и слушать все, что говорят об Ивкине, о Рыкове и о «Петра-АВИА». И в субботу и воскресенье ты будешь сидеть у забора на своей даче и запишешь номер каждой тачки, которая едет в гости к Васючицу. Понял?

Воронков сглотнул и кивнул.

— И если ты будешь халатно относиться к своим обязанностям, — сказал Сазан, — то в следующий раз мы будем разговаривать не здесь и не так. Все ясно?

Воронков кивнул.

***

Бог знает, в каких расстроенных чувствах Петр Алексеевич Воронков провел весь следующий рабочий день: во всяком случае, по окончании его он поехал не в московскую свою квартиру, а на дачу.

Маленькая дача по Ярославской железной дороге, полученная Воронковым еще в советское время, была его радостью и отдушиной, и, в сущности, чиновник Воронков жил только те два дня в неделю, когда возился в огороде, подвязывая помидоры и прививая яблони, а остальные пять дней он просто существовал. Правда, чиновник Воронков настолько плохо разбирался в своих чувствах, что он бы очень обиделся, если бы ему кто-то это сказал, и тут же принялся бы доказывать, что работает в Службе транспортного контроля на благо Родины, совершая большое и полезное дело, а дача что: подумаешь, овощевод-единоличник! Слово «единоличник» Воронков не любил и всегда называл им плохих людей.

Машины у Воронкова не было, и он было надеялся, что его бывший приятель, ныне могущественный Васючиц, подбросит его до поселка — дача была в садовом кооперативе «Авиастроитель», и чуть не половина нынешних чиновников СТК имела там участки. Однако Васючиц сказал, что ему надо заехать за женой и в супермаркет, и Воронков понял намек и сказал, что он лучше поедет на электричке.

— Я люблю ездить на электричке, — сказал Воронков, — знаете, отдыхаешь так глазами после рабочего дня.

Васючиц пожал плечами, никак не комментируя тот факт, что кто-то любит ездить на электричке, и на этом они расстались.

Через час Воронков, жизнерадостно улыбаясь, вышагивал по главной улице поселка «Авиастроитель». Улица была неровная, из земли и щебня, утрамбованного колесами машин и ногами людей, тут и там в продолговатых лужах плескалась серая вода, и Воронков порадовался за воду: значит, в поселке шел дождь и полил его деревья. За покосившимся штакетником тянулись одноэтажные дачки с застекленными верандами, большею частью возведенные их владельцами еще при советской власти и в несколько приемов: сначала счастливый и нищий владелец участка возводил посереди отведенной ему земли одну комнату, потом пристраивал к ней вторую, потом — по мере накопления зарплаты — третью и завершал все это эпохальное в жизни семьи строительство верандой. Последний прорыв произошел в 1992 году, когда негласно рассосался запрет на отопление летних домиков, и большинство владельцев участков кое-как приладили к своим детищам печки.

Попадались и исключения — дома, перестроенные после 1993 года. Дом Васючица, огромный, двухэтажный, еле умещающийся на шести сотках, был именно таким исключением. Сейчас Васючиц строил себе новый дом, сразу за забором товарищества, там, где соседний колхоз покорно нарезал участки для «новых русских»: этот новый дом был из красного кирпича и с башенкой над третьим этажом, но и старый дом Васючица был ничего.

Проходя мимо распахнутых ворот, Воронков увидел, что Васючиц уже приехал и что у него гости, и приветливо помахал старому другу рукой. Но в душе у него было плохо и скверно, главным образом от вчерашнего нелепого разговора с бандитами, и сейчас, при виде двухэтажных хором Васючица и чьего-то сверкающего джипа у крыльца, ему стало еще хуже.

Дача самого Воронкова стояла на самом краю участка, и Воронков раньше считал это большой удачей: дело в том, что рядом, за забором, колхоз пас коров и можно было пойти с ведром и насобирать навоза для растений. Теперь колхоз перестал пасти коров и отдал луг «новым русским», и Воронков всегда боялся, что строители-азербайджанцы перелезут через стену и ограбят его дачу. Правда, грабить на даче было особенно нечего, но они могли помять грядки и поломать сучья в саду. Строителей Воронков боялся и в глубине души всех черноволосых людей с кавказским акцентом относил к числу сочувствующих чеченским террористам.

Однако на этот раз никто не залез в сад и не вытоптал клубнику, а огромный, фиолетовый с красным георгин, клубень которого Воронков выменял у Чирякиной, который вчера только наливался цветом, сегодня к вечеру расцвел и мерцал на солнце, как шаровая молния на стебле. Воронков остановился, как вкопанный, погладил георгин и даже поцеловал его, и скверное настроение чиновника начало куда-то рассыпаться.

Через два часа усталый, но счастливый Воронков отключил воду, аккуратно свернул и повесил на рогатку шланг, из которого поливал деревья, и обозрел результаты трудов своих. Сливы вот-вот должны были начать созревать; урожай яблок был таков, что Воронкову пришлось подпереть главные сучья шестами, и то он боялся, что «коричное полосатое» обломится. На покосившемся порожке дачи стояли два ведра: одно с летними яблоками, другое с помидорами. На земляничной грядке в мелких трехлопастных листьях прятались красные удлиненные ягоды, и вдоль крошечной дорожки зацветали гладиолусы и георгины, среди которых, как король среди свиты, выделялся фиолетово-красный новичок.

Было чем гордиться на шести сотках.

Простая радость бытия настолько переполняла Воронкова, что только за ужином он вспомнил об одной мелкой вещи: он не отменил назначенной на завтра, на десять утра, встречи с неким господином Осокиным, а между тем он никак не мог быть на этой встрече, так как должен был ехать с Васючицем в Рыкове. Встречу он мог бы отменить и сейчас, домашний телефон Осокина был ему известен, но у Воронкова на даче, понятное дело, не было телефона.

Воронков переоделся в белую, хотя и старую сорочку и старые же брюки, помыл руки и отправился на соседнюю улицу, туда, где около бетонного колодца стоял общественный телефон.

Но телефон оказался испорчен: какие-то вандалы выдрали из автомата трубку. Воронков поколебался и направил свои стопы к даче Васючица.

У Васючица был телефон, и хотя Воронкову разрешалось им пользоваться, он старался этим не злоупотреблять. На дачу Васючица его пропустили почти без проблем: двое парней, видимо, приехавших с гостем на джипе, подозрительно уставились ему в лицо, но тут на крылечко вышла жена Васючица и приветливо махнула: мол, свои. Воронков прошел темным коридором в гостиную, туда, где у раскрытых стеклянных дверей на покрытой сукном тумбочке стоял телефон. За дверями был крошечный коридорчик, а за ним терраса, на террасе, за чаем и коньяком, беседовали Васючиц и гости — гостей, оказывается, было двое.

— Мы так не договаривались! — громко сказал один из гостей, и Воронков невольно вытянул голову и стал прислушиваться. Трудно сказать, что подвигло его на этот шаг: вчерашние угрозы бандитов, естественное любопытство или слух, который ходил в последнее время по Службе. Слух гласил, будто персонал Службы сократят на тридцать процентов, и Воронков очень по поводу этих слухов переживал.

То, что он услышал дальше, заставило его тихонько положить трубку на рычаг и отодвинуться в сторону от стеклянной двери, дабы его никто, случаем, не увидел.

Спустя пять минут Воронков бочком-бочком вышел из дома.

— Позвонили? — приветливо окликнула его жена Васючица.

— Да-да, — сказал Воронков.

— Какой-то вы бледный.

— Перетрудился, Варвара Михайловна, — ответил Воронков, — копал сегодня, копал…

Выскочив за ворота Васючицевского дома. Воронков нервно огляделся. Он так и не позвонил Осокину: по правде говоря, этот звонок, только что казавшийся таким важным, теперь был — тьфу, глупость, прошлогодний сор.

Воронков побежал по улице вперед так, что едва не сшиб мальчишечку на велосипеде.

— Дядя Петя! — вскрикнул мальчик.

— Ты не знаешь, где можно позвонить? — спросил Воронков, но тут же вспомнил и сам: еще один телефон был у магазина, минутах в двадцати ходьбы.

В полдесятого Воронков стоял у заасфальтированной площадки напротив магазина. Он сразу увидел, что телефон работает: к нему змеилась очередь, не так чтобы длинная, но противная.

Бабка в цветастом платье перед Воронковым долго-долго распиналась по телефону о том, что Верка развелась с мужем и что новое платье жмет в спине. Раньше Воронков авторитетно постучал бы монеткой о бортик кабинки и громко сказал бы, что ему надо позвонить по правительственному поручению; сейчас, когда ему действительно надо было позвонить, он молча катал в потной ладони жетон.

Бабка говорила слишком долго, и телефон после нее разразился недовольным писком: испортился.

Воронков позвонил раз, другой, третий — очередь недовольно зашикала.

Воронков растерянно отошел в сторону, сжимая жетон в потной руке. Мысли его метались, как лиса в клетке. К асфальтовому пятачку магазина подкатил двучленный желтый автобус — автобус ехал на станцию.

Спустя минуту Петр Воронков погрузился в автобус вместе с двумя деревенскими бабками и выпившим слесарем.

***

Сазан уехал из аэропорта около десяти вечера: на улице стремительно темнело, вверху, в вечереющем воздухе, вырисовывался месяц, такой бледный и маленький, словно на небе отключили электричество.

Возле дороги, на рыжей обочине, стояла маленькая фигурка в красных шортах, надетых поверх сетчатых колготочек, и блестящей маечке. Фигурка подняла руку. Сазан затормозил.

Девочка открыла дверь и уселась рядом с ним.

— До дому довезете? — спросила она.

— И часто ты вечером мужиков на дороге караулишь? — спросил Сазан.

Лера засмеялась. Смех ее был как серебряный колокольчик.

— Не-а. Я же вижу, что это ваша машина.

— А откуда ты это знаешь?

— А я на стоянке поджидала, когда вы приехали.

Тонкая девичья ручка обвилась вокруг плеч Нестеренко. Пальцы Сазана сильнее сжались на руле.

— А поедем поужинаем? — сказала Лера. Сазан сглотнул. Сунул руку в нагрудный карман и вытащил оттуда сотню долларов.

— Держи.

— Это зачем?

— С Мишей сходишь поужинаешь.

— О! Притормози!

Нестеренко послушно остановил машину. Лера выскочила и побежала к придорожному круглосуточному ларьку. Спустя минуту она вернулась с бутылочкой кока-колы. Уселась в машину, свинтила крышечку и посмотрела под нее.

— Так и знала, — сказала она, — нет чтобы выиграть…

Лера запрокинула бутылку к губам и начала пить.

— Хочешь?

— Нет.

— А я страшно хочу. У тебя синяки остались?

— А?

— Ну, после аварии.

— Прошли.

— А у меня остались. Вон, смотри. И с этими словами Лера задрала серебристую кофточку как можно выше, так, что в глаза невольно повернувшему голову Сазану бросился нежный, с золотистым загаром животик и сверху-: белая полоска грудей. Никаких таких синяков в полутьме Сазан не заметил.

Машина рыскнула по дороге, встречный водитель возмущенно бибикнул.

— Ты чего? — рассмеялась Лера. Сазан молча свернул к обочине.

— Вылезай.

— Ты чего?

— Я сказал — вылезай.

Хорошенькая мордочка Леры вытянулась.

— Довези меня до дома. Ночь же. Страшно.

— И куда твой отец смотрит? — наставительно сказал Нестеренко.

— А, он совсем голову потерял с этим аэропортом. Ходит весь день сам не свой, то у него Васючиц — свинья, то наоборот. А это правда, что в нас харьковские стреляли?

Сазан помолчал.

— Отец говорит, что харьковские, — сказала Лера. — Очень ему не хочется, чтобы это Служба была. Серебристый «мере» остановился у крашенных зеленым ворот.

— Приехали, — сказал Сазан.

— Погоди. Открой мне калитку. Там надо через забор перегнуться и щеколду отодвинуть, а я не достаю.

Нестеренко вышел из машины и открыл калитку. Засов был действительно низко — Валерию и то пришлось тянуться.

— Иди, — сказал он, оборачиваясь. В следующую секунду тонкие руки обвили его шею, и девочка, приподнявшись на цыпочках, поцеловала его. Они целовались долго, минуты две. Девочка закрыла глаза и прижалась к нему всем телом.

— Зайдешь? — спросила Лера.

— Ты что, одна дома?

— Да. Папа в аэропорту, а мама с Васькой в Испании. Так зайдешь?

— Тебе сколько лет, Лолита?

— Скоро пятнадцать. Так зайдешь?

— А как же Миша?

— А что Миша? Слюнявчик. Мы с ним только целовались, ты не подумай.

— Извини, тезка, — сказал Сазан, — тебе баиньки пора. Досмотри «Спокойной ночи, малыши», и в кроватку. Ладно?

Девочка молча повернулась и зашагала по дорожке. В свете фонаря было видно, как покачиваются ее бедра, обтянутые красными шортиками. На крыльце она повернулась и послала воздушный поцелуй Валерию.

Валерий сел в машину и сидел минут пять, тяжело дыша и покусывая кожу на костяшках пальцев. Потом завел мотор и медленно поехал прочь.

***

«Авиастроитель» и аэропорт Рыкове находились по одной и той же железнодорожной ветке, но та часть ветки, что проходила мимо «Авиастроителя», была боковая, поезда по ней ходили редко, и Воронков появился в Рыкове уже в десять вечера.

Запыхавшийся чиновник пробежал по пустынному зданию и завернул в боковую комнатку, где смотрели телевизор двое охранников.

— Нестеренко в Рыкове? — спросил он.

— Уехал минут сорок назад, — ответил охранник. Лицо охранника было Воронкову смутно знакомо — он вспомнил, что видел его на бандитской даче.

Воронков схватил телефон, стоящий на столе, и принялся накручивать номер. Номер не соединялся — в телефоне свиристело и чиркало, и Воронков с отчаянием вспомнил о военных радарах, стоявших неподалеку от Алтыньевского шоссе — радары эти работали не всегда, но, когда работали, сотовую связь забивали напрочь. Наконец вместо короткого свиста чиновник услышал длинные гудки. «Господи, только бы сняли трубку, — помолился про себя Воронков. — Почему он молчит? Это же сотовый телефон, он всегда под рукой…»

— Але!

— Валерий Игоревич? — спросил чиновник.

— Кто это?

— Это Воронков. Петр Алексеич.

— Говорите громче, — закричала трубка. Воронкову пришлось переназваться еще раз.

— Я в Рыкове, — сказал Воронков, — вы не могли бы вернуться? Или кого-нибудь прислать. Прямо сейчас.

— Ты где?

— В Рыкове. Я приехал с дачи. Пожалуйста, приезжайте.

— А в чем дело?

— Я не могу по телефону, Валерий Игоревич. Это очень важно. Помогите мне, пожалуйста.

И на этой жалобной ноте Воронков закончил разговор.

***

«Мерседес» Сазана уже развернулся с визгом поперек двойной полосы, распугав несколько мчащихся легковушек, когда Сазану вдруг пришла в голову одна необычайно четкая мысль: вот так же, по ночному звонку, сорвался из дома Ивкин, вот так же спешил на аэродром Шило…

Мысль эта настолько не понравилась Нестеренко, что он тут же свернул к обочине и принялся обдумывать ситуацию. Не ехать было глупо — Воронков визжал по телефону так, словно его резали. Ехать просто так, наобум, было еще глупее. Валерий завел мотор, проехал полкилометра и запарковал серебристый «мере» у железнодорожной станции.

Спустя двадцать минут поздний поезд выплеснул на рыковский перрон последнюю партию пассажиров: Валерий застегнул куртку, сунул руки в карманы и побежал по лесной тропинке, протоптанной от станции к аэродрому.

Было уже темно: здание аэропорта светилось неясным голубоватым светом, и в высоте над ним парили пять огромных пылающих букв: «ЫКОВО». У буквы "Р" были, видимо, нелады с проводкой, и она темнела на фоне подсвеченного неба молчаливым укором электротехникам.

У стойки кафе, посереди опустевшего терминала, пили пиво двое людей Сазана — Муха и Кошель.

— Где Воронков? — спросил Нестеренко.

— Да тут крутился, — сказал Кошель.

— Он в контору пошел, — сказал Муха, — там директорское окно светилось, он его увидел и пошел.

Сазан побежал в контору.

В директорском предбаннике действительно теплилась жизнь: секретарша Ивкина достукивала на компьютере какой-то документ, дверь в кабинет была распахнута. Сазан вошел в дверь и увидел Мишу Ивкина — тот перебирал на столе разноцветные бумаги.

— Где Воронков? — спросил Нестеренко.

— Ушел.

— Куда?!

— На поле. С Глузой.

— Давно?

— Да минут десять назад.

Сазан сообразил, что директорский кабинет занимал Глуза и если чиновник, которого, видно, очень сильно припекло, прибежал к директору, то и наткнулся он, соответственно, на Глузу.

— А ты что здесь делаешь?

— Отец попросил кое-какие документы принести.

Миша поглядел на Нестеренко своими большими глазами и добавил:

— Он весь не в себе был.

Нестеренко повернулся и вышел из кабинета.

Сказать, что он был взбешен, — этого было мало. Какая-то паршивая сошка, бюрократический заусенец, задолжавший ему сорок штук, велел ему — ему, Валерию Нестеренко, вернуться в Рыкове. Вместо ночного казино он был вынужден трястись в электричке — славное занятие, все равно что парашу мыть, и вдобавок под ложечкой Нестеренко ощутимо посасывало от голода. По понятиям, этот чиновник должен был сидеть под дверью аэровокзала, как собака, ждущая возвращения хозяина, и в пасти держать тапочки. И где он? Ушел на променад!

«Ну погоди, фраер, — подумал Нестеренко, спрыгивая на стремительно остывающий бетон, — ты мне сорок штук был должен, теперь будешь должен шестьдесят».

На летном поле было тихо и пусто. Где-то в дальнем конце повизгивал прогреваемый двигатель: упорядоченными красными звездочками убегала вдаль взлетная полоса.

Нестеренко добрался до конца административного здания и оглянулся. Да где же эти двое лохов? Сазан вспомнил, что чуть подальше, за ангаром, есть стоянка служебных машин и что Глуза машину свою оставляет именно там. Может, они сидят в тачке?

Конспираторы проклятые, полагают, что в кабинете их подслушают! Сазан пошел вдоль забора, по привычке оставаясь в тени и осторожно ступая по скошенной, пахучей траве. Запоздалый самолет вырулил на дорожку и взлетел, мигнув зеленым огоньком. Двигатели смолкли. Бетонное полотно лежало в ночи огромной белой простыней. В тишине было слышно, как в скошенной траве стараются цикады.

И в этот момент странное чувство овладело бандитом. Запоздалое бешенство сменилось тревогой: какой-то встроенный в мозг бандита радар посылал непрерывный сигнал «СОС».

Глуза и Воронков ушли гулять минут двадцать назад — неужели они до сих пор не вернулись?

Среди шиферных ангаров и безбрежных взлетных полос Сазан вдруг почувствовал себя зайцем, на которого идет охота. Нестеренко потряс головой, — это было глупо, это был его аэропорт, и вообще он мог вернуться в тепло кабинета и подождать, пока Глуза и Воронков нагуляются, но чувство опасности не проходило.

Однажды знакомый врач Сазана рассказал ему странную вещь: он сказал, что в минуту опасности в кровь вбрасывается не только адреналин. То есть адреналин вырабатывается всегда, но у некоторых людей, особенно тех, что к опасности привыкли, какой-то кусочек мозга — гипофиз или иное мудреное слово — начинает выбрасывать в мозг особые гормоны, эндорфины, и такой человек получает от опасности кайф, как другие получают кайф от наркотиков. И именно поэтому такие люди ищут опасность там, где другие бегут от нее: они просто физиологически отличны от серого большинства, они пьют риск так, как другие пьют водку.

И сейчас Сазан чувствовал, как приятная радость охоты овладевает им. Глаза видели четче, уши слышали уже не шорох травы, а шелест отдельных травинок, движения его внезапно стали мягкими и осторожными, как у тигра на охоте. Сазан выдернул из-под мышки теплый, нагретый телом «макар».Стараясь держаться в тени, Нестеренко перешел ворота и пошел вдоль забора дальше, туда, где за сбившимися в кучу автопогрузчиками начиналась площадка для служебных автомобилей. Сазан поднырнул под брюхо грузового АНа и немедленно увидел то, чего боялся: поперек рулежной дорожки, закрыв своим телом один из синих огоньков, лежал человек в дачных с пузырями брюках и белой рубашке, и в его немигающих глазах отражалось небо, полеты в котором он регулировал.

Сазан замер.

— Валерий Игоревич!

Сазан обернулся.

На фоне подсвеченной синим дорожки отчетливо выделялся силуэт Миши Ивкина с подвешенной на перевязи рукой.

Тень у соседнего ангара шевельнулась: там, где обычный человек увидел бы только пятно тьмы, Сазан разглядел мгновенный взблеск света на матовой поверхности автоматного ствола.

Сазан вынырнул из-под АНа, хватая мальчишку за плечо. От ангара донесся невнятный шорох. Сазан толкнул мальчика и бросился ничком на траву. Что-то весело свистнуло в вышине, и тут же автоматная очередь сыграла гамму на стальном передке выдвижного трапа. Звука выстрелов слышно не было — только легкое чавканье газов, вырывающихся из глушителя, и цоканье крошечных свинцовых копытец о металл трапа.

— А-а! — закричал Ивкин. — Видимо, в падении он задел сломанную руку. Нестеренко зажал ему рот:

— Не ори! Лежи мышью!

Сазан перекатился вбок, выстрелил два раза, не особенно целясь, и тут же кувырнулся еще. Автоматная очередь взбила фонтанчики на газоне, где он только что лежал. Сазан выстрелил на звук — в мертвой тишине ночного аэродрома хлопки глушителя звучали довольно громко, кто-то вскрикнул, Миша Ивкин позади затрепыхался и пополз под трап. Сазан не испытывал большого желания состязаться с одной обоймой против двух рожков, и стрелял он больше по той простой причине, что, в отличие от «калашей» с глушителями, его «макар» обладал весьма громким голосом.

Неизвестные киллеры это, видимо, тоже сообразили: через стену метнулись две черные тени, в лесу по ту сторону аэродрома захрустели ветки.

В здании аэропорта растворилось окно, и со второго этажа на бетон горохом посыпались охранники.

— Сазан! — орали они.

Через минуту к рулежке выскочила иномарка, освещая мощными фарами сцену разборки.

Время замедлилось: секунды капали редко и громко, как капли из неплотно затянутого крана. Сазан увидел, как Сверчок — один из его людей — несется кенгурячьими прыжками к стоянке, как поднимается на локте Миша Ивкин и с ужасом смотрит на тело на дорожке, тело с широко разбросанными ногами и головой, похожей на упавший с грузовика арбуз, и как его собственные ноги, загребая метры бетона, несут его к стене.

В одно мгновение Сазан перемахнул через бетонный блок, опутанный ржавой, скатавшейся в пучок проволокой, и обрушился во влажную, гудящую комарами листву. Следом за ним со стены ссыпался Сверчок.

Новая очередь — на Сазана посыпался сор, сбитый с веток, он нырнул в тень дерева и выстрелил оттуда, целясь на звук. На этот раз чавканье очереди было много громче — видимо, глушитель у киллеров был самодельный и для многоразового использования негодный. Киллеры ломились сквозь кусты, как стадо баранов. Сазан бросился вслед, не разбирая дороги, грохнул новый, выстрел, на этот раз одиночный, кто-то сзади вскрикнул и начал громко ругаться.

Сазан выскочил на широкую прогалину и увидел в свете луны черную спину человека, прыгающего через канаву с водой. Сазан аккуратно прицелился человеку в голову и спустил курок. В тот момент, когда Сазан выстрелил, человек поскользнулся на мокрой глине и растянулся во весь рост. Пуля прошила воздух в полуметре у него над головой. Человек перекатился и бросился, пригнувшись, в кусты.

Сазан прыгнул за ним и не долетел: носки щегольских ботинок проехались по глиняному откосу, и Нестеренко с шумом обрушился в канаву. «Макар», выбитый неожиданным толчком из рук, булькнул и с плеском ушел на дно. В лодыжку с размаху въехал какой-то прут или гвоздь — черт его знает, что туда накидали, на дно непотребной ямы.

На выуживание ствола ушли драгоценные мгновения, и в тот момент, когда Сазан, изгваздавшись с ног до головы, выскочил из лесополосы на шоссе, он уже отставал метров на сорок.

Грузный джип сорвался с обочины и полетел, набирая скорость, на восток. Нестеренко пальнул ему вслед, тачка огрызнулась в ответ и взревела мотором.

За поворотом раздался отчаянный визг покрышек, и на дорогу выскочил, отчаянно вихляясь, шикарный темно-вишневый «БМВ» — новая и любимая игрушка Мухи. «Спеклись, голубчики!» — ехидно подумал Сазан.

Того, что произошло в следующее мгновение, Сазан никак не ожидал. Громадные джиповы гляделки выхватили из темноты деревянный треугольник со светоотражающим покрытием, надпись:

«Проезд закрыт», и за ней — провал в чреве шоссе. Полутораметровая канава для теплотрассы, в которой только что искупался Сазан, пересекала дорогу, и края отбитого асфальта торчали по обе стороны щели гнилыми черными зубами.

Джип ударился о край провала, подпрыгнул, отчаянно громыхнул и перевалился на другую сторону. Бок его высек искры об обрезок трубы, высунувший удивленное рыло у самого края щели.

— Тормози! — отчаянно закричал Сазан.

Но водитель «БМВ» не слышал его — или не захотел прислушаться. Шикарная тачка взмыла над трещиной, как прыгун с шестом, идущий на мировой рекорд. «Проскочит», — решил Сазан. Спустя мгновение бампер машины ударился о рваные зубья асфальта, передние колеса соскользнули в траншею, и «БМВ» с громким плеском начал уходить под воду. Через две секунды из грязной расщелины торчал, как корма «Титаника», вишневый лаковый зад.

На вспененной грязной, воде показалась голова Мухи.

Сазан протянул ему руку, и Муха кое-как выкарабкался на дорогу.

— … твою мать! — констатировал Муха, обозревая кормовую часть своей новой игрушки. Сазан вынул «мобильник», но тот нахлебался воды в канаве и молчал.

На дорогу, завывая, выскочила милицейская «канарейка» и с визгом развернулась поперек осевой, заметив затопленную в фарватере машину. Из «канарейки» выпрыгнул тощий лейтенант с рацией в руке.

— «Дискавери», темно-зеленый, номер забрызган грязью, — закричал Сазан, — внутри трое или четверо!

Через десять минут все выезды из Рыкова были перекрыты, но темно-зеленый «дискавери» не стал дожидаться расторопных милиционеров. Его не нашли ни в эту ночь, ни на следующий день.

Спустя час Сазан сидел в кабинете Ивкина за длинным столом для совещаний. В кабинете было душно и накурено; на столе громоздились целая батарея чашек с кофейной гущей, две пустые бутылки из-под водки и мезозойские залежи окурков.

Рядом с Сазаном сидел Миша Ивкин, и заботливый Муха поил мальчонку прозрачной водкой, налитой из четырехгранной заграничной бутылки. Руки у мальчика дрожали.

Заслышав о происшествии, в аэропорт явилось, несмотря на поздний час, все силовое начальство, включая районного уполномоченного ФСБ и городского прокурора. Сазан, к ментовке особых симпатий не питавший, вынужден был пригласить их в директорский кабинет.

Осмотр места происшествия никаких примечательных результатов не дал, если не считать отпечатков ботинок сорок шестого и сорок четвертого размера: отпечатки были оставлены на влажной глине, простиравшейся вокруг траншеи в лесу.

Джип с места происшествия скрылся бесследно, что же до автоматов, то их бросили тут же, в лесополосе, с пустыми рожками и самодельными тубусами глушителей. Пока менты заливали отпечатки, Сазан, улучив минуту, отвел Муху в сторону и стал его расспрашивать. Картина происшедшего была довольно ясной.

Воронков, по свидетельству Мухи и Лешика, прибежал в аэропорт, волнуясь, как студент перед экзаменами, около десяти двадцати пяти. Был он без портфеля и пиджака, и Муха, видевший чиновника при полном параде, его поначалу даже не признал. После телефонного разговора с Сазаном Воронков некоторое время слонялся по терминалу и наконец вышел на балкон, откуда и разглядел свет в директорском кабинете.

Тогда он направился в административное крыло: вероятно, он хотел поговорить с Ивкиным, но вместо того застал в кабинете и.о. Глузу. Глуза спросил Воронкова, что стряслось, и чиновник ответил, что у него очень важное дело к директору. Тогда Глуза, видимо, боясь, что директорский кабинет прослушивают, предложил ему пройти прогуляться: оба они проследовали через служебный выход на поле, и больше их живыми никто не видел.

Прокурор города хмурился и кусал губы. Он был не очень счастлив, и основной причиной его печали был незарегистрированный «макар», лежавший на столе. «Макар», как только что было наглядно продемонстрировано, был в прекрасном рабочем состоянии, и прокурору явно не хотелось слишком подробно выяснять у начальника службы безопасности аэропорта родословную оружия. Правда, Валерий Нестеренко тут же достал заявление о том, что «макар» этот он нашел сегодня утром за завтраком в ресторане, и хотя на заявлении не было даты, для прокурора оно звучало весьма убедительно. Особую убедительность заявлению придавал белый конверт, который помощник Сазана тут же без разговоров сунул прокурору в карман. Прокурор вышел и посмотрел: в конверте была тысяча баксов. Тем не менее прокурор не хотел, чтобы про него говорили, будто он проявляет пристрастие к новому важному обитателю Рыкова.

— Вы уехали из Рыкова в одиннадцать ноль-ноль? — спросил прокурор Нестеренко.

— Да.

— А почему вернулись?

— Тачка сломалась.

— А?

— Отъехал двадцать минут, — сказал Сазан, — смотрю, она не тянет. Доехал до станции и вернулся обратно.

— У вас сотовый телефон с собой, Валерий Игоревич, был?

— Да.

— И почему вы им не воспользовались?

— Он не работал. Тут близ аэродрома всегда эфир не клеится.

— А почему вы не поймали попутку?

— А если бы вы ехали в Москву, вы бы взяли меня попутчиком? — с издевкой спросил Сазан.

Прокурор внимательно оглядел короткую стрижку Нестеренко и лежавший на столе «макар». Даже после купанья в болоте было видно, что костюм на бандите дорогой и модный, но что-то в осанке свернувшегося в кресле человека, в едва приметном развороте плеч было такое, отчего очень, не хотелось брать его попутчиком в машину.

— Где вы оставили машину?

— Станция Боярово.

— А какая машина?

— «Мерседес». Пятисотый.

— А я думал, «Запорожец», — сказал прокурор.

— Почему «Запорожец»? — искренне удивился Сазан.

— Потому что «мерсы» не ломаются.

— Этот сломался.

— Итак, вы вернулись электричкой обратно. Что вы делали дальше?

— Мне ребята сказали, что Глуза хотел со мной поговорить. Я пошел в кабинет Глузы. Глузы не было, он был на поле. Я пошел на поле.

— А дальше?

— Там на поле стоянка для служебных автомашин. Глуза, наверное, поговорил с этим гостем, а потом пошел к своей машине. Там его и поджидали.

— А кто был другой убитый, рядом с Глузой? — спросил прокурор.

Откуда я знаю? — удивился Сазан.

— Валерий Игоревич! — начал Миша Ивкин. Прокурор повернулся к нему. — Что такое?

Миша смотрел во все глаза на Нестеренко, и Нестеренко тоже смотрел на Мишу, невозмутимо, как египетский сфинкс.

— Я… это… я знаю, кто этот второй, — сказал Миша. — Это Петр Воронков, из Службы транспортного контроля. Он старый друг отца.

— И что Воронков делал в Рыкове в одиннадцать вечера?

— Это не к нам с Мишей вопрос, а? — сказал Нестеренко.

— А за что, по-вашему, Валерий Игоревич, могли убить Глузу? — спросил прокурор. Нестеренко развел руками.

— Без понятия. И встал.

— Господа, — сказал он, — полпервого ночи. Вам не кажется, что наш рабочий день уже кончен?

Прокурор со свитой вымелись из кабинета, и в нем остались Миша Ивкин да Муха.

— Почему вы не сказали им, что приехали из-за Воронкова? — спросил Миша.

— Нам менты не кенты.

— А откуда Воронков здесь взялся?

— С дачи. Точнее, с дачного товарищества «Авиастроитель». Пятнадцать километров по Снежинскому направлению.

— И зачем он приехал?

— Вот то-то и оно, — улыбнулся Сазан. — Что такого случилось с Петром Алексеевичем Воронковым в дачном поселке «Авиастроитель», где он живет через улицу с господином Васючицем, что Воронков испугался до состояния промокашки и бросился меня искать? Потому что это произошло на даче, а не на работе — он бы мне с работы иначе позвонил.

— Может, он о чем-то догадался? — предположил Муха.

— Интересное дело, о чем он догадался, а? — спросил Сазан. — Вот я тут, в вашем аэропорту, сижу три дня, и мне уже все до донышка известно:

И о том, что «Петра-АВИА» хочет загрести заправку, и о претензиях харьковских авиаремонтников, и о том, что Васючиц поругался с Ивкиным… О чем же таком этот Воронков догадался, что его стоило за это мочить с великой поспешностью, не разбирая, кто подвернется рядом?

— А может, это действительно Глузу мочили? — неуверенно спросил Муха.

Сазан не отвечал. Он потянулся к телефону на столе, потом передумал, вытащил из кармашка мобильник и набрал номер:

— Саш, ты еще не спишь?

— Нет, — послышался голос Шакурова из трубки, — я не сплю. Я дыры в своем балансе считаю. От благотворительных кредитов.

Судя по музыке и едва слышному звону тарелок, Шакуров считал дыры в балансе на ресторанной салфетке.

— Слышь, Саш, ты можешь мне откуда-нибудь достать частный самолет? Шакуров удивился.

— А зачем тебе?

— С девочками хочу слетать к Черному морю.

— А куда именно?

— Не куда, а через что, — поправил Сазан, — через аэропорт Еремеевка.

Сазан спрятал телефон в кармашек. Муха все так же сидел в кресле, выжидательно уставясь на босса.

— Возьми завтра человечка поприличней, — сказал Сазан, — лучше всего с девочкой, и пусть они оба съездят в «Авиастроитель» и порасспрашивают, не сдаст ли кто женатой паре дачку. Хоть поймут, чего там Воронков увидеть мог.

Муха кивнул.

— Чует мое сердце, — сказал Сазан, — что ничего наш Воронков сообразить в уме не мог, по причине полного отсутствия соображалки. Потому что коэффициент интеллекта у покойника был, прости меня, Господи, не выше, чем у вырезки в магазине. А стало быть, это было не озарение — а элементарная случайная встреча. Увидал наш Воронков кого-то. И увидел, скорее всего, на даче Васючица. И встреча эта так сильно его впечатлила, что он бросился разыскивать — заметим, не Ивкина и не ментовку даже, а меня.

— И что же он мог увидеть?

— Настоящих хозяев «Петра-АВИА», — сказал Сазан.

А на следующее утро, пожаловав в Рыкове, Сазан услышал, что его разыскивает прокурор города.

Приглашение прокурора было крайне вежливым:

«Если господин Нестеренко сочтет возможным, будем рады его видеть в три часа дня», — просто, можно сказать, приглашение не на допрос, а на чашку чая. Эта-то вежливость Сазану и не понравилась.

Около половины четвертого серебристый «мере», видимо, починенный за ночь, высадил Нестеренко Валерия Игоревича, заместителя директора «Рыко-во-АВИА» у двухэтажного особнячка, выделенного под районную прокуратуру.

Особнячок был деревянный, краска на его фасаде давно облупилась, и покосившиеся окошки с немым любопытством смотрели на иномарку. Вдоль асфальтовой дорожки стояли крашенные в синий цвет автомобильные шины. В шинах должна была расти всякая декоративная растительность, но растительность зачахла, и шины выглядели как деревянный ящик вместо мебели в квартире алкаша.

Сазан поднялся на второй этаж и вошел в дверь с облупленной табличкой: «С.К.Витятин».

Районный прокурор Витятин приветливо встал навстречу гостю.

— Извините за беспокойство, — сказал он, — но у нас появились некоторые вопросы.

Сазан молча сел в кресло для посетителей, закинул ногу на ногу и устроился поудобней. «Зря псу штуку отдали, — промелькнуло в уме, — пятисот бы хватило». Не то что Сазану было жалко тысячу баксов — просто не хотелось метать баксы перед свиньями.

— Какие у вас были отношения с Глузой, Валерий Игоревич? — спросил прокурор.

— Нормальные.

— За два дня до убийства вы, кажется, с ним поссорились?

— Поссорился? — спросил Сазан. — Я бы не сказал. Просто работникам аэропорта надо было платить зарплату, а Алексей Юрьевич мне сказал, что денег нет. Мои ребята сунули его головой в унитаз, и после того, как его вынули из унитаза, деньги нашлись.

— То есть речь шла именно о деньгах для рабочих? — уточнил прокурор.

— Да.

— А некоторые из свидетелей показывают, что речь шла о деньгах для вас: что вы вымогали у него деньги аэропорта. А он отказывался.

— Я что, больной, — спросил Сазан, — такие штуки делать при свидетелях?

— Но через три часа после вашей ссоры счета «Авиетты» были переведены в подконтрольный вам Межинвестбанк?

— Они были забраны из банка, который отказывался давать авиапредприятию ссуду. А куда их перевел Ивкин, я не в курсе.

— Валерий Игоревич! Когда на летном поле раздались выстрелы, это были выстрелы из вашего «Макарова». Никто не слышал автоматных очередей.

— Естественно, — сказал Сазан, — «калаши» были с глушителями. Да их, кажется, нашли там же, прямо у дороги.

— И что вы сделали, когда в вас стали стрелять?

— Постарался, чтобы в меня не попали.

— А потом?

— Потом прибежали ребята, и мы погнались за киллерами.

— Если я не ошибаюсь, Валерий Игоревич, вы побежали с одним пистолетом Макарова, которым вы, кстати, владели незаконно, за двумя киллерами, вооруженными автоматами?

При словах «владели незаконно» Валерий еще раз помянул про себя штуку баксов, но спокойно ответил:

— Они расстреляли пару рожков. Я не думал, что у них оставался большой запас.

— Все равно это был очень безрассудный поступок. Немногие на вашем месте были бы на него способны, а? Если внимательно поразмыслить, то это все равно, что с рогаткой гоняться за тигром.

— Когда в меня стреляют, у меня нет времени поразмыслить.

— К сожалению, определенный смысл в этом был. Довольно трудно восстановить картину произошедшего, не правда ли? По лесополосе как будто стадо слонов прошлось.

— Следы киллеров остались. Я еще порадовался, как вы их прилежно гипсом заливаете. Знаете, ведьмы, чтобы погубить человека, вынимали след. Очень ваши менты были на ведьм похожи.

— Следы, может, и остались, но вот откуда и куда они ведут, совершенно непонятно. Может, это вообще рабочие днем проходили.

— И «калаши» оставили. А протектор «дискавери» на обочине художник изобразил.

— Ну, «дискавери» там мог стоять хоть два дня назад. Еще до того, как прорыли канаву. Самого этого джипа никто не видел, а автоматы мог бросить кто угодно, не правда ли?

— То есть вы хотите сказать, что раз вы не поймали «дискавери», то его и не было?

— У следствия сложилось достаточно связное впечатление о происшедшем, Валерий Игоревич. Пришел новый бандит, Глуза ему не дал разворовывать аэропорт, тут же Глузу и убили. Это пока предварительное впечатление, но, к сожалению, ваши ответы, скорее, укрепляют нас в его справедливости.

Сазан поднял на прокурора карие глаза.

— Вы не в курсе, товарищ Витятин. Слишком много людей видели, как Воронков ушел с Глузой на поле. Я приехал спустя пятнадцать минут.

— И кто это «видел»? Твои подельники? Сазан покачался на стуле.

— И это впечатление следствия, — спросил он прокурора в упор, — я полагаю, его можно развеять?

— Вы очень умный человек, Валерий Игоревич. Приятно иметь дело с умным человеком.

— Ваша дочь, кажется, строит себе дачу?

— Моя дочь здесь ни при чем, Валерий Игоревич. Вы не нужны этому городу и этому предприятию. Почему бы вам не уйти с поста… как это называется? Заместителя директора по безопасности?

Сазан встал с кресла.

— Говорят, у генерала Сергеева были плохие отношения с Глузой? — спросил Сазан в упор. — Сын его вместе с ним выдвигался в депутаты.

— При чем здесь генерал Сергеев?

— При том, что ваша позиция за ночь удивительным образом переменилась. И я не могу найти этому никаких объяснений, кроме утреннего вашего разговора с Сергеевым.

Прокурор побагровел. Сазан пошел к двери. У самого порога он обернулся, — Я вполне понимаю вас, Сергей Кириллович, — сказал Нестеренко, — но подумайте вот о чем: эти люди убили Глузу, хотя Глуза был на их стороне. Я вам не советую дружить с крокодилом и думать, что вас-то он не тронет. Всего хорошего.

***

«Мерс» Сазана был припаркован напротив прокуратуры, и тонкая фигурка в белом платьице крутилась около заднего колеса.

Фигурка обернулась, и Сазан узнал Леру. Глаза девочки вспухли от слез, личико слегка заострилось. Девочка на мгновение напомнила Сазану маленькую, рассерженную и ужасно ядовитую змейку.

— Подвезти? — неловко спросил Нестеренко.

— Это вы поэтому не пошли со мной домой, да? Потому что решили убить отца?

— Откуда ты чушь такую взяла?

— В газете написано. В «Красном Рыкове».

— А если завтра в газете напишут, что я китайский шпион?

— Все так говорят.

— А ты поговори с Мишей.

— И не собираюсь! Это Ивкин велел вам убить отца! Потому что отец помирился со Службой, и Ивкин перепугался насмерть!

Девочка опустила голову. Сазан подошел поближе и обнял ее. Она попыталась было отстраниться, Нестеренко перехватил ее руку: в руке было что-то зажато. Нестеренко легко разогнул пальцы Леры и забрал у нее острое шило.

— Шило-то зачем? — спросил Валерий.

— Шины вам проколоть. А они не колются, сказала Лера.

— Конечно, не колются. В них герметик залит.

Лера уткнулась ему носом в плечо и заплакала. На душе у Нестеренко было чрезвычайно погано. Городок был маленький, все друг друга знали, и для тою, чтобы создать у публики уверенность, будто ответственность за вчерашнее несет новая «крыша» аэродрома, достаточно было двух злонамеренных языков. И хотя ничего такого уж оскорбительного в слухе, будто он замочил Глузу, Сазан не видел, все равно было неприятно. Обидно держать ответ за сливки, которые не ты вылакал.

— Знаешь, Лерочка, — сказал Валерий, — когда я поймаю тех, кто это сделал, они не отделаются проколотыми шинами.

Глава 6

В половине шестого, когда «мерседес» нес Сазана по другим его делам в Москву, в машине раздался писк мобильника. Это звонил Шакуров.

— Валера? Я нашел тебе самолет. Есть такая компания, «Эйрлинк лтд», иностранная, офис в Петербурге, сдает представительские самолеты. ТУ-134, салон люкс, туда и обратно тридцать тысяч долларов.

— Твою мать! — искренне сказал Валерий. — А подешевле ничего нет?

— Все остальное дороже.

— Ну ладно. Слушай, Саш, можешь оказать мне услугу?

— Конечно, — слишком быстро и немного обреченно ответил голос в трубке. — У тебя сейчас есть какие-нибудь иностранцы кили потенциальные партнеры — словом, кому надо пустить пыль в глаза? Найдутся.

— Предложи им поездку на Черное море на субботу и воскресенье. Частный самолет, девочки и шампанское.

— Через аэропорт Еремеевка?

— Через аэропорт Еремеевка. Он там в двадцати километрах от побережья — ты сними там какое-нибудь бунгало поближе, чтобы замотивировать, отчего мы через Еремеевку летим.

***

Полет в Еремеевку из гостеприимного Внукова занял два часа десять минут. Представитель американского инвестиционного фонда — птица, по правде говоря, не самого высокого полета — по достоинству оценил напитки и закуски, предоставленные петербургской авиакомпанией. Было видно, что он очень растроган предложением своего русского друга Александра Шакурова променять душные московские выходные на ветер и соленые брызги Черного моря. Внимание Шакурова возвышало его в собственных глазах, и было ясно, что он приложит все усилия, дабы помочь своему русскому другу получить выгодный кредит на Западе.

Разговор, прерываемый взрывами девичьего смеха, шел в основном на английском, и это позволило Валерию Нестеренко забиться в огромное кожаное кресло в обнимку с бутылкой виски — да так и просидеть все два часа. За время полета бутылка уполовинилась, но только очень внимательный человек мог сообразить, что молчаливый молодой спутник Шакурова — не то шофер, не то охранник — не выпил ни капли.

Надо сказать, что Нестеренко было трудно признать: его рыжие волосы, приметные издалека, были выкрашены в мягкий каштановый цвет, и над верхней губой сидели такого же цвета маленькие усики. Сазан был одет в дешевые выцветшие джинсы, поверх которых болталась рубашка навыпуск, и в такой одежде не тянул даже на помощника щеголеватого банкира.

Самолет прилетел в Еремеевку в пять часов вечера. Раскаленный за день бетон дышал жаром, за белой бетонной стеной вставали пирамидальные тополя, и запах авиационного керосина мешался с дивным ароматом южных трав.

У одноэтажного здания аэровокзала солдаты в застиранном хаки возились над какой-то канавой — видимо, ремонтировали канализацию.

Нестеренко повернулся и внезапно посмотрел на юг, туда, где между стройными, как СС-20, тополями виднелись обвисшие лопасти вертолета. Винтов у вертолета было два, огромные и расположенные один над другим. Нестеренко толкнул Шакурова и что-то тихо прошептал ему на ухо.

Жестяные ворота, ведущие на летное поле, отворились, и на полосу без церемоний выехал «рафик», встречающий дорогих гостей. Начальник смены подошел к представителю авиакомпании с какой-то ведомостью. Шакуров оборотился к мужику, который только что махал флажками, загоняя самолет в отведенную тому «клетку».

— Слышь, парень, — сказал Шакуров, — нам в Ахунду, на цековскую базу. Мы на вертушке не можем долететь?

— Петрович, — крикнул рабочий начальнику смены, — тут гости спрашивают, нельзя ли их на вертушке до Ахундовки подкинуть?

Начальник смены подошел к Шакурову; это был пожилой, улыбчивый казак, весь пропахший свежим потом и машинным маслом.

— Это не наши вертушки, — сказал он, — военные. Тут раньше военный аэродром был, — и казак обвел руками все небольшое знойное пространство, — а теперь у военных только вертолеты. Да еще транспортная авиация прямо к нам садится.

— И какие у них вертолеты? — спросил Шакуров.

— Разные, есть старье, МИ-24 есть. А вон «Черная акула», — и начальник смены указал на огромный, двухэтажный винт.

— «Черная акула»? Здесь, у моря? — с интересом спросил Шакуров.

— А «Черная акула» и есть морской вертолет, объяснил казак, — она для суши непригодна. У нее все ее оборудование под брюхом висит. Если ты, допустим, хочешь посмотреть, что там за горкой, ты должен поверх всей горки подняться. А МИ тому достаточно высунуться.

Шакуров повернулся к представителю инвестиционного фонда и что-то стал ему объяснять. Американец в ответ возбужденно зачирикал.

— Господин Саймонс, — сказал Шакуров, — никогда не летал на русских военных вертолетах. Это было бы очень здорово, если бы он смог на них прокатиться.

В силу какой-то непонятной характеристики российской души, пожилой казак не мог остаться равнодушным к желанию незнакомого американца опробовать российскую военную технику. Наверно, в этом глухом южном уголке чувство подобострастия по отношению к империалистической Америке еще было не изжито.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал казак.

Спустя десять минут к новоприбывшим на летное поле вышли начальник аэропорта Святослав Кагасов и начальник воинской части. Звали начальника полковник Тараскин. Полковник Тараскин объяснил, что, к сожалению, вертолеты не готовы, не чищены, не считая того, который на боевом дежурстве, так что сейчас до Ахундовки лететь нельзя. Вот если бы его предупредили заранее… Но если уж американским гостям взбрела в голову такая блажь, то завтра с утра вертолет может быть в их распоряжении.

Быстро добыли карту побережья, и полковник указал на выбор: замечательный охотничий домик, принадлежавший директору соседнего лесообрабатывающего предприятия, заповедник («Строго без охоты!» — предупредил полковник.) и просто уютную бухту. Шакуров выбрал охотничий домик.

— На «Черной акуле»? — с надеждой спросил Шакуров.

Полковник объяснил ему, что, во-первых, у них стоит не «Черная акула», а «Черный аллигатор», КА-52, а во-вторых, что на «аллигаторе» всю компанию он никак не увезет, потому что на КА-52 только два места: одно для пилота, другое для стрелка, а на «акуле» и вовсе одно. Так что лучше всего для их целей подходит грузовой МИ-6. Условились, что стоить вертолет будет по три штуки в час плюс топливо за счет отдыхающих.

Уже когда «рафик» выехал с территории аэропорта, американец вдруг схватил Шакурова за руку.

— This other guy! Valera! We've lost him «А тот парень, Валера, — мы его потеряли! (англ.).»!, — обеспокоился американец.

Шакуров ответил, чтобы тот не волновался: у Валеры были свои дела, и он уехал, не дожидаясь остальных.

Американец утих и погрузился в созерцание окружающего пейзажа. Спустя некоторое время он спросил:

— I wonder — about these choppers? Are'nt they supposed to be secret «Я все думаю — насчет этих вертушек. Разве они не секретные? (англ.).»?

— Don't worry. You are not a spy, are you «Не волнуйся. Ведь ты не шпион? (англ.).»?

Американец согласился, что он не шпион, но что все же ему как-то странно, что в России можно вот так запросто полетать на военном вертолете.

***

Вопреки уверениям Шакурова, Сазан вовсе не уехал по своим делам. В то время, как начальник аэропорта и гости обсуждали вопрос о том, как лучше всего с пользой провести завтрашний день, Валерий неспешным шагом направился вдоль бетонной стены аэропорта.

Любой завидевший его рабочий подумал бы, что парень ищет местечко, где бы отлить, и утвердился бы в своем мнении, заметив, как Нестеренко шмыгнул в широкие и плотные кусты, буйно разросшиеся в углу между забором и ангарами.

Оказавшись в кустах, Валерий оглянулся. Земля под его ногами тянула сыростью и мочой — верно, не один рабочий рассудил, что до кустов ближе, чем до туалета. С левого фланга от вражеского взгляда Валерия защищала гофрированная стена ангара. С правого — брошенный кем-то в незапамятные времена бензовоз.

Валерий отыскал дырочку в бетонной стене и выглянул наружу. По ту стороны стены тянулось небольшое поле, а за ним — ровное четырехполосное шоссе, обсаженное пирамидальными тополями. Что-то в этом шоссе удивило Валерия.

Валерий вздохнул, лег на землю и приготовился ждать.

Два или три часа на аэродроме ничего не происходило.

Друзья его давно уехали; трап от самолета откатили. Приехал желтый с красной полосой автозаправщик, его водитель вскарабкался на крыло и стал заливать топливо. Второй пилот ТУ-134 внимательно следил за процессом.

Заправщик сделал, свое дело и уехал. Шланг, прикрепленный к нему, был похож на загнутый хвост скорпиона. Ворота на летное поле отворились, и в них прошли три коровы, погоняемые толстой бабой с хворостинкой. Баба уселась на стульчик, а коровы принялись щипать сочную травку вдоль рулежной дорожки. Чуть поодаль на зеленой лужайке важно гоготали гуси, видимо, принадлежащие кому-то из персонала.

В семь вечера на поле сел еще один самолет, в семь тридцать — третий. Из третьего не вышло никого, кроме пилотов: самолет оказался грузовым.

Прямо перед посадкой самолета один из гусей зачем-то вздумал вылезти на посадочную полосу, и один из техников с бранью бросился его прогонять. Гусь сердито зашипел и погнался за техником.

Коровы поспешно отошли от полосы — видимо, они не первый раз кормились на аэродроме и знали, как себя вести с самолетами.

Мимо Нестеренко опять проехал автозаправщик.

Валерий лениво прикрыл глаза, а потом вздрогнул и присмотрелся: это был не тот автозаправщик. Тот был желтый с красной полосой «огнеопасно». Этот был тоже желтый, но такой давней желтизны, что она местами облупилась и выцвела, и слова «огнеопасно» на нем не было, а была начертанная черными буквами непонятная цифирь. У того, первого, шланг был коричневого цвета, у этого — черный. А главное, внизу, как и у всякой машины, у автозаправщика болтался номер, и это был армейский номер.

Заправщик потратил на самолет полчаса, развернулся и уехал. В прошлый раз Нестеренко не заметил, откуда именно появился автозаправщик, но сейчас он достал хороший полевой бинокль и стал смотреть. Машина добежала до дальнего конца поля. Два солдатика распахнули перед ней железные ворота с облупившейся красной звездой. Машина въехала на территорию воинской части, обслуживавшей соседний военный аэродром. Нестеренко усмехнулся. Было похоже, что самолеты в Еремеевке заправляются топливом, предназначенным для охраны воздушных границ матушки-России. Причем топливо полковнику Тараскину, в натуре, достается бесплатно. И, судя по тем теплым и дружественным отношениям, которые существуют между Тараскиным и Кагасовым, полковник Тараскин сбывает свое бесплатное топливо аэродрому за полцены.

Что же до отчетности — не беда. Отчетность всегда можно подправить и написать в рапорте, что такой-то СУ-27 летал в этом месяце столько-то раз. Нигде и никто не добудет доказательств, что СУ-27 не летал, а мирно стоял в своем авиационном стойле. Военный полет — не гражданский. Это гражданский аэропорт обязан как-то перевезти пассажиров или грузы. А СУ — что летал, что не летал, перемещения грузов не произошло. Произошла только трата керосина.

Ну и что? Что Тараскин с Кагасовым — большие друзья, это Сазан мог догадаться и раньше. Возможно, дружба не исчерпывается бизнесом на авиационном бензине. Возможно, аэропорт потребляет электроэнергию, а счета приходят военной части. А военная часть за электроэнергию все равно не платит, какое ей дело, сто миллионов она должна или двести?

Сазан задумался.

Итак, что мы имеем? Гибель Шила. «Заказ» на Ивкина. Нелепый конец Воронкова. Глузу можно не считать — Глуза угодил под газонокосилку за компанию.

Машину Ивкина расстреливают непрофессионалы профессиональными пулями. Шило останавливает военный патруль. Служба транспортного контроля создает компанию «Петра-АВИА». Аэропорт Еремеевка расположен через стенку с военным аэропортом. Аэропорт Рыкове — бывший военный аэропорт. Генерал-лейтенант Анастасий Сергеев, начальник Рыково-2, через месяц уходит в отставку. Нет, его отставка тут ни при чем, если только он не уйдет в члены правления «Петра-АВИА».Роковой треугольник: аэропорт — Служба транспортного контроля — армия. Раньше Сазан не понимал, при чем здесь армия. Теперь все стало ясно. За топливозаправочной компанией «Петра-АВИА», претендующей на монопольное обслуживание некоторых российских аэропортов, стоит не нефтяной гигант, стремящийся к переделу рынка, и не вор в законе. И уж тем более не Служба транспортного контроля — никчемная, беззубая контора, у которой нет ни влияния, ни денег, ни вооруженной охраны. За «Петра-АВИА» стоит армия. Не вся армия, конечно. Несколько осведомленных полковников, которые делятся с менее осведомленными генералами. Наверняка те аэропорты, которые уже заключили договор с детищем СТК — это такие же полукровки, как Рыкове и Еремеевка, гражданские аэропорты, делящие свою ВПП с военным соседом.

На керосине можно хорошо заработать.

Но еще лучше можно заработать на даровом керосине.

Сазан не знал, сколько керосина получает Еремеевка-2, но сколько-то получает. В крайнем случае полковник Тараскин может потратить на керосин деньги, предназначенные для строительства жилья. Или предприимчивый бизнесмен может арендовать у Тараскина солдат в качестве рабочей силы, обещая заплатить керосином.

Даже если каждый пятый самолет в Рыкове заправлять ворованным керосином, можно очень неплохо заработать.

И глупый Петр Алексеевич Воронков, проходя мимо роскошной дачи Васючица — или каким-то иным образом услышав обрывок разговора, — разузнал именно это: А именно то, что дружба Васючица и генерала Сергеева будет предполагать хищения тысяч и тысяч тонн топлива, предназначенных для защиты рубежей нашей Родины.

Да, так все объясняется. Объясняется даже тот удивительный факт, что в машину Ивкина стреляли профессиональными пулями, но совершенно непрофессионально. Сазан внезапно вспомнил один из эпизодов собственной военной службы. Дело было в 1987 году. В Афгане. В кишлаке, внизу, ждали партию «духов» — их отряд должен был духов перехватить. По правде говоря, это, скорее всего, были никакие не духи, а просто люди из рода, с которым враждовал начальник местной афганской милиции. Они явились на похороны какого-то местного авторитета, и поскольку они пришли, по нынешним временам, вооруженные, то начальник легко выдал их перед советским командованием за «духов». Командование тоже понимало, что это не обязательно «духи», но афганский мент подкрепил свои агентурные данные мешочком с опиумом, и этот последний аргумент окончательно убедил начальство в лице полковника Сычева. К тому же десяток беспечных афганцев было убить куда легче, чем десяток «духов», а благодарность получить за них было так же просто. Последствия же убийства полковника не интересовали — он улетал в Россию через четыре дня.

Таким образом, группа, в которой находился рядовой Нестеренко, ждала сигнала, чтобы отправиться в ущелье и перехватить там «духов». Но похороны оказались долгими, а сигнал все не поступал. Потом он поступил, но оказался ложным, и пришлось возвращаться с полдороги, усталыми, измотанными, полдня проползавшими в ущелье на животе. Один из ребят подорвался на мине — собственной же мине, поставленной в прошлом году прохожими советскими войсками.

Потом прошел слух, что «духи» уже прошли другой дорогой. Солдаты, не выдержав напряжения, накурились травы. Потом вдруг было ведено грузиться в «вертушку». Если бы начальник афганской милиции своими глазами видел состояние, в котором люди отправлялись на задание, он бы, вероятно, потребовал другую группу. Но тут сработал эффект большой организации: афганец не видел, что солдаты обкурились опиума. Полковник Сычев знал что-то в этом роде, но, во-первых, шибко не присматривался, а во-вторых, полагал, что и так сойдет. Сержант Вахрамеев курил вместе с ребятами сам и потому оценить адекватно ситуацию не мог.

Дело кончилось страшной мясорубкой. Киченко заснул в засаде. Артемьев, сидевший чуть впереди, заметил дичь, выскочил из-за камня, принялся палить и умудрился промахнуться. «Духи» немедленно открыли ответный и куда более успешный огонь. Через полчаса перестрелки к тропе подошел второй караван.

Из всего отряда уцелел только Нестеренко да еще один паренек, раненный в мякоть руки; они ушли перевалами и смогли вызвать вертушку. Нестеренко остался в живых только потому, что не курил вместе со всеми, и эта дикая история раз и навсегда отучила его потреблять наркоту, до которой он и так не был большой охотник.

Очень может быть, что покушение на Ивкина провалилось по похожей причине. Армейский начальник, отдавший приказ о ликвидации, поскупился на киллера: в самом деле, зачем покупать картошку в магазине, если своей в огороде полно? Был отдан негласный приказ — отдан, возможно, вполне квалифицированным людям.

Но отдавал приказ один человек. Разрабатывал план другой. Звонки Ивкину слушал третий. Убивали четвертые. В результате, пока четвертые ждали приказа сверху, они самым банальным образом напились или наглотались «колес». Или в результате бюрократической игры в «испорченный телефон» задание получили люди, опытные только на бумажке.

Или…

Сазан со внезапной усмешкой подумал, что это — его единственное преимущество. Против нефтяной компании он не имел бы шансов — это слишком эффективные люди, прошедшие слишком жесткий естественный отбор. Но армия и бюрократическая СТК? Они будут слишком долго принимать решения. И в процесс передачи этих решений по ступенькам вниз может быть сделано слишком много ошибок.

Так? Похоже, что так.

И все же что-то увиденное на аэродроме беспокоило Валерия. Что-то, что не укладывалось в стройную гипотезу…

Тем временем на аэродроме стало быстро темнеть. ВПП засветилась синими огоньками. Рабочий день кончался.

Гуси куда-то исчезли, бабушка-пастушка поднялась со своего полотняного стула и, тяжело переваливаясь, погнала коров к выходу с поля — на вечернюю дойку. Второй самолет, крошечный АН, давно улетел. Третий стоял с раскрытым брюхом и по-прежнему чего-то ждал.

Прошло еще три часа.

В час ночи на летное поле проехал грузовик. Сазан вынул из кармана прибор ночного видения и стал смотреть. Грузовичок подъехал к третьему самолету, и двое рабочих стали споро грузить в чрево АНа огромные охапки полураспустившихся роз и гвоздик. Даже за сто метров Сазан чувствовал, как пахнут тысячи цветов.

Нестеренко насторожился было ночной погрузке, а потом сообразил, в чем дело. Розы были срезаны вечером, после того, как удушающая дневная жара спала. Два часа лету, час на разгрузку, час на дорогу — к шести утра эти цветы будут на московских рынках. Самый выгодный товар, и днем его не погрузишь.

Грузчики закинули вслед за розами десяток каких-то ящиков, наверное, с фруктами, сели в грузовик и покатили прочь. Из стареньких «Жигулей» выскочили два пилота.

Спустя десять минут самолет заревел, прогревая двигатели, и медленно двинулся по рулежке.

Сазан подумал, что его рабочий день тоже вполне завершен. Он с легкостью перемахнул через бетонный забор, убедился, что его никто не видел, и зашагал по замечательному четырехрядному шоссе в направлении деревни Еремеевка, туда, где под указателем его должны были ждать неприметные «Жигули», выехавшие из Москвы сутки назад.

***

Александру Шакурову приснился кошмарный сон. Он стоял на спортивной вышке в одних плавках, готовясь прыгнуть «ласточкой», но внизу под ним почему-то не было бассейна и воды, а была лента транспортера, по которой с жутким грохотом неслись куски руды. Руда падала в большой чан, омываемый грязной водой, и огромная мельница подхватывала и бросала руду, чтобы выплюнуть ее на гладкую поверхность большого барабана, и в магнитных ресничках при барабане бились куски окровавленного мяса — кто-то раньше прыгнул в эту мясорубку, мостик под Шакуровым прогибался и звенел, и вдруг сам выгнулся, подкидывая банкира в воздух…

Перед глазами Шакурова мелькнула лента транспортера, забитая рудой и человечиной вперемешку, раздался жуткий грохот — Шакуров открыл глаза. Грохот не прекращался. Он рвал перепонки, и занавеска у открытого окна развевалась, словно флаг на ураганном ветру. «Землетрясение, — почему-то подумал Шакуров. — Господи, землетрясение! Разве у Черного моря бывают землетрясения?»

Он метнулся к окну, готовый вывалиться, в чем был — а был он, в чем мать родила. Меж двух коттеджей, посереди бывшей клумбы, обильно поросшей сорняками и измельчавшими тюльпанами, опускался военный вертолет с крокодильей раскраской.

— Что такое? — раздался хриплый голосок позади Шакурова.

Александр оглянулся и увидел, что хорошенькая девица, с которой он провел ночь, сонно таращит глазки из двуспальной кровати, а рука ее шарит по тумбочке в поисках бутылки.

— Защитники родины прилетели, — сказал Шакуров, — пора на охоту.

***

Охота вышла отменной: гости, вкупе с полковником Тараскиным, затравили кабанчика и подстрелили несколько перепелок, и через три часа, усталые и довольные, выбрались к охотничьему домику, где их уже ждал достархан под открытым небом: на громадном столе под грецким орехом сверкала свежая зелень, бугрились красные помидоры и темно-фиолетовый виноград, и через десять минут кабан был подобающим образом избавлен от шкурки и насажен на вертел, возбуждая аппетит и волнуя душу проголодавшихся охотников.

Впрочем, распорядители домика на меткость охотников, видимо, не надеялись и потому припасли для них еще свежего барашка, тут же расставшегося с жизнью во имя щедро оплаченного гостеприимства.

— Ну как охота? — подходя, спросил распорядитель домика — веселый пятидесятилетний мужичок с огромной бородой и всклокоченными седыми волосами.

— Да что охота! — ответил Шакуров, — вон у нас Святослав Семеныч — стрелок, а мы все только деньги умеем стрелять до получки. — Да уж, — важно согласился Кагасов, — ты бы хоть телохранителя как следует стрелять выучил, — и кивнул на скромно державшегося в стороне Валерия.

Тот и вправду предпочел стрелять не очень метко, дабы не вызвать недоуменных вопросов, и сейчас чувствовал себя так же гадко, как финалист «Большого Шлема», нарочно проигравший начальнику на травяном корте.

— А чей домик-то? — спросил Шакуров, когда вся компания уселась за длинный, покрытый белой скатертью стол.

— Агрухина, — отозвался полковник Тараскин. И пояснил:

— Нефтеперерабатывающий завод.

— Это вы с него керосин берете? — полюбопытствовал Шакуров.

— Бог его знает, — беззаботно улыбнулся Кагасов, — у нас этим отдельная фирма занимается, «Петра-АВИА», откуда хотят, оттуда и берут.

— У нас керосина второй месяц нет, — с чувством сказал полковник Тараскин, — летчики на земле сидят, как вороны без перьев. Американцы вон каждую неделю летают, а у меня, знаете, сколько? Есть такие, которые год в воздухе не были. Безобразие, до чего довели армию.

Нестеренко, в дальнем конце стола, посмотрел на полковника лягушечьими немигающими глазами, но полковник сидел к нему боком и взгляда этого не видел.

Пирушка быстро переросла в пьянку: часа два спустя Тараскин плясал с господином Саймонсом на лужайке; господин Кагасов, позаимствовав у любезных гостей девиц, скрылся в направлении беседки, Саша Шакуров шумно блевал в кустах. Молодой пилот, прислонившись спиной к дереву, молча смотрел на это безобразие. Потом незаметно поднялся и побрел в рощу.

Сазан выждал пять минут и пошел за ним. Тропинка, усыпанная влажными опавшими листьями, привела Нестеренко к белой скале, поросшей бородками мха. Сазан взбежал по скале вверх: вертолетчик сидел на каменном козырьке и смотрел вниз, на белое, с барашками море. Сазан сел рядом.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Мишка. А тебя?

— Валера.

— А ты чего не пьешь? — спросил пилот.

— А я на работе, — ответил Нестеренко, — хозяина охраняю.

— Хороший хозяин-то?

— Да сойдет. Я раньше у другого был — из армии. Степчук, может, слыхал? Пилот покачал головой.

— Ну да. Он десантник был. Из ЗГВ. Там чего-то подраспродал, вернулся в Россию, аж бабки из носа капали, занялся коммерцией, только пошиковать очень любил. Так что я привык.

— А что же с ним случилось? Убили?

— Какое убили, пропил он свою коммерцию. В «Метрополе» официантам шампанское за шиворот выливал. Рояль у нас позолоченный в гостиной стоял. А у этого — нормальный парень — рояля нет. Один унитаз позолоченный.

Помолчал и добавил:

— Этот, полковник — он в Афгане три года пробыл. Чего-то у него там контакты в голове заискрили.

— Тараскин тоже из Афгана, — сказал пилот, — а Бачило, считай, до сих пор там служит. В Байшанском погранотряде. Слышал, наверно, — Бачило Петр Евгеньевич?

— Не-а.

— Ну, они полгода назад караван с опием расстреляли. Целый бой был! Он там раньше замом был, так эти караванщики только что не с фонарями через речку переходили. А он их за горло взял: целый караван!

— Это сколько в долларах будет? — поинтересовался Валерий.

— Бачило приезжал, рассказывал: килограмм опия за речкой стоит 50-90 долларов. За блокпостами — уже до 300. А в Москве уже четыре тысячи. Они там лимонов на десять пожгли, по московским ценам.

Задумался и добавил:

— Бачило — он зверь! Первый стакан выпьет — белку в глаз бьет, только на первом он не останавливается. Упьется и давай костить черножопых. Очень ему тамошние пески надоели, а в Россию не переводят.

— А как же он тут появляется? — спросил Сазан.

— А по воздуху. К нам из Байшана транспортник летает, — вот он, когда осточертеет, вместе с грузом забирается. Денек погостит и обратно.

— А москвичи тут бывают? — спросил Сазан.

— Бывают. Вон, на прошлой неделе Сергеев с Васючицем был.

— Это кто — Сергеев?

— Генерал-лейтенант. В Рыково-2 командует. Они втроем в Афгане были — Бачило, Сергеев и Васючиц. Сергеев в армии остался, а Васючиц сначала в «Воентехе» был, потом они чего-то не то продали, его из армии-то и поперли. Ну, он в бизнес пошел — три года назад ходил здесь в красном пиджаке, с девицами, баню сжег, едва голышом выскочил. Там, в бане, девица сгорела — Тарас едва это дело замял. А потом смотрю — он все как-то съеживается, словно мячик шилом пырнули, и совсем пропал. А недавно приехал — он уже шишка в какой-то московской конторе. Комитет… нет. Служба авиационного контроля. А может, и не авиационного. Точно — не авиационного, транспортного.

Порыв ветра донес откуда-то из-под скалы взрыв смеха и длинную английскую фразу — представитель американского фонда пытался объясниться с гостеприимными хозяевами. Далеко-далеко, в Ахундовке, от длинного причала отделилась рыбацкая шхуна, закачалась на волнах и потихоньку поплыла в море.

— Ну что, — сказал пилот, — пора, наверное, грузиться. У них еще вторая серия будет, в «Золотом Роге».

— Приятно было поговорить, — сказал Сазан.

— Ты здесь завтра будешь?

— Не-а.

— Завтра этот козел иностранный непременно хочет на «аллигаторе» полетать.

— И что?

Пилот мечтательно улыбнулся.

— Я с ним полетаю. Я с ним так полетаю, что он поймет, чем «аллигатор» от автобуса отличается.

— Он тебе всю кабину заблюет, — сказал Сазан.

— За правое дело и пострадать не жалко. Приходи, полюбуешься.

— Не могу, — ответил Сазан, — у меня в Новороссийске тетка. Босс отпустил навестить, так что меня завтра не будет.

***

На следующий день Сазана действительно не было с веселой компанией. Он уехал из Ахундовки затемно — на синих потрепанных «Жигулях» 1986 года рождения. Накануне он сказал в пансионате, что едет к тетке в Новороссийск, и тщательно расспрашивал про дорогу.

Впрочем, его маршрут для человека, едущего к тетке в Новороссийск, выглядел не совсем обычно. Километров за тридцать до города «Жигули» свернули вправо, потом налево, еще раз налево и наконец остановились перед небольшим придорожным ресторанчиком, украшенным изображением девушек с серпами и православным крестом.

Сазан зашел в ресторанчик и через минуту вышел из него вместе с другим человеком, в черной кожаной куртке и в джинсах. Спустя мгновение длинный черный «БМВ» с двумя антеннами уносил его к побережью.

Пилот Михаил весьма бы удивился, увидев, какую машину прислала за потрепанным жизнью охранником его тетка.

Спустя пятнадцать минут «БМВ» въехал в распахнутые ворота и остановился у мраморного крыльца виллы. Вилла явно строилась с таким расчетом, чтобы ступени ее, словно у венецианского палаццо, спускались прямо к воде. Но в последний миг безопасность взяла верх над эстетикой, и с мраморного портика, с которого должен "был открываться дивный вид на зелено-синее море, просматривался только глухой бетонный забор.

Хозяин виллы ждал Нестеренко на веранде, увитой цветущей зеленью.

— Дарагой! — сказал хозяин с явным грузинским акцентом. — Как я рад тебя видеть! Что с твоими волосами? Ты же был рыжий, как иностранный шпион Чубайс!

— Сменил прическу, — сказал Сазан. — Как твои дела?

— Плохо, — сказал хозяин, но его широкая улыбка и изобилие расставленных по столу закусок немного противоречили его словам, — после Кобы очень плохо. После смерти Кобы мне пришлось поставить вот эту стену, ты ее видишь?

Стену, действительно, трудно было не заметить сквозь прорези в трельяже. — Какой смысл иметь дом у моря и видеть перед собой забор, как на свалке? — спросил хозяин. Сильный грузинский акцент придавал фразам странную, напряженную музыкальность.

— Все грызутся между собой, как шакалы, — продолжал хозяин, — на прошлой неделе у Крота убили двух людей, одному было шестнадцать лет. Склады стоят пустые, корабли грузятся в Вентиспилсе, мне страшно думать, что будет, когда сюда придет нефтепровод.

Но смеющиеся глаза хозяина доказывали, что в войне, начавшейся после смерти главного новороссийского вора, он занимает далеко не худшую позицию.

Хозяин и гость сели к легкому столу, накрытому белой скатертью. Южное солнце прыгало сквозь Зелень трельяжа, яркие пятна бегали по хрустальным графинам с домашним вином, отражались в каплях росы, застывших на листьях рейхана, и белая с нежной прожилкой осетрина источала ледяную слезу. В фаянсовой вазочке горкой стояла черная икра.

Сазан и владелец виллы — кстати, звали его Шото — откупорили бутылочку отличного грузинского коньяка, присланного Шото прямо с завода, и выпили за продолжение давнего знакомства.

— Я так удивился, когда мне позвонили, — сказал хозяин, — никто не слышал, как ты приехал.

— Я тут инкогнито, — сказал Сазан, — прилетел с одним приятелем. Частным самолетом — через Еремеевку.

— А, я слышал. Какой-то банкир с иностранцем — так это, стало быть, твой самолет?

— Я его арендовал. Кстати, о Еремеевке — ужасная дыра. Первый раз вижу аэропорт, у которого сортир в деревянной будке. Кто у них «крыша»?

— У них «крыша» не наша, военная, — ответил Шото. — Если бы я у них «крышей» был, я бы из этого аэродрома конфетку сделал. А они на грош экономят, а на руль тратят. Знаешь, они ведь за электричество ни копейки не платят, все идет через военную часть. Эту часть однажды отключили за неуплаты, так они такой гвалт подняли, как будто энергетики уже продались НАТО!

Хозяин оживился.

— И вот тебе пример, как устроены мозги наших военных — они заправляют самолеты военным керосином. И вот из-за этой грошовой выгоды, с булавочную головку, они не хотят, чтобы к ним летали нормальные самолеты, потому что иначе это будет заметно и военные потеряют свой бизнес.

— Но чем больше самолетов, тем больше они съедят керосина, — удивился Сазан.

— Но у военных нет миллиона тонн керосина, — пояснил хозяин, — у них нет даже ста тысяч тонн. Я знаю, потому что они берут керосин у нашего НПЗ — они берут двадцать тысяч в месяц. Поэтому им не нужно, чтобы самолеты в Еремеевке съедали больше двадцати тысяч тонн в месяц. Денег от этого больше не станет, а хлопот прибавится.

Хозяин усмехнулся и продолжал:

— Коба за месяц до смерти приходил к ним. Он сказал: «Давайте я сделаю из вашего аэропорта конфетку. Давайте сюда будут летать челноки. Мы сделаем растаможку, построим вторую полосу — мы получим восемь миллионов в год». Но у них свой маленький бизнес, и больше они не хотят.

— А кто убил Кобу? — спросил Сазан.

— Не беспокойся, дорогой. Есть старый обычай — чтобы убитый спал спокойно, на него должна упасть кровь из горла его убийцы. Коба спит спокойно.

— Неделю назад в Москве убили Шило, — сказал Сазан, — он держал топливозаправочный комплекс в Рыкове. Его остановил военный патруль из Рыкова-2. Патруль послал генерал Сергеев, большой приятель этого вашего Тараскина. По официальной версии. Шило начал стрелять в патруль.

— Ты с ней не согласен?

— Я думаю, что это патруль начал стрелять в Шило.

Старый грузин помолчал.

— Когда-то у меня был брат, — сказал наконец он, — он был старше меня на четыре года. Мне было пятнадцать. Ему девятнадцать. Он работал на заводе. Слесарем. И вот, когда однажды он возвращался домой, его окружила шпана. В подъезде. Они были пьяные и попросили у него денег. Они убили его. Они били его «розочкой» и пинали ногами. Они сломали ему ребро и разорвали селезенку. Они проломили ему голову. Потом менты сказали, что он упал с лестницы, и отказались заводить дело. Он был обычный советский парень, а я был восьмиклассник и собирался вступать в комсомол, и моя мать поседела за эту неделю. Но ментам не хотелось портить статистику преступлений, и они сказали, что он сам упал с лестницы, а через три месяца они получили переходящее красное знамя как участок, в котором самые низкие показатели преступности.

Хозяин помолчал.

— Я не вступил в комсомол. Я понял, что государство, которое говорит про убитого, что «он упал с лестницы», — это прокаженное государство. До него нельзя дотрагиваться. Спустя три года я нашел этих парней. Я убивал их поодиночке. Я отыскал старый заброшенный дзот. В этом дзоте посреди был бетонный столб, и я нашел цепь с замком и приковал последнего из них к этому столбу. Я спросил его, за что он убил моего брата, и он сказал, что им нужны были деньги. Они взяли у моего брата один рубль восемьдесят пять копеек. Но ты знаешь, они пошли и купили на эти деньги портвейн, и им вовсе не казалось, что они убили человека напрасно. Для них один рубль восемьдесят пять копеек были очень нужными в тот момент деньгами.

Сазан молча потягивал пиво из пузатой запотевшей чашки.

— Наши военные, — сказал хозяин, — похожи на этих парней. Они готовы убить за один рубль восемьдесят пять копеек, и они считают, что это большие деньги. Ты это хотел сказать?

— Ты сказал, что убийцу нашли?

— Была сходка. Эти двое торговали дурью. Не поделили с Кобой район.

— Много в Новороссийске дури?

— Оборот — пять лимонов в месяц.

— Откуда?

— Кто откуда. Экстази — из Москвы. Порошок — из Афгана. Раньше у Кобы была договоренность — караван пропускали через границу. Потом все это шло через Душанбе до Ходжента, а оттуда в Астрахань и к нам. Потом там случился какой-то новый начальник заставы, шибко принципиальный…

— Бачило?

Хозяин бросил на Сазана быстрый вопросительный взгляд.

— В общем, с ним хотели разобраться, но тут убили Кобу, стало не до того, а потом нашли новую дыру…

— Кто сейчас контролирует рынок дури в Новороссийске?

— Бесик.

— Это кто такой?

— Сука. Подкладка конторская. С уполномоченным ФСБ по краю в одной бане парится…

Валерий распрощался с гостеприимным хозяином особняка в четвертом часу дня. Когда он приехал на аэродром, уже смеркалось. Услышав, что «он с парнями, которые на вертолете катались», его без особых формальностей пропустили на летное поле. Вертушка уже стояла в сотне метров от самолета, и лопасти ее еще лениво вращались, и у самого трапа начальник аэропорта Кагасов лично прощался с гостями.

Американец вдруг обратился к Кагасову и возбужденно зачирикал.

— Мистер Саймонс, — сказал Шакуров, — благодарит вас за удивительный уик-энд. Если вы когда-нибудь будете в Америке, он с радостью примет вас в своем доме. И Саймонс протянул начальнику аэропорта свою визитку.

— У мистера Саймонса есть один маленький вопрос, — продолжал Шакуров, — когда мы летали на вертолете, он видел вырубки деревьев. Что это за породы?

— Граб и бук, — ответил Кагасов.

— Oh! But that is exellent wood. Precious, you might say «О! Но это прекрасная древесина. Даже, можно сказать, драгоценная.». — и Саймонс возбужденно зачирикал дальше,

— Мистер Саймонс много работал с лесопромышленными компаниями, — продолжал Шакуров, и ему показалось, что стволы срезаны слишком высоко. Очень много хорошего дерева пропадает.

— Распоряжение губернатора, — пояснил Кагасов.

— Как? Ваш российский губернатор распорядился срезать стволы на полтора метра от земли? — изумился через переводчика Саймонс.

— Нет. Видите ли, древесину вывозили за рубеж очень дешево, и поэтому губернатор запретил экспорт необработанного кругляка. А так как налоги не позволяют его обрабатывать, то директора леспромхозов стали рубить бревна короче, так, чтобы они не подпадали под размеры стандартной древесины, и вывозить его в три раза дешевле.

И на этой оптимистической ноте завершилось знакомство иностранного консультанта с экономикой и природой Краснодарского края.

***

У дальнего конца аэродрома, там, где потрескавшаяся рулежка упиралась в полуразвалившийся АН с обмотанными тряпочкой двигателями, стоял человек. Зрелище опустившегося на поле военного вертолета и вылезших из него типов явно гражданского происхождения показалось ему достаточно интересным, и человек принялся их фотографировать. У него был не обычный фотоаппарат, а миниатюрный «Минокс», профессиональная камера шпионов, может быть, не самой новой модели и не замаскированная под авторучку или пуговицу, но все равно не из тех камер, которые продаются в магазине с парадного хода.

Человек несколько раз снял полковника Тараскина, пожимающего руку иностранному банкиру, и начальника аэропорта, обнимающегося с заезжим москвичом. Молодой охранник с каштановыми волосами тоже попал в кадр.

В этом конце аэродрома было тепло и безлюдно, у шасси старого АНа качались степные васильки, и эта безлюдность расслабила человека и создала в нем обманчивое ощущение безопасности.

***

Через пять минут веселая компания погрузилась?в самолет. Девочки немедленно потребовали привнести остатки спиртного. Американский банкир завалился в угол дивана и захрапел раньше, чем самолет начал разворачиваться на рулежке. Мощный храп американца мешался с визгом продуваемых двигателей.

Шакуров сел подле Сазана и задумчиво катал в руках большую холодную банку с пивом.

Самолет взлетел. Где-то внизу мелькнула бетонная стена и зелень кипарисов, потом из-под крыла вывернулся кусочек моря, потом самолет накренился и стал разворачиваться. Далеко внизу побежали желтые поля со свеклой и кукурузой, спичечные домики и лента огромного, гладкого, как река, шоссе.

Шоссе.

Сазан только что не подскочил в кресле.

Вот что беспокоило его еще с позавчерашней ночи, когда он лежал в кустах, время от времени слыша шорох машин за стеной.

Рыково мог бы быть прибыльным аэропортом, если бы к нему вело нормальное шоссе. У Еремеевки шоссе было, но прибыльной она от этого не стала. Служба транспортного контроля зарубила проект Рыковского шоссе. Шото сказал, что Кагасов не пускает в Еремеевку самолеты, чтобы не разрушить маленький бизнес на керосине, бизнес, который делает его армейская «крыша».

Маленький?!

И вдруг вся подоплека событий последних шести месяцев, событий, начавшихся со смерти вора в законе со сталинским погонялом «Коба» и неизбежной отставки генерал-лейтенанта Сергеева, начальника Рыкова-2, стала для Сазана ясной и очевидной, как ясно и очевидно вырисовывались под крылом самолета лесополосы и дороги, исчертившие перерезанную полями степь.

«Боже! — пронеслось в голове Сазана. — В какое дерьмо я вляпался!»

В аэропорту Внуково Валерия Нестеренко встречала довольно внушительная делегация. Делегация состояла из трех частей, из которых самой очевидной и заметной был серебристый, похожий на ласку «мерседес» с водителем и охранником: Сазан изменил своей всегдашней привычке разъезжать в одиночку.

Менее заметна была синяя «шестерка», мирно стоявшая в бесчисленной шеренге припаркованных у бровок машин. При виде «мерса» водитель «шестерки» вздрогнул и пихнул в бок своего товарища.

«Мерседес» Сазана остановился у ворот, справа от здания аэровокзала, к нему притерлась белая «ауди», встречавшая Шакурова. Водители обеих машин вышли и пошли куда-то через ворота, видимо, договариваться о проезде.

Охранник вылез тоже: это был круглолицый, веселый парень, двоюродный брат Мухи. Одет он был в хороший деловой костюм и явно страдал от тридцатиградусной жары, однако пиджака не снимал. Охранник обошел «мере» два раза, пнул ногой заднюю шину, потом вытер пот со лба и жалостно уставился вдаль, туда, где плотный людской водоворот огибал целую шеренгу разноцветных киосков, манивших усталого путника мороженым, сигаретами, водкой и тем, лучше чего быть не может, — янтарным пивом в запотевшей от холода бутылочке с сине-зеленой наклейкой, столь пользительным для изнывающего от жары человека, неспособного даже снять ненавистный пиджак ввиду наличия под последним кожаной кобуры с «ТТ».

Охранник сел в «мере», поднял стекла и включил кондиционер. Минуты через три он вышел. Заглянул, за ворота — его товарищи куда-то пропали. Воровато оглянувшись, охранник поправил пиджак и заспешил в направлении киосков. Через полминуты он скрылся в толпе.

Через минуту после его ухода пассажир из синих «Жигулей», фальшиво насвистывая, продефилировал по площади в направлении «мерса». Это был худенький парнишка с всклокоченным чубом и в черных очках, закрывавших пол-лица, звали его Малыш, и был он одним из членов бригады покойного Шила.

Пройдя мимо «мерса». Малыш присел у багажника и протянул руку, словно хотел пощупать номер.

— Малыш! Ты? Тебе чего здесь надо? Малыш отдернул руку, словно от раскаленной сковородки.

Над ним, приветливо улыбаясь, нависал водитель «мерса»: три дня назад их познакомили в Рыкове.

— Да вот, — сказал Малыш, — еду, смотрю — никак знакомая тачка.

Водитель «мерса» перестал улыбаться.

— А Севка где? — спросил водитель.

Севкой звали охранника.

Малыш повертел головой во все стороны и наконец увидел Севку, который спешил к машинам, рассекая людские волны. В правой руке у Севки был пластиковый пакет, в левой — запотевшая бутылочка с пивом.

— Привет, Малыш, — сказал Севка, подоспевая к машинам, — пивка хочешь? Малыш машинально взял пиво.

— Чего-то ты. Малыш, грустный, — сказал Севка.

— А чего ему веселому быть, — спросил водитель, — правда, что вас ярославцы кинули?

Ярославский нефтеперерабатывающий еще при покойном Шиле получил от ТЗК предоплату за керосин, а керосина до сих пор не было. И в самом деле, зачем поставлять керосин фирме, если ее хозяина застрелили и проблем у нее столько, что до райских кущ новый владелец явно доедет раньше, чем до Ярославля?

— Я что, знаю? — сказал Малыш. — Вот велят ехать в Ярославль, я и поеду.

— Ну и дурак, — отозвался водитель, — чего ты прилип к Голему, как алкаш к бутылке? Потонешь вместе с ним, как пароход «Адмирал Нахимов».

Малыш воротился к «шестерке» мрачный. «Мере» с «ауди» скрылись за воротами аэропорта.

— Ну что, не вышло? — спросил его водитель «шестерки».

— Ты же видел.

— АО чем вы говорили?

— Спросили, какого черта мы на Голема пашем. Сдохнем же ведь, как кролики.

И Малыш выложил в бардачок то, что в продолжение всего разговора держал в кармане — плоскую коробочку магнитной мины. Мину выдал Голем в качестве дополнительного оборудования для тачки Сазана.

В пятидесяти метрах от «шестерки» стоял старый «форд». Внутри сидел только один человек, в гражданской одежде, но с военной выправкой. От глаз его не укрылось ничего: ни путешествие Малыша к «мерсу», ни виноватый разговор с охраной Сазана. Водитель сидел молча, не вылезая из машины, и не тронулся даже тогда, когда «мере» Сазана снова показался в воротах.

Спустя некоторое время он вынул из кармашка телефон и позвонил.

— Ну что, сделал? — спросил его невидимый собеседник на том конце линии.

— Нет смысла. Его пасут люди Голема. Всегда приятно, когда кто-то за тебя помоет твои ноги.

Глава 7

По возвращении в Москву Нестеренко ждали приятные новости. Муха наконец-таки отыскал заправку неподалеку от ВДНХ, на которой за несколько часов до стрельбы по машине Ивкина заправилась угнанная у челнока «девятка».

— Нашли! — с триумфом сказал Муха. — Два раза обходили, а нашли! Они заправлялись в «ЛУ-Койл-Аджип», там такие парнишечки наглые, шланги в тачку суют, они их шуганули от тачки, парнишечки номер и запомнили. И ребят обоих запомнили. Только было часа на три раньше, чем мы думали: они в восемь заправлялись.

— Смуглые? — спросил Сазан.

— Что?

— Киллеры загорелые были?

— А ты откуда знаешь?

— Просто спрашиваю.

— До невозможности. Русские ребята, один белобрысый, другой брюнет, а загорели, словно из Испании.

— Ты сказал, они заправлялись в восемь?

— Около того. А стреляли в Ивкина в час ночи: где они это время сидели, даже непонятно.

— Проверь кабаки.

— А?

— Кабаки по пути проверь и забегаловки всякие: не сидели ли, мол, два загорелых парня в вашем кабаке, и не напились ли они при этом до полного изумления.

— Напились?!

— А ты думаешь, почему они, как тетя Дуся, стреляли?

***

Было около восьми утра, когда помощник Сазана Муха подъехал к воинской части, размещавшейся за дряхлым бетонным забором на окраине Рыкова.

Был Муха одет в синие джинсы, которые, судя по их виду, могли принадлежать ветерану строительства Магнитки, пеструю рубашку и потемневшие от жизненных невзгод кроссовки. Передвигался он на голубых «Жигулях» со старым четырехзначным номером.

План Мухи был прост: Сазан велел добыть ему Андрея Новикова, салабона из военного патруля, который так некстати задержал Шило неделю назад. Для начала Муха хотел познакомиться с кем-то из части, а сделать это было проще всего так: дождаться солдата, получившего увольнительную, а еще лучше офицера, проследить за ними, а еще лучше — подвезти до Москвы, а там уж — завязать знакомство.

Муха сполз немного с водительского кресла, чтобы не так бросаться в глаза, надвинул на брови кепочку и приготовился к долгому бдению.

Около десяти часов металлические ворота с красной звездой отъехали в сторону, и в них показался армейский грузовик с верхом. Грузовик был такой старый, что, наверное, мог подвозить боеприпасы еще воинам Александра Невского. Молоденькая девица в мини-юбке, шедшая по дороге, еле успела отскочить в сторону. Солдаты в кузове грузовика засвистели ей вслед.

Грузовик помигал левым поворотником и затарахтел по направлению к Москве. Муха, в синих «Жигулях», подождал, пока средневековая техника скрылась за пыльным поворотом, и повернул зажигание, рассудив, что двадцать солдат — лучше, чем один.

Дизельная телега производства Горьковского автозавода выехала из города, пропылила мимо заросших сорняками лугов, обогнула лес и наконец остановилась на опушке. Справа начинался поселок, выгороженный деревянной стеной. Слева тянулось то, что еще два года назад было подмосковным картофельным полем.

Теперь поле продали частной фирме, и оно стремительно покрывалось кирпичными уродливыми особнячками. Солдаты попрыгали из грузовика и исчезли за деревянным забором, скрывавшим зародыш будущего особняка.

Муха в синих «Жигулях» пропылил мимо, заехал в лес и расположился там часа на три, слушая музыку и время от времени поглядывая на далекий забор. Что делалось за забором, он видеть не мог: по какой-то кошачьей осторожности владелец особняка посчитал нужным первым делом возвести вокруг еще не выкопанного фундамента основательную преграду для любопытных взоров.

В час дня Муха вылез из машины и пошел к забору. Чего бы там за ним ни происходило — за прошедшее время солдаты должны были умориться и наверняка будут не прочь поболтать.

Муха подошел к деревянным воротам, забрызганным грязью по самую талию, постучался и просунул голову внутрь. Десяток солдат еще возились у гигантского котлована, разгружая грузовик с кирпичом. Остальные уже сидели на разостланных гимнастерках и наслаждались летним солнышком и водкой.

— Эй, мужик! Курева нет? — окликнули Муху из ближайшей компании, обретавшейся метрах в трех от ворот.

Муха извлек из кармана пачку сигарет «Петр Первый». Это тут же расположило компанию в пользу незнакомого мужика.

— Слышь, ребята, вы тут работаете? — спросил Муха, усаживаясь на истоптанную землю.

— Ну?

— Мне бы террасу к дачке пристроить. А? Не возьметесь?

Один из солдат поскреб за затылком. Если бы мужик попросил сделать крыльцо или, скажем, калитку, они бы с удовольствием отлучились на час. Но террасу…

— Не, — сказал белобрысый, — это не к нам. Это к Михеичу.

Михеич, как тут же выяснилось, заведовал в части хозяйством.

— Да мы вообще не по плотницкой части, — сказал другой, — мы больше все по кирпичу.

Любая работа, шедшая через Михеича, ни малейшей выгоды им не приносила, и чем меньше ее было, тем лучше. Поэтому никакого энтузиазма по поводу террасы солдаты не проявили.

— Давно служите? — спросил Муха.

— Третий месяц, — ответил белобрысый.

— А деды тут есть? — поинтересовался Муха, оглядывая пейзаж с котлованом.

— А какой смысл Михеичу дедов сюда гнать? — удивился солдат. — Они что, работать будут? Нет тут дедов.

— А ты сам откуда будешь, мужик, — полюбопытствовал маленький солдатик с рассеченной губой.

— Да из Ивантеевки, — и Муха неопределенно махнул рукой в направлении леса, за которым скрывались далекие дачи. Помолчал и добавил:

— А вообще-то я из Ярославля. Десять лет как в Ярославле не был.

Белобрысый солдат вздохнул. Он был родом из Челябинска и всегда хотел жить в Москве, но за три месяца службы Москва надоела ему хуже горькой редьки.

— А у вас ярославские есть? — спросил Муха.

— Да вон Андрюха у нас ярославец. Андрю-ха! — заорал белобрысый во всю глотку.

Солдат, к которому он обращался, как заведенный, трудился над кирпичом. Заслышав свое имя, он завертел головой, потом бросил мастерок и спрыгнул на размешанную в грязь землю.

— Андрюха! Подь сюда! Хватит вкалывать! Спустя три минуты Андрей стоял перед Мухой.

Ноги его болтались в больших не по росту сапогах, руки были изъедены какими-то красными цыпками, глаза смотрели на незнакомого мужика с настороженным отчаянием. Видимо, участие Андрея в смерти Шила не прошло для солдата даром: Андрей был запуган и сгорблен больше, чем обычный салабон.

— Ну? — сказал Андрей.

— Земляк вон твой, поговорить с тобой хочет, — сообщил белобрысый солдат.

Андрей воспринял сообщение о земляке без энтузиазма.

— Это дело надо бы отметить, — сказал белобрысый и тут же заорал:

— Эй, ребята! Кто за водкой пойдет?

Но за водкой ходить не пришлось — бутылочка нашлась в кармане «ярославца», и никто не удивился этому счастливому обстоятельству, а если бы и удивился, то наверняка бы сообразил, что дачник захватил бутылку, намереваясь с ее помощью подвигнуть солдат на великое дело постройки террасы.

Вскоре в тени под деревом возник натюрморт из одинокой бутылки на импровизированном столе из обрывка картона. Натюрморт дополнила вскрытая банка килек и несколько кусочков хлеба.

— За знакомство! — сообщил Муха, обращаясь главным образом к Андрею.

Парень заглотил водку как-то торопливо, словно привычный пьяница или человек, которого грызет неотступная язва заботы.

— Трудно в армии? — спросил Муха.

— В банке легче, — язвительно сказал Андрей.

— Какой-то дерганый, парень. Что, деды достают?

— Не, — сказал Андрей, — не очень.

— Он у нас на авторитета охотился, — сообщил белобрысый.

— На какого авторитета?

— А тут недавно авторитета застрелили. Шила, слыхал?

— Так его вроде ОМОН брал… — нерешительно протянул Муха.

— Ага! Не ОМОН, а СОБР, и СОБР его брал потом, а сначала его наш патруль остановил. Просто документы проверить. А тот как начнет стрелять и по газам…

В продолжение следующих пятнадцати минут Мухе рассказывали историю гибели Шила. Примечательно было то, что сам Андрей в этом рассказе участия не принимал, а сидел, уставясь взглядом в центр земли.

Рассказ кончился, «ярославец» молодецки хлопнул полстакана водки, взглянул на Андрея и констатировал:

— То-то ты невеселый, как муха в молоке, что, по допросам затаскали?

— Да нет, — сказал Андрей.

— А чего нос повесил?

— Сашку жалко, — ответил Андрей, — его этот бандит застрелил.

Солдат сглотнул, и Мухе почему-то показалось, что гораздо больше Сашки Андрею жалко себя.

Они просидели еще часа полтора, и за это время Муха услышал много чего разного и про начальника склада, и про дом генерала Сергеева близ Апрелевки, и знаменитую, коронную историю о том, как генерал Сергеев в пьяном виде удил с вертолета рыбу, и многое другое.

Андрей ничего не рассказывал, он сидел, уставясь в стакан с водкой, словно в экран телевизора, и на расспросы земляка о Ярославле отвечал односложно и нехотя.

К трем часам дня на площадку подъехал глава строительной фирмы с клиентом, и Муха предусмотрительно ретировался, не дожидаясь, пока бизнесмен устроит хай из-за непроизводительной траты времени рабсилой.

***

Вернувшись из Краснодара, Сазан зашел в кабинет к Ивкину и попросил его дать список всех тех аэродромов, с которыми «Петра-АВИА» заключила контракты на поставку керосина, — благо директор, после преждевременной кончины своего и, о., в понедельник вышел на работу.

— Я не хочу прятаться за спинами людей, которых убивают вместо меня, — горько сказал Ивкин. Хотя по городку упорно ползли слухи, что Глузу убили не вместо Ивкина, а по заказу последнего. Список прибыл через пятнадцать минут и насчитывал четырнадцать позиций. Сазан внимательно прочитал список, снял трубку и опять позвонил Ивкину.

— Вы что, не могли названия городов написать? — спросил он. — Откуда я знаю, аэропорт Ждановский в Архангельске или Владивостоке?

Спустя пятнадцать минут прибыл еще один список, где к названию аэропорта был присовокуплен ближайший город. Сазан опять изучил список и на этот раз пошел с ним к Ивкину.

— А какие из этих аэродромов использует военная транспортная авиация? — спросил он.

Ивкин подумал и поставил галочки около четырех аэропортов.

— Есть еще Чангарск, — сказал он, — там вообще-то не аэропорт, но там авиазавод, и при нем взлетная полоса, и топливо они тоже берут у «Петры».

Сазан взял сотовый телефон (GSM, мы клянемся, что защищен от прослушивания) и позвонил одному своему знакомому. Знакомый работал в МВД на неплохой должности и был не то что прикупленным ментом, но… в общем, он оказывал Сазану услуги, и Сазан старался не оставаться в долгу, хотя мент оказывал услуги в основном информационного свойства или заводил по приказу Сазана или иные дела, а Сазан в ответ подарил ему новенький «опель».

— Саша, — сказал Сазан, — сделай-ка ты мне одолжение: возьми ваши сводки и проверь, как выросло за последний год потребление наркотиков в следующих городах: и Сазан продиктовал названия тех четырнадцати городов плюс Чангарск, которые были написаны у него на бумажке.

— Тебе нужно просто эти четырнадцать городов или они же, но в сравнении со средним по России?

— А?

— Потребление наркотиков в России, как известно, растет, — пояснил собеседник. — И если ты берешь кривую, скажем, для Иркутска, то она состоит как бы из двух частей: из того, что выросло в среднем по России, и из того, что выросло собственно в Иркутске. Может статься, что ты посмотришь на кривую Иркутска и скажешь: «Ото! У них все выросло на 20%». А на самом деле у них лучше, чем в среднем по России, где все выросло на 40%.

— Понятно. Давай эти четырнадцать, давай в среднем по России и давай еще какие-нибудь четырнадцать, на выбор. И еще. Давай одной строкой потребление любой дури, а особой — опиума и героина. Если у вас есть такая статистика.

Мент вздохнул в трубку и сказал, что сделает, что может, но чтобы Сазан не очень-то доверял этим данным.

— А то знаешь, — сказал он, — в городе А потребление растет, а в городе Б падает. А на самом деле в городе А совестливые менты, а в городе Б — получают вторую зарплату от наркодельцов.

— Это они напрасно, — сказал Сазан.

— А?

— Получают вторую зарплату от наркодельцов.

— Но первой-то им государство не платит, — объяснил милиционер.

Сазан сделал еще два важных звонка и перезвонил Ивкину.

— Я вечером улетаю в Белогорск, — заявил он.

— Да-да, — сказал Ивкин, — я скажу секретарше.

Не успел Сазан положить трубку, как дверь кабинета растворилась, и в ней показался Муха.

— Мы нашли «дискавери», — сказал он, — то есть не нашли, а знаем, откуда он взялся.

— Ну?

— Темно-зеленый «дискавери» приезжал в четверг на дачу к Васючицу, в поселок «Авиастроитель».

— А кто в нем был? Муха развел руками.

— На нас и так косо глядят. Ходит какая-то парочка, хочет снять дом, а вместо этого спрашивает про номер «дискавери». Ну кто его запомнит?

Сазан молча чертил что-то на листке бумаги. Конечно, это был еще не факт, что «дискавери» с дачи Васючица был тот же, что и на аэродроме, хотя, скажем прямо, «дискавери» не «шестерка», которых как одуванчиков весной… В конце концов, какой дурак ездит на одной тачке в гости — и на дело? Но если «дискавери» все-таки был один и тот же, это подтверждало первое впечатление Сазана, что Воронкова пришлось убирать в страшной спешке и повезло Васючицу чисто случайно. На что же он все-таки напоролся, этот лопоухий чиновник?

— Ты летное поле охраняешь? — внезапно спросил Сазан томившегося от его молчания Муху.

— Ну?

— Сторожи так, чтоб комар не пролетел. Рядом с интраскопом человека поставь, а то что такое — я прошел через арку с пушкой, а меня никто даже остановить не мог!

— Да чего с ним случится, с полем-то? — резонно поинтересовался Муха. — Авось не украдут.

Сазан усмехнулся, и усмешка вышла кривой, словно бандит проглотил лимон или какую иную пакость.

— Знаешь, что я бы сделал на месте Васючица? — спросил он.

— Что?

— Разбил бы самолет.

— Как так? — обалдел Муха.

— А что, трудно? Ты думаешь, Глуза единственный ему в рот глядел? Тут еще полно доброжелателей. Вон, в ангарах каждый день самолеты осматривают. Уж кто-нибудь найдется, кто бы за хорошие деньги выкрутил не тот винтик.

— Но зачем?

— А ты сам подумай. Снять директора нельзя, а хочется. Падает самолет, аэропорт осаждают журналисты, шум на всю страну, смотрят «черные ящики», выясняется — техническая неисправность. «Рыково-АВИА» напутала при профилактическом ремонте. Васючиц делает елейные глаза и объясняет:

«Мы давно хотели снять директора за некомпетентность, и, если бы мы это сделали, трагедии бы не было». После чего Ивкин вылетает из своего кресла со сверхзвуковой скоростью, куда там твой истребитель.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— И что же нам делать? — Смотреть в оба, — усмехнулся Сазан, и еще: ты зайди там к этому Макарьеву, который ремонтом заведует. И скажи-ка ты ему без всякой нежности, что если что с каким самолетом случится, то мы диверсанта живьем в землю зароем.

— А как мы диверсанта найдем?

— А на глазок выберем. Кто покажется, — того и зароем. Ты им это разъясни, пусть они друг за другом смотрят.

***

Секретарша Ивкина перезвонила через пять минут.

— Я по поводу рейсов в Белогорск, — сказала она, — сегодня вечером в 18.17 рейс из Домодедова, из Внукова в час ночи и из Шереметьева в девять вечера и в девять сорок пять.

— Что?! — сказал Сазан.

— Вы просили заказать вам билеты… Сазан, не дослушав, швырнул трубку. Через три минуты Нестеренко появился в кабинете Ивкина.

— Это что такое? — спросил Валерий, держа двумя пальцами маленький листок, изъятый им только что в качестве вещественного доказательства со стола секретарши.

Ивкин внимательно изучил листок и сказал:

— Это вечерние рейсы в Белогорск.

— Это аэропорт или не аэропорт? — спросил Сазан.

Ивкин молчал.

— Почему, — заорал Сазан, — я должен лететь в Белогорск из какого-то Внукова? Внуково летит, Домодедово летит, Шереметьево летит, Рыкове не летит. Правильно вас Служба хочет к черту из кресла выкинуть, засрали аэропорт до полного изумления!

— Мы никогда не летали в Белогорск.

— У вас что, самолет не долетит до Белогорска? У вас же среднемагистральная авиация!

— Валерий Игоревич, все борта заняты…

— Вздор! Два стоят у южной стенки и кукуют, ТУ-134 починенный.

— Валерий Игоревич. Я так понимаю, вы один хотите полететь?

— Я один и два пилота, — подтвердил Сазан.

— Вы представляете себе, сколько стоит керосин на рейс через четыре часовых пояса? — спросил директор. — Заплатите за керосин — летите хоть во Владик.

Лицо Валерия побелело от гнева. Рот оскалился, обнажая крупные белые клыки. Ивкин тихонько схватился рукой за полированную поверхность стола: он никогда еще не видел Нестеренко в таком состоянии. За неделю встреч с ним Ивкин привык, что его новая «крыша» представляет разительный контраст с Шилом: покойник ходил все больше в джинсах и цветных рубахах, пиджаки от Версаче пачкал в первый же день в мазуте, а под пиджак вместо галстука наворачивал толстую золотую цепь. Всегда безукоризненный Нестеренко, в выглаженной сорочке и элегантных костюмах, производил на фоне Шила чрезвычайно приятное впечатление, а золотой цепи на нем Ивкин не наблюдал никогда.

— Ты, фраер! — прошипел Нестеренко. — Кто кому платить должен — ты мне или я тебе?

Рука Сазана протянулась к директорскому галстуку, зажала его мертвой хваткой и так, за галстук, приподняла директора из кресла. Лицо бандита приблизилось вплотную к лицу директора, и глаза Сазана глядели сквозь фраерка насквозь, и были эти глаза мертвые и темные, как остывший чифир или выдохшаяся кока-кола.

— «Крыша» авиакомпании «Рыково-АВИА» прилетит в Белогорск на самолете авиакомпании «Рыково-АВИА», и я не заплачу за этот перелет ни копейки, не считая на чай пилотам, понятно?

Сазан выпустил директорский галстук, и Ивкин шлепнулся в кресло, как сбитая с ветки груша.

— Вполне понятно, Валерий Игоревич, — довольно хладнокровно сказал Ивкин. — Но вы не забыли, что вы не являетесь «крышей» Белогорских авиалиний и аэропорта Елизарова? Я сейчас позвоню в Елизарово и попрошу выделить вам «окно», но вы понимаете, что в Елизарове о Рыкове никто не слыхал и что окно вам выделят самое неудобное: в три ночи или там в четыре утра? И даже если я упаду перед телефонной трубкой на колени и закричу, что меня за такое «окно» застрелят, то вряд ли этот не относящийся к графику прилетов и отлетов фактор как-то повлияет на елизаровских диспетчеров.

Сазан молча смотрел на директора. Это было резонное соображение. Очень резонное. Сазан снял трубку и позвонил человеку, с которым говорил полчаса назад.

— Алло? Это Сазан. Прости, что опять беспокою. У меня вот еще что: я прилечу в Белогорск (Сазан быстро подсчитал в уме время полета и четыре часа разницы) — часов в восемь утра. На чартерном самолете. Ты скажи им, чтобы они посадили самолет, когда мне надо, а не когда им удобно.;.

Сазан обменялся с невидимым собеседником еще парой фраз и опустил трубку на рычаг.

— Я хочу улететь, — сказал Сазан, взглянув на часы, — в одиннадцать вечера. — Не удержался и добавил:

— Еще не хватало, чтобы я по твоим делам летал за свои бабки! Да на меня пальцем показывать будут, если услышат, что я в твоем самолете хоть за пиво заплатил!

***

Валерий прилетел в Белогорск в восемь утра. «Окно» аэропорт выделил без малейшего прекословия, хотя даже Нестеренко понял, что обошлось это аэропорту непросто: восемь утра было забитое время, и пилот (большую часть полета один-единственный пассажир ТУ-134 провел в кабине, глазея на приборы) в начале посадки молча показал Нестеренко пальцем вбок, туда, где в разрывах облаков был виден разворачивающийся лайнер.

— Внуковский, — сказал пилот, — отогнали на второй круг.

У трапа Валерия дожидался похожий на породистого дога «БМВ» и машина сопровождения:"форд" с мигалкой. Мигалка завертелась и взвыла, ворота с летного поля услужливо распахнулись: небольшой эскорт вылетел на трассу как раз тогда, когда на взлетную полосу с ревом садился внуковский аэробус, задержанный ради чартерного рейса из Рыкова.

Через сорок минут бешеной гонки машины подлетели к кокетливому особнячку в центре города, неподалеку от здания администрации края. Особнячок во время оно состоял на балансе Белогорского меткомбината и служил прибежищем для курсов кройки и шитья и тому подобных занятий. Теперь от старого особнячка не оставалось ничего, кроме стен, отреставрированных и покрашенных. Внутри располагалась гостиница, штаб-квартира нескольких фирм и бизнес-центр.

При входе в гостиницу Валерий немедленно зазвенел, а на арке импортного металлоискателя замигал тревожный оранжевый огонек.

— .! — с искренним огорчением сказал Валерий и выложил перед изумленными охранниками крупную пушку в потертой бархатной кобуре. Охранники все были в пиджаках и при галстуках и с почти человеческим выражением лица.

Сазан с изумлением вспомнил, что просто забыл оставить в Москве ствол: и тогда, когда улетал из Рыкова, и тогда, когда сел в Елизарове. Положительно, владение собственным аэропортом развращающе сказывалось на его привычках как авиапассажира. Сверкающий лифт вознес его на третий этаж, и через мгновение Валерий очутился в просторном, с иголочки отделанном офисе. Навстречу ему поднялся молодой еще человек в безукоризненном костюме салатного цвета, с серым галстуком, заколотым бриллиантовой булавкой.

— Леший просил тебя принять, — сказал молодой человек, — прости, что не мог вырваться в аэропорт. Дела, — и собеседник Сазана со счастливой улыбкой обвел рукой письменный стол, заваленный бумагами, и офисный телефон с великим множеством разноцветных кнопок.

Когда— то Сергей Бакай начинал простым рэкетиром. Теперь под его началом был один из крупнейших металлургических комбинатов России, и хотя налоги, уплачиваемые комбинатом, были неприлично малы, в негласной табели о рангах завод вскарабкался в первую пятерку лучших по качеству менеджмента. Рабочие у прокатного стана получали по тысяче баксов и про задержки зарплаты слыхали только по телевизору, как про событие столь же далекое, как уличные беспорядки в Майами.

Последним финансовым достижением Сергея Бакая было избрание на пост губернатора края бывшего начальника заводского управления.

Бакай достаточно нервно относился к своему прошлому, терпеть не мог, когда его называли не по имени-отчеству, а старым погонялом, и единственным признаком, выдающим нетрадиционную финансовую ориентацию хозяина завода, была фантастическая тороватость, с которой Бакай осыпал жителей края подарками и субсидиями. Было в Бакае что-то от бедуина, вольного жителя пустыни, с безумной щедростью угощающего в своем шатре путника, которого он сам не успел ограбить в пустыне.

По меньшей мере половина того, что было недодано государству налогами, было раздаваемо им народу от имени завода. И лично от имени Сергея Бакая.

— У меня к тебе странный вопрос, — сказал Валерий, доставая из дипломата белый листок, — эти цифры соответствуют действительности?

На листке были данные МВД по городу Белогорску: кривая потребления наркотиков за последний год.

— Чушь собачья, — сказал Бакай, вчитавшись (по правде говоря, он выразился куда более энергично), — если бы я так налоги составлял, мне бы давно руки-ноги оторвали! Не знаю, с какого потолка они это берут! Вот, — и красная ручка Бакая яростно прочертила по бумаге новую кривую, по крайней мере раза в два более крутую, чем предыдущая.

— Значит, дури стало больше?

— Ты за этим летел из Москвы? Дури везде стало больше. Белогорский рынок приносит сорок миллионов долларов в год — я считал. Думаешь, мне это нравится?

Рукав щегольского пиджака вновь описал широкую дугу.

— У меня завод. Я хочу, чтобы он нормально работал. Я плачу людям зарплату, и я хочу, чтобы они на нее покупали телевизор, а не анашу! Я хочу, чтобы дети нормальные росли! Я предлагал прежнему губернатору: давайте мы уберем всех этих подонков. Будет чистый, нормальный город, сюда со всей России приедут смотреть, что можно жить без дури! И знаешь, что он мне ответил?

Нестеренко на мгновение представил себе процедуру «убирания» наркоторговцев его добродетельным собеседником. И реакцию газет на процесс очистки города от нежелательных элементов с помощью «Калашниковых» и «узи».

— И что он ответил? — спросил Сазан.

— А, полетел в Москву за разрешением на обыск у меня на заимке. — Обыскали?

— А то как же! Ничего не нашли, все вверх дном поставили, павлинам хвосты повыдирали. Павлины-то чем провинились, а?

Сазан представил себе заимку в сибирской тайге, окруженную частоколом, полувымершую деревню снаружи и павлинов — внутри и кивнул, соглашаясь, что павлины ни в чем не провинились.

— Они все тут только и думают, как бы у меня не оказалось побольше власти. Как будто мне нужна власть. Мне не нужна власть! Мне нужно, чтобы мой завод работал как часы. Я не понимаю: мы не в Америке! Это пусть в Америке мафия торгует кокаином. Зачем у нас нормальному пацану кокаин? Нормальный пацан берет завод или банк и создает для него нормальные условия работы, делает так, чтобы поставщики поставляли сырье, а потребители платили за продукцию, потому что государство этого обеспечить не может и это должен обеспечить частный человек. И он получает деньги за то, что выполняет работу государства, и ему вовсе не нужно травить людей дурью. Ему нужно, чтобы его завод работал нормально.

Бакай говорил агрессивно, напористо, размахивая руками, и Нестеренко невольно залюбовался собеседником.

— А что делают эти отморозки, которые торгуют дурью, — продолжал Бакай. — Я каждый день жду, что на стол президента ляжет газета. И в этой газете будет написано, что в городе Белогорске в этом году сожрали порошка в три раза больше, чем в прошлом. И президент спросит: «А кто там такой гад в Белогорске?» И ему ответят: «А вот сидит там такой Бакай», потому что про Бакая все знают. И где я буду?

— А кто именно торгует дурью? — спросил Сазан.

— Груздь. Мишка Лимон. Жид торгует… Груздь теперь самый крупный.

— А он кто такой?

— Да он всегда тут был.

— А чем именно он торгует?

— Да всем. Мишка Лимон — тот в основном коноплей, а Груздь всем торгует. Жид из Москвы «колеса» возит, а Груздь у нас — универсал. От анаши до крека.

— А нельзя сказать, — спросил Валерий, — что за последнее время Груздь стал получать больше товара и что этот товар — героин?

— Можно, — сказал Бакай, — только это героин и опий. Афганская флора. Они сначала детишек травкой пользуют. Бесплатно. А потом детишки дистрибьюторами работают за дозу. Уж не знаю, кто у кого заимствовал идею — «Гербалайф» у пушеров или пушеры у «Гербалайфа». Я своего пацаненка за этим поймал.

— И?

— Ну и, — ответил Бакай, — больше ребятки Груздя к этой школе не подходят.

— А кто Груздю поставляет товар? Бакай пожал плечами.

— Я в это дело не вникал. У меня своих забот выше крыши. Возят какие-то, через Горный Бадахшан. Они проговорили еще около часа, и затем Сазан начал прощаться.

— Ладно, — сказал хозяин кабинета, стискивая ладонь Нестеренко в железном рукопожатии, — чем смогу, помогу. Ты тоже не пропадай. Я ведь вполне серьезно: все нормальные люди должны объединиться и вымести дурь из России. Пусть народ видит, кто языками чешет, а кто на него пашет. Но Нестеренко не заблуждался насчет рвения своего собеседника. Тот, возможно, и в самом деле был готов объявить войну наркотикам. Но не иначе как с предварительного благословения федеральной власти и в обмен на очень серьезные уступки. Например, если бы после такой войны Москва разрешила ему стать губернатором в крае, и без того беззаветно влюбленном в романтичного Робин Гуда, и не стала бы поднимать своего обычного воя по поводу криминализации России.

За меньшее, пожалуй, воевать ему не стоило. К вечеру того же дня Нестеренко вернулся в Москву.

Прошло два дня с того момента, когда Андрей Новиков, первогодок из воинской части номер сто тридцать, повстречался на стройплощадке с земляком из Ярославля.

Жизнь в части тянулась без примечательных подробностей: подъем, плац, старый грузовик, вывозящий ребят на стройку, вечером — казарма. Глава строительной фирмы торопился — видимо, надо было сдать объект в срок, и арендованные солдаты хоть и требовали постоянного присмотра, зато были крайне дешевой силой.

Даже бесплатные рабы обошлись бы строителю дороже — рабов было бы надо кормить, а тут за кормежку платило государство.

На третий день Андрей оказался в бригаде, которая делала бетонный подъезд к забору: устанавливала доски, которые должны были служить формой для бетона, равняла крупный гравий.

Бетонирование закончили часам к трем, после чего все сошлись на той мысли, что хватит работать и пора бы и выпить.

— Давайте я схожу в магазин, — предложил Андрей.

Скинувшись, солдаты вручили Андрею двадцать рублей с наказом акцизной водки не покупать, а купить то, чем торгуют в соседнем с магазином киоске: может быть, акцизные марки там были и поддельные, но опытным путем солдаты уже удостоверились, что от дешевого пойла в киоске еще никто не умирал.

Андрей скатал в трубочку вверенные ему бабки, перешел дорогу и углубился в лее.

Через березняк была уже протоптана изрядная тропинка — от магазина и к стройке, по этой-то тропинке и заторопился Андрей. Впрочем, шагал он недолго: как только деревья и повороты закрыли его от товарищей, первогодок быстро свернул в сторону и побежал направо, перепрыгивая через корни и время от времени нервно оглядываясь назад. Муха, с самого утра изнывавший за кустами, насторожил ушки и тихонько последовал за Андреем.

Через пять минут солдат выскочил к краю дачного поселка, осторожно огляделся и подошел к забору первой же дачи, выходящей торцом в лес. То, что он увидел за забором, его явно не устроило: дача была населена, маленькая девочка подбрасывала в огороде мячик и кричала: «На! На!» Со второй дачи солдата облаяла собака, третью он пропустил из-за открытых дверей террасы. Четвертая, последняя из тех, что соприкасались с лесом, его устроила: он перемахнул через покосившийся забор и осторожно направился в глубь участка. Муха последовал за ним. Дальнейшие действия Андрея не отличались замысловатостью: солдат направился прямо к дачному домику и постучался в дверь. Никто не ответил. Андрей обошел дачу кругом, пробуя окна, но все они были закрыты. Андрей сдернул уже было с себя куртку, намереваясь выдавить стекло, как вдруг заметил, что в небольшом, видимо, кухонном окне открыта форточка. Недолго думая, он подтянулся и после некоторых усилий сполз через форточку внутрь.

Вряд ли взрослому мужику нормального веса можно было пролезть через эту форточку, но, как мы уже сказали, Андрей был салабон и весил шестьдесят два килограмма перед призывом, и за время службы в армии он, скажем, так и не поправился.

Муха остался ждать снаружи.

Внутри Андрей быстро нашел то, что искал: на чердаке, в растрескавшемся дубовом шкафу, были свалены в кучу старые вещи. Андрей натянул на себя старые, чуть просторные для него джинсы, кроссовки, покрытые коркой засохшей грязи и с прохудившейся пяткой, и хлопковую коричневую рубашку в клеточку. Военную форму Андрей скатал в комок и сунул в пластиковый пакет с надписью: «Мосбизнесбанк», лежавший тут же.

Сначала Андрей хотел взять форму с собой и выкинуть ее где-нибудь по дороге, а потом рассудил, что лучше оставить ее прямо на даче: вряд ли ее скоро найдут. Пола на чердаке, собственно говоря, не было, а были только толстые доски, положенные поверх рассыпанных на рубероиде опилок. Андрей раздвинул доски в самом темном углу и запихал туда пакет, едва не сковырнув по дороге осиное гнездо.

В новой одежде Андрей спустился вниз и первым делом открыл холодильник. Он не хотел оставаться на даче долго и собирался лишь прихватить с собой какую-нибудь еду, но холодильник оказался почти пуст, не считая пяти яиц на верхней полке и куска явно несвежей колбасы.

При виде яиц Андрей сглотнул.

Андрей пошарил в полочке над холодильником и нашел там полпачки печенья и кусок зачерствевшей булки. Видимо, ему попалась какая-то совсем нерадивая дача, хозяева которой приезжали в лучшем случае на воскресенье и на поживу ворам не хотели оставлять вообще ничего. Голод заставил Андрея забыть об осторожности. Он включил электрическую печку, нашарил сковородку, и через некоторое время все пять яиц, вместе с колбасой, весело скворчали в толстом слое подсолнечного масла.

Яйца оказались не совсем свежими, а одно так и вовсе протухло, но Андрей не обратил на это внимания: он стрескал яичницу в три минуты, сгрузил сковородку обратно под плиту, выкинул яичную скорлупу через форточку на улицу и поскорее полез прочь.

Муха уже забеспокоился ждать, когда Андрей вновь показался в окне. На этот раз он не разменивался на форточку.

Открыв окно и вылезши через него, Андрей зацепился носками за приступок, окружавший дачу поверх фундамента, и принялся колдовать над задвижкой. Раза три захлопнув окно, на четвертый раз он добился того, чего хотел: установленная в неустойчивое положение задвижка от удара окна о раму сорвалась вниз и попала точно в паз. Теперь хозяева вряд ли могли догадаться, что на даче их кто-то побывал, особенно если у них не было привычки считать яйца в холодильнике.

Андрей спрыгнул на траву, придирчиво стряхнул грязь, оставленную сапогами, с приступка и повернулся от дома прочь.

И замер: в трех шагах, под развесистой яблоней, стоял человек. Человек был в фирменных джинсах и белых, как горностай, кроссовках. Это был тот самый человек, который вчера предлагал ему выпивку: «ярославец».

— Поговорим? — сказал человек.

Рука его совершила неуловимое вращение, и в ней вдруг, откуда ни возьмись, оказался маленький и уродливый пистолет: дырочка для пуль глядела солдату прямо в живот.

Андрей сделал шаг назад, споткнулся и едва не упал.

— Что тебе от меня нужно? — пробормотал солдат.

Человек улыбнулся и произнес одно слово:

— Шило.

Андрей отступил еще шаг и оперся спиной на стену дома, чтобы не упасть.

***

Около семи вечера в кармашке Голема зазвонил мобильник.

— Голем? Это Сазан. Ты можешь ко мне приехать?

— Шо?!

— Я тебя приглашаю. К себе. Пусть твои ребята тоже приезжают.

— Когда?

— Вчера. Базар есть.

***

Вопреки его ожиданиям, «ярославец» со стволом в руке не застрелил Андрея. Он вывел солдата через калитку на дорогу, и они вместе прошли сто метров, пока их не подобрал автомобиль, вызванный «ярославцем» по сотовому.

Автомобиль был черный и длинный, с надписью:"БМВ" в небольшом, с детскую ладонь, кружке на капоте, и Андрея, никогда не ездившего на таких тачках, он поразил плавностью хода.

В месте, куда автомобиль приехал ( а это была загородная дача за высоким забором), с Андреем обращались неплохо. Правда, его отвели в подвал, в белую бетонную комнату с лампочкой, забранной металлической сеткой, и без малейших признаков окна. Но в эту комнату принесли кровать, и телевизор, и целую кучу еды, а потом, когда у Андрея заболел живот, разрешили бегать в туалет на первом этаже. Кроме того, у Андрея забрали джинсы с драными кроссовками и выдали тренировочный костюм с надписью: «Адидас». Перед тем, как выдать костюм, его заставили помыться и долго и придирчиво спрашивали, нет ли у него вшей.

В общем, в казарме Андрею жилось намного хуже, и он даже вспомнить не мог, когда он последний раз днем лежал на кровати и смотрел телевизор.

По телевизору начали как раз показывать классный фильм, когда в комнату Андрея вошел «ярославец». У «ярославца», которого, как Андрей теперь знал, звали на самом деле Мухой, лицо было приветливое и вежливое. Такое же приветливое лицо было у врача из районной больницы, когда у мамы был рак, а врач сказал маме, что это язва. Андрей понял, что последнее, что он видел в жизни, был этот подвал и телевизор, и Андрей пожалел, что ему не дали досмотреть фильм.

Муха привел Андрея в гостиную комнату и велел сесть в большое кожаное кресло. При виде этой комнаты Он немного успокоился: у входа в гостиную лежала шкура настоящего льва, а паркет был натерт так, что в нем отражались все висюльки хрустальной люстры. Он подумал, что вряд ли его будут убивать в комнате, где его кровь может запачкать шкуру льва, но потом он вспомнил, что человека можно убить удавкой, совсем без крови, и опять приуныл.

В комнате сидело несколько человек, и прямо напротив Андрея оказался высокий молодой еще человек с рыжими волосами и мертвыми глазами шоколадного цвета. Человек развалился в кресле, закинув ногу за ногу, и его коричневый начищенный ботинок покачивался совсем недалеко от носа Андрея. Андрей безошибочным чутьем определил, что его жизнь и смерть зависят именно от этого человека, и не посмел поднять на него глаза, а стал глядеть на начищенный ботинок.

Наискосок от него, тоже в кресле, сидел здоровенный детина, что твой КамАЗ, в грязной рубашке и с кучей золотых колец на пальцах, и глядел на Андрея — безразлично, а на молодого человека — весьма неприязненно.

— Есть хочешь? — нарушил молчание молодой человек, которого, как впоследствии услышал Андрей, звали Валерий.

— Он уже нажрался, — ответил за солдата Муха. — Два обеда умял и сортир изгадил. И чем они их там кормят, в армии, — подошвами, что ли?

Андрей сглотнул.

— Ну, и чего ты решил сбежать? От плохой еды или как?

— Меня убили бы, — сказал Андрей.

— За что?

— За пятнадцатое. Пятнадцатого июля погиб Шило.

— И что случилось пятнадцатого?

— Вы знаете.

— А ты своими словами расскажи. Рассказывать умеешь?

Андрей сжался в комочек.

— И лучше не ври, — добавил сбоку Муха.

— Нас в патруль послали, — сказал Андрей, — меня, Сашку Лотова, и еще прапор с нами был — Кудасов

И замолчал.

— Смелее, — подбодрил Муха.

— Ну, мы стали на Алтыньевском шоссе, там где съезд на Рыкове, и начали проверять машины. Час проверяли. Кудасов бутылку вытащил, нам с Сашкой выпить дал. Я так немного выпил, а Сашка заглотил прилично. Потом мы одну тачку проверили, а Кудасов говорит: «А слабо будет в иномарку пальнуть?» Я даже не понял, а Сашка говорит:

«Как так?». А Кудасов говорит, что он вчера поспорил, что мы, салаги, в иномарку шмальнем. Объясняет и улыбается так. Мне это не очень понравилось, а Кудасов говорит, что если мы откажемся, то он нам такую жизнь устроит, что Магадан за Бермуды покажется. Я говорю: «А нас не арестуют?» А Кудасов: "Да ты че! Мы же при исполнении. Скажем, что, мол, этот чудак на букву "м" отказался права предъявить. Нечего им, мол, «новым русским», на иностранках раскатывать".

И тут видим — «мере» едет. Там такой взгорок, машину издалека видно, за километр. Она сначала на взгорке показывается, потом вниз, а потом около нас выныривает. Ну, Кудасов и говорит Сашке:

«Иди и стреляй». — «Как стреляй?» — «Ну останови его и шмальни, куда угодно, вот смеху-то будет». Сашка пьяный был, ему тоже интересно стало: вроде как старший разрешил пострелять по иномарке. Ну, он остановил иномарку и говорит: «Ваши документы». Водитель документы протягивает, а Сашка автомат наперевес и как пальнет куда-то в крыло. И захохотал.

Андрей сглотнул и замолчал.

— Рассказывай, сокол, — ласково проговорил Валерий, — как начал, так и кончай.

— Ну, а это авторитет оказался. Он тут же ствол вытащил и Сашке — промеж глаз. И — по газам. Ну, тут Кудасов рассвирепел, скачет в машину, мне кричит: «Веди!» Я тоже злой был — Сашка-то пошутить хотел, а ему, считай, полголовы своротило. Ну, потом СОБР вызывали, этот авторитет в квартире заперся… Меня Кудасов отвел в сторону и говорит:

«Ты молчи в тряпочку, что было, а то и меня и тебя замочат. Скажем, что он первый стрелял. Ни с того ни с сего».

— И чего же ты решил сделать ноги?

— Убьют меня, — повторил Андрей, — я потом уже сообразил: не спорил Кудасов ни с кем насчет стрельбы. И еще у него рация была, из нее орёт-слышно на десять метров, а до того, как разговор завести, он так от нас отошел, и я слышу — с кем-то говорит. Я тогда подумал, что он говорил по рации, а потом сообразил, что треска не было слышно. Так что я думаю — он по сотовому говорил. Кто-то ему мобильник дал. В комнате наступило молчание.

— А вы меня тоже убьете? — безнадежно спросил Андрей.

Валерий пошевелился в кресле. Движения его были медленны и неторопливы, и он ужасно напомнил Андрею разворачивающегося для броска удава. Удава Андрей видел в детстве по телевизору, в передаче «В мире животных», и с тех пор удав частенько снился Андрею по ночам.

— Хороший вопрос, — одобрил Валерий. — А, Голем? Убьем мы его или нет? Твой шеф был, тебе и решать.

Андрей повернул голову туда, куда смотрел Валерий, и сердце его забилось мелко-мелко, как мотылек на раскаленной лампочке. Голем был тот самый здоровенный детина водоизмещением в два центнера, с пудовыми кулаками и маленькой головкой. «Да он же меня с костями схарчит», — подумал Андрей.

Голем неторопливо встал с кресла (Господи, эта громадина еле поместилась в кресле размером с добрый смородиновый куст!) и подошел к Андрею. Солдат сжался в комочек. От Голема пахло потом и хорошими сигаретами, и он был на две головы выше Андрея, а сейчас, когда Андрей сидел, и вовсе возвышался над ним, как Останкинская телебашня над хрущевкой.

— Слышь, парень, — спросил Голем, — а ты за это что-нибудь получил?

— Как получил? — спросил Андрей.

— Бабки получил за заказ?

Андрей так растерялся, что даже не знал, что отвечать.

— Да не валяй дурака, Голем, — подал голос Валерий, — в парне шестьдесят два кеге, он первым делом, когда убежал, в дачу влез и тухлое яйцо там себе пожарил. Какие бабки!

— Так получил или нет?

— Мне Кудасов потом десять рублей дал. Сказал, чтоб купил курева и помалкивал.

Андрей знал, что этого говорить нельзя, потому что по каким-то его собственным душевным причинам для Голема, видимо, чрезвычайно был важен, вопрос: получил Андрей деньги за то, что случилось пятнадцатого, или нет. Но ему почему-то казалось, что если он соврет, то все это сразу увидят и будет еще хуже. И вообще он устал бояться. Пусть эти люди убивают его, когда хотят. Если бы они еще накормили его перед этим ужином, было бы совсем хорошо.

— Не, ну это же надо! Десять рублей, — откомментировал Муха, — чтобы Шило — и шлепнули за полтора доллара. Просто демпинговые цены…

— Чего ж ты наделал, парень, — сказал Голем. — У тебя мать есть?

— Нету, — отозвался Андрей, — от рака в прошлом году умерла. Как умерла, так меня и забрили.

— А отец?

— Нету у меня отца. Сестра есть, в Туле живет. Голем развернулся, как башенный кран.

— А ты бы. Сазан, что сделал? — спросил он. Валерий невозмутимо стряхнул соринку с безукоризненного пиджака.

— Это твой клиент, Голем.

— Пошли на природу, — велел Голем. Вся компания — Валерий, Голем и еще несколько человек — вышла через террасу на большой, поросший соснами участок. Солнце уже торопилось сесть, по небу ползли большие красные облака, и высокий забор отбрасывал длинную, до самого дома тень.

Двое бандитов поставили Андрея у высокой сосны и стали держать за руки, а Голем покопался за необъятным поясом и вытащил оттуда крошечный в его лапах «ТТ». Кто-то торопливо подал ему длинную черную колбасу глушителя.

Один из бандитов подсек Андрея, и тот мгновенно упал на колени. Тут же ему заломили руки и нагнули голову, так что он теперь стоял на коленях спиной к Голему и не видел ни пистолета, ни глушителя. Андрей тихонько заскулил, как собака с подбитой лапой.

Голем вытянул руку, и Андрей почувствовал, как его затылка касается холодная и толстая труба глушителя. Сквозь слезы Андрею были видны чьи-то белые кроссовки и опавший зеленый лист, по которому ползла крапчатая гусеница. Потом обладатель белых кроссовок сделал шаг назад и раздавил гусеницу.

Вдруг холод у затылка внезапно исчез, и хриплый голос великана сказал:

— Пусть живет. Это как… щенка придушить. Андрея отпустили, и он повалился в жирную землю, захлебываясь от рыданий. Плечи его тряслись. Кто-то стал его поднимать.

— Ну все, все кончилось, — сказал голос Мухи. Голем пожал плечами и пошел по дорожке туда, где у ворот стоял его джип.

— Голем. Погоди. Базар есть. Голем обернулся — это говорил Сазан. Бандит молча проследовал за Сазаном обратно в гостиную, пригибаясь в дверях. Сазан сел всё на тот же кожаный диван, Голем сел напротив.

— Спасибо, что отпустил мальчишку, — сказал Сазан.

— Да ну его. Шестьдесят кеге, — отозвался Голем. И развел руки, как будто подчеркивая свои огромные обводы.

— А меня?

Застигнутый врасплох Голем заморгал ресницами.

— Мальчишку, который помог завалить Шило за десять рублей, ты отпустил, — повторил Сазан, — а меня? Я-то Шило не трогал.

Великан глядел на своего элегантного коллегу, что-то соображая.

— Ты приказал троим убрать меня, Голем. Сказать кому?

— Они меня продали? — недоверчиво сказал Голем.

Щеки его вдруг побагровели. Он сообразил простую вещь: из четырех быков, которых он взял с собой, трое были те самые, которым была поручена ликвидация Сазана. Голему показалось полезным, чтобы они осмотрели внутреннее устройство дачи противника, и если эти трое, получив приказ, пошли и выложили все Нестеренко, то у него, Голема, нет с собой людей. И он все равно что покойник.

— Извини, Голем, — сказал Сазан, — они тебя продали. И знаешь почему? Потому что за неделю ты умудрился потерять половину владений босса. Сазан говорил негромким голосом, расслабленно откинувшись в кресле. Казалось, он выясняет с собеседником какие-то незначительные вещи, и Голем с удивлением подумал: как этот человек не боится, что я сверну ему голову? Потому что, несмотря на дачу, охранников за дверьми и телекамеры за воротами, в этой комнате они были одни, а один на один Голем мог свернуть голову не то что рыбке Сазану, а живому крокодилу.

— Ты, конечно, извини за любопытство, — спросил Сазан, — но ты сам до этого додумался или тебе кто-нибудь из ивкинских замов подсказал? Глуза, например?

— А чего тут думать? — спросил Голем хрипло. — Мал для нас двоих аэродром, понял?

— А ты не просек, например, что покойник Глуза работал на ту самую Службу, которая хочет у тебя отобрать ТЗК? А? Думаешь, я тебя замочу? Я лучше по всей Москве раззвоню, как ты подрядился меня убрать по наводке собственных конкурентов.

— Так это все-таки ты убрал Глузу, — сообразил Голем.

— Не я. Думаю, что я бы с удовольствием взял этот грех на душу, но так случилось, что кто-то любезно постирал за меня мои носки.

— Это ты виноват, — сказал хрипло Голем, — ты всюду ходил и встревал своим поганым языком, что я заказал шефа. И от этого все побежали из-под «крыши» в сторону, как муравьи. А ты отлично знаешь, что я пылинки с Шила сдувал… Что если бы я знал, кому глотку за него перервать, перервал бы. Может, я и не такой умный, как ты, а знаешь, почему меня Шило вторым человеком сделал? Думаешь, потому что я здоровый, как слон? Потому что Шило знал — я его никогда не продам. И вот он в гробу, а над гробом стоишь ты и говоришь: «А Голем-то у нас теперь богатый наследник». И как я должен после этого к тебе относиться?

— Извини, — развел руками Сазан, — ну соврал я. Уж очень удобное было вранье. А за вранье что, теперь вышку дают?

— Мал для нас аэродром, — повторил Голем.

— Верно. И какой же отсюда выход?

— А что — выход? Кто кого завалит, вот и весь выход.

— Слушай, Голем, — сказал Сазан, — от Шила осталось большое княжество, но за неделю ты просадил половину. Таганчиков тебя послал, Обринып ушел к Болыпаку, Веледеев твоих же собственных ребят сманил. Это нормально, когда ко мне приходят твои люди и говорят, что они хотят работать со мной? И ведь никто из них не говорит, что Голем — садист, сволочь или стучит ментам. Они все говорят только одно: это наследство Голему не по плечу.

Голем вскочил с кресла. Нестеренко едва заметно шевельнулся. Голем замер. Нестеренко сидел все в той же небрежной позе, но теперь на коленях у него лежал «ТТ», и этот «ТТ» смотрел Голему прямо в живот.

— Извини, Голем, нам надо договорить.

— Что договаривать? — обреченно сказал Голем. — И так все ясно. Либо ты меня, либо я тебя, и похоже, что это ты меня.

— Либо я на месте Шило.

— Что?

— Твои же люди ко мне приходили и мне это предлагали. Убери Голема и бери ТЗК. А нам отдай все остальное.

— Ну и договаривайся с ними.

— Я не хочу договариваться с людьми, которые ко мне приходят и просят убрать своего шефа. Если они тебя продали за тридцать серебряников, то меня они продадут за десять. Я лучше буду работать с тобой.

Сазан поднялся с кресла. Пистолет исчез из его рук стремительно, так же как и появился.

— Почему ты меня не убил? — с тупым удивлением спросил Голем.

— Потому что ты не убил сегодня солдата, ответил Сазан.

На следующий день Сазан и Голем вместе появились в главном офисе фирмы «Крокус» — а именно это весеннее название носила сеть бензозаправок, управлявшихся Шилом, и это совместное явление их из одного «мерса» поразило присутствующих не меньше, чем если бы на небо одновременно вскарабкались солнце и луна. Нестеренко и Голем прошествовали мимо охраны и заперлись с господином Огарковым, который номинально возглавлял фирму и ведал финансово-нефтяной стороной вопроса. Про Огаркова было известно, что он уже ведет переговоры с крупной нефтяной компанией на предмет объединения усилий. После длинной и продолжительной беседы господин Огарков снял телефон и позвонил в вышеупомянутую компанию, где и сообщил, что вопрос об объединении снят с повестки дня. После чего господин Огарков в два счета назначил Нестеренко Валерия Игоревича консультантом при фирме «Крокус», вслед за чем вышеозначенный Нестеренко Валерий Игоревич в обнимку с Големом отбыли отпраздновать это событие в близлежащий кабак в шумной и веселой компании.

Да некоторые из ребят Голема, в частности те трое, которым было приказано убрать Сазана, на празднестве не присутствовали, и с тех пор их больше никогда и никто не видел.

К четырем часам дня, когда Сазан прибыл в Рыково, о состоявшемся примирении между «крышами» уже знали все, кому нужно, и в их числе был сам Ивкин.

Глава 8

В течение трех дней объединение Сазана и ребят покойного Шила было главной темой разговоров в Москве. Все решительно ожидали распадения бензинового королевства Шила на множество мелких улусов, все сходились в том, что великан Голем слишком простодушен и глуп, чтобы стать удачливым наследником своего покойного босса. Впрочем, Голем был не настолько глуп, чтобы не уметь заказать оппонента — на это большого ума не требуется, и все — кто с любопытством постороннего, кто с приятным предвкушением наживы — ждали исхода троянской войны за несколько десятков бензоколонок.

Все полагали, что Голем с Нестеренко рано или поздно схлестнутся из автоматов, и по всем понятиям Нестеренко выходил не прав — именно он полез на чужую делянку при еще неостывшем трупе Шила. И вдруг Нестеренко появился в «Соловье» в сопровождении Голема, и через несколько дней наблюдателям стало ясно, что простодушный великан готов служить недавнему обидчику с той же самоотверженностью, за которую его в свое время возвысил покойный Шило.

— Этот парень далеко пойдет, — благодушно произнес один из крупных московских воров, когда услышал о слиянии двух рыковских «крыш», а его собеседник добавил:

— Как заметил Аль Капоне: добрым словом и револьвером можно добиться большего, чем просто револьвером.

***

Ночью двадцать второго июля в спальне Сазана раздался междугородный звонок.

— Валера?

Это звонил Шото из Новороссийска.

— Самолет АН-24, рейс 729, только что вылетел из Еремеевки в Москву, аэропорт Рыков.

— Спасибо, — откликнулся Сазан.

***

Грузовой АН приземлился в Москве в три часа ночи. Он был набит розами, произросшими в Краснодарском крае, и растаможки ему не требовалось. Трейлер, принадлежавший частной компании «Трафинко», выехал прямо на поле, и грузчики аэропорта и два шофера начали кидать в него длинные ящики, в которых, словно мумии, лежали бледные цветы, завернутые в мокрую марлю.

Охранники аэропорта внимательно наблюдали за погрузкой.

Через сорок минут все было закончено. Шофер закрыл створки трейлера, и тот выехал на ночную Рыковскую дорогу.

Когда габариты трейлера скрылись в темноте, один из охранников достал сотовый телефон, набрал номер и сказал:

— Валера? Они выехали. Мы едем за ними.

***

В пяти километрах от МКАД, на обочине Ярославского шоссе, скучал милицейский «жигуленок» с синей полосой и штатным бакеном на крыше. Место «жигуленок» выбрал очень удобное, можно сказать, не место, а мечта гаишника: знак, ограничивающий скорость сорока километрами в час, каковое ограничение здесь никто и никогда не соблюдал, и взгорок, надежно защищавший алчного охотника от глаз лихих водил. Припозднившиеся автомобили время от времени проскакивали по шоссе с легким шелестом шин, и водители в ужасе матерились от неминуемого штрафа, но гаишник, обретавшийся в столь хлебном месте, по какой-то загадочной причине злостных нарушителей не трогал.

Невозмутимость «гаишника» объяснялась очень просто: в «Жигулях» сидели Сазан, Муха и Голем. Все они были облачены в соответствующее обмундирование и имели при себе гаишные жезлы. Милицейский «жигуль» с предварительно свинченным номером был угнан три часа назад от одного из ночных кафе, и были все шансы за то, что до утра хозяева «канарейки» не хватятся.

— Во летит! — развеселился Голем, когда очередной любитель езды с ветерком взлетел на пригорок и врубил по тормозам так, что заскрипело и завизжало на всю округу.

— Тише! — сказал Сазан. Рация в его руке щелкнула, треснула, и чей-то голос произнес:

— Проехали двенадцатый километр. Через пять минут будут у вас.

Сазан вылез на дорогу.

Мелькнули огромные, как тарелки, фары, и на взгорок выскочил длинный трейлер с тупой мордой, украшенной буквами «SCANIA», и разрисованным цветочками задом. Лучшего и быть не могло — трейлер, как на заказ, пер под девяносто кэмэ.

Сазан махнул жезлом, и «сканила», скрежеща, остановился на обочине. Водитель спрыгнул с подножки.

— Нарушаем? — самодовольно спросил Нестеренко, подходя к Монблану грузовика.

— Товарищ инспектор, — умоляюще начал водитель, — у меня все бумаги в порядке, я…

— Чего везем?

— Розы везу на рынок…

Водитель осекся. В живот ему смотрел внушительный импортный ствол, увенчанный длинным и черным, как член негра, глушителем.

— А… э…

— Тихо, — прошипел Сазан, — лезь в машину и поезжай, куда я скажу.

В кабине раздался не то всписк, не то всхлип. Сазан не повернул головы — он знал, что это Муха урегулировал вопрос со спутником водителя.

По команде Сазана трейлер проехал еще пару километров, а потом съехал с шоссе на грунтовую дорогу, убегающую прямо в лес. Накануне в Москве прошел дождь, дорога покрылась лужами, и Сазан испытал животный страх в тот миг, когда грузная машина, заскрежетав, въехала в лужу и принялась буксовать.

Но все обошлось — трейлер выскочил из лужи, проехал еще двадцать метров и выехал наконец на полянку, где уже стояли наискось угнанные милицейские «Жигули» и «лендровер» с ребятами Сазана.

Впрочем, «лендровера» водитель не видел: в тот самый момент, когда он въезжал на полянку, Сазан аккуратно стукнул его ребром ладони за ухом и бережно поймал обвисшее тело.

Водителя и его напарника тщательно упаковали, истратив на них целых два скотча, и в бессознательном состоянии погрузили в милицейские «Жигули».

Двумя выстрелами из пистолета с глушителем Сазан разнес замок на задней двери фургона. Голем запрыгнул внутрь и ударом десантного ножа вспорол хлипкий фанерный ящик.

— Что там? — сказал Сазан.

— Розы.

— Розы на помойку, — распорядился Нестеренко.

Грунтовая дорога, которая уходила в лес, по сути, и была дорогой на стихийную помойку, зародившуюся в этом месте еще в советские времена вследствие близости овощебазы, а ныне продолжавшую свое существование в связи с тем, что ни один институт, зародившийся в советские времена, в России не отмирает, будь то привычка государства к вмешательству в экономику или помойка.

Двое ребят Сазана подхватили ящик, пронесли его двадцать шагов, вытряхнули содержимое на землю, густо усыпанную стеклом, крышечками от кока-колы и иными отходами жизнедеятельности близлежащего поселка. Через мгновение туда же полетел разломанный фанерный ящик, затем еще один и еще один.

— Да тут ничего, кроме цветов, — сказал Голем.

— Стойте, — проговорил Сазан.

— Что такое?

— Кто-то стонал. Голем выругался.

— Б… водитель очнулся!

— Это не водитель. Это из трейлера.

Сазан поднял руку.

Звук повторился вновь, слабый и неясный. То ли это стонал человек, то ли сам трейлер, сдвинувшийся на сантиметр в жирной глиняной земле.

— Работаем дальше, — сказал Сазан. Еще одна охапка роз полетела на землю, потом еще и еще. Ночной воздух наполнился неземным благоуханием, перебивающим даже запах помойки.

— Миллион, миллион, миллион алых роз… — тихо пропел Сенечкин и получил от Сазана тычок в бок.

— Не шуми!

— Сазан! Ты глянь!

Сазан поднял голову: Голем стоял с отодранной крышкой от ящика в руках и смотрел на то, что находилось в ящике, с величайшим изумлением на лице. ^

Сазан вспрыгнул в фургон и подошел к ящику. В глубине ящика, скрючившись в три погибели, лежал человек. Человек был связан и скручен так, что напоминал ветчину в веревочной сеточке. Рот его был наглухо залеплен скотчем, глаза блестели из темноты, как фары. И была в этих глазах неутолимая, страстная ненависть.

Нестеренко и Голем выволокли человека на землю и принялись отдирать от него скотч, неизвестные воспользовались тем же способом упаковки, что и Сазан. Скотч отдирался вместе с одеждой и кожей, человек тихо гукал и извивался. Судя по всему, перед погрузкой в авиалайнер незнакомца избили, и избили хорошо. Под скотчем оказались наручники, стянувшие руки до посинения, и Сазан не стал искать от них ключей, а принес из «лендро-вера» предусмотрительно захваченную пилку, — мало ли чем придется попользовать закрытый трейлер.

— Я бы сказал, что авиакомпания «Еремеевка» осуществляет перевозку пассажиров довольно некомфортабельным способом, — проговорил Сазан, — на месте пассажира я бы подал жалобу на некачественное питание на борту.

Последним отодрали скотч со рта. Человек немедленно захлебнулся беззвучным криком и упал в колючую кучу роз, сквозь которые уже понемногу просачивалась помоечная грязь. Потом он приподнялся. Вокруг него, не шевелясь, стояли трое — один с автоматом, другой с длинным импортным стволом, явно обличающим несообразность надетой на владельце ствола милицейской формы.

Незнакомец медленно обвел глазами плененный трейлер, кучу роз, уничтожаемых с варварством, достойным Пол Пота, и выражение дикой ненависти вдруг исчезло из его взгляда. Видимо, пленник сообразил, что, кто бы ни были эти люди, загнавшие трейлер в ночной подмосковный лес, у них были глубокие и неразрешимые противоречия с владельцами содержимого трейлера. Противоречия, которые в случае очной ставки окончились бы неминуемой и шумной стрельбой.

— Ты кто такой? — спросил Нестеренко у ползающего, как краб, незнакомца.

— А ты кто такой?

— Сазан!

Сазан поднял голову.

Пока Голем е Нестеренко старались над неожиданным попутчиком, материализовавшимся прямо из закрытого чрева трейлера, остальные двое налетчиков продолжали варварскую разгрузку краснодарской флоры. Теперь они стояли еще над одним ящиком.

Валера запрыгнул в трейлер и сразу увидел, что роз в ящике нет. Вместо пышных цветов с желто-красными венчиками и твердыми, колючими стеблями, в ящике лежало несколько мешочков, упакованных в непроницаемый белесый целлофан. Валера, недолго думая, распорол один из мешочков, и из разреза посыпался белый порошок. Пальцы Нестеренко оказались в порошке, и Сазан зачарованно лизнул собственный ноготь.

Он был небольшим охотником до дури, но ему не требовалось много личного опыта, чтобы убедиться, что перевозили в трейлере отнюдь не соду.

— Ящик — в тачку, — скомандовал Валерий, — трейлер потрошим в темпе и рвем когти!

— А этот? — Муха кивнул на недавнего пленника, который все еще тихо ползал в грязи.

— С собой, пришить мы его всегда успеем. Обыск был недолгий — кроме ящика с порошком, у самой стенки трейлера обнаружились два мешка опия-сырца. Вместительный зад «лендровера» едва не треснул, распертый запасами, которых рынку на Поклонной горе хватило бы на месяц жизнедеятельности.

— Постой! — вдруг спохватился Муха. — А его отпечатки?

Пальцы всех участников операции были покрыты особой пленкой и потому не оставили следов ни на угнанной «канарейке», ни на безвинно пострадавшем трейлере.

— Он ничего не трогал, — ответил Сазан. Нестеренко с Мухой спешно сорвали с себя милицейскую форму, до неузнаваемости загаженную за короткие полчаса разгрузки трейлера, и переоделись в джинсы и рубашки. Муха запрыгнул на водительское сиденье «лендровера», Голем сел рядом. Сазан помог освобожденному от веревок пленнику забраться на заднее сиденье.

— Пленка, — пробормотал пленник.

— Что?

— Пленка — с фотоаппаратом. Ее положили вместе со мной…

— Это?

Голем поднял в руке черную миниатюрную камеру. Сазан присвистнул: это был «Минокс». Не очень, может быть, новый и не замаскированный под какую-нибудь авторучку, но все же «Минокс».

— Рвем когти! — скомандовал Сазан.

«Лендровер» подпрыгнул на лесном ухабе, и пленник болезненно охнул — у него явно было сломано ребро, а то и два.

Ваня Сенечкин, четвертый из работавшей по трейлеру бригады, остался позади. Он сел за руль трейлера и, немного покорчившись, развернул мастодонта кабиной к шоссе. Затем он отогнал милицейскую «шестерку» поглубже между деревьями, влез в трейлер и повернул ключ зажигания. Тяжелая машина двинулась вперед, по следам «лендровера», стирая отпечатки шин внедорожника. На шоссе Сенечкин опять развернулся, оставляя поперек полос огромные шмотья грязи, и снова загнал трейлер в глубь леса. Милицейскую форму, жезл и фуражки он аккуратно свернул в тюк, сел в «канарейку» и проехал в лес еще двести метров.

Там, в глубине леса, стояла бетономешалка, угнанная со стройки четыре часа назад. Миксер, не дававший бетону застыть, был выключен всего час назад. Сенечкин завел двигатель и двинулся обратно к помойке.

Бетон еще действительно не остыл, и Сенечкин безжалостно опростал всю огромную, похожую на вздернутый кувшин центрифугу прямо на розы. Некоторые цветы избегли разрушения, но большинство, словно жители Помпеи и Геркуланума, погибло под толстым слоем бетона, извергшегося из рукотворного Везувия с автомобильным номером 44-37 МК.

Покончив со своим черным делом, Сенечкин бросил бетономешалку тут же, рядом с трейлером, пересек лес в направлении Ярославского шоссе и там сел в подкатившие десять минут назад «Жигули».

— Порядок? — спросил Сенечкина водитель «Жигулей».

— Миллион, миллион, миллион алых роз, — вместо ответа опять фальшиво пропел Сенечкин.

Милицейскую форму они выбросили в первый же случившийся по дороге прудик, предварительно привесив к ней обломок тяжелой трубы.

***

«Лендровер» с четырьмя пассажирами и мешком героина летел по Московской кольцевой дороге, огибая столицу с запада. Сазан развалился на заднем сиденье, время от времени посматривая на своего соседа. Тот бледнел на глазах, на загорелом лбу в свете приборной доски выступили капельки пота, и Сазан про себя подумал, что неплохо было бы парня первым делом отвезти в больницу — что, конечно, напрочь исключалось. Но, не дай бог, если сломанное ребро пропороло легкие…

Сазан положил ему руку на плечо и ощутил под пальцами мощные, накачанные мускулы.

— Через двадцать минут будем не месте, — сказал Сазан, — дотерпишь?

Пленник прошелестел что-то невнятное.

Сазану очень хотелось поговорить с ним, но ни к каким разговорам незнакомец был явно не пригоден.

Дорогу впереди перерезала желтая полоса мигающих светофоров, на дорожном знаке справа мелькнула цифра «60» — «лендровер» приближался к милицейскому посту. — Сбавь скорость, — сказал Сазан Мухе. «Лендровер», прилежно шедший на разрешенной сотне, присел на передних колесах и начал тормозить. На дорогу слева вышел инспектор с полосатой палочкой и повелительно ей взмахнул.

— Сворачивай, — сказал Сазан.

«Лендровер» мигнул поворотником и причалил к разрыву в бетонных надолбах.

Гаишник, козыряя, подошел к машине.

— Инспектор Новиков, пятое отделение, — представился он. — Что так тихо едете, господа?

Сазан выругался про себя. Быстро едешь — заметут за скорость, тихо едешь — подумают, что пьяные.

— Как написано, так и едем, — откликнулся Муха.

Инспектор пристально смотрел на него. Первое впечатление обмануло его — водитель был явно не пьян, и с этой стороны инспектору ничего не предвиделось. Но тачка была крутая, люди в ней были богатые и… какие-то тревожные, что ли?

— Документы, пожалуйста.

Документы водителя оказались в полном порядке.

Инспектор сделал шаг в сторону, и из тени ему навстречу вышел его коллега с коротким автоматом.

— Чего-то мне они не нравятся, — сказал инспектор, — особенно вон тот, позади водителя. Драный и со стеклянным взглядом.

Напарник мгновение поколебался, а потом коротко кивнул.,

— Выйдите из машины и откройте багажник, — велел инспектор.

На лбу у Сазана выступил холодный пот.

— С какой стати? — спросил Муха.

— Ориентировочка у нас на «лендровер», — с привычной легкостью соврал гаишник. Муха сунул руку в карман и вытащил оттуда стодолларовую бумажку.

— Мы спешим, — сказал он.

Но гаишника уже понесло. Он видел, что публика в тачке собралась довольно приличная, и если ему с ходу предлагали сотню, то это, скорее всего, значило, что через пятнадцать минут ему предложат штуку. Бог его знает, что у них там, в машине, — или левый «ствол», или два грамма героина, или водитель все-таки пьян…

Сазан закрыл на мгновение глаза. Гаишник и его товарищ были все равно что покойники. Если мент увидит десять килограмм героина — это последнее, что он увидит в своей жизни. Сазан никогда еще не убивал ментов, но очень хорошо знал, что за этим последует. Через пять минут после того, как трупы найдут, московская милиция озвереет так, что преступников, расстрелявших патруль ГАИ, будут искать не только менты — будут искать и сами воры, разъяренные взбрыком очередного отморозка, из-за которого страдают приличные люди.

— А ну все из машины!

Сазан тихонько нащупал ствол и снял его с предохранителя. Повернул голову. Недавний пленник запустил руку в нагрудный карман и вытащил оттуда какую-то красную книжечку.

— Владлен Калинин, — сказал незнакомец, — полковник ФСБ. Не срывайте мне, пожалуйста, оперативную разработку, сержант.

Гаишник изучил книжечку, вытянулся в струнку и козырнул.

— Проезжайте, товарищ полковник, — сказал он.

Муха мягко выжал сцепление, и, «лендровер», груженный десятью килограммами героина, тремя бандитами и одним полковником ФСБ, вильнул габаритами и растаял в темноте. Отъехав на полкилометра. Муха резко свернул вправо, припарковался на обочине и уронил голову на руль. Плечи его истерически затряслись.

Сазан перегнулся через своего соседа, закрыл окно, и вытащил двумя пальцами книжечку из внутреннего кармана растерзанного пиджака. Книжечка была настоящая, а полковник был не краснодарский, а московский.

— Владлен Леонидович Калинин, — громко прочел Сазан, — заместитель начальника управления по борьбе с распространением наркотиков. И громко выразил чувство, владевшее всеми присутствующими:

— Во блин!

Полковник Калинин сидел, завалившись головой вверх и оскалив белые зубы — он наконец потерял сознание.

Когда полковник Калинин очнулся, был уже яркий день. Он лежал на широкой кровати в просторной, отделанной вагонкой комнате. Отделка была совсем свежая, в комнате упоительно пахло древесиной, и за уведенными в стороны плотными шторами качались верхушки подмосковных сосен. Окно выходило на деревянную веранду, и на этой веранде ненавязчиво сидели двое парней в тренировочных костюмах. Парни смотрели видак и косили глазом в сторону незавешенного окна.

Калинин потихоньку принялся ощупывать себя. Первое же неловкое движение отозвалось болью — видимо, еремеевские ребятишки сломали ему пару ребер, и уж наверняка его почкам требовалось время, чтобы прийти в себя. Ночные знакомцы смыли с Калинина грязь и кровь и аккуратно перевязали, но большой любви Калинин к ним не чувствовал. Что-то подсказывало ему, что люди, которые ночью на большой дороге грабят трейлер с героином, немногим лучше людей, которые отправляли этот героин в его долгое путешествие. Калинин вообще не понимал, почему он еще жив. По всем расчетам, пареньки из «лендровера» должны были выкинуть его по дороге в первый попавшийся пруд с бетонным блоком, привязанным к ногам.

Впрочем, возможно, они хотели перед процедурой заключительного купания потолковать с полковником обстоятельно и по душам. Или даже употребить его в борьбе против конкурентов, благо Калинин не мог испытывать особо теплых чувств к авиакомпании, так скверно обращающейся с пассажирами.

Что же касается отсутствия наручников и решеток на окнах — на этот счет Калинин особенно не заблуждался. В его нынешнем состоянии, чтобы убежать, ему нужно было по крайней мере самодвижущееся инвалидное кресло. Желательно снабженное пропеллером, а еще лучше — антигравитационной установкой. Ввиду отсутствия подобного кресла в продаже вопрос о бегстве мог быть снят с повестки дня. Дверь скрипнула, и в комнату, где лежал Калинин, вошел давешний бандит Валера. Тот, который командовал за главного. Впрочем, это не факт, что он на самом деле главный.

— Добрый день, Владлен Леонидович, — сказал Валера.

Полковник молчал.

Валера осторожно присел на краешек кровати. Теперь, при свете дня и чуть-чуть оправившись, Калинин мог лучше разглядеть своего как бы спасителя. Это был молодой еще парень, здоровый, как бык, с узкими бедрами и накачанными плечами. Впрочем, лицо его, обрамленное рыжей шевелюрой, с твердой челюстью и глазами карими, как крепко заваренный чай, было несколько более интеллигентным, чем это водится среди качков. Собственно, его можно было бы с легкостью принять за преуспевающего бизнесмена или перспективного чиновника, если бы не странная льдинка в глазах и слишком подвижная мимика, не характерная для кабинетных людей.

«Нет, это босс, а никакая не „шестерка“, — подумал Калинин. — Странно, молод он для такого размаха». Калинин забеспокоился. Будучи хорошим работником, он наизусть знал все группировки Москвы, специализирующиеся на том или ином виде дури, но он не помнил среди их лидеров молодого человека по имени Валера и с лицом отличника-садиста.

— Вы нам очень помогли, — сказал Валера, — с гаишниками.

. — Какая разница? Я же ведь гаишникам ничем не мог помочь. А так ребята хоть живы остались.

— А если бы вы им могли помочь, стало быть, позвали бы на помощь? — уточнил Валерий. Калинин не отвечал.

— Есть хотите? — спросил Валерий.

— А?

— Сейчас девять утра, двадцать четвертое июля. Вы проспали двадцать восемь часов. А не ели сколько?

— Да, — слабо сказал Калинин, — я хочу есть. Валерий ушел и вскоре вернулся с подносом, на котором скворчал лимонного цвета омлет в стальной сковородочке и красовалась горка свежих круассанов. На отдельной тарелочке были выложены прозрачные ломтики ветчины и кусочки разноцветного сыра. Тут же, в вазочке, были фрукты, и посреди всего этого красовался огромный, запотевший от холода стакан с апельсиновым соком.

— Хорошо живут наркодельцы, — сказал Калинин. — Не хуже, чем в Колумбии.

— Я не наркоделец.

— У вас хобби такое, — согласился Калинин, — переодеваться по ночам в милицейскую форму и угонять на помойки трейлеры. Редкое психическое расстройство. Карается по статье 146-й, от шести до пятнадцати лет строгого режима.

— Я не занимаюсь наркотиками, — повторил Валерий.

— А чем вы занимаетесь? Валерий помолчал.

— Наш общий знакомый генерал-лейтенант Анастасий Сергеев, — сказал Валерий, — хозяин Рыкова-2, уходит на пенсию. В связи с этим наши другие общие знакомые, как-то: полковник Тараскин, начальник Байшанского погранотряда полковник Бачило и заместитель главы Службы транспортного контроля товарищ Васючиц — решили приспособить для приема груза собственно Рыково-гражданское. И посадить на место генерального директора Кагасова из Еремеевки, который, как я понимаю, в этой шайке занимает должность мозгового центра. Генеральный директор Рыкова Ивкин обратился ко мне за помощью, я ему сдуру эту помощь обещал. О чем уже не раз имел случай пожалеть.

— Что-то я такое слыхал, — проговорил Калинин. — Вас зовут…

— Нестеренко. Валерий Игоревич Нестеренко к вашим услугам. Можно просто — Сазан.

Калинин дотянулся до стакана с соком и попытался его отпить, но только обрызгал подушку и яичницу.

Нестеренко взял стакан и поднес его к губам Калинина.

Сок был восхитительно холодный и вкусный, и Калинин выпил полстакана, и пока он пил, вместе с соком к нему возвращалась жизнь. Полковник Калинин был человеком достаточно честным, но все же немного испорченным собачьей постсоветской жизнью, и у него впервые зародилась надежда выбраться из этого симпатичного домика живым. Возможно, с этим бандитом можно будет договориться.

Нестеренко помог ему подняться в постели и затолкал салфетку под одеяло. Засим поднос с завтраком был водружен на колени полковнику, и Калинин принялся за омлет.

Нестеренко молча сидел рядом в дорогом тренировочном костюме и в позе роденовского мыслителя.

Калинин схарчил четвертинку омлета и больше не смог. Валерий снял поднос, и полковник сполз обратно в постель.

— Как вы попали на этот авиарейс?

— А?

— Что-то мне подсказывает, — пояснил любезно Валерий, — что вы покупали билеты на рейс 927 Еремеевка — Рыково не в авиакассе. Тем более что вообще непонятно, как вы оказались в Краснодарском крае. По общему убеждению, вы проводите отпуск в гордом одиночестве в родной тверской деревеньке.

Калинин даже вздрогнул.

— Вы неплохо осведомлены.

— Ах, Владлен Леонидович! У меня был целый день, чтобы навести справки. Я переправил ваше фото в Новороссийск, и мне сказали, что вас видели неделю назад вместе с краснодарским фэесбешником в лучшем городском кабаке. Я позвонил знакомым, и после некоторых уточнений мне разъяснили насчет тверской деревни. Так по поводу краснодарского рейса?

«Все куплено, — мелькнуло в голове Калинина, — все куплено. Черт возьми, даже в нашем управлении заурядный уголовник может за полдня выяснить, где и как я должен проводить отпуск». Калинин пришел в ФСБ давно и никогда не занимался в нем диссидентами, и он искренне привык считать свою контору самой неподкупной из имевших место быть в Союзе. Во всяком случае, в ФСБ — не было такого срама, как при Чурбанове и Щелокове.

— Уполномоченный ФСБ по Краснодарскому краю, — сказал Калинин, — мой друг. Мы вместе учились. Месяц назад Левка приехал в Москву и сказал, что нам надо встретиться. Он сказал, что в крае убили человека, который был королем героина, и что теперь дурь продает другой человек, по кличке Бесик. Он сказал, что раньше этот Бесик работал скокарем, а потом уехал из Новороссийска, потому что прошел слух, что он стучит, а теперь в воровской среде ходят слухи, что за Бесиком стоит ФСБ. Называли даже самого Левку. Но Левка-то знал, что это не так. И хотел со мной посоветоваться.

Калинин помолчал, собираясь с силами.

— Налей мне кофе.

Кофе был налит и осторожно поднесен ко рту, и ни капельки кофе не пролилось на белоснежный пододеяльник.

— Ну так вот. Мне вся эта история ужасно не понравилась, потому что обычно, если ходят слухи, будто за мошенником или бандитом стоит некое ведомство, за ним действительно стоит ведомство. Но не то, о котором ходят слухи. Помните фонд «Нефтьалмазинвест»? Все время ходили слухи, что он эфесбешный, а потом «соседи» его схарчили с потрохами.

— И вы решили, что за Бесиком стоит МВД?

— Да. Я сказал Левке, что возьму отпуск и приеду в Новороссийск и что мы раскрутим все это дело вдвоем. Потому что, как ты понимаешь, нашей конторе всегда приятно урыть ментов. Но оказалось, что за Бесиком стоит армия. Тебе описать процесс или ты и без того обо всем знаешь?

— В общих чертах представляю, — сказал Сазан, — туристический маршрут: застава полковника Бачило — аэропорт Еремеевка, далее везде. И как ты попался?

— Как кур в ощип. На старости лет глаза потерял. Прилетел военный самолет из Таджикистана, они из него мешки вытащили и потащили в гражданский АН. А я сижу в кустах и фотографирую. И до того я увлекся этим процессом, что не заметил, как сбоку подошел солдатик — поссать, прости, Господи. Ну, я его, конечно, придушить успел, а только он вспискнул. Громко так. А там на аэродроме тишина — только гуси кричат. Ну, ребята стали оглядываться, я через забор — и деру. И к машине — «Жигули» у меня были припаркованы в километре. А Тараскин оказался умный сукин сын — поднял в воздух вертушку.

— Под каким предлогом?

— А как же? ЧП! Посторонний на территории части, держи иностранного шпиона!

Вертушка летит, машина моя стоит, по полю к ней мужик чешет… Все ясно. Взяли они меня, не доходя до машины, — и к Тараскину. Обработали до средней кондиции, я им ничего не сказал, а чего говорить? И так все ясно. Камеру изъяли, удостоверение обратно в карман сунули, начпотех Тараскина говорит: «Ну что, мочить будем?» А Тараскин испугался. Он у них мелкая сошка, а я все-таки полковник ФСБ, да еще москвич, у них к Москве какое-то завистливое почтение. Поймают их — за наркоту дадут десять лет, а за меня дадут вышку. Мочить нельзя и не мочить нельзя. «Ладно, — говорит Тараскин, — борт в Москву летит, упакуй его как следует и отправь Кагасову, — он в Москве был в это время. — Пусть делают, что хотят хоть в масле жарят, хоть постным едят». Начпотех глаза вылупил: «А неопасно?» — «Какое опасно, мы полцентнера дури везем, какая разница, с полковником ФСБ или без?» Ну, погрузили и полетели. Полковник на мгновение прикрыл глаза.

— Налей мне еще кофе.

Калинин опростал полчашечки, макнул туда круассан, снова сполз с подушек и произнес:

— А можно полюбопытствовать, Валерий Игоревич, что вы намерены делать с порошком?

— Не знаю, — честно признался Нестеренко. — Я вообще не думал, что там порошок. Я думал — они этот маршрут еще только пробивают. Ведь они до сих пор военными рейсами обходились. Ну, думал, найду два кило опия. Ну, сколько это? Восемь штук баксов. Тачки приличной не купишь. Ну выкину я этот опий на помойку, а они репу начнут чесать: вот, мол, каково возить гражданским транспортом! Опасно! Раздевают! Еще подумают: «Хрен с ним, с гражданским аэропортом, возили военными и будем возить!» Догадаются, что это я сделал — тем лучше. Будут знать, как обижать директора под моей «крышей». А тут… Десять килограмм героина — это сколько?

— Это Поклонной горе на месяц, — ответил заместитель управления по борьбе с наркотиками. Нестеренко схватился за голову.

— Влипли вы, Валерий Игоревич, со страшной силой, — сказал Калинин. — Они же землю и небо перероют, чтобы до груза добраться. А подозрение первым делом падет на вас: уж кому-кому, а вам засечь этот трейлер проще пареной репы. Да и какой хрен с горы позарится на трейлер с цветами?

Полковник глотнул кофе и продолжал:

— Ну хорошо. Допустим, они решат: это акция конкурентов-цветочников. Которые из Азербайджана возят. Вы дурью когда-нибудь торговали?

— Нет. У меня другая специализация.

— Вот. Даже если учесть, что друзья соответствующего профиля у вас найдутся, вы же мгновенно засыплетесь. По всему рынку слух пойдет: «У Сазана дурь дешевая!» Я взываю к вашему профессионализму, Валерий Игоревич. Вы же знаете, как работает машина подпольного сыска. Вы же не пацан пятнадцатилетний, который куш сорвал и думает, что он теперь самому Господу племянник. Вы же понимаете, что вы и стакана опия не продадите, не засыпавшись?

— Я так понимаю, что вы набиваетесь мне помочь?

— Да, — сказал полковник Калинин.

— Я никогда никого не сдавал органам.

— Но ты же не братву сдаешь, а? Ты сдаешь людей, которые мочат братву…

***

Около семи вечера в квартире члена совета директоров компании «Рыково-АВИА» Святослава Кагасова раздался телефонный звонок.

— Да, — сказал Кагасов, снимая трубку.

— Это Нестеренко.

Пальцы Кагасова сжались вокруг трубки. Ободки вокруг нестриженых ногтей побелели.

— Ало! Ты меня слышишь?

— Да, я слушаю вас, Валерий Игоревич.

— Я по поводу трейлера.

Кагасов ударил по клавише спикерфона, и двое человек, находившихся с ним в комнате, теперь могли тоже слышать каждое слово.

— Какого трейлера?

— С цветочками.

Сидящие в комнате вздрогнули. Кагасов оскалил зубы.

— Я вас не понимаю, Валерий Игоревич.

— Ты меня прекрасно понимаешь. Цветочки при мне. И ягодки. Я хочу их вернуть.

— Что?!

— Мне они не нужны даром. Понятно? Я не знал, куда вляпался. Теперь знаю.

— Это не телефонный разговор, — сказал Кагасов.

— Знаю. Назови твое место. Кагасов поставил трубку на «холд» и, после короткой консультации с товарищами, сказал:

— Ресторан «Ариетта». Семь часов. Нестеренко думал, но недолго.

— Пойдет, — сказал Нестеренко, — и еще. Приходите втроем: ты, Сергеев и Васючин

— Что?!

— Слушай, Слава, — сказал Нестеренко, — что тебе надо? Отставку Ивкина? Я тебе принесу на блюдечке отставку Ивкина. Меня вам не хватает, понятно? У вас дыры на этом фронте. Не должно такого быть, чтобы ваш трейлер мог любой залетный дурак грабануть! Я хочу с вами работать, понял?

В голосе бандита прорезалась едва заметная, но все же весомая истерическая нотка.

— Хорошо, — сказал Кагасов, — давай все обсудим.

— С друзьями.

Один из присутствующих в комнате кивнул, и Кагасов повторил:

— Ладно. С друзьями. Погоди! А как ты узнал, куда звонить?

— А пассажир в трейлере был, — с легкой издевкой сказал Сазан.

Зам, главы Службы транспортного контроля молча схватился руками за голову.

— Где он сейчас… пассажир? — хрипло спросил Кагасов.

— У меня в гостях. Если все пройдет нормально, он тоже моя забота, понял?

— Да.

— «Ариетта», в семь. Бывай. И Нестеренко повесил трубку. Кагасов в полной прострации откинулся на спинку дивана.

— Твою мать! — выдохнул он.

— Значит, это все-таки Нестеренко, — проговорил Васючиц.

— Мочить суку!

— Погоди, Анастасий. Нестеренко прав — он нам пригодится.

— Чем? Кофе подносить?

— Твои люди по Ивкину промазали? Промазали. Стыд какой! Пацаненка за отца приняли, да и то не попали! А трейлер? Почему его ограбили, как ларек у автобусной остановки? Это работа для шестеренок, понял?

— А этот — полковник? — добавил Васючиц. — Да если Сазан полковника замочит, он на себя вышку возьмет!

— Нынче вышек нет, — сказал Сергеев, — а сидеть я не собираюсь.

— А не помиришься, так сядешь. У Нестеренко полковник в запасе, ты Нестеренко замочишь, полковник к себе на Лубянку вернется. Представляешь, что потом будет?

— А если это подстава?

— Подстава? На сто лимонов в валюте?

— Ладно, — сказал Сергеев, — убедили. Ешьте своего Нестеренко с гарниром или без.

Было около шести часов вечера, когда Валерий Нестеренко по кличке Сазан вошел, отстранив секретаршу, в кабинет генерального директора «Рыково-АВИА» Виталия Ивкина. За ним маячили два амбала. Дверь в кабинет осталась открытой.

Гендиректор был не один — его сын Миша сидел рядом и, видимо, копался в бумагах. При виде Нестеренко Ивкин поднял голову. Потом пригляделся внимательнее.

— Что-то случилось, Валерий Игоревич? — спросил он.

— Да. Мне нужно твое заявление.

— Что?

Бандит достал из-за пояса небольшой пистолет, и вороненое дуло уперлось почти в лоб сидящему директору.

— Я разве неясно выражаюсь? — любезно спросил Нестеренко. — Мне нужно твое прошение об отставке. По собственному желанию.

— Подлец!

Это закричал Миша Ивкин.

Директор чуть повернул голову.

— Не надо, Миша, — сказал он, — у тебя были какие-то иллюзии насчет современных робин гудов, у меня их никогда не было.

И поднял на Нестеренко спокойные глаза.

— Я этого давно ожидал, Валерий Игоревич, — негромко сказал он, — я, конечно, напишу заявление. Можно полюбопытствовать: за сколько вы меня продали?

— Не твое дело.

Директор придвинул к себе чистый лист бумаги и начал писать. Секретарша из-за раскрытой двери наблюдала за происходящим. К этому времени в предбаннике директора накопилось кое-какое количество народу, и они были тоже внимательными и пораженными зрителями.

— Надеюсь, аэропорт вам ничего не должен, Валерий Игоревич, за «крышу»? — спросил Ивкин, протягивая Сазану бумагу. — Учитывая ваши взаиморасчеты с противной стороной?

— Ничего, — сказал Сазан, насмешливо улыбаясь.

— Я… могу здесь остаться?,

— Хоть до ночи. Завтра с восьми утра это кабинет Кагасова.

Сазан повернулся и пошел к выходу. Два амбала послушно следовали за ним. Небольшая толпа у дверей кабинета подалась перед бандитом, словно он был зачумлен или болен СПИД ом.

— Валерий Игоревич!

Сазан остановился.

Ивкин по— прежнему сидел за столом. Он был слегка бледен и держался за сердце, но голос его звучал довольно твердо.

— На заявлении надо поставить печать в канцелярии. Первый этаж, шестая комната налево.

Сазан и его ребята уже дошли до конца коридора, когда сзади вдруг послышался топот. Нестеренко обернулся: на него, по-бычьи наклонив голову и сжав кулачки, несся Миша Ивкин. Двое ребят, бывших с Сазаном, без труда поймали мальчишку и заломили ему правую руку — левая по-прежнему была в лубке. Миша забился в лапах качков, повторяя:

— Сволочь! Козел вонючий! Я тебя убью! Нестеренко молча ударил мальчишку коленом в пах. Амбалы выпустили Мишу, и он повалился кулем на пол, скрючился и замер.

— Это за «козла», — негромко и ни к кому особенно не обращаясь, — проговорил Нестеренко. Повернулся и стал спускаться вниз.

Один из пилотов, осторожно выглядывавших из предбанника, бросился к Мише.

***

Ресторан «Ариетта» был расположен почти в центре Москвы, по той простой причине, что шикарные рестораны за пределами Садового кольца давно померли голодной смертью. Про «Ариетту»было хорошо известно, что перечень предоставляемых ею блюд не ограничивался теми, что обозначены в роскошном меню, вложенном в кожаную с золотым тиснением папку, и что страждущий пациент всегда мог раздобыть в ней понюшку, щепотку или таблетку. Поэтому публика в ресторане собиралась слегка специфическая — нет, все по самому высшему классу, мужики в строгих пиджаках и дамы в эфемерных нарядах, но если присмотреться, то больше чем у половины посетителей взгляд был слегка остекленевший, вроде как у мороженой воблы.

— Вы на двадцать минут опоздали, Валерий Игоревич, — сказал Кагасов, когда Сазан быстро вошел в отдельный кабинет, — мы тут уже всю закуску съели.

Сазан молча вынул из-за пазухи заявление Ивкина об уходе и положил его на стол перед Кагасовым.

— Вот вам десерт, — сказал Сазан. Кагасов смотрел на лист во все глаза. Он уже знал о безобразной истории, произошедшей в директорском кабинете полтора часа назад: один из мелких доброжелателей Службы — заместитель в отделе грузовых перевозок — расписал ее во всех подробностях. Он также понимал, что отставка Ивкина — дело решенное, не сегодня, так завтра. Но сейчас он глядел на мятый листок, лежащий перед ним, с чувством брезгливой радости. Листок был исписан четким, слегка дрожащим почерком, и внизу красовалась круглая аэропортовская печать. Кагасов никогда еще не видел бумаг, написанных в буквальном смысле под дулом пистолета.

Кагасов передал бумагу Васючицу, тот внимательно прочел ее, сложил и сунул в карман. Потом внимательнее посмотрел на Сазана.

— Я вас где-то видел, — сказал он.

— Аэропорт «Еремеевка». Телохранитель банкира Шакурова. Только волосы у меня были не рыжие. Кагасов коротко и энергично выругался.

— Вы говорили что-то о трейлере, — сказал Васючиц.

— Товар у меня. Можете его забрать. Васючиц скатал в комочек хлебный мякиш и теперь отрывал от него кусочки и бросал на стол.

— И что вы за это хотите?

— За товар — ничего. Я хочу с вами работать.

— А зачем вы нам?

— А я полезный, — усмехнулся Сазан. — Вот вам несколько примеров. Хорошо, я взял ваш трейлер. А вы слыхали, что трейлеры — их вообще грабят? А если б какие-нибудь отморозки шестнадцатилетние на него наскочили? Представляете сценарий: отморозки в экстазе, бегут тут же на Рижский с рюкзаком героина, ментовка, понятное дело, чужих продавцов загребает, они поют про трейлер, как соловьи, ФСБ в два счета находит хозяев трейлера… И если шкуру свою вы и унесете, то половину денег отдадите точно… Вам нужно, чтобы ваши поставки каждый тип из подворотни мог грабануть? Я организую защиту.

Тут в дверь осторожно постучались, и вошел официант с подносом, уставленным разнообразной жратвой. Нестеренко выждал, когда все будет расставлено по местам, спросил бутылочку «Перрье» и продолжал:

— Дальше. Вам чистильщики нужны? Нужны.

— У нас свои есть, — негромко и угрожающе сказал Сергеев.

— Есть-то они есть, — усмехнулся Сазан, — но только, вы извините за откровенность, Анастасий Павлович, у нас армия как была предназначена для массированных походов по территории Западной Европы и прилегающего шарика, желательно после нанесения ядерного удара, так и осталась. Не создана у нас армия для штучных операций. Возьмем хоть войну в Чечне, хоть происшествие с Ивкиным. Заказали директора, подстрелили сына, да и то промазали. Хотите я вам расскажу, что произошло?

Вызвали вы контрактников из Байшанского погранотряда, в отпуск, на три дня, я знаю, проверил — наверное, тех самых, которые за речку ходили, и рассказали им, кого и как убрать. А ребята, пока сигнала ждали, приняли на грудь. Увольнительная все-таки, да еще Москва. В общем, окосели ребята и к употреблению были непригодны. Так?

— Не пили они, — неожиданно сказал Сергеев, — просто глаза вылупили. Один из Усть-Илимска, другой деревенский, а тут — Москва! Да они три года асфальта не видели.

— Анастасий! — предупреждающе сказал Кагасов.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Сергеев.

— Хорошо, не пили, — согласился Сазан, — но что из этого следует? Что жмуриков штамповать должен профессионал. А не представитель смежной профессии.

Сазан отпил немного красного вина, промокнул рот салфеткой и продолжил:

— Проблема в том, что без воров вам все равно не обойтись. Пока вы развивались, вы могли пробавляться этим делом: армейская «крыша», случайные какие-то продавцы… А вы знаете, например, что в Краснодаре воры очень сильно приглядываются к этом вашему Бесику? И что в историю о том, что у него «крыша» от ФСБ, больше никто, не верит? И все размышляют на тему: а не Бесик ли заказал Кобу? Ваше счастье, что после смерти Кобы они еще не вылезли из разборок. А вылезут — и займутся вами. И я знаю конкретно человека, который говорит про Бесика, что у него армейская, «крыша». И я могу сделать так, что этот человек через неделю не сможет поделиться своими соображениями ни с кем, кроме Господа Бога. Или чертей, что вероятнее, учитывая его послужной список.

И потом. Килограмм опия в Москве стоит четыре тысячи долларов, килограмм героина — двести тысяч. А за сколько их продаете вы? В пять раз дешевле, небось? Потому что вы не занимаетесь розничной торговлей. Боитесь и правильно делаете. Потому что для этого придется драться за место на рынке со старожилами и с ментами ссученными. Потому что по рынку непременно пойдет слух, что вон армия торгует порошком. И какой-нибудь не в меру прыткий эфесбешник решит на этом слухе делать карьеру. Прецедент у меня уже сидит в надежном месте и на цепочке.

Вам не жалко терять девять десятых заработка, а?

Пусть по рынку ходит слух, что порошок продает Сазан. Вы занимаетесь транспортировкой и прикрытием с самого верха. Разборки я беру на себя. Ментовку я беру на себя. Всю силовую часть вопроса я беру на себя. В Москве. В других городах обещаю свести с надежными людьми.

И Сазан с аппетитом принялся наворачивать розовую форель, отливающую матовым светом на гофрированных, фиолетово-зеленых листьях салата. Кагасов столь же флегматично начал расправляться с бараньими ребрышками.

Васючиц вяло ковырял вилочкой в тарелке.

— Кстати, по поводу прецедента. Из ФСБ. Что вы там о нем сказали? — спросил Кагасов, обсосав последнюю косточку.

— У меня на даче один «гостиничный номер» специально зарезервирован для таких оказий, — сказал Сазан. — Калинин сидит в этом номере и ходит, как кот ученый, по цепи вокруг столба. Только цепь не золотая, а из нержавейки.

— А сказки он тоже рассказывает, как кот? — спросил Кагасов бесстрастным голосом.

— Сказок он больше не рассказывает. После продолжительной и не всегда дружественной с ним беседы он переключился исключительно на всамделишные истории. И я могу вас заверить, что о самодеятельном расследовании полковника Калинина его начальство ничего не знает. Желаете осмотреть достопримечательность?

Кагасов вздрогнул. Меньше всего ему хотелось спускаться в «гостиничный номер» с бетонным полом и голыми стенами и беседовать там с полковником ФСБ, которого, судя по всему, довели до консистенции свиной отбивной. Это было неаппетитно, и это было опасно. Комфортней всего было бы просто приказать этому готовому на цырлах ходить бандиту зарыть полковника где-то в лесочке, и тогда, если что-нибудь когда-нибудь и выплывет, отвечать за эфесбешника придется Нестеренко.

Но, с другой стороны, побеседовать с полковником следовало. Надо было узнать, что ему известно и что он рассказал Нестеренко.

— Поехали, — сказал Кагасов, — допьем кофе и поедем.

***

Спустя пятьдесят минут темные иномарки с Нестеренко и его новыми друзьями проехали через ворота ягодковской дачи. Генерал-лейтенант Сергеев отговорился поздним часом и отбыл домой: на дачу пожаловали только Кагасов и Васючиц с двумя охранниками: Сазан мимолетно подумал, что, на верное, эти охраннички и расстреляли Воронкова с Глузой.

Нестеренко провел всю компанию широким, освещенным коридором, спустился по винтовой лесенке. Они оказались в подвале: справа, в костельной, шумел могучий японский агрегат, слева возвышалась монументальная сейфовая дверь. Около двери скучал бритый качок. Валерий поглядел в глазок, открыл дверь и вошел внутрь.

Полковник Калинин не ходил, как кот ученый, на цепи вокруг столба. Он лежал кучкой рваного тряпья на матрасе, брошенном прямо поверх бетонного пола, ничком и на скрип двери даже не шелохнулся. Ничего, кроме матраса, в подвале не было: если не считать параши в углу и немигающей лампочки, оплетенной стальной сеткой.

— Подъем, — скомандовал Сазан.

Рука Калинина, выброшенная вперед, зашевелилась. Пальцы заскребли по дырявому матрасу. Кагасов с некоторой зачарованностью смотрел на стальное кольцо, охватывавшее запястье Калинина. От запястья к штырю в стене шла цепь из шарикоподшипниковой стали.

— Обратите внимание, — сказал Сазан, — насколько гуманней условия содержания по сравнению с государственным изолятором. Лежи хоть весь день, никакого тебе туберкулеза, и повара не воры.

Веки полковника поднялись, и он уставился прямо в лицо Кагасову. Начальник аэропорта вздрогнул. Он никогда раньше не видел в глаза Калинина, но по габаритам это был здоровый, сильный мужик, самостоятельно пустившийся в предприятие, на которое немногие бы отважились. Теперь он глядел с матраса с такой смесью ненависти и страха, страха перед обычной и нескончаемой болью, что Кагасова невольно прошиб холодный пот. Он представил себе, что он кинул Нестеренко и сам оказался в этом подвале, ив глубине души тут же решил, что Нестеренко лучше не кидать.

— Хорошие люди хотят с тобой поговорить, — сказал Сазан.

— Зачем? — еле слышно прошелестел Калинин, — я уже все сказал.

Кагасов сделал шаг вперед:

— Что ты делал в Еремеевке?

— Левка Рашников… мой друг… просил разобраться, почему в крае ходят слухи, что за Бесиком стоит ФСБ.

— Кто, кроме тебя, знает о Еремеевке?

— Никто… я взял отпуск…

— А Рашников? Краснодарский уполномоченный?

Калинин не отвечал Кагасов неожиданно подскочил к лежащему человеку и изо всей силы двинул его башмаком в бок. Полковник взвизгнул по-собачьи. — Тише, тише, — Сазан положил Кагасову руку на плечо, — у него ребра сломаны. — А Рашников? — повторил Кагасов. Калинин не отвечал: было похоже, что он потерял сознание. Потом веки его опять медленно дрогнули и поползли вверх. Сазан присел на корточки возле пленника.

— Тебя спрашивают — твой друг Рашников был в курсе твоих расследований? Полковник тяжело дышал.

— Смотрите, Слава, как это делается, — сказал Сазан. Он внезапно левой рукой зажал запястье полковника, а правой ухватил средний палец, осклабился и довернул руку. Калинин вскрикнул. Да-же под маской из грязи и какой-то свалявшейся крови, покрывавшей его лицо, было видно, как он смертельно побледнел. Сазан выпустил кисть полковника. Средний палец на ней торчал под каким-то неестественным углом.

Васючиц наблюдал за происходящим совершенно спокойно, как за необходимой, но грязной работой, которая должна быть проделана, и в глазах его сквозило брезгливое равнодушие. Кагасов, наоборот, подался вперед: зрачки его засветились каким-то нездоровым светом, рот слегка приоткрылся он и сам не ожидал, что его так взволнует эта сцена в подвале. «Поеду отсюда к девкам», — почему-то пронеслось в голове.

— Рашников, — повторил Сазан.

— Он… не знал… Мог догадываться, но я с ним не говорил. Клянусь…

— Все равно Рашникова придется убрать, — сказал Кагасов.

— Пошли отсюда, — проговорил Васючиц. Через пять минут они стояли на вольном воздухе, с наслаждением вдыхая запах ночных сосен вместо спертой вони мочи и крови. Кагасов вдруг впервые в жизни подумал, что это за ужас: арест и камера.

— Кстати, Толя, — наклонился Сазан к уху Васючица, — удовлетворите, бога ради, мое любопытство. Что там умудрился услышать покойный Воронков, что вы его гасили в таком темпе?

Элегантный чиновник устало прислонился к стене,

— Позвонить решил некстати, — проговорил Васючиц.

— В смысле?

— Дачи у нас рядом, а у него телефона нет. Вот он и побежал ко мне звонить. Я со Славой сижу на террасе, обсуждаю поставку. Вижу — около телефона кто-то копошится. Я подумал, что это Славкин охранник. Минут через двадцать мы вышли в сад, я охранникам говорю, чтобы они не вертелись возле террасы. «А мы не вертелись». — «А кто же тогда звонил?» — «А ваша жена какого-то фраерка пустила».

— И что дальше? — с интересом спросил Сазан.

— Дальше — полный абзац. Ребята побежали к Воронкову на дачу — нет Воронкова. Тетка чешет из магазина, спрашивает: «Вы к Воронкову? А Воронков на автобус садился, который к станции». Мы — к станции, подъезжаем, смотрим: подошла электричка, в нее Воронков грузится. Тут я сообразил: а что, если он не в Москву, а в Рыково?

Полетели в Рыкове, смотрим, бредет по дороге наш воронков вместе с толпой. Я из машины вылез, ребят в объезд поля послал, позвонил Глузе. Сейчас, говорю, к тебе Воронков придет — с ним один человек хочет поговорить. Ты ему про человека не говори, а скажи, что кабинет прослушивается и веди на стоянку. Он там ждать будет. Чудом все обошлось. А джип куда делся? К Славе во двор заехал.

Все хорошо, что хорошо кончается, — пробормотал Кагасов.

— Где порошок? — спросил Васючиц. Сазан вместо ответа подошел к темному «лендроверу», забрызганному по уши лесной грязью. Бандит поднял заднюю дверцу, и Сергеев уставился прямо в тугие целлофановые мешки, распиравшие багажник машины.

— Можете хоть сейчас забрать, — сказал Сазан, — могу сам доставить по адресу.

Кагасов заколебался. Везти с собой героин он, естественно, не собирался: а ну как наскочит шальной патруль? Можно было бы позвонить ребятам и распорядиться приехать, но, как совершенно правильно предложил бандит, почему бы не поручить это дело Сазану? Он разбил супницу, он пусть теперь и подтирает пол.

— Завтра отвезешь один мешочек, — велел он, — на Карманевского, 25. Остальное может лежать у тебя. Так даже спокойней.

— Хорошо, — сказал Сазан. Того, что за этим произошло, не ожидал никто. Ворота дачи содрогнулись и слетели со своих петель, словно кленовый лист в осеннюю пору, и меж двух каменных столбов просунулось тупое рыло броневичка вроде тех, на которых банки возят валюту. Вспыхнула светошумовая граната, заливая ослепительным светом троицу сообщников, застывших у «лендровера», на мгновение ослепляя их и парализуя. Когда оглушенный Кагасов опамятовался, со стен дачи уже сыпались, как горох, люди в крокодильих комбинезонах.

Нестеренко рядом схватился за пистолет, но движения его были неловки после шока: раньше, чем он успел вытащить руку, ражий десантник влепил ему хук прямо в челюсть, развернулся и добавил прикладом автомата в солнечное сплетение. Нестеренко мешком свалился на землю, десантник сел на него и принялся обыскивать.

— Всем бросить пушки! Госбезопасность! — загремело из матюгальника, и Кагасов, растерянно оглядывавшийся, был сбит на землю. Он приподнялся и увидел перед собой чьи-то широко расставленные ботинки и дуло автомата.

— Руки за голову, ноги на ширину плеч! Ну! Кагасов послушно исполнил требуемое. Перед глазами его возникло видение: пустая камера с парашей в углу и загаженный кровью матрас. «Господи, только не вышка! — подумалось почему-то. — Только не вышка».

***

Нестеренко не сопротивлялся, когда его без особых церемоний подняли с земли и потащили в подкативший к воротам бронированный «рафик». Ошмонавший его оперативник забрал у Нестеренко ствол и прилепленный лейкопластырем микрофон, который в продолжение трех последних часов исправно передавал все, что происходило в трех метрах вокруг Нестеренко.

У них с Калининым была договоренность, что Нестеренко берут и везут вместе со всеми, и полковник после некоторых разговоров сумел убедить Сазана в правильности именно такого оперативного варианта.

В продолжение всего пути до Лубянки Нестеренко угрюмо молчал. Кагасова, сидевшего напротив него, била мелкая дрожь. Водитель Васючица, которого тоже заодно замели и который, как выяснилось впоследствии, довольно часто развозил мелкие партии дури по торговцам, ругался сквозь зубы, пока один из эфесбешников не заехал ему как следует по этим самым зубам. Водителю стало больно двигать челюстью, и ругаться он перестал.

На Лубянке Нестеренко хладнокровно и быстро ошмонали, и через полчаса он оказался в крошечной одиночной камере тут же, в центре Москвы. Нестеренко бросился на деревянную шконку и тут же заснул как убитый.

Проснулся он от равнодушного крика:

— Подъем!

Подниматься он, впрочем, не стал, а перевернулся на спину, заложил руки за голову и стал смотреть в щербатый потолок. Окошечко в камере стукнуло.

— Подъем. Тебе что, отдельное приглашение нужно?

— Отхлынь, — сказал Нестеренко, — меня сейчас выпустят.

— Ты, тридцать девятый! В карцер хочешь?

Нестеренко медленно встал со шконки, рассудив, что с «шестерками» лучше не пререкаться.

На завтрак выдали буханку хлеба, причитающуюся на весь день, чай цвета мочи и несоленую пшенную кашу. Кашу Нестеренко есть не стал, а выпил чай и опять попытался лечь на шконку, каковая попытка была тут же пресечена бдительным охранником.

Остаток дня прошел без происшествий. К двум часам Нестеренко так изголодался, что с удовольствием стрескал бы пшенную кашу, но кашу к этому времени уже забрали. Принесли обед, состоявший из бледной водицы, в которой плавал заблудший капустный лист, и двух больших горячих картошек. Нестеренко выхлебал водицу и съел картошку, но здоровому молодому мужику этого было явно мало.

На ужин был чай с остатками хлеба. Нестеренко подъел крошки от буханки и принялся думать о вчерашнем ресторане «Ариетта» и о форели, которую он не доел. Форель показалась ему невкусной — он любил белую форель, а ему принесли розовую. Сейчас Нестеренко не без основания полагал, что он стрескал бы любую форель — и белую, и розовую, и в горошек.

На следующий день повторилось то же — подъем, оправка, паршивый завтрак и паршивый обед. На этот раз Нестеренко не сделал ошибки и употребил кашу без остатка, а потом два часа потратил на тренировку. Никто не мешал ему отжиматься и лупить по воображаемому противнику.

Нестеренко вспотел и как следует проголодался, и при виде обеда начал громко ругаться.

Чем больше проходило времени, тем глубже крепло внутри Сазана убеждение, что происходит что-то не то. Никто не кричал: «Нестеренко, с вещами на выход!» Никто даже не вызывал его на допрос. Все попытки его попросить охранника передать что-то на волю наталкивались на железобетонную стену.

В первый день Сазан полагал, что произошла какая-то бюрократическая осечка. Во второй он подумал, что Калинин, может быть, просто слишком болен и весь вчерашний день его штопали и чинили — тут не до служебных дел.

На третий день Сазан понял, что его продали.

Господи! Как он бездарно купился! Зачем полковнику Владлену Калинину делить свои лавры с каким-то бандитом! Его просто вульгарно подставили, в лучших традициях отморозков и спецслужб. Он таскал для Калинина каштаны из огня, он рисковал получить пулю в лоб в кабаке «Ариетта», а все зачем? Чтобы храбрый полковник мог приписать себе честь обнаружения мешка с порошком и ареста шайки наркодельцов в составе Кагасов — Сергеев — Нестеренко?

На четвертый день его вызвали на допрос. Вывели из камеры, заставили стать лицом к стене, застегнули наручники и повели.

Калинина в кабинете, где происходил допрос, не было. Вместо него сидел какой-то пожилой майор с лошадиной упрямой мордой и залысинами при ушах.

— Вот, распишитесь, Валерий Игоревич, что с обвинением вы ознакомлены, — сказал майор, пододвигая Нестеренко бумагу.

— Какое обвинение?

— Наркоторговля.

— У вас что, «крыша» поехала? Я работал с Калининым!

— У нас есть данные оперативной съемки, свидетельствующие о вашей активной роли в наркогруппировке, — сказал майор.

— Какой съемки? Той, когда я сам помогал Владлену дублировать изображение? Это съемка моими камерами! Купленными на мои деньги! В моем доме!

— Героин был обнаружен на вашей даче? — спросил майор.

— Это не мой героин! Я ограбил трейлер!

— Ваши соучастники называют вас одним из главных организаторов преступления. Они показывают, что, будучи недовольны необходимостью делиться, вы инсценировали ограбление трейлера и забрали всю партию себе, с тем чтобы потом оказывать давление на партнеров.

— Позовите Калинина, — сказал Сазан.

— Полковник Калинин занят. Он встретится с вами, когда сочтет нужным.

Сазан молча рванулся из-за стола. Руки его сомкнулись на горле майора. Падая, майор успел ударить рукой по вделанной в стол кнопке. Дверь кабинета растворилась, послышался грохот сапог. Сильные руки оторвали Сазана от его жертвы.

Чиркнул электрический разряд, и в кабинете запахло озоном. Сазан успел увернуться от первого охранника, блокировать занесенную руку с шокером и врезать ему коленом в пах. Но тут второй охранник что есть силы ткнул усиками шокера в спину арестованному. Это был шокер с очень сильным разрядом, безусловно, запрещенный к гражданскому применению и, скорее всего, переделанный умельцами ФСБ из более безобидной модели. Нестеренко рухнул на пол.

Спустя пять минут все было кончено. Сазан сидел в углу, тяжело ловя воздух ртом и прижимая руки к животу. Изо рта его стекала струйка крови.

Майор невозмутимо охорашивался.

Нестеренко открыл глаза и невнятно пообещал:

— Суки. Менты позорные. Передайте Калинину — пусть он ко мне к живому не подходит.

— Увести арестованного, — распорядился майор. На пятый день Нестеренко стало все равно. Он не притронулся к завтраку и обеду, разве что выпил сладкий чай, и только лежал ничком на шконке. Каким-то чудом после драки на допросе ему разрешили лежать днем: видимо, боялись, что иначе арестованный потребует перевода в лазарет.

Он уже побывал у хозяина — почти десять лет назад, отсидев два года за хулиганство. Тогда это была общая камера, вонь, грязь, ощущение загубленной жизни, хамство ментов и необходимость каждую секунду отстаивать перед сокамерниками свой невеликий статус.

Теперь было другое.

Тогда против него был нагловатый, пьющий участковый, которому хотелось иметь как можно меньше проблем на своем участке и который был рад спровадить хулиганистого парня в командировку к белым медведям. У участкового был красный нос, вечно слезящиеся глаза и жена весом в двести килограммов. Тогда против него был человек.

Теперь против Валерия Нестеренко была вся государственная машина.

Армия.

Правительственная служба.

ФСБ.

Он, бандит, уголовник, посмел вмешаться в неторопливое функционирование государственного механизма. Он помешал генералу и чиновнику в ранге заместителя министра совершать преступление и тем самым нарушил монополию ФСБ на разоблачение всех и всяческих преступлений против государства.

ФСБ была намерена получить свою монополию обратно. Для торговли с армейскими генералами ей вовсе не было нужно громкого процесса против Сергеева — ей была нужна возможность такого процесса. Ей была также нужна возможность свалить большую часть вины на бандита по имени Валерий Нестеренко. Сейчас, наверное, где-нибудь в хорошем кабаке, за стаканом легкого красного вина и блюдом гигантских креветок, вздымающих черные в пятнышках хвосты среди фигурных огурчиков и плачущей зелени, беседовали двое: генерал от ФСБ и генерал от авиации. Генерал от ФСБ обещал замять скандал и выставить организатором наркобизнеса Валерия Нестеренко, если генерал от авиации сделает то-то, то-то и то-то и через свои контакты в правительстве добьется того-то, того-то и того-то. Генерал от авиации соглашался сделать то-то, то-то и то-то, если с доблестной российской авиации будет снято пятно, посаженное ею на блестящий мундир защитника отечества, а Валерия Нестеренко провозгласят российским Пабло Эскобаром.

Здесь, в маленьком бетонном чулане в самом центре Москвы, в двух шагах от администрации президента и в десяти шагах от Кремля, Валерий Нестеренко чувствовал, как на него давят все этажи здания на Лубянке и все этажи власти, населенные бесчисленными чиновниками, бюрократами и генералами. Как против него оборотилась вся мощь слабого, распадающегося, пораженного гангреной коррупции, но от этого не менее ужасного государства.

И против соединенной мощи всего этого государства у него, Валерия Нестеренко, молодого московского авторитета, уважаемой «крыши» нескольких мелких банчков и фирмочек, а теперь и сети автозаправок, — не было никакого шанса.

ФСБ не было смысла выпускать его живым. Зачем? Не болтают только мертвые. Генералы договорятся и спишут на Нестеренко все грехи, а потом Сергеев уйдет на заслуженную пенсию, а Нестеренко найдут повесившимся в камере.

Перед глазами Сазана вставали люди, которых он вот так же, кивком головы или коротким «да» по телефону отправил на тот свет. Никто не мог сказать, что он застрелил кого-нибудь раньше, чем тот это вполне заслужил. Но разве про Нестеренко нельзя было сказать то же самое? Разве полковник Калинин, которому он доверился, не отплатил ему той же монетой, которой он, Нестеренко, отплатил пришедшим к нему людям Голема?

Нестеренко внезапно вспомнил этих троих: как они растерянно оглядывались кругом, когда Голем вошел в комнату, в которой они сидели, в сопровождении Сазана и еще трех людей. Как первый из них сообразил, что сейчас произойдет, и залился грязным матом… В чем они были виноваты? В том, что Шило убили, а Голем не тянул на босса и они просчитали расклад раньше, чем прочие?

Сазан не видел, как их гасили, и не распоряжался похоронами, но в памяти его стояло, как один из них, двадцатилетний щуплый парень, бросился в ноги Нестеренко и стал целовать грязные ботинки и Сазан ударил его носком ботинка в лицо.

Но больше всего в памяти его стоял Миша Ивкин, свернувшийся в клубок от боли на бетонном полу аэропорта.

***

Полковник Калинин провел три дня в ведомственной больнице. Его кололи, кормили и снова кололи. Четвертый день он отлеживался дома, а на пятый явился на работу, слегка прихрамывая и с царапиной на щеке, но в безупречно отглаженной сорочке.

Его непосредственный начальник, генерал-лейтенант госбезопасности Грымов, встретил Калинина как именинника.

— Ну, Владик, — сказал он, — мы с тобой сорвали банк! Нам за преступление века «Оскара» впору давать!

Генеральское «мы с тобой» Калинин пропустил мимо ушей — так уж генерал Грымов был устроен: во всех неудачах у него были виноваты подчиненные, а во всех успехах — его собственное мудрое руководство, а вместо того спросил:

— Все признались?

— Все поют, как канарейки! И Кагасов, и Сергеев, и Нестеренко!

— Нестеренко?!

— Да. А что?!

Калинин оборотил бледное лицо к начальнику.

— Но он же помогал мне. Это же он вам звонил, Юрий Сергеевич. Без него мы бы никогда, этих засранцев за хвост не взяли. В кабинете наступило тяжелое молчание. Грымов некоторое время расхаживал по ковру, и в такт грузным генеральским шагам позванивали гирьки стенных часов и стекла шкафов. Потом внезапно повернулся и сел напротив Калинина.

— Владик, ты мне вот что скажи, — проговорил генерал, наклоняясь к своему заместителю и смотря ему прямо в глаза, — Нестеренко — бандит?

— Да.

— Ты видел подвал на его дачке. Мы там, между прочим, с пола три разных группы крови соскоблили. А пол там очень тщательно мыли. Ты думаешь, ты в этом подвале был первый гость?

— Нет.

— Нестеренко Ивкину как, безвозмездную гуманитарную помощь оказывал или был «крышей»?

— «Крышей».

— Знаешь, сколько людей он убил лично? Оперативные данные на Нестеренко Валерия Игоревича, кличка Сазан, хочешь почитать?

— Я их видел.

— Знаешь, что на Нестеренко всего один раз жаловались в милицию? И что в жалобе упоминался тот самый подвал, страшный мордобой и обещание в следующий раз отрезать яйца? И что жалобщик взял заявление обратно и что с тех пор его никто и никогда живым не видел?

— Да.

— Знаешь, что недавно Нестеренко помирился с другим бандитом, Големом, который его заказал?

— Я видел Голема.

— А знаешь, что при этом троих парней, которым Голем поручил убить Нестеренко и которые предпочли обо всем ему рассказать, что этих трех парней зарезали, как молочных поросят — во имя десятка автозаправок?

— Знаю.

— Так как, по-твоему, Нестеренко должен сидеть в тюрьме или гулять на воле? У нашей фирмы есть определенная задача: охранять государство. В том числе и от преступников. Мы что теперь, в свете новых задач, — переназваться должны? В Федеральную службу безопасности для бандитов?

— Нестеренко спас мне жизнь, — негромко сказал Калинин, — и большую часть тех данных, которые я вам сообщил, добыл он.

— Замечательно. Я по этому поводу должен плакать от счастья: что бандит проделал за тебя работу. Давай так и напишем в рапорте, что службу нашу можно спустить в унитаз, а оперативные разработки просить по линии шефской помощи у московских группировок. Ты соображаешь, что ты говоришь — что за тебя твою работу сделали? Может, и орден ты Нестеренко отдашь?

Калинин молчал.

Генерал обошел стол.

— Владлен, — сказал он, я все понимаю. У тебя просто чисто человеческая реакция: он меня с ложки кормил, я ему обязан. Но ты пойми. Будет процесс. Что мы скажем публике? Что чиновник в ранге первого замминистра и парочка генералов торговали наркотиками, а московский бандит всю эту лавочку прикрыл? Ты понимаешь, какое это влияние окажет на подрастающее поколение? Страна и так — полуразложилась, щелкоперы всех мастей только и кричат о коррупции, а тут мы еще добавляем масла в огонь. Зачем? На радость врагам Родины?

Калинин сидел, не шелохнувшись, оперевшись локтем о стол и опустив голову на руку.

— Ты вот что. Ты у нас герой, перенес тяжелую травму — возьми еще отпуск, мы тебе этот в оперативную работу запишем, хочешь в Грецию на солнышко? Бесплатно, по линии соцстраха — вчера одна фирма путевки прислала.

— Нет, — уронил Калинин.

— Ну, тогда пойди домой, отлежись. Подумай над тем, что я сказал.

Калинин встал, вытянулся в струнку.

— Спасибо, Юрий Сергеевич, — сказал он, — я вполне подумал. Вы правы. Я бы хотел работать по этому делу дальше.

— Ну вот и умница, — улыбнулся генерал.

Глава 9

На шестой день утром Нестеренко опять вызвали на допрос.

В небольшом кабинете, за столом, крытым зеленым сукном, сидел давешний майор, а позади него стоял полковник Калинин. Видимо, полковнику передали слова Сазана, потому что стоял он немного бочком и к окну, предусмотрительно вне пределов досягаемости арестованного.

Калинин не видел своего недавнего союзника пять дней и в глубине души поразился. Неделю назад к постели больного полковника подсел наглый, уверенный в себе человек с лукавой звездочкой в глазах и упрямым подбородком. Всего за несколько дней Нестеренко страшно изменился: и дело было не только в тюремном тряпье, заменившем элегантный костюм. Глаза потухли, румяные щеки слегка ввалились, и на смену самоуверенной ухмылке пришло потерянное выражение лица, словно у отличника, провалившего экзамен, или у бюджетника, у которого вытащили кошелек с последней сотней.

— Нас интересует эпизод с грабежом трейлера, — сказал майор. — Вы по-прежнему утверждаете, что порошок в ваш дом попал из трейлера?

— Да.

— Как получилось, что вы знали о содержимом трейлера?

— Я не знал. Знал только, что чего-то везут. Думал — два килограмма опия и хотел поучить фраеров уму-разуму.

— Каким образом вы узнали о маршруте трейлера?

— Мои люди охраняли аэродром, они открыли трейлеру ворота и сообщили мне. От Рыкова до МКАД практически одно шоссе, там мы его и поджидали.

— Где именно?

— На десятом километре. Там еще за сто метров линия электропередач. За ней грунтовая дорога в лесок, в леске свалка. Розы мы побросали на свалку.

— А порошок забрали с собой?

— Мы не только порошок забрали с собой, — усмехнулся Сазан, поднимая глаза на Калинина. Полковник поспешно отвел взгляд.

— А как вы остановили трейлер?

— Гаишниками переоделись.

— А вот водитель показывает, что вы нагнали его сзади на «БМВ», и, поскольку он часто видел вас в компании Кагасова, он решил, что вы забыли ему что-то передать. Остановился, когда вы помигали фарами.

— Вранье.

— Вы могли бы показать, как все это происходило?

— Мог бы. А смысл какой? Майор встал со стула и, подойдя к окну, зашептал что-то Калинину на ухо. Калинин кивнул.

— Ладно, Владлен Леонидович, — сказал майор, — надо следственный эксперимент проводить. Забирайте его.

Валерия под конвоем провели коридорами, в которых горели вечные немигающие лампы. Калинин шел сзади, держась на почтительном расстоянии.

Валерия заставили повернуться лицом к стене и сняли наручники, а потом выдали гражданскую одежду. Нестеренко надел серый пиджак от Версаче и ботинки крокодильей кожи. Галстук он сунул в карман.

Потом ему опять нацепили наручники и вывели во двор, туда, где урчала черная, как копирка, «Волга». Калинин сел в «Волгу» спереди, а Нестеренко втолкнули между двумя амбалами.

— Куда мы едем, — спросил Нестеренко, когда фигурная решетка уползла в сторону перед носом «Волги» и машина свернула налево, к набережной.

— К трейлеру. Следственный эксперимент.

— Не валяй дурака! Убрать меня решил? Собственноручно? Боишься доверить ответственную работу третьим лицам?

Калинин не отвечал.

— Ты меня продал, да? Очень стыдно полковнику ФСБ остаться в живых благодаря бандиту. Куда лучше приписать все успехи себе. А меня грохнуть, чтобы не болтал лишнего. И останутся только видеозаписи. Чудо оперативной работы.

Калинин молчал.

Машина миновала набережную, свернула у Кремля влево и через несколько минут вылетела на Воздвиженку.

— Знаешь, перед кем мне больше всего стыдно? — спросил Сазан. — Перед Мишей Ивкиным. Сыном гендиректора. Он попросил меня защитить отца. И чего он запомнит? Он запомнит бандита с пушкой в кабинете — наглого хама. И еще эфесбешников, которые придут, пожмут Ивкину ручку и объяснят, что органы во всем разобрались и бандиты с коррумпированными чиновниками сидят за решеткой. И Миша на всю жизнь запомнит, что бандиты в России плохие, а органы хорошие. Совершенно правильная сексуально-политическая ориентация для российского гражданина, ты не находишь?

Машина свернула направо у мэрии, сразу же налево — и через минуту въехала в растворившиеся чугунные ворота Белого дома.

Напротив, на горбатом мостике, скучала какая-то демонстрация: не то шахтеры, не то академики. Пузатый дядька в обвисших тренировочных штанах держал большой самодельный плакат: «Правительство — на мыло!» Слово «Правительство» было написано через два "и". Чуть поодаль болтались плакаты, аналогичные по содержанию и грамматике.

— Правильно, — сказал Сазан, — порубают вас когда-нибудь к чертям собачьим — ни одного приличного человека ни в одном комитете, у нас бы вас всех давно как отморозков замочили. О Господи! И ведь были же у меня варианты! Краснодарскую братву сориентировать, с Лешим поговорить. Нет! Навернулся, как последний фраер, поверил — и кому! Конторе! Ты при Союзе что делал? За иностранцами следил, да? Ах, студентка Университета имени Патриса Лумумбы позволила себе заявить, что в магазинах колбасы нет — выслать ее за это антинародное высказывание!

Машина остановилась под навесом у стеклянных дверей подъезда. Калинин наклонился, достал ключи от наручников и снял их с запястий Сазана.

— Выходи, — сказал полковник, — и если ты еще хоть раз хавку откроешь, мы сядем и поедем обратно. Въехал?

Сазан молча вышел из машины. Все так же молча они прошли через арку металлоискателя и мимо двух солдат, придирчиво сличивших пропуска с паспортами, переданными им Калининым, а потом поднялись на верхний этаж и пошли по длинному, как рукав пожарного шланга, коридору.

Калинин завернул в первую же дверь с треугольником, обращенным основанием вверх. Засим полковник открыл дипломат и достал из него помазок, тюбик крема и безопасную бритву.

— Подними подбородок, — велел полковник. Валерий поднял подбородок, и Калинин густо намазал его кремом для бритья.

— Сам побреешься, — спросил полковник, — или тебя побрить?

— Жалко, — сказал Сазан, — что опасных бритв больше нет. Сам побреюсь.

Мелкий белодомовский чиновник, забежавший в сортир отлить, с изумлением вбирал ушами диковинный диалог.

По завершении процедуры бритья Калинин повязал Нестеренко галстук, открыл дверь туалета, взял Сазана за руку и опять повел его куда-то в дебри правительственного здания, устроенного явно с расчетом на то, чтобы сбить с толку террористов и иных злоумышленников. Ибо, после того как вышеуказанные террористы справились с наиболее легкой частью задачи — а именно пронесли через два металлоискателя оружие и взрывчатку, они должны были неминуемо заплутаться в лабиринте кабинетов и сдаться от отчаяния первому встречному чиновнику.

Основательно проплутав по коридорам, Калинин наконец постучался и впустил Сазана в дверь, на которой не было никакой таблички. Сазан удивленно огляделся. Они оказались в небольшой комнате, где стояли круглый стол, кожаный диванчик и парочка кожаных же кресел.

Посереди стола стояла ваза с фруктами. У окна торчал небольшой шкаф со вдвинутым в него плоскоэкранным «Панасоником».

Все вещи были высококлассные, но без малейших признаков рабочего стола, телефона и прочих аксессуаров, необходимых, по мнению Сазана, для нормальной бюрократической деятельности. Сазан никогда не бывал в кабинетах действительно высоких начальников и потому не мог понять, куда он попал.

В этот момент дверь в комнату — не та, через которую они вошли, а другая, напротив, — стремительно распахнулась, и в нее просунулась голова.

— У меня сейчас совещание, — сказала голова, — сидите и ждите. С вами начнем минут через пятнадцать. И голова скрылась.

Сазан в изумлении вытаращил глаза. Хотя он был небольшой охотник до газет, а по телевизору смотрел только боевики, по некоторому размышлению он идентифицировал голову как принадлежащую очень высокопоставленному чиновнику. Что самое удивительное — этот чиновник не имел никакого отношения к силовым структурам, если, конечно, не считать его постоянных попыток урезать средства государственного бюджета, отпускаемые на содержание этих самых структур. Поэтому взаимоотношения между этими самыми структурами и чиновником, в настоящий момент занимавшим пост вице-премьера, были далеки от идиллических.

Кроме того, в распахнутую дверь Сазан заметил настоящий кабинет — с батареей желтых телефонов и компьютером, с совершенно невообразимым столом для заседаний из розового какого-то дерева, протянувшимся от стены до стены. И понял, где он находится: не в предбаннике, который имеется у каждого кабинета, а в каком-то «послебаннике», комнате для отдыха, что ли, в которой высокопоставленный чиновник беседовал с самыми близкими друзьями и отводил душу от всякой алчной и злоречивой дряни, наводняющей его кабинет.

Сазан бросил еще один взгляд на кожаный диван, на котором было так удобно сидеть, и ему в голову тут же пришла крамольная и совершенно неуважительная по отношению к власти мысль: на этом диване необыкновенно удобно валять секретаршу.

Калинин наклонился к нему и заговорил почему-то шепотом:

— Рассказывать будешь ты, ясно?

— Почему я?

— Потому что кто рассказывает — тот и получает медаль. Ты шкуру свою спасти хочешь?

Нестеренко сглотнул и осторожно вынул из вазы большое зеленое яблоко. Живот его сводило от голода. Пять дней он видел только воду да кашу, а последний день и каши от хандры не ел.

Чиновник появился не через пятнадцать, а через двадцать минут, в сопровождении еще двоих, одного постарше, другого помоложе. Этих двоих Нестеренко не знал, но не без оснований предположил, что к силовым органам они тоже отношения не имеют, а скорее имеют отношение к аппарату правительства, или Минфину, или тому подобным обиталищам лохов. Выправка у них была не как у военных, а как у экономистов.

Вся публика расселась вокруг круглого стола, а вице-премьер, заметив, что корзиночка с яблоками наполовину опустела, достал откуда-то из шкафа конфеты и печенье. Тут же секретарша, цокая высокими каблучками, принесла кофе, и Валерий уставился на нее с легким разочарованием. Она была на десять лет старше и на двадцать килограмм тяжелее, чем, по мнению Нестеренко, полагалось человеку с трехкомнатным кабинетом.

Валерий с сожалением подумал, что вряд ли диван, на котором он сидит, служит любовным лежбищем.

— Рассказывайте, — сказал вице-премьер. Голос его был сух и отрывист, — у вас полчаса.

— Как рассказывать? — спросил Валерий.

— Как было.

— Все… э-э… началось с того, что передо мной расстреляли тачку. В меня тоже попало, я вылетел на обочину, выскочил-: смотрю, а те, которые стреляли, развернулись и едут назад. Недострелили, значит. Ну, я за пушку и стал шмалять. Я думал, они в меня целились, — смущенно пояснил Нестеренко.

Два спутника вице-премьера подняли голову и откровенно заулыбались. Вице-премьер сидел с каменным лицом, как будто ему каждый день приходилось общаться с уголовниками.

— Я их спугнул, они уехали. Я подошел к расстрелянной машине. Там были дети — сын директора авиакомпании «Рыково-АВИА» и его подружка. Этого директора, Ивкина, и хотели застрелить, а сын подвернулся по ошибке. Через день Миша Ивкин попросил меня быть «крышей» для его отца.

— А что, у аэропорта не было «крыши»? — встрепенулся один из чиновников, тот, что помоложе, демонстрируя тем самым похвальное знание российских экономических реалий.

— Была. Некто Шило. Он у них держал топливо-заправочный комплекс, — объяснил Сазан, — но этого Шило накануне грохнули.

— Кто? Бандиты?

— Нет. Военный патруль. С соседнего аэродрома. Рыково-2.

Сазан поспешно заглотил конфету «Мишка на севере» и продолжал:

— А этого директора, Ивкина, накануне чуть не сняли. Контрольный пакет «Рыково-АВИА» находится в государственной собственности, а голосует по нему Служба транспортного контроля.

— Голосует по нему Мингосимущества по поручению Службы транспортного контроля, — брезгливо поправил вице-премьер, и восхищение Сазана собственной экономической грамотностью сильно поблекло. Он поспешно заглотил еще одну конфету и продолжил:

— В общем, СТК хотела снять этого Ивкина, а на его место поставить Кагасова — это из аэропорта Еремеевка в Краснодарском крае. Они говорили, что у «Рыково-АВИА» плохие финансовые результаты, а у Кагасова результаты были еще хуже, и они все равно хотели его поставить. Я, конечно, стал смотреть, в чем дело, и увидел, что эта самая СТК создала при себе компанию «Петра-АВИА» и распорядилась передать ей в аренду все имущество топливозаправочных комплексов, а во главе «Петра-АВИА» оказался сын зама главы СТК.

— Служба распорядилась? — недоверчиво уточнил вице-премьер.

— Было постановление правительства, — быстро сказал один из чиновников, — я его помню. Номер девятьсот тридцать пять за этот год.

— Все топливозаправки в аэропортах контролируют бандиты, — застенчиво продолжал Сазан, — и я решил, что СТК решила отхватить себе очень жирный кусок. И что, возможно, за СТК стоят какие-нибудь-воры или нефтяники.

— Небольшая разница, — прошелестел одними губами более молодой из чиновников, и его товарищ сдержанно прыснул.

— У вас осталось двадцать минут, — сказал вице-премьер, — может, мы перейдем к делу? Сазан проглотил еще одну конфету.

— Ну если к делу, то были три афганца-товарища, майоры Бачило и Тараскин и полковник Сергеев. Первый был десантником, а остальные два — летунами. Вот они послужили в Афганистане с честью и славой, и в числе прочего Бачило завел контакты через местную милицию с продавцами дури, а летуны в процессе исполнения интернационального долга научились возить опиум вместе с грузом-200 на социалистическую родину. И надо сказать, что Тараскин на этом деле почти попался, и хотя судить его не судили, но со свистом вышибли к черту на рога, руководить крошечным аэропортом Еремеевка. Ну, в ходе конверсии половину Еремеевки отдали коммерческому аэропорту, тут Тараскин сам постарался, и стал наш полковник подрабатывать нехитрым способом…

— Заправлял коммерческие рейсы военным керосином, — подсказал Калинин.

— Ну, там еще по мелочи было. Ремонтировали самолеты военные техники, а в документах писали, что ремонт выполнен ООО «Звездочка», которая арендовала ремонтные помещения за ноль целых два десятых гроша в год. Краснодарская братва мне все документы прислала.

Вице— премьер никак не отреагировал на факт экономического шпионажа со стороны краснодарской братвы. Сазан торопливо откусил полбанана, глотнул и продолжил:

— А потом майор Бачило в статусе полковника опять оказался близ Афганистана, на таджикской границе, и некоторое время пил чаи со своими старыми друзьями с той стороны и за небольшую плату закрывал глаза на ночные переправы. А потом его начальник уволился, а Бачило стал командиром заставы, и после ряда консультаций полковник Бачило решил радикально пересмотреть технологию поставки дури в Москву и империалистическое зарубежье.

Видимо, друзья его поначалу с пересмотром технологии не согласились, и Бачило с большим триумфом поймал целый караван опия-сырца. Шума было много, но вот полковнику Калинину по внимательном изучении документов судьба этого конфискованного опия представляется несколько загадочной. То есть на бумаге-то его сжечь сожгли, но вот отправлена эта бумага в Москву почему-то на день раньше акта сожжения.

— Я помню этот случай, — встрепенулся молодой чиновник.

— Так или иначе, старый маршрут через Горный Бадахшан отныне можно было считать достоянием истории. И дурь теперь летела военным вертолетом до Душанбе, а оттуда — до Астрахани или сразу к Еремеевке, а из Еремеевки она летела в Рыково-2.

— А почему не сразу из Душанбе в Москву?

— А во-первых, потому что частыми полетами такого рода военная прокуратура могла заинтересоваться. А во-вторых, потому что большая часть дури не в Москву идет, а на экспорт. А от Еремеевки до рыбачьего порта Ахунды — двадцать километров, и в Ахунде все это добро грузится на баркас и отплывает хоть в Турцию, хоть в Барселону.

— И при чем здесь оказался ваш гендиректор?

— А потому что генерал-лейтенанту Анастасию Павловичу Сергееву стукнуло шестьдесят и пришел ему срок выходить на пенсию, и сделать по этому поводу решительно ничего было нельзя. И видимо, человек, которого прочили на его место, был не из тех, кто готов зарабатывать на порошке. И вот тогда-то они вспомнили, что при Рыкове есть гражданский аэродром, и восприняли этот факт, как знамение Божье. Еремеевский Кагасов у них давно был в подельниках, он их еще раньше с морячками свел и все переживал, что ему малый процент попадает. Они решили поставить его на Рыкове. А как?

И вдруг оказывается, что в это время создается Служба транспортного контроля и что она будет управлять госпакетами тех предприятий, которые остались в государственной собственности.

И все эти генералы забегали муравьями и посадили в Службу одного из своих корешей. И тот немедленно заявляет, что господин Ивкин плохо управляет аэродромом. А так как народ наверняка будет интересоваться, с чего это вдруг господин Ивкин стал плохо управлять аэродромом и почему на его место прочат Кагасова, который управляет аэродромом еще хуже, они изобретают гениальную операцию прикрытия.,

— «Петра-АВИА», — это уточнил вице-премьер.

— Да. Они создают под «крышей» своих армейских друзей компанию, которой должны быть якобы переданы все топливозаправочные комплексы. И всякий, кто интересуется причинами вражды между Службой и рыковским гендиректором, после недолгих поисков узнает простой и очевидный ответ:

Служба хочет продавать аэропорту керосин. Более того! Эта нехитрая операция минимизирует, в числе прочего, и сумму выплат людям внутри Службы. Я сильно подозреваю, что с дури они не получают ничего вообще. Им просто отвалили десяток ТЗК и пообещали еще парочку. Конечно, никакого Внукова или Шереметьева Службе при этом не светит, но на хлеб с маслом и с красной икрой она и без этого заработает.

Вот, собственно, и все.

— Кто в этом замешан? — спросил вице-премьер.

— Генерал-лейтенант Сергеев, полковник Бачило, полковник Тараскин и первый зам, главы Службы Васючиц. Ну и, конечно, Кагасов.

— Святослав Кагасов свояк генерал-майора Астафьева, командующего…ским военным округом, — вставил Калинин.

— Это те аэродромы, про которые я знаю, — сказал Сазан, — но дурь развозили по всей России, и, если копать, там еще накопаешь столько же.

Вице— премьер взглянул на Калинина, и тот утвердительно кивнул.

— А глава Службы? Рамзай?

— Сергей Рамзай — маленький гондон, который ежемесячно получает от Васючица по пять штук в конверте и искренне благословляет судьбу, пославшую ему такого тароватого зама. Вице-премьер переглянулся с товарищами. Видимо, судьба Рамзая ему была небезразлична — то ли тот был его ставленником, то ли, наоборот, человеком противоположного лагеря, и чиновник тут же принялся подсчитывать, как отставка Рамзая скажется на расстановке сил в средних эшелонах правительства.

— Доказательства есть?

— Оперативная съемка, телефон и десять килограмм героина.

— Сколько?!

— Десять. И еще сорок пять — опия.

— Где их взяли?

Сазан почесал в затылке.

— Это… — сказал он, — ну, в общем, когда к нам из Еремеевки прилетел борт, мы его с ребятами завернули в лесок и там малость пощупали.

— Что значит пощупали?

— Они переоделись в милицейскую форму, — подал голос Калинин, — водителей связали, а трейлер разграбили. Наркотики забрали себе.

Вице— премьер по-прежнему сидел с каменным лицом. Его глаза, не мигая, глядели в глаза Нестеренко.

— А потом мы договорились с Владленом, — сказал Сазан, — и я пришел на встречу с Кагасовым и Васючицем. Я сказал, что отдам им дурь и буду работать с ними. У них от радости развязались языки. Это все записано на пленку.

Присутствующие замолчали. Сазан взглянул на часы и заметил, что прошло уже тридцать пять минут, но чиновники не собирались уходить. Видимо, история о торговле наркотиками, в которой оказалась замешана верхушка военной авиации страны, стоила очередной встречи.

— Валерий Игоревич! — вдруг сказал вице-премьер. — Мне, конечно, не жалко, но вы что — не обедали?

Валерий в смущении оглянулся и увидел, что рядом с его чашкой возвышается кучка фантиков и огрызков.

— Нестеренко четыре дня сидел в камере, — ответил Калинин, — мое начальство недоумевало, по какой причине мы должны делиться с бандитом лаврами столь блистательно проделанной им оперативной работы.

— Принести вам обед? — спросил чиновник. Это была первая человеческая реакция за все время встречи.

— Если меня отсюда отправят обратно в камеру, то, конечно, принесите, — любезно сказал Нестеренко.

Все, кроме вице-премьера, расхохотались.

— Вы, конечно, понимаете, Валерий Игоревич, — сказал вице-премьер, — что эта история не для печати?

— И все эти парни останутся на своих постах? — почти закричал Нестеренко.

— Со своих постов они будут уволены. Но не более того. Страна не может позволить себе роскошь нового скандала, в котором замешано федеральное ведомство и вдобавок армия. Хватит с нас Юркова и Далина.

— А вы, — сказал Нестеренко, — получите возможность торговаться с генералами? Угрожать им разбором полетов?

Холодные лягушечьи глаза глядели прямо сквозь Нестеренко.

— Вас это удивит, Валерий Игоревич, но я предпочитаю возможность сократить расходы бюджета удовольствию видеть за решеткой пару мерзавцев в погонах.

— Ваше дело, — сказал Нестеренко, поднимая руки, на запястьях которых еще виднелся след от наручников. — Но я хотел бы услышать из авторитетного правительственного источника, что будет со мной. Меня что — пристрелят, чтоб не болтал лишнего? Или посадят за грабеж трейлера?

В кабинете наступило стесненное молчание.

— Вы нарушили довольно много законов, — сказал вице-премьер.

— Это моя профессия — нарушать законы, — холодно ответил Сазан. — Если вы забыли, кто я, товарищ вице-премьер, я могу напомнить — я бандит. И если я правильно помню школьный курс по обществоведению, там было написано, что армия — это то, что охраняет общество, правительство — это то, что нами руководит, а бандиты — это такие плохие парни, которые грабят людей и торгуют наркотиками. И мне кажется очень странным, что в нашей стране наркотиками торгуют правительство и армия.

— Все-таки не забывайтесь, — пробормотал сквозь зубы чиновник, — одна служба — это еще не правительство. Это не наша вина, если в стаде завелась паршивая овца.

— Ошибаетесь. Это ваша вина. Потому что у нас в стране есть Министерство экономики, и, по моему слабому бандитскому разумению, этого министерства вполне бы хватило, чтобы надзирать за аэропортом Рыкове. Но когда я поинтересовался, а кто, кроме СТК, мог бы курировать Рыково, то выяснилось, что помимо Министерства экономики у нас есть еще Министерство промышленности и торговли и Министерство транспорта, а помимо Министерства транспорта есть еще Федеральная служба регулирования естественных монополий на транспорте, и Федеральная авиационная служба, и Служба транспортного контроля, и Межгосударственный авиационный комитет, и еще пять контор, — вы уж извините, если я не все упомнил! И чтобы всей этой своре чиновников было чем заняться, правительство заявило, что топливозап-равочный комплекс — это, видите ли, монополия. А это вздор! Они могут быть монополией в лучшем случае для маленьких аэропортов, и то директор Ивкин нашел замечательный выход из положения: налил топливо двух разных фирм в одну и ту же емкость. Я специально съездил, полюбовался — в Шереметьеве стоит куча таких консервных банок высотой с мавзолей, у каждой свой собственный крантик. Почему это монополия? Сначала вы объединили все банки в один комплекс, потом вы сказали, что это монополия, а потом вы заявили, что государство должно ее регулировать.

А теперь вы в ужасе — как так! Мы хотели всего лишь немного порулить, а тут такое полезло! Убийства, наркотики, коррупция…

Я, может, не финансист, но я так понимаю: если бы у каждой банки был свой хозяин, то и регулировать было бы нечего. А если бы государство не владело контрольным пакетом аэропорта, то эти любители дури дальше вестибюля в Рыкове не прошли бы.

Сазан перевел дух. В кабинете наступила тяжелая тишина.

— Вы что кончали, Валерий Игоревич? — осведомился вице-премьер.

— ПТУ.

— Да? А я решил было — Чикагский университет «Чикагский университет считается одной из цитаделей экономического неолиберализма. „Чикагская школа“ последовательно отстаивает принцип наименьшего вмешательства государства в экономику. Именно по рецептам „чикагских мальчиков“ генерал Пиночет возрождал экономику Чили.».

— А что, надо университет кончать, чтобы понять: если кто-то приставлен к крану откручивать воду, то он обязательно и себе нальет стаканчик?

Вице— премьер взглянул на часы и встал.

— Сожалею, но времени у нас больше нет. Валерий Игоревич, Владлен Леонидович, вы свободны.

— Я в каком смысле свободен? — справился Сазан.

— В обоих. Советую вам запереться в своей квартире, или что у вас там — хаза? — и носу оттуда не показывать. Вам позвонят. Валентин, задержись на минуту.

И Сазана с Калининым с прямо-таки фантастической скоростью выпроводили в коридор. Спустя мгновение за ними выбежал круглоглазый референт — вынес подписанные секретаршей пропуска.

— Как ты на него вышел? — вполголоса спросил Сазан, пока они шли бесконечными коридорами.

— Ты не поверишь — но у меня была жена, а он ей какой-то родственник.

— А что с женой?

— Развелся. Четыре года назад.

— Если жена была на него похожа, понимаю, почему ты развелся, — согласился Сазан. — Не человек, а лягушка.

У него было странное ощущение, что он только что побывал в железных объятиях какой-то гигантской правительственной мельницы-крупорушки и каким-то чудом его, вместо того чтобы смолоть в муку для государственных нужд, пощадило и выплюнуло обратно.

За подъездом Белого дома сверкало небо в блестках облачков, и черная «Волга» неторопливо подкатилась к бровке. На горбатом мостике все так же изнывала от летней жары демонстрация. Кучка людей — не то депутатов, не то анпиловцев — что-то кричала пикетчикам в матюгальник, и те по знаку телеоператора громко стучали касками по асфальту.

— Извини за истерику, — сказал Сазан, когда «Волга» обогнула мостик и полетела к Краснопресненской.

— Ничего. Со всяким бывает.

— Я твой должник, Владлен. Слушай, тут кабак классный справа, пошли оторвемся! Ребята подлетят, расплатятся!

— Ты слышал, что тебе сказали? Сиди на даче и не высовывайся, и никаких кабаков!

***

Сидеть на даче, впрочем, пришлось недолго. Буквально на четвертый день телевизор донес до Нестеренко известие о переменах в высшем слое военно-авиационного руководства и скоропостижной отставке двух замов маршала авиации. Затем внезапно было объявлено о скором пятипроцентном сокращении армии. Оппозиция, конечно, начала очень громко кричать о неминуемой гибели отечества, но высшие армейские чины, против ожидания, ничего плохого о правительстве не сказали.

Нестеренко внимательно смотрел и слушал, и в течение недели он узнал об уходе в отставку десяти полковников и генералов, начальников аэродромов и округов в Сибири и на Дальнем Востоке.

За все это время Нестеренко не раз подмывало послать человека в Краснодарский край и объяснить гостеприимному хозяину причерноморской усадьбы, кто именно заказал Кобу и по чьей милости фасад его прелестной виллы непоправимо испорчен бетонными надолбами. Но в конце концов Нестеренко рассудил, что человека послать никогда не поздно, а вот если полковников, которые сейчас уходят в отставку, начнут отстреливать по всей Руси великой, то высшее военное руководство воспримет это как нарушение великого водяного перемирия и не согласится с пятипроцентным сокращением вооруженных сил. И виновником нарушения — пускай невольным и косвенным — посчитает недавнего собеседника Сазана из Белого дома.

Какие меры может предпринять собеседник по этому поводу. Сазану даже не хотелось думать. У него было твердое ощущение, что этого человека в глаза можно обозвать «козлом», «петухом» или иным, совершенно невозможным прозвищем, за которое Нестеренко пристрелил бы обидчика на месте, — и получить в ответ лишь стеклянный взгляд лягушечьих глаз. Но вот за такие абстрактные вещи, как сокращение бюджетного дефицита или иные, далекие от большинства россиян заботы, этот человек порвет собеседнику вафельник и вобьет осиновый кол в сердце, а потом аккуратно вытрет руки и пойдет сочинять очередную бумагу.

Словом, Нестеренко не послал никого в Краснодар и не позвонил Лешему, нарушив тем самым целую кучу воровских законов, а к концу недели сел в длинный коробчатый «мицубиси-паджеро» и поехал в Рыкове.

Было уже десять часов вечера, и верхние окна в особняке Ивкиных светились нежным розовым светом. Сазан позвонил в калитку.

— Кто там?

— Нестеренко.

Калитку открыл Вершок — заплывший жиром качок из бывшей бригады Шила, а ныне его собственный кнехт.

Нестеренко поднялся по лестнице на второй этаж и вошел в гостиную. За столом, уставленным разнообразной и добротной снедью, сидела вся семья. Супруга Ивкина, в кокетливом фартучке, повязанном вокруг необъятной талии, торжественно поспешала из кухни с забытой масленкой.

— Ax! — сказала она при виде Сазана. Масленка выпала из ее рук и разбилась. Сазан прислонился к дверному косяку и молча глядел на суету, завязавшуюся вокруг масленки. Виталий Ивкин поднял на него глаза, потом опустил, потом опять поднял.

— Нам звонил полковник Калинин, — сказал Ивкин. — Извините, Валерий Игоревич. Я действительно не знаю, что и думать. И Миша тоже должен извиниться.

Мальчик исподлобья глянул на Нестеренко.

— У папы больное сердце, — сказал он, — я потом его час отпаивал нитроглицерином. Вы могли бы предупредить.

— Прости, Миша, — усмехнулся Нестеренко, — мне как-то не хотелось ставить свою жизнь в зависимости от актерских задатков твоего отца.

— Мне сказали, что Кагасов арестован, — проговорил Ивкин.

— Его уже выпустили. Под подписку о невыезде.

— Но за что его арестовали? Нестеренко усмехнулся.

— В этом деле, Виталий Моисеевич, никого не посадят. Но я точно знаю пару-тройку козлов, которых грохнут. У нас свои счеты, в этой истории замочили не одного Шило. За такие вещи полагается платить с процентами.

Ивкин искоса глянул на своего молодого гостя и предпочел не переспрашивать.

Спустя две недели полковник Калинин позвонил Нестеренко по сотовому. Он сказал, что в ресторане «Великий Новгород» для него заказан столик и что он очень был бы признателен Валерию, если бы тот подъехал в ресторан к семи.

«Великий Новгород» обретался неподалеку от Белого дома и еще недавно принадлежал неким немецким инвесторам, вложившим деньги в этот ресторан напополам с бандитами. Впоследствии немцы возымели какие-то непонятные идеи насчет налогов: они вздумали уплачивать их целиком, и бандиты, возмутившись, немцев из ресторана вышибли.

Нестеренко, разумеется, опоздал и приехал в ресторан на пятнадцать минут позже, но неназванного сотрапезника не обнаружил.

Вышколенный официант принес ему бутылку вина и горку салата, и Сазан принялся невозмутимо управляться с хрусткой зеленью.

— Проголодались, Валерий Игоревич?

Сазан поднял голову и поперхнулся салатом: над ним с жестяным невозмутимым лицом стоял тот самый чиновник, с которым он говорил в роскошном белодомовском кабинете. Чиновник как ни в чем не бывало сел рядом, и черно-белый официант подал ему меню. Сазана вдруг как кипятком ожгло: а кто будет платить за этот ужин? в смысле — позволят ли заплатить ему?

Закуску съели в полном молчании. Сазан внезапно увидел, что его сотрапезник смертельно устал и, видимо, спал в последнее время немного: под глазами его набрякли темные мешки. Это было так же удивительно, как видеть темные мешки, ну, скажем, под фарами бульдозера.

— Я хотел сказать вам, — проговорил вице-премьер, — что завтра президент издает указ об упразднении Службы транспортного контроля.

— Прислушались к моим рекомендациям?

— Ну, так получилось, что ваши рекомендации совпали с рекомендациями Международного валютного фонда. Впрочем, не думаю, что господин Рамзай останется без работы. Вам больше не докучала ФСБ?

— Не очень. А вам не докучала армия — за сокращение расходов? Чиновник помолчал.

— Частью моей сделки с армией, — сказал он, — явилось обещание, что людей, ушедших в отставку, никто не тронет.

Сазан сообразил, зачем его позвали в этот ресторан.

— Кто же их может тронуть, если их не арестовали? — невинно спросил бандит.

— Бог его знает, — пожал плечами вице-премьер, — мне рассказывали какую-то краснодарскую историю, где они убрали вора в законе.

Чиновник сощурил прозрачные, как замороженное шампанское, глаза.

— Вы меня понимаете, Валерий Игоревич? Их никто не должен тронуть.

— А если тронет? — дерзко спросил Сазан.

— Мой первый вопрос остается в силе — вам больше не докучает ФСБ?

Нестеренко поглядел в льдистые глаза, и у него было такое чувство, словно он заглянул в свою могилу. Но в этот момент к ним подошел официант с подносом, нагруженным всякой съестной всячиной, и чиновник повернул голову и попросил официанта принести воды. Вполне человеческим голосом.

Потом он повернулся и вдруг улыбнулся Валерию. И Нестеренко с внезапной тоской понял, что эта их встреча — не последняя. Что через месяц, через полгода, через год — но ему опять позвонят и беспрекословным тоном велят явиться в условленное место к назначенному времени. И там каменно улыбающийся человек попросит своего должника Нестеренко сделать что-то такое, чего не могут провернуть дружественные ему экономисты-чистоплюи или о чем он не может просить враждебные ему спецслужбы и что, по мнению собеседника Нестеренко, способствует благу государства. И у Валерия было мрачное предчувствие, что в ходе этой миссии ему ничего не обломится, а вот голову будет потерять очень легко. Неподалеку от того столика, за которым сидели Нестеренко и правительственный чиновник, обедали двое: иностранный бизнесмен и еще один человек, из банкиров, время от времени встречавший Валерия Нестеренко в казино. Иностранный бизнесмен вертелся, как вентилятор, пытаясь разглядеть двоих в сумрачном углу, и наконец не выдержал и спросил:

— Я ошибаюсь, или это…

И он назвал фамилию правительственного чиновника.

— Да, это он, — сказал банкир.

— А кто с ним рядом?

— Известный московский авторитет. Иностранец повернул голову и еще раз оглядел двоих сотрапезников: молодого, безукоризненно одетого человека с подвижным лицом и холодными глазами и его собеседника, занимавшего столь высокий пост в правительстве.

— Все-таки Россия ужасно криминализованная страна, — со вздохом промолвил иностранец.

Content

Латынина Юлия Разбор полетов

Юлия Латынина Разбор полетов (Бандит-3)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ФСБ.

Глава 9